Найди верное слово

Автор:  ion_storm

Номинация: Лучший ориджинал

Фандом: Original

Число слов: 52683

Пейринг: ОМП / ОМП

Рейтинг: NC-17

Жанр: Sci-fi

Предупреждения: First time, Hurt/Comfort, Нецензурная лексика

Год: 2016

Число просмотров: 3279

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: В горной долине мирно сосуществуют две абсолютно разные цивилизации — крылатых птеров и всеведущих знатецов, каждая из которых считает «людьми» представителей именно своего народа. Однако, возможно, между ними больше общего, чем кажется?
Этот вопрос начинает волновать двух юношей, когда их пути случайно пересекаются. Ввязываясь в опасные приключения и раз за разом сталкиваясь с культурными различиями, они ищут ответ вместе.

Примечания: Кинк (фистинг).

1. Принцип невмешательства


Отец достал из шкафа расшитый коричневый фрак и взглянул на Лавра, занятого прочищением спускового механизма арбалета.

— Ты пойдешь на церемонию специализации птеров? — спросил он сына, вытаскивая второй такой же меньшего размера.

— Нет.

Отец тихо вздохнул и повесил костюм Лавра на место, но более ничем не выдал чувств. В личный выбор вмешиваться нельзя — таков главный принцип знатецов. Кроме того, сын не нарушал ни одно из правил. Это посвященным знатецам полагалось присутствовать на ритуальных празднованиях птеров, а непосвященные были вольны решать самостоятельно. И Лавр, относившийся ко второй категории, решил. Следовательно, проблема исчерпана; можно переходить к обдумыванию следующей.

Ноздри мужчины затрепетали, а на лице отразилось явное неудовольствие, эхом прозвучавшее и в тоне, когда он позвал:

— Лавр, подойди, понюхай. Пахнет дымом?

Юноша послушно оторвался от арбалета, тщательно протер руки, кинул тряпку подле деталей, разложенных на дощатом полу, подошел и с силой втянул воздух.

— Да, не выветрилось.

В тропическом лесу господствовал отнюдь не человек. Земля, вода, воздух — все было отдано на откуп ящерам, земноводным и, в особенности, насекомым. Знатецы перепробовали самые разные способы защиты от укусов и назойливого присутствия последних, однако наиболее эффективным оказался традиционный: окуривание. В итоге каждый дом на дереве окутывал дым благовоний, и на вещах неизбежно оседал резкий запах.

Проблема заключалась в том, что птеры, на ритуал к которым предстояло отправиться отцу, также отчасти являлись насекомыми.

Нет, конечно, они были подобны человеку: две руки, две ноги, тело, голова, прямохождение и развитая речь. Но имелись и разительные отличия, такие, что, спроси кто у Лавра, к какому виду относятся птеры, он бы ответил: «Сложно сказать, но уж точно не люди».

Самым очевидным, бросавшимся в глаза, было наличие крыльев, прикрытых гибкими хитиновыми пластинами.

Основная жизнь леса кипела в небе и в кронах деревьев, а вот на кроваво-красной земле, в сезон дождей затапливаемой выходящими из берегов реками, чаще встречались мертвые, нежели живые. Впрочем, жадная до удобрений почва разлагала любую падаль с бешеной скоростью. И если знатецы зачастую спускались из домов, находящихся на высоте пятнадцати метров, для своих обходов, а также ритуалов предания земле, птеры почти все время проводили в основной конкурентной среде — небе.

Качество полета сильно зависело от размаха и силы крыльев, скрытых под переливчатым панцирем, и, помимо этого, от телосложения. В среднем птеры были некрупные, ниже Лавра, а ведь тот, по сути, еще недавно был подростком. Очень бледные — отец как-то связывал это с более адаптированным, нежели у знатецов, дыханием. И действительно: от перенасыщения кислородом соплеменники Лавра испытывали головокружение и тошноту, стоило спуститься с горного плато, где жили оба народа, в долину, а у птеров таких трудностей не было.

Также крылатый народ обладал более острым зрением и обонянием, нежели знатецы. С учетом того, что на ладонях у них имелись бугорочки, позволявшие почувствовать вкус объекта до того, как положишь его на язык, а из уважения к традициям знатецов птеры здоровались рукопожатием, снимая перчатки, заявляться, насквозь пропахнув дымом, было по меньшей мере невежливо.

Отец Лавра втянул воздух снова, но церемониальный фрак, декоративно имитирующий крылья птеров, по-прежнему пах. Поворчав себе под нос, мужчина с надеждой спросил у сына:

— Как считаешь, может, не заметят?

— Может, — дежурно ответил Лавр, а потом, подумав, предложил: — ты ведь все равно мыться пойдешь. Возьми костюм сразу с собой, хоть немного проветрится.

— Возьму, — так же дежурно отозвался отец; оба знали, что это едва ли сработает.

Лавр кивнул и вернулся к своему арбалету. Юноша никогда не отличался словоохотливостью, чего нельзя было сказать о его отце: у мужчины была привычка вслух рассуждать о каждом своем действии и проговаривать одно и то же по многу раз. Вот и теперь вместо спокойных сборов он суетливо проверял свои вещи, попутно вовлекая сына в диалог:

— Ты в четырехдневный маршрут пойдешь?

— Да.

— По низинам?

— Да, по низам. Реки уже должны возвращаться в устья. Буду смотреть на отмелях, кого нанесло.

— Хорошо. Посмотри, может, и из водных грибов на корнях кто засел. Очень важно понять, такой ли вид доминирует в здешних поймах, как в манграх ниже.

Просьба казалась Лавру излишней, ведь, хотя и было принято регистрировать все живое, они с отцом специализировались на грибах — и без того ясно, что их он станет выискивать особо тщательно. Кроме того, маршруты заранее были обговорены на заседании знатецов пару дней назад. Однако на словах выражать легкое раздражение не стал, лишь снова утвердительно кивнул.

Чтобы не продолжать бессмысленного разговора, Лавр ускорился со сборами. Накинул капюшон походного плаща, подхватил торбу и арбалет, пожелал удачи отцу и, получив ответное суетливое бормотание, вышел за порог единственной комнаты небольшого домика, где они вдвоем ночевали, когда не совершали обходы.

Весенний сезон дождей подошел к концу, а время летних туманов еще не пришло. В эти десять-пятнадцать дней из ленивого оцепенения спешно выходил животный мир. Для большинства наступал брачный период. Громкие крики, клекот, скрежет, цвирканье, жужжание и треск хитиновых пластин переполняли мшистый тропический лес, эхом отзываясь от склонов гор. Шум стоял такой, что иногда невозможно было различить звук собственного голоса.

В небе, вечно затянутом то полотном дождя, то рассеивающим солнечный свет туманом, сейчас даже угадывались очертания скальных крикунов и пситтаков, относительно мелких летающих ящеров, толком изучить которых пока не удавалось. Лишь однажды охотник птеров Круцих принес птенца крикуна: расстарался из огромной благодарности знатецам за то, что те не отказали и сумели залатать его порванное крыло. Крикун рос быстро и столь же быстро привязался к окружавшим его людям.

Раз в пять дней все шесть десятков знатецов, населявших долину, собирались в зале общего назначения. Подобно их висячим домам, сконструированным на среднем ярусе деревьев и связанным между собой подвесными мостками и лианами, он также находился над землей, но в отвесном каменистом склоне, как и Дом птеров. Впрочем, немногое напоминало о том, что помещение находится в пещере: пол был застлан пробковым покрытием, в центре залы бил небольшой фонтанчик с родниковой водой, на потолке и стенах ярко горели оплетенные ротангом масляные лампы, в кадках росли неприхотливые плодоносные деревца и травы. Для уюта по периметру и на ширмах были развешены зарисовки местности авторства обеих рас, а также оформленные гербарные коллекции; экспонировались и разнокалиберные насекомые, рога и панцири гигантских жуков.

Экземпляры мини-музея, собранные стараниями птеров, не единожды находились под угрозой уничтожения: хотя скальные крикуны питались исключительно сочными и сладкими фруктами, которые было удобно добывать в кронах деревьев, любопытному птенцу — крикуну Кри —казалось жизненно необходимым проверить окружающий мир на прочность своим зубастым клювом. Порядки знатецов запрещали им убивать или как-либо еще напрямую вмешиваться в ход жизненного цикла без крайней на то необходимости, но в свете событий пару раз звучало шутливое предложение признать случай с птенцом Кри — крайним.

Отец Лавра отзывался о птенце как об абсолютно испорченном и исковерканном цивилизацией, да и попросту бестолковом существе, по которому изучать поведенческие особенности нет никакой возможности, а следовательно, его содержание расточительно и бесполезно, но при этом исправно подкармливал Кри плодами, завалявшимися в кармане с обхода; подобным образом поступали и прочие знатецы.

Сам Лавр под предлогом исследовательского интереса по окончании заседания любил сесть на пол подле ниши, в которой Кри спал по двадцать из тридцати пяти часов в сутки; ленивый крылатый ящерок уже доставал Лавру своим чешуйчатым хохлом до колена и все продолжал расти. Дождавшись, когда Кри его заметит и спрыгнет вниз, парень здоровался с ним и интересовался, как дела. Крикун цокал когтистой лапой и, конечно, никогда не отвечал, однако не смыкал тонких подвижных век, внимательно следил за губами «собеседника», а потом таскался по пятам и начинал протяжно орать, стоило отвлечься на что-то, кроме него. Хотя Кри был животным общественным, Лавр все равно отчего-то считал его своим. Может, потому что только под его спокойный тихий голос крикун прекращал душераздирающе вопить во время таких ужасных экзекуций, как стрижка когтей и подпилка клюва, а может, потому что отец качал головой и говорил, что «особое отношение ни к чему».

По большому счету, «особого отношения» в среде знатецов не существовало. Конечно, в отличие от полигамных птеров, дети всегда знали своих родителей, а старшие зачастую имели устоявшиеся пары. Только вот отец и мать с глубокого детства дали понять Лавру: разницы между ним и любым другим ребенком нет. Каждому по способностям, и никаких привилегий для «своего». С детьми занимались все старшие знатецы, и по любому вопросу можно было обратиться к любому из них, но ни с одним, включая родителей, отношения нельзя было назвать близкими или отчужденными, потому что даже сама образовательная система не предполагала проявления симпатий и антипатий.

Старшие никогда не ругали и не хвалили адресно. Вместо этого, стоило провиниться одному, они созывали всю ребятню, чтобы, не называя имен, описать сотворенное и то, к каким негативным последствиям это может привести. Так же поступали и с «достойными посвященного деяниями». Кроме того, любое действие непосвященных быстро становилось достоянием старших, неважно, насколько далеко и тайно было совершено.

Конечно, у молодых людей это вызывало вопросы. И, конечно, были обещаны ответы. В отличие от дня специализации птеров, назначенный для их ритуала посвящения срок не был единым для всех и обозначался таинственным «когда придет время».

Пока же среди молодежи ходили свои гипотезы и объяснения происходящему. Большинство, подобно птерам, считало посвященных знатецов некими жрецами природы и уподобляло их способности волшебству. Другие относились к такой версии скептически, но противопоставить ей что-то конкретное не могли. Одно было ясно: знатецы звались так, потому что владели Знанием.

Отец любил повторять, что знания — это ответственность, а большие знания — большая ответственность; к способности ее нести младших и готовят. Выбор всегда оставался за каждым лично, а ответная реакция окружающих была до унылой серости нейтральной.

С детства Лавр знал на словах, что ему предстояло стать таким же и никогда не иметь «особых отношений», но отчетливо понял это, лишь когда после укуса комара его мама билась в лихорадке пару дней. Потом ее приняла земля. Тогда он, шестилетний, не успевший с ней проститься, плакал, сидя на полу крошечного домика и не зная, как дальше жить и кого винить, а отец отошел к окну, затянутому витражным крылом стеклянной бабочки, и сказал сухо: «Таков естественный порядок вещей. Всех нас примет земля. И меня. И тебя тоже. В свое время. Слезы ничего не изменят. Ты можешь только продолжать жить и делать свое дело».

Мысль была новой для мальчика: верной, но неприемлемой.

С той поры прошло двенадцать лет, и нельзя сказать, что Лавр в итоге действительно принял эту идею вкупе с постулатами невмешательства; скорее, он просто знал, как должно себя вести, и поступал соответственно.

И сейчас он имел полное право не пойти на церемонию, а мотивация этого выбора никого не касалась; к счастью, кажется, старшие не умели читать мысли, но если бы могли — подобное непременно отложило бы ритуал посвящения для него.

Лавр завидовал и, как подобало истинному знатецу, нисколько не желал взращивать в себе это чувство, равно как и какое-либо еще.

Пускай птеры не были людьми, но они были разумной цивилизацией, чей образ жизни с детства восхищал Лавра. Достаточно того, что у них есть крылья! И все, список можно даже не продолжать. Только вот само выходило.

Хотя жизнь птеров во многом была предсказуема, зато они не сгибались под бременем знания и ответственности, могли привольно охотиться и творить. Церемония первой специализации птеров всегда была праздником, сопровождаемым лестными речами и пышными гуляниями, в то время как ритуал посвящения знатецов являлся закрытым мероприятием, после которого многие замыкались в себе и выглядели ужасно подавленными; ходили слухи, что пару раз дело кончалось самоубийством.

Прежде Лавр исправно каждый год посещал все церемонии птеров и радовался, что хоть на время может почувствовать себя частью чужой манящей жизни. Что послужило причиной маленького бунта назло непонятно кому, он и сам едва ли мог толково объяснить. Возможно, то, что в этом году свою первую специализацию принимали его ровесники?

Теперь же, спускаясь по крутому склону горы, Лавр злился сам на себя за необдуманный отказ. Если бы он повернул обратно сейчас, ускорил шаг, не стал тратить время на приведение себя в порядок — появился бы шанс успеть. Но нет, свой выбор юноша уже сделал и должен отвечать за его последствия до конца.

Спуск вниз по скале, в отличие от других способов добраться до земли, не требовал снаряжения, но был весьма изнурителен, потому у подножия склона Лавр позволил себе присесть на витые и крепкие воздушные корни канделии. Убедившись, что на дереве нет колючек, откинулся спиной на тонкую зеленоватую кору. Стайка мошки мигом учуяла запах пота и поспешила приземлиться на открытую разгоряченную кожу лица: остальное было надежно укрыто одеждой. Конечно, перед выходом Лавр хорошенько намазался соком перетертых трав, защищавшим от посягательств со стороны большинства кровососов, однако те понимали, что кусаться не стоит, лишь когда касались лапками или жальцами кожи. Докучливое мельтешение мелких тварей перед глазами мешало сосредоточиться; кроме того, гнус порывался сесть на незащищенную роговицу.

Позже, на первой точке намеченного маршрута, где, благодаря особенностям ландшафта, вода непременно должна была уйти, Лавр планировал поставить благовония и спокойно заниматься поиском грибов и слизевиков. Единственная причина, почему он был рад, что специализируется не на животных: меньше желающих сожрать.

А пока — существовал более простой и приятный способ защиты.

Ладонь в тонкой чешуйчатой перчатке скользнула в карман плаща, пальцы скоро нащупали искомое. Еще миг, и во рту оказался плотно скрученный сушеный лист. От слюны он быстро размок и стал отдавать на языке терпкой горечью; вкус не нравился Лавру, но это стало неважно, когда он поджег другой конец самокрутки, затянулся и выпустил сноп едкого дыма в воздух.

Панически виляя в полете, мошкара разлетелась. С чувством глубокого удовлетворения и как бы угрожая в спину, парень пыхнул полной грудью еще раз. Затем, затягиваясь уже плавно и не торопясь, огляделся, насколько позволял частокол обросших стволов.

Затопило лес изрядно: под самым уступом воды было по пояс, но глубже в чащу мельчало настолько, что сквозь мутную жижу проглядывала земля.

Перебираться с одного висячего корня на другой радости мало: они скользкие, а их выросты не слишком широкие, поэтому прогибаются под руками. Сапоги же из плотной упругой кожи ската, надежно защищающие от влаги и укусов, едва доходят до колен; этого определенно мало, чтобы свободно рассекать по окрестностям.

Преодолев еще один отрезок маршрута и чуть не сверзившись пару раз в стоячую муть, Лавр взобрался на удачно поваленную гигантскую авиценнию, упиравшуюся могучими ветвями в дно. Как сойдет вода, это место быстро займет молодая поросль; солнце — редкий гость на нижних ярусах леса, и упускать шанс пойти в рост под его животворящими лучами, проникавшими сюда благодаря образовавшейся прогалине, никак нельзя. Пока же данное дерево обещало стать перспективной пробной площадкой.

Заприметив жужжащую тучу и предупредительно закурив вновь, Лавр устроился поудобней на стволе. Судя по его гнилости и тому, что на теневой стороне сразу, не закапываясь глубже, удалось обнаружить колонию слизевиков, улов предстоял неплохой, а двадцатиметровая длина позволяла предположить, что за исследованием его одного можно провести не менее трех часов. Кроме того, ближайшие деревья оккупировали бромелиевые заросли, свисавшие пестрой зубчатой бородой до самой поверхности воды. Если среди всего этого природного богатства найдутся новые виды, что весьма вероятно, их придется зарисовывать цветными карандашами; такое, бесспорно, отнимет полдня.

Лавр поджег благовония, аккуратно разместил их подле себя в удачно образовавшейся петлице мертвых ветвей и принялся за работу. Руки в перчатках заскользили по стволу, пальпируя его на предмет углублений. Вскоре обнаружилось искомое: тонкий покров коры продавился под пальцами. Значит, в этом месте могла засесть колония грибов или слизевиков. Лавр достал ножик из чехла, туго обвивавшего бедро ремнем, и бережно взрезал кору. Он не ошибся: на сочившемся влагой светлом волокне сидели пятимиллиметровые розовые стемониты. Эти грибоподобные слизевики с вытянутой распушенной шапочкой и на тоненькой, как волос, ножке предпочитали расти колониями по сотне-другой, плотно прилегая телами друг к другу. Чтобы определить стадию их созревания, Лавр склонился над находкой с лупой.

Подобного рода вскрытия не являлись стандартной практикой, ведь они отчасти нарушали естественный ход жизни, однако в ограниченных количествах и по предварительному согласованию на совете знатецов все-таки дозволялись. Отец называл это «выяснить, какое видовое разнообразие было здесь до того, как пришли мы».

Мимо уха с жужжанием тяжеловесно пролетел жук и сел на ствол неподалеку. Лавр перевел взгляд и залюбовался: рогатый голиаф-альбинос размером с предплечье не стал прятать свои хрупкие крылья, вместо этого, будто желая погреться, подставил их солнечным лучам. Тончайший хитин радужно поблескивал промеж медных прожилок, рисующих ветвистый узор, а белая шерстка у основания надкрыльев придавала утонченной величавости.

Боясь спугнуть редкую даже по меркам степенных наблюдателей-знатецов красоту, парень застыл в неудобной согбенной позе. Великолепие жучиного крыла с детства вызывало в нем благоговейную оторопь, не в последнюю очередь потому, что ему самому грезилось обладание таким: как у птеров.

Неожиданный громкий хруст ломающихся веток заставил встрепенуться и завертеть головой.

Белый голиаф мигом осознал, что рядом с ним находится кто-то потенциально опасный, и поспешил улететь.

Лавр вскользь бросил тоскливый взгляд на жучиную спину; теперь были вещи поважней праздного любования. Затушил благовония, остатки которых убрал в сумку, затем, двигаясь как можно плавнее и прячась за стволами деревьев, пополз по корням на заинтересовавшие звуки. Они не стихли, но переменились: вместо громкого треска теперь частили гулкие удары. Вскоре юноша увидел их источник.

Меж двух многовековых деревьев уцепилась толстая, как питон, одревесневшая лиана, а с нее свисал гигантский кувшиночник, по форме и цвету напоминавший болезненно набухший половой орган. В чаше этого продолговатого насекомоядного растения могло уместиться два Лавра, и место бы еще осталось.

И сейчас там отчаянно билось довольно крупное существо. Если судить по размерам — наверняка кто-то из жуков-дровосеков.

Лавра посетило малодушное желание отвернуться и сделать вид, что не заметил происходящего. Гибель живого существа перестала вызывать в нем всякое любопытство с первого же урока о хрупкости жизни.

Тогда ему было четыре, и они с немногочисленной более взрослой ребятней шли вслед за старшими по мосткам, низко нависавшим над гладью бирюзового озера. Стояло жаркое межсезонье, когда влажный туман, как и сейчас, развеялся, а солнце свободно проникало яркими лучами вглубь толщи воды, отражая свет от белого мелового дна. В тот миг все было залито ярким светом, и вездесущий докучливый гнус попрятался в ожидании более сырых времен.

Охвативший Лавра восторг от редкостной красоты окружающего мира усилился, когда он увидел двух огромных, размером с него, радужных стрекоз. Их крылья сияли, подобно мыльным пузырям, а синие фасетчатые глаза диковинно отражали окружающий мир. Они сплетались в воздушном танце своими изящными брюшками.

Только вот мальчишке было невдомек: то был танец не единения, но борьбы. Грациозно махнув хвостом, ускользнув из-под удара и совершив ответный выпад, более мелкая стрекоза удачно впилась челюстями в край крыла соперницы и разорвала его. Жертва попыталась ответить, но резко потеряла в маневренности, а еще — высоте полета. Она зацепилась тельцем за спокойные воды раз, другой… Потом вовсе рухнула, и вместе с тем светлые окрылявшие Лавра чувства потонули в черном ужасе.

Мальчику отчаянно захотелось все исправить. Не думая ни о чем, он прильнул животом к мостку и протянул ладонь, силясь ухватиться за спину или крылья беспорядочно метавшегося насекомого. Вдруг его самого подцепили сильные руки старшего. Они же и держали ребенка до тех пор, пока безвольное тело стрекозы не начало опускаться на дно. Лавр заплакал, но не нашел сил отвести глаз от печального зрелища. Посвященный поспешил увести его, а позже обыденно спокойно объяснил ситуацию. Поучающие слова на всю жизнь отложились в сознании Лавра.

Да и да: таков естественный цикл жизни. Скорее всего, та стрекоза в любом случае бы погибла; в этом бурлящем мире кто-то постоянно рождается и умирает. Без смерти невозможна жизнь. Настоящий знатец не имеет права вмешиваться, он должен уметь беспристрастно принимать происходящее как должное. Кроме того, как парень понял позже, насекомое запросто могло откусить ему руку своими мощными челюстями.

Лавр помотал головой, прогоняя неприятное воспоминание. Заминка была секундной, и двух правильных выходов из ситуации не существовало. Зафиксировать, кто именно попался в ловушку кувшиночника, было его долгом.

Вход в вытянутую чашу, окаймленный красными шпорами, выпускающими при касании парализующий яд, находился не слишком высоко: над корнями и нижними ветвями. Взобраться на такую высоту по спиралью натянутой вокруг ствола лиане труда не составило. Затем, переступая по ее натянутому меж деревьями продолжению, как по канатной дороге, Лавр аккуратно отодвинул помятый сердцевидный лист крышки кувшиночника, вгляделся в нутро хищного растения и застыл.

В вязкой жидкости барахтался вовсе не гигантский жук.

Птер. Это был птер.

Неприятный холодок пробежал по телу Лавра, оставив за собой колкие мурашки и липкий пот.

Не зная, как поступить, и не веря своим глазам, знатец молчаливо наблюдал.

Несчастный птер сучил крыльями, а его руки царапали по скользким вощеным стенкам. Лавр знал, что плавают крылатые из рук вон плохо, но также понимал и то, что общее парализующее действие яда кувшиночника быстро проходит, надолго оставляя за собой лишь предательскую слабость. Он по привычке прикинул в голове, каковы шансы птера спасти себя самостоятельно. Выходило, что таковые есть, но чрезвычайно малы. Кувшиночнику все равно, кого разложить в своем жерле на удобрения. А все ли равно Лавру?

Если бы крылатый попросил его о помощи, не словом, так хоть взглядом, он не раздумывал бы ни секунды, ведь подобное считалось нормальным.

Но птер не молил о спасении, только продолжал беспомощно молотить крыльями, и частота его движений беспощадно сокращалась с каждым новым взмахом.

А Лавр, следуя многолетнему воспитанию и устоявшимся принципам, прекрасно знал, какое решение следует принять в сложившейся ситуации настоящему знатецу. И свое решение Лавр принял.

2. Случайное знакомство


Понадобились непозволительно долгие полминуты, чтобы достать и скинуть веревку вглубь плотоядного растения. Конец с завязанным узлом хлестнул птера по щеке, но тот будто этого не заметил.

Боясь, что опоздал в своем тяжком решении, Лавр прохрипел как не своим голосом:

— Хватайся!

Птер моргнул, перевел взгляд на спасительный канат и слабо дернул рукой, пытаясь уцепиться. Ладонь проскользнула по жестко скрученным волокнам и с хлюпаньем расплескала розоватую киселеподобную жидкость, ударившись о ее поверхность.

Попытка, другая… После очередной стало ясно: не выберется сам, силы иссякли.

Крылья перестали биться, пару раз дрогнули… затем сознание окончательно покинуло птера. Его плечи, а следом и лицо тут же скрылись в глубине. Тело безвольно ударилось о дно.

Времени осталось немного.

В голове Лавра не промелькнуло ни одной лишней мысли, и паника не коснулась его; предельно собранно юноша примотал веревку узлом-штыком, дернул раз, повесил на ветку заплечную сумку с плащом и заскользил вниз.

Вздернутые парализующие шипы не могли проникнуть под многослойную одежду, но даже вдыхать аромат проступивших на их концах округлых зеленоватых капель не стоило.

Перед погружением Лавр набрал побольше воздуха в легкие. Самое сложное было впереди: с поверхности птера не выловишь.

Блестящая пленка жидкости, под которой покачивались потревоженные останки хитиновых панцирей прежних жертв, упруго прогнулась и впустила ноги, а следом Лавра целиком. Грудь сдавило плотной вязкой массой.

Зажмурившись, он слепо шарил одной рукой; вторая крепко сжимала канат. Сначала пальцы коснулись раскрытых крыльев, затем нащупали шею. Спустились ниже. Впились в предплечье.

Рывком Лавр потянул птера вверх. Он не знал, успел тот захлебнуться или все еще жив, но дать ему сделать глоток воздуха следовало как можно скорей. Себе — тоже.

Растительный сок не хотел выпускать их из гигантского желудка, обещавшего стать братской могилой. Бессознательное тело тянуло Лавра на дно. Рука бестолково скользила по канату. Ближе к поверхности они не поднялись.

Нужно было оставить птера, спастись самому.

Был и другой вариант.

В голове Лавра промелькнула неуместная мысль: теперь ему точно никогда не стать посвященным.

Пришлось выпустить канат. Его место занял нож. Лезвие было острым и широким: он годился как для самообороны, так и для рубки древесины.

Плоть кувшиночника была мягче, чем хитин гигантской личинки муравьиного льва, единственного живого существа, которое довелось убить Лавру; она поджидала его год назад, зарывшись в песке у родника. С той встречи у парня остались глубокие шрамы по всей левой ноге. Тогда была настоящая битва. Сейчас…

Сейчас — почти монотонная работа.

Взмах. Еще. Еще.

Сил на каждый скованный удар уходило много. Грудную клетку распирало от жажды вдохнуть.

Взмах. Взмах.

Хруст надлома. Жидкость с чавканьем спешно засочилась наружу. Лавр сделал последний надрез, раскрывая плоть, как карман, что есть мочи ударил каблуком. Ткань, удерживавшая их, прорвалась.

Розовый сок хлынул бурным потоком, а вслед за ним упали и два тяжелых тела, из одной жидкости в другую.

Мутная вода в этой части леса стояла лишь по пояс. Но ведь по пояс нужно было еще подняться!

Едва удержавшись, чтобы рефлекторно не вдохнуть раньше времени, Лавр вскочил на ноги и дико засопел. Распахнул глаза, отозвавшиеся резью: жидкость внутри кувшиночника содержала пищеварительные ферменты и кислоты, встрече с которыми слизистая была совсем не рада.

Взгляд зашарил по округе; во взбаламученной взвеси едва ли можно было что-то разглядеть, но знатецу это удалось. Белая кожа птера мелькнула меж оседающей гнилостной щепы.

Недолго думая, Лавр вытащил несчастного.

Жив ли? Неясно.

Лавр спешно убрал нож и чуть ли не бегом поволок парнишку до ближайших корней.

Помятые крылья птера не закрылись и выписывали две дорожки по воде, затрудняя движение. Но в конечном итоге именно это его спасло.

Первым делом следовало откачать жидкость из желудка. Уложив птера животом себе на колено и уповая на схожесть физиологии птеров со знатецами, Лавр надавил на спину. Что бы он делал, окажись та спрятана под хитиновым панцирем, думать не хотелось.

По изгибу корня под щекой бездвижного парня потекла струйка, однако он все еще не дышал.

С усилием, стараясь не повредить крылья, знатец перевернул птера; тот был удивительно тяжелым и крупным для своей расы, телосложением больше походил на самого Лавра. Может, потому и упал?

Когда Лавр коснулся своими губами губ птера, их обожгло, как от щупалец медузы. Насколько сожжена у парнишки гортань — и думать не хотелось.

Было бы странно, если бы знатец не умел откачивать утопающих; в своих навыках Лавр не сомневался, и все же испытал яркий прилив радости, когда птер наконец закашлялся и судорожно потянул широко раскрытым ртом воздух. Черты его лица при этом болезненно исказились.

Жив. Он жив.

Не давая себе времени на передышку, Лавр полез на дерево за оставленными вещами. Теперь, когда одежда насквозь промокла и тянула вниз, выходило неловко. Кроме того, до него наконец дошло все произошедшее. Начало трясти, а чувства смешались в непривычную терпкую гамму, щемившую душу.

Спуститься знатец поспел ровно к тому моменту, когда птер поднял веки. Белки покраснели от полопавшихся капилляров, и на их фоне сами глаза казались янтарными, почти желтыми. В них легко читалось потрясение. Лавр не стал дожидаться, когда паренек опомнится и начнет задавать вопросы. Спешно, как себе, обтер платком лицо и кривящиеся от нерожденного крика губы спасенного, достал из торбы бутыль с травяным настоем, протянул и потребовал кратко на птерском:

— Полоскай, не глотая.

Парень послушно и как бы неосознанно потянулся к бутыли, однако ничего не вышло. Рука выписывала в воздухе хаотичные фигуры, но к заветной цели так и не приблизилась. Едва слышно вздохнув, Лавр положил ладонь на затылок птера и помог приподнять голову, а второй поднес горлышко к губам.

Парень жадно присосался к нему, и юный знатец, повысив голос, на всякий случай повторил требование:

— Не глотай!

Но тот, похоже, понял и с первого раза. Перекрывая булькающими звуками слова спасителя и бесконечный гомон дикой природы, он промывал гортань из раза в раз, пока емкость не опустела. Привыкший держать себя в строгости и довольствоваться малым Лавр подавил сожаление по поводу расточительства ценного ресурса и тут же сам на себя разозлился за такие мысли. Нашел о чем жалеть!

Не имея ни малейшего представления о том, как вести себя дальше в сложившейся ситуации, очевидно относившейся к «из ряда вон», знатец принялся отстраненно рассматривать птера.

Бледная кожа, светло-карие глаза — довольно типичные для их расы признаки. Но отличий больше. Удивительно длинные для носивших короткие стрижки, а то и бреющихся «под ноль» птеров волосы: аж закрывающие уши. Мало у кого из крылатых они дорастали до такой длины, что неудивительно. Это Лавр мог позволить себе не стричься и ходить с лохматой копной черных волос; птерам же выпутывать намотанные локоны из крыльев было бы удовольствием ниже среднего.

Стройное, но не тонкое тело с широким плечевым поясом. Должно быть, накачал от полетов. И все равно, слишком уж крупный… При этом все черты еще по-юношески мягкие и плавные. Наверное, они с Лавром ровесники?

На эту же мысль наталкивала и одежда парня, одновременно с тем сбивая с толку. Пускай пропитавшийся грязью и с прорехами, но это определенно был ритуальный костюм: не узнать невозможно.

На получение первой специализации восемнадцатилетние юноши и девушки снимали с себя плотные легкие нагрудники и поножи из панцирей выращиваемых их народом на мясо крапчатых тараканов. Вместо них надевалась базовая часть одежды: серые штаны из акульей кожи, украшенные стеганым шитьем. Сверху для девушек были предусмотрены лифы из того же материала, застегивающиеся на шее и под крыльями, а вот парни ходили по пояс обнаженными. Предполагалось, что после они облачатся в одежды с отличительными признаками профессии, которую изберут им наставники.

И на парне, которого вытащил из беды Лавр, красовались одни лишь серые потрепанные штаны, заправленные в сапоги, портупея и ножны, да неизменные перчатки. Никаких иных указаний на социальный статус.

Да и кто из птеров вообще собрался бы куда-то лететь, когда празднество в самом разгаре?

«А из знатецов кто бы отказался на него пойти?» — подумал Лавр и мрачно усмехнулся сам себе, а заодно и неожиданно нашедшейся схожести с незнакомцем.

Странно, но именно такое проявление эмоций на лице спасителя вывело птера из глубокого ступора. Он зашевелил губами и мигом зашелся в сухом царапающем горло кашле. Сплюнул розовым то ли от остатков сока кувшиночника, то ли от крови. После — предпринял еще одну попытку заговорить.

Лавр наклонился близко-близко и услышал едва уловимое:

— Привет.

Знатец не поверил своим ушам и посмотрел на птера. Тот ответил ему взглядом покрасневших глаз, в которых стояли слезы. Что в них написано за рвущейся наружу мукой?

Показалось?

Но нет. Парень сипло заговорил снова, при этом уголки его губ дергались и съезжали куда-то вбок, упрямо отказываясь подчиняться. Выглядело страшно, как когда их старого заведующего общими припасами разбил инсульт; после этого долго он не прожил.

— Я Зэй.

Знатец понял, что птер назвал ему свое имя, лишь когда он, сжавшись, как настороженная личинка древоточца, испуганно прохрипел:

— А… ты?

— Лавр, — кивнул в ответ юноша, после чего задумался.

Зэй. Так кратко звали лишь тех птеров, что не успели принять ни одну специализацию. Имя крылатого отражало его должность и роль в обществе. Например, у охотника в конце добавлялось «-цих», у матерого охотника, который мог добывать хищников и морских тварей, — «-цихрун», а если затем этого самого охотника назначили инженером, прежняя приставка уходила в конец и выходило «-рэнцихрун». Одни всю жизнь гордо носили свою должность с единственной приставкой, у других же имя со временем могло стать неудобоваримым для произношения. Впрочем, случалось такое нечасто.

И все же названное парнем имя вызывало больше вопросов, чем давало ответов. Если птер совсем юн, за ним следили бы пристально его наставники и тут же кинулись бы следом, попробуй он самовольно улететь. Если же сегодня для него был день назначения специализации, тогда ситуация выглядела еще более странной.

Не в силах решить эту загадку самостоятельно, Лавр без обиняков спросил:

— Что ты здесь делаешь?

— Упал вот. А ты меня спас. И теперь я здесь.

Слабо разведя руками, Зэй невесело усмехнулся в ответ и попытался сесть. Ничего не вышло, даже когда он оперся о ствол: бьющиеся в треморе руки соскользнули, подняться так и не удалось. Лавр молча предложил помощь, протянув ладонь, и птер ее принял.

Усевшись, первым делом Зэй повернул голову и принялся оценивать ущерб, нанесенный крыльям, сияющим от влаги. Ему очень повезло, что не переломал и не разорвал тонкую, пускай и армированную жилками, пластину, когда беспорядочно бился в смертельном капкане. Обошлось и без вывихов. Вот только хитин здорово помялся, пошел волной. Через время, когда крылья просохнут в раскрытом напряженном состоянии, этот эффект пройдет, но сейчас о какой-либо аэродинамике полета говорить не приходится.

Пауза затягивалась, а Лавр так и не услышал ответа на свой вопрос. Дав время птеру изучить свое состояние, он продолжил дознание:

— Почему упал?

Крылья птера резко затрепетали вслед за раздувшимися ноздрями. Было это раздраженной реакцией или попыткой размяться, Лавр понять не мог, но бить ими с такой несоразмерной силой не разогревшись — чревато.

— Не дергай, — строго приказал знатец. Зэй мигом взял себя в руки. Перестал. Лавр удовлетворенно кивнул и переспросил: — Так почему?

— Какая разница?! — отстраненно мотнул головой парнишка, а потом наконец со вздохом ответил: — Охотился на мицга и спустился слишком низко.

Мицгами птеры называли на своем языке мелких, длиной с предплечье, юрких стрекоз. Обитали те на средних ярусах леса близ заболоченных мест, и попасть из дальнобойного оружия в них было сложно. Приходилось подлетать вплотную и рубить голову мечом. Мицги славились бутылочно-зеленым оттенком своих крыльев, но значительно сильнее — ядом, содержащимся в брюшке. Вероятность умереть от их укуса была велика, но и награда за поимку соразмерная: из яда изготавливались как мощные целебные смеси, так и вкуснейшие ликеры, а отличившемуся птеру давали выходной на три дня единомоментно или накопительно. Однако же на мицгов ходили лишь матерые охотники или опытные хорошо летающие крылатые в свободное от работы время. Ни на того, ни на другого Зэй не тянул, и отвечать больше, чем требовала постановка вопроса, очевидно не собирался. Как же докопаться до сути? Лавр перевел тему:

— Почему наставники отпустили тебя одного?

Птер хмуро зыркнул и весь подобрался, произнося:

— Наставники больше за меня не отвечают. Я сам себе указ.

Вот так. Значит, все-таки птер, прошедший специализацию. И при этом без имени?..

— Ты ведь сказал, тебя зовут Зэй?

— Зэй, — согласился парень. Лавр в искреннем недоумении приподнял брови, и птер, отвернувшись, быстро дополнил: — Туу.

Между двумя народами разговор всегда велся на языке крылатых как более многочисленных и гостеприимных. Юный знатец, конечно, тоже знал его, да только практики особой не имел, поэтому не сразу понял, что речь идет о части имени. Тем более что вспомнить, какая профессия кроется за этим суффиксом, ему никак не удавалось. В задумчивости он поскреб ногтями свою бородку и протянул:

— Зэйтуу…

— Не называй меня так! — враждебно взвился птер, но Лавр почел за лучшее не обращать внимание на эмоциональные выплески.

— Туу — это…

— Воспитатель, — ответил Зэй и спрятал за дрожащей кистью глаза так, словно ему крайне стыдно. Оттуда глухо донеслось: — Сегодня меня распределили воспитателем.

— Ясно.

Все и правда резко прояснилось. Перед ним сидел Зэй, птер, который не хотел быть Зэйтуу и стеснялся своего нового долга. Это было странно, но Лавр даже догадывался, почему он очутился в этих краях. Следовало узнать наверняка.

— Так что ты все-таки здесь делаешь?

— Я не собираюсь тратить свою жизнь на то, чтобы нянчиться с этими безмозглыми личинками!

Лавр почувствовал себя сбитым с толку. Мало того, что птер имел свойство отвечать как-то пространно, так еще и с эмоциональностью, не присущей знатецам. Возможно, это норма для птеров? Лавр не понимал подобных жестикуляций и гнева. Хотя Зэй и говорил сиплым полушепотом, складывалось впечатление, что он орет.

«Прямо как птенец Кри», — с неожиданным весельем провел Лавр аналогию про себя, а вслух переспросил:

— Личинками? Но ты говорил, что тебя назначили воспитателем, а не фуражиром.

— Да я же про нашу мелочь!

— Но разве у вас не живорождение?

Зэй застыл и посмотрел на недоуменного Лавра как на идиота, а потом внезапно вся его злость и обида на судьбу куда-то улетучилась. Птер растянул все еще плохо слушавшиеся губы в широкой подрагивающей улыбке и расхохотался.

— А ты… потешный… — просипел он сквозь смех и закашлялся. Отдышавшись, резко успокоился и пожаловался Лавру так, будто тот его давний приятель: — Меня назначили воспитателем у детей от года до трех. Ты можешь представить?!

— Наверное… — откровенно говоря, представить этого своенравного парня воспитателем было трудно: его самого еще воспитывать и воспитывать. Но решение о специализации принимали птеры, давно и тесно знакомые со своим подопечным. Вряд ли подобный выбор являлся издевкой. Лавр знал: наставники многие годы серьезно продумывают, в какое русло продуктивней всего направить деятельность каждого младшего птера.

Однако Зэй определенно считал иначе. Скрестив на груди руки, он категорично заявил:

— А вот я — нет!

— Наставникам виднее, — пожал плечами Лавр.

— Ничего подобного!

На время снова воцарилась тишина. Зэй и ситуация, в которой он оказался, вызывали в Лавре массу вопросов, но он не знал, как принято общаться не то что с птерами, вообще с ровесниками. Поразмыслив, решил: в конце концов, он спас крылатого ценой своей репутации и теперь имеет полное право получить с этого хоть что-то. А удовлетворение любопытства, как ни крути, для Лавра было наградой редкой. Он углубился в расспросы:

— Как они пояснили свой выбор?

— Не знаю… Я не стал дожидаться. Услышал, как они назвали меня, когда зачитывали список, и…

— И?

— И решил, что докажу их неправоту. Принесу мицга. Назовут Зэйцихом.

— Доказал, вижу.

Лавр не хотел подтрунивать над парнем, но непривычная эмоциональность и открытость последнего живо передавалась ему, пробуждая крепко спавшие доселе за ненадобностью чувства. Юмора, например, пускай и грубоватого.

Вопреки ожиданиям, Зэй не стал реагировать задиристо, лишь сжался, как от удара, опустив голову.

Лавру стало стыдно за свою последнюю реплику. Очевидно, птер и правда мечтал стать охотником. Переведя взгляд на рукава рубахи, которые принялся выжимать прямо на себе, знатец поспешно сменил тему:

— И что теперь?

Еще хуже… Птер обнял себя, но не проронил ни слова.

Сейчас он казался Лавру совсем мальчишкой. И вдобавок вел себя прямо как Кри после того, как чересчур разбушевался, требуя внимания, и чуть не разодрал Лавра своей жуткой когтистой лапой.

Если чувство жалости напополам с ответственностью давно стало привычным, внезапное желание позаботиться о существе, которому сохранил жизнь, было почти что в новинку. Почти — потому что родившееся сравнение с птенцом скального крикуна отказывалось улетучиваться.

Это определенно могло считаться особым отношением, которое ни к чему. Но если уж Лавр поднял этот камень, он обязан был донести его до верха горы.

В данном случае — вполне конкретной горы: той, в которой жил незадачливый летун.

Лавр вздохнул, но отметил, что принимать любые решения теперь, когда он уже единожды нарушил правила — не в пример легче.

Может статься, это знакомство будет последним интересным событием, произошедшим с ним в жизни. Учитывая, что едва ли его однажды назовут посвященным знатецом, подобное можно утверждать с уверенностью.

Только вот жалеть о несбыточном — так глупо!

Перед Лавром стоит реальная проблема, требующая решения. А на его плечах — камень.

И что с ним станет, когда проблема будет решена и камень сброшен, размышлять неуместно.

Грустно улыбнувшись, Лавр вновь протянул Зэю ладонь и тихо произнес:

— Пойдем домой.

3. Дорога домой


Как часто бывает с лучшими побуждениями, жест знатеца остался непринятым. Настороженно поглядев на Лавра, Зэй стушевался и переспросил:

— Куда?

Лавр опустил руку. Стало неприятно, что его порыв, давшийся так нелегко, не оценили. Разве он делает что-то неправильно? Или у него столь дурное произношение, что не ясно с первого раза? Он терпеливо повторил:

— Провожу тебя к Дому.

Лицо Зэя озарилось легким испугом. Он отшатнулся от знатеца и начал:

— Нет! Я…

— Полетишь охотиться на мицга? — сдерживая непривычный для себя порыв схватить и насильно тащить, иронично приподнял бровь Лавр. Птер стушевался. Знатец вздохнул; эмоции быстро изматывали и скоро рассеивались. Он вновь протянул руку и спокойно позвал: — Идем.

В этот раз Зэй послушно уцепился и встал. Боясь остаться без опоры, он перенес ладонь на плечи Лавра, тяжело навалился, а потом, осмелившись наконец поглядеть тому в глаза, тихо произнес:

— Спасибо тебе.

И обнял.

Не зная, как будет правильно ответить, Лавр просто кивнул, уткнувшись подбородком в теплое плечо. Ему практически никогда не случалось находиться к другому разумному так близко, и нарушение личного пространства смущало. Более точной оценки он дать не мог; новое чувство было слишком необычным и не покинуло его, даже когда птер отстранился.

К счастью или к сожалению, тот прервал размышления Лавра вопросом:

— Ты непосвященный знатец?

Лавр дернулся так, что опиравшийся на него Зэй чуть не упал. Мрачно бросил:

— Да. И теперь навряд ли меня посвятят.

Птер, поспешно ухватившийся за ствол, вмиг погрустнел и проницательно уточнил:

— Это из-за того, что меня спас?

Лавр красноречиво промолчал.

— Прости…

Воцарилась очередная неловкая пауза. Парни старались не встречаться взглядами; ни один из них не имел прежде столь тесного контакта с представителем иного народа, и найти общий язык оказалось непросто.

Первым молчание нарушил Лавр.

— Пошли, — коротко бросил он.

— Ты прав. Стоит вернуться, — вздохнул Зэй и, бестолково оглядываясь, посетовал: — Фальшион свой, правда, выронил, когда падал…

На портупее птера висела пара стилетов, которыми удобно забираться промеж жучиной брони, добивая противника в ближнем бою, и метательные ножи, а вот палаша в ножнах действительно не было.

Пытаться разглядеть что-то в непроглядной мути — гиблое дело. Недолго думая, Лавр спрыгнул с корней обратно в воду: все равно одежда насквозь промокла. Звучно рассекая жижу, принялся шарить носками сапог по дну.

Зэй не пытался присоединиться к поискам своего оружия, а Лавр и не просил. Понятно, что от парня в его состоянии будет мало толку; кроме того, крылья… Они, поднимающие в небеса, значительно осложняли жизнь на земле и в воде.

Мошкара вновь осаждала. Знатец на этот раз лишь отмахивался: курить при птере было неловко. Мысль пошла дальше: наверное, кровопийцы достают и его.

Обернулся, и верно: на неуместно обнаженном в здешних условиях теле вовсю пировал гнус. В попытке его прогнать Зэй дергал руками, но больно уж лениво; возможно, не отошел еще от яда, оттого едва ощущал любые прикосновения. Плохо. Неровен час, укусит переносчик инфекции. Лавр вспомнил, как мама вечно ходила с оголенными ладонями, «потому что неудобно писать в перчатках», и не терпела запаха дыма…

— Накинь мой плащ.

Зэй, вытянувшийся вдоль ствола дерева с прикрытыми глазами, тотчас же распахнул их, поглядел на Лавра изумленно, но повторять свое поручение дважды знатецу не пришлось. Птер спешно нацепил на себя накидку, правда, совсем не так, как это делают обычные люди. Капюшон оказался спереди, а застежки — сзади. С видимым усилием Зэй продел две верхние пуговицы в петли. Дальше дело не пошло: крылья мешали. Тогда парень просто подоткнул полы под них, спрятал кулаки в рукава и, удовлетворенный, снова закрыл глаза.

Лавр хмыкнул и продолжил поиски. Наверное, со стороны то, какие круги он выводил ногами, вороша размякшую почву, походило на ритуальные птерские танцы, только в воде. Несколько раз он, коснувшись носком чего-то плотного и продолговатого, не без опасения запускал руки под воду. Выловил лишь пару веток, а еще собрал на рукава пиявок, которых стоило бы описать… не случись в его жизни птера, увязшего в кувшиночнике.

С каждой новой неудачей Лавр отнюдь не терял надежды и был вознагражден за свою методичность: в десятке метров от корней, на которых его ждал новый подопечный, нашлось искомое. Сапог поддел что-то жесткое, вода тяжело всколыхнулась, как если бы рядом ударили маленьким веслом. Тотчас же Лавр нащупал гарду и извлек искомый фальшион. Рассмотрел. Рукоять простая, не украшенная, зато полуметровое лезвие из рафинированной стали переливалось неоднородными естественными узорами. Можно было вообразить, что это горы или волны. Птерские кузнецы, равно как и прочие ремесленники, отлично знали свое дело. Насколько Лавру было известно, на подобные места чаще назначались крупные и плохо летающие крылатые. Скорее всего, Зэю дали мирную профессию по той же причине?..

Успев узнать, как птера злит тема специализации, Лавр не стал делиться домыслами. Вместо этого вернулся с уловом и протянул палаш вяло распахнувшему глаза Зэю. Тот мигом изменился в лице: схватил рукоять и, словно не веря себе, медленно расплылся в улыбке. Затем перевел взгляд на Лавра и радостно изрек:

— Это чудо! Как ты вообще его нашел?

Реакция была совсем детской, едва ли даже пятилетние знатецы позволяли себе подобное. Лавр ответил сдержанно:

— Это не чудо. Только лишь терпение. И труд, — ответил Лавр, вспомнив, как любит говорить его отец.

— Я и не рассчитывал, что найдешь. Просто хотел подольше…

Птер вновь помрачнел, а Лавр вновь почувствовал себя беспомощным. Он начинал привыкать к странному поведению парня, но не к его эмоциям, выбивавшим из колеи.

Зэй будто заметил это и переключился. Со вздохом пряча клинок в ножны, он обреченно, но дружелюбно поинтересовался:

— Ладно… Куда там теперь?

Вопрос был хороший. Сложный. Одно дело — предложить отвести ослабленного птера к своим, и совсем другое — реализовать.

По воде его не потащишь; даже если временно забыть о крыльях, проблема с одеждой никуда не девалась. Зэй был фактически голым. Разлитые реки кишели пиявками и паразитами, жаждущими полакомиться кровью или отложить яйца под кожу. По статистике, инфекции являлись самой частой причиной смерти: от них птеры гибли в четыре раза чаще, чем на охоте, да и у знатецов при жизни Лавра троих приняла земля по той же причине.

Подъем вверх по крутому склону также представлялся занятием проблематичным. Даже у привычного человека он выбивал одышку напополам с диким сердцебиением и занимал уйму времени. А как будет карабкаться неприспособленный к тому птер? С другой стороны, а какой у них был выбор? Лавр известил:

— Теперь мы поднимемся наверх.

— Но я не могу сейчас летать!

— А я никогда и не умел, — с деланным равнодушием пожал плечами Лавр и продолжил: — Нам надо на канатную дорогу, она идет прямо до вашего Дома. Но сначала пойдем по низу. В состоянии ползти по корням?

— Ну, раз летать не могу, что мне еще остается, — ответил Зэй зеркальным жестом. — Командуй.

Они поползли. Зэй — потому что так ему указал спаситель, а Лавр из солидарности: ему показалось, что было бы невежливо, если бы он шел рядом по воде и смотрел, как птер корячится. Кроме того, именно он прокладывал маршрут.

Даже в таком, казалось бы, нехитром деле нашлись свои трудности. Стоило Зэю, подобно трехглазой ящерице туате, припасть брюхом к корням, как отвисший капюшон тут же уцепился за сук, а подол, подчиняясь законам гравитации, оголил его живот. Парень собрался снять накидку, но Лавр, представив, как тот цепляет телом все ветки с шипами, а потом еще и острые камни, вновь поспешил на помощь. Велел надеть портупею поверх плаща, затем бесцеремонно потребовал:

— Крылья подними.

Птер подчинился, и Лавр наскоро завязал полы узлом на уровне пояса.

— Я как беременный, — ворчливо прокомментировал Зэй получившийся бандаж; ткань на животе отвисала бочкой, создавая мнимое брюхо. Кинув на Лавра быстрый взгляд, птер поспешил дополнить: — Да, я знаю, что мужчины не могут вынашивать детей. Это была шутка, если что.

— Ну, почему же. Могут. Но не птерские. Например, у рыб арованов самец хранит икру в своем рту, пока не вылупятся мальки. У гигантского водяного клопа самцы вынашивают потомство на надкрыльях. И у многих земноводных, например, лягушек. Ты, наверное, видел, как у них яйца торчат из спины…

— Фу-у-у, — Зэй с гадливым выражением лица резко всплеснул руками и помотал головой. Неудивительно: в мире, заполоненном насекомыми, многие страдали трипофобией. Гораздо более странным Лавру показалось произнесенное следом: — Какое все-таки счастье, что я — человек.

Он ослышался?

Откуда птеру было известно самоназвание знатецов? И, самое главное, почему птер так назвал себя? Вслух Лавр не спросил, но эти вопросы мучали его весь последующий путь.

Солнце, начавшее клониться к горизонту, пускало косые рыжие лучи, вспышками освещавшие неровный полет мелкой живности, и лес переполняла вечерняя перекличка. Часть этой крикливой природы то и дело норовила попасться под руку, жужжала над ухом, квакала откуда-то снизу, стрекотала сверху, и знатец страдал от угрызений совести, пропуская столько ценного материала, а заодно переживал, не случится ли что с полевым дневником, оставшимся в кармане плаща у Зэя.

Последний то и дело вклинивался в фоновую мелодию, напоминавшую шум бурного водопада: подмахивал себе крыльями в отчаянной попытке удержать равновесие. Когда он с перепугу поступил так в первый раз, Лавра, находившегося вплотную, чуть не сдуло с ветки мощным порывом ветра. Зэй это заметил и поспешил извиниться, однако вести себя подобным образом не перестал.

Лавр украдкой разглядывал его крылья. Те описывали здоровую «восьмерку» и блестели на солнце золотым глазком, находившимся у переднего края. Расставленные в стороны надкрылья напоминали начищенную бронзу, украшенную чеканкой. Довольно редкий оттенок для птеров: чаще встречались зеленые и фиолетовые панцири. Реже только пестрые и узорчатые. Но бронза была в цвет к глазам Зэя. А самому Лавру, в таком случае, пошел бы синий. Да что там: любой бы пошел, были бы крылья…

Когда воды стало по колено, знатец предложил спуститься, и дорога к подножью склона пошла бодрее. Наконец они оказались у места, где еще совсем недавно устраивал перекур Лавр.

Сейчас, когда защитная мазь окончательно смылась, мошка просто бесновалась. Курить хотелось отчаянно, но Лавр терпел. Радовало только, что выше в гору гнус не заберется. А вот они — должны.

— А может, я попробую? — с опаской глядя на скалистую гору, предложил Зэй.

— Попробуешь что? — не понял Лавр.

— Полететь попробую, — пояснил птер без особой уверенности.

— Нет. И махать на подъеме крыльями лишний раз не стоит. Не хочу, чтобы меня или какую-нибудь осыпь сдуло.

Лавр не знал, был ли Зэй бледнее обычного, но отлично видел, насколько он неловко и скованно двигается. Лишившись надежной поддержки крыльев, парень словно перестал доверять и ногам. Привыкшему перемещаться исключительно на своих двоих Лавру это казалось странным: все же с высоты своего тела падать как-то безопаснее, чем с небес. Чтобы успокоить откровенно переживающего парня, он покровительственно произнес:

— Не бойся. Подниматься всегда проще и гораздо менее страшно, чем спускаться. Главное внимательно смотреть, куда ступаешь.

— С чего ты взял, что я боюсь? — недовольно махнул крыльями Зэй.

Удар резко раскрывшихся пластин при этом пришелся успевшему подняться на возвышенность Лавру под дых. Знатец поморщился. Было больно, не так, чтобы сложиться пополам, но ощутимо. Очередное «извини» его скорее разозлило, чем успокоило. Создавалось впечатление, что ими парень просто разбрасывается, но ничто происходящее не воспринимает всерьез. С него все как с ансы вода. Хотелось спросить, в порядке ли у Зэя с головой, но Лавр снова смолчал.

Вопреки опасениям, подъем, хоть и был раза в три дольше обычного для знатеца и в тридцать для крылатого, прошел без проблем.

Зэй так сосредоточился на процессе, что не замечал ничего вокруг, не шумел и не хлопал сложенными крыльями. На склоне, где солнце не пряталось за пологом листвы, его панцирь ослепительно сверкал своей иризацией во всем великолепии. Этот блеск был столь же чарующим, как безумные глаза огромных мух, фасетки которых украшали цветные полосы и разводы, или как аметистовая жеода, которую посчастливилось найти отцу Лавра; та, напоминавшая разрезанное полуметровое яйцо, заполненное сиреневыми кристаллами, занимала почетное место посреди общего зала. Юный знатец невольно залюбовался своим подопечным, и раздражение ушло.

Наконец они достигли перевала и остановились отдышаться. Лавр, тонко ценивший красоту, теперь с восторгом разглядывал распростертые под ним земли. Большую часть времени, как любой знатец, он проводил среди деревьев, и когда доводилось взглянуть на них свысока, трепет щемил душу, а рука сама бралась выводить цветными карандашами наброски закатных парящих молочно-оранжевым долин с белыми дорогами рек или океан зелени, укрытый пеной тумана. Для Зэя же такой пейзаж являлся обыденным; куда больше его занимал вопрос утоления жажды свежевыжатым кисло-сладким соком циты из запасов Лавра. После очередного глотка птер с облегчением выдохнул и выдал:

— Чуть не подох!

«И уже не первый раз за день», — подумал знатец, а вслух счел нужным предупредить:

— По пути зайдем ко мне в дом переодеться и поесть, раз все равно уже здесь. Но спуск на канатную дорогу идет мимо нашей общей залы, а там всегда кто-нибудь остается, даже во время ритуалов. Давай пройдем его побыстрее. Не хочу, чтобы нас видели.

— Что, стесняешься моей компании? — осклабился было Зэй в ответ, а потом с усмешкой протянул: — Да ладно, я шучу. Я понимаю.

Что именно мог понимать птер, Лавр не знал, поскольку сам не понимал ничего. В том, что остальным знатецам известно или в скором времени станет известно о случившемся, он не сомневался. Скрывать содеянное бесполезно. Но надежда на это умирать так просто отказывалась и цеплялась за любую вероятность, как за спасительную соломинку. И уж точно нельзя допустить никаких неловких сцен при инородце…

Мимо прохода в пещеру удалось прошмыгнуть незамеченными. Наконец первая доска канатной дороги привычно скрипнула, веревка под ладонью натянулась, а живот в который раз призывно заурчал.

Дальше дорога простая, без приключений. Минут через пятнадцать можно будет переодеться в сухое, поесть по-человечески. Пригибая голову под ветвями, обходя лианы и безуспешно отмахиваясь от мошки, вновь покусившейся на уже и без того испещренное мелкими зудящими покраснениями лицо, Лавр обдумывал, чем будет потчевать своего гостя.

Громкий протяжный вопль прервал его мысли и заставил дернуться, укрыться под сенью пальмового листа. Зэй тоже среагировал мгновенно, но совсем по-иному: выхватил свой фальшион наизготовку и, приоткрыв крылья, принялся крутить головой в поисках источника шума.

Долго искать не пришлось. Не прекращая вопить, источник летел прямо на них.

Птер захлопал крыльями и подпрыгнул. Мостки заходили ходуном.

Лавр упал и, уцепившись за веревку, впервые за день заорал:

— Нет!

Наверное, только поэтому Зэй, который успел привыкнуть к ровному тембру знатеца, и отреагировал. Правда, неправильно. Решил, что Лавр падает с мостков, и, с трудом маневрируя в неровном полете, кинулся спасать.

Обгоняя птера и завопив истошней прежнего, к своему хозяину подлетел Кри.

Не давая никому опомнится, Лавр вскочил на ноги и твердо встал на продолжавших качаться мостках между птером и ящером.

— Зэй, не надо! Это Кри. Наш скальный крикун, — прохрипел он не своим голосом.

Словно подтверждая свой статус, подпархивающий, чтобы не слететь с мостков, Кри цокнул когтями и резкими движениями прошелся изогнутым клювом по древесине, как если бы его затачивал.

Зэй соображал быстро. Не успел Лавр договорить, а фальшион уже оказался в ножнах. Склонив голову, птер разглядывал, как Кри вздыбливает хохол, нервно трясет плечами, как пульсирует его зрачок в желто-сером ободке. Затем выдал:

— Ну и тварь!

«Сам ты тварь», — хотел ответствовать Лавр, в крови которого кипел адреналин, а потом понял, что птер произнес это с восхищением, и привычно смолчал.

— Здоровый какой! Это его вам Круцих словил, да?

— Кпе-е-еп! — заорал Кри, перекрывая ответ Лавра.

Знатец набрал воздух в грудь еще раз, но услышать объяснения Зэю так и не довелось.

— Э-эй! Кри! Все хорошо, мальчик? Лети сюда! Кри-Кри-Кри!

Голос был женский и раздавался со стороны скалы. Все три участника неожиданно разыгравшейся сцены затихли. Разглядеть, кто именно сегодня остался дежурить, с расстояния ста метров промеж стволов Лавр не мог. И уж тем более не хотел, чтобы увидели его.

Страх, захлестнувший юного знатеца, был абсолютно иррационален, как в детстве, когда он знал, что выговор неизбежен, и все равно упрямо старался скрыть «следы преступления». Он едва сумел выдавить одно тихое:

— Бежим.

Сердце бешено застучало, вторя ритму ног. Голени стягивало, они немели от безумного спринта.

Лавр слышал за спиной топот, но позволил себе остановиться и обернуться, лишь когда добежал до развилки. Тут же в него чуть не затормозили птер и крикун. Оба выглядели испуганными и оба, похоже, начисто забыли, что умеют летать.

Отталкивая Зэя, Кри закончил свое движение, спрятавшись за ногами хозяина. Крылья ящерка мелко подрагивали, а гребень киля без конца вздымался. Орать он тоже перестал, только пищал что-то жалобное.

Лавру стало очень стыдно за свое поведение. Едва ли оставшаяся охранять залы знатец в самом деле пошла бы искать Кри в этот час; он часто орал без повода и свободно гулял по утрам и вечерам. А даже если бы пошла — ну и что такого?

Это был один из самых отвратительных дней в жизни Лавра. Чтобы хоть как-то загладить свою вину перед Кри, он присел на корточки и стал шептать успокоительные слова, нежно чесать шею и гладить спинку, как поступал и в иных стрессовых для ящера ситуациях.

— А меня приласкать и утешить не хочешь?

С этим вопросом птер уселся прямо на мостки и свесил ноги вниз. Лавр уставился на него удивленно. Зэй, у которого грудная клетка вздымалась едва ли размеренней, чем у Кри, внезапно расхохотался. Сквозь смех он обронил:

— Ну ты и психованный. А изображал-то…

На душе у знатеца стало совсем погано. Очередного извинения птера, которое тот принес за сорвавшуюся с уст грубость, он не расслышал, но на последовавший вопрос рад был ответить жестко.

— Зачем вы такую редкую тварь вообще выпускаете?

— Затем, что никому не хочется сидеть взаперти. Ты же творишь что хочешь, чем он хуже?

— Я, в отличие от него, разумен.

— Ага, я заметил.

В ответ на оскорбление Зэй сжал кулаки и проскрипел зубами, но сдержался. Лавр тяжело вздохнул. Он понимал, что теперь его очередь извиниться, но не смог. Просто не умел. Вместо этого принялся рассказывать:

— Конечно, это всегда риск — пускать несмышленого в джунгли. Но иначе Кри слишком сильно тоскует, начинает вырывать у себя чешую. Поверь, лучше уж пусть он гуляет, чем раздирает до мяса спину и скулит от боли. Тем более, что далеко он не уходит, всегда летает или бродит в пределах нашей деревни. Иногда пакостит, конечно, пытается разобрать дом по бревнам или пробьет окно и раскидает вещи. Но мы оторвали его от своих, а значит, взяли определенную ответственность. И эта ответственность не равносильна тирании. Кри — живое существо со своей волей и своими желаниями, но, как ты верно заметил, не с самым развитым интеллектом. В обращении с ним нужно находиться на грани. Быть… нейтральным, по возможности.

— Нейтральность? У тебя это плохо получается, — выплюнул Зэй.

Слова мазнули жаркой пощечиной по заалевшим скулам, но Лавр, трепетно поглаживая Кри по спине, сглотнул и сказал в сторону:

— Знаю. К Кри у меня всегда было особое отношение. А теперь еще и к тебе.

Произнеся это, Лавр подумал, что он придал какой-то абсолютно иной смысл, нежели вкладывал изначально, но перефразировать не смог. Чтобы вновь не ляпнуть чего, закусил губу. Оказывается, это даже здорово, что прежде любое общение было сугубо деловым. В «простом» разговоре с Зэем, абсолютно не державшим дистанции, он постоянно чувствовал себя полным идиотом, а то и дело прорывающиеся эмоции начинали не на шутку пугать.

Вопреки ожиданиям, птер не стал бить побольнее, хотя и мог бы. Вместо этого неожиданно (как, похоже, происходило все, что его касалось) перевел разговор в совсем иное русло:

— Слушай, а ты вроде накормить нас обещал?

— Да. Идем.

Своим отвлекающим маневром Зэй попал в яблочко. Бытовые дела всегда отлично успокаивали Лавра. Если он не мог заснуть, то вставал и проходился тряпкой по помещению или садился прочищать и натачивать инструменты. Впрочем, случалось с ним такое нечасто: после обходов парень всегда чувствовал себя слишком измотанным, чтобы о чем-то думать, да и пустое беспокойство редко посещало его.

Лавр повел процессию направо по развилке, где вдалеке уже виднелся первый дом с закрытыми резными ставнями и навесным замком на двери. Зэй пошел следом, а Кри, недовольно булькнув, поспешил было занять ведущее место в процессии, но потом то и дело кидался знатецу под ноги с истошным верещанием и вприпрыжку улепетывал, хитро поглядывая выпуклым глазом. Похоже, когда первый испуг прошел, ящерок посчитал, что бег от кого-то или за кем-то — новая забавная игра.

Вскоре процессия поравнялась с первым зданием, в которое вела подвесная лесенка. Ставни и дверь были украшены крупной резьбой, а на левую стену заполз синеягодник. Лавру эта лоза всегда нравилась своей легкой небрежностью, роднившей искусственное строение с природой. Поэтому он очень удивился, когда, украдкой посмотрев на Зэя, обнаружил, что тот морщится.

Похоже, взгляд вышел не слишком тайным, так как птер мигом выдал:

— Всю жизнь мечтал побывать в Карасте.

Так на языке крылатых именовалась знатецкая деревня. Сами ее обитатели обычно говорили просто: «вернуться домой» или «я дома», но слово «Дом» по праву большинства уже было занято птерами как название собственного города.

Лавр обдумывал, будет ли правильным в данной ситуации поинтересоваться эмоциональным настроем собеседника, и решился:

— Ты выглядишь не особо довольным.

Зэй сконфузился, но ответил, простецки махнув рукой:

— Да не… Только запах у вас тут такой… Резкий какой-то.

— Это благовония. Мы ими насекомых отпугиваем.

— И птеров, — ухмыльнулся Зэй, но тут же заискивающе продолжил: — Да нет, ты не подумай. Когда вы приходили в Дом, такой запах казался приятным, и сегодня я наслаждался, чувствуя его на тебе… Твой, кстати, более тяжелый и горький… Но тут его так много, что тошнит.

Лавр не знал, как реагировать и что предпринять, чтобы облегчить страдания гостя. Кроме того, слова о «наслаждении» его смутили.

— Ладно, не все так плохо. Перетерплю, — успокоил Зэй.

Не найдя ответа лучше, знатец кивнул. Жаль только, что в своем состоянии птер едва ли оценит красоту их деревни, совсем не похожей на Дом в глубине горы.

Впрочем, в подлинном великолепии Караст представал в ночи.

Тьма в джунглях никогда не была полной; небо, усыпанное мириадами звезд, источало рассеянное холодное сияние. Этого было вполне достаточно, чтобы прокладывать дорогу и даже охотиться, чем пользовались как птеры, так и другие хищные обитатели леса: в небесах жизнь не утихала ни на секунду. Однако под сенью листвы свет скрадывался, и чтобы не жечь топливо почем зря, но и не оставаться в полутьме, знатецы придумали нехитрый способ.

Ночь была временем не только хищников, но также мотыльков и светящихся жуков, питающихся сладким плодовым соком. Для его добычи приходилось прикладывать усилия, пробивать толстую кожицу и обходить защиту… Значительно проще, когда плод уже кто-то вскрыл.

Не все насекомые страдали от едкого дыма; в основном это касалось мелких видов. Крупные же были готовы игнорировать временные неудобства ради дармового лакомства. Этим люди и пользовались.

В перекрестиях веток между домами, помимо курительных лампад, знатецы устанавливали медные чаши, куда перед закатом наливали сладкий нектар. Еще до наступления темноты на приманку слетались первые проснувшиеся светляки и пировали всю ночь, освещая окрестности зеленью и бирюзой своих брюшек.

Лавр любил заходить на ночное дежурство. Любоваться цветными отблесками жуков, здесь же устраивавших и брачные танцы, можно было бесконечно.

Время светлячков близилось, но сегодня некому было их прикормить, ведь знатецы должны были вернуться в Караст уже затемно. Впрочем, Лавр рассудил, что такой расклад только на руку им с Зэем. Потом они смогут незаметно пройти по дальним мосткам до самого Дома, а пока — немного передохнуть.

Остановившись, юноша указал на полностью накрытый лианами бурого горохоцвета дом и, звеня ключами, возвестил:

— Мы пришли.

4. Приватная беседа


Первым в помещение протиснулся Кри; он любил бывать в чужих домах, где столько всего можно было опрокинуть, разодрать и разбить. Впрочем, сейчас ящер пребывал в мирном настроении и рассчитывал лишь на зерновое печенье. Кри, частый гость этого дома, знал, что оно всегда хранилось в жестяной банке на столе, и поспешил ее перевернуть. Та не открылась. Тогда ящер громко и недовольно заорал, известив Лавра о своей горькой беде.

Пока знатец разбирался с крикуном, Зэй позволил себе оглядеться.

Домик не впечатлял ни размерами, ни обустройством. Две кровати, стол, шкафы, стойка под инструменты — все из сизого дерева и предельно функционально. Единственное, что выбивалось — триптих квадратных графических полотен с изображением гор и угол над столом с многочисленными небольшими зарисовками животных, оформленными в рамки.

Зэй подошел посмотреть. В соседстве с рогатой жужелицей-петрицей и горделиво взмахивающим крыльями водоплавающим ящером ансой он с удивлением обнаружил набросок птера. Никак не комментируя, парень отошел и переключился на горы.

Во всех трех работах Зэй узнал родной горный хребет Мусейру. Кроме того, ракурс везде взят один: с пройденного сегодня перевала на гребни скал птерского Дома, но выполнены они были разными материалами. Первая — углем, и изображала конец сезона дождей, когда тяжелые тучи откочевывали прочь, впуская сквозь прогалины яркие пятна света, добела высвечивающие склон. Центральная, любовно вырисованная красно-коричневой сангиной, пышела жарким разгаром дня, и основной акцент был сделан на кипении жизни в небесах. Последняя, сепийная, запечатлела бесконечную стену монотонной ряби дождя, от которой, казалось, невозможно укрыться.

— Чьи работы? — поинтересовался Зэй.

— Мои, — посмотрев, о чем спрашивает гость, ответил Лавр. — Рисовал с набросков в сезон дождей, как все дела переделал.

— Талантливо.

— Да брось, — смутился Лавр и, поднявшись, перевел тему, — давай поищем, во что переодеться. Ты пока сними все.

Парень отошел к шкафу и принялся перебирать вещи. Что надеть самому — понятно, а вот что подойдет гостю…

— Для меня ищешь? Возьми, что не жалко порезать, если такое есть, — раздалось над самым ухом знатеца.

Ушедший в свои мысли Лавр вздрогнул и обернулся. Полностью голый Зэй стоял вплотную к нему.

Знатец нечасто видел обнаженными других людей, только соплеменников в банные дни, и сейчас любопытство побуждало обвести бледное тело птера взглядом, но застенчивость оказалась сильнее. Он вручил Зэю старые походные штаны и рубаху, стараясь не смотреть в его сторону. Подумал еще и извлек кожаный фартук, в котором обыкновенно толок едкий раствор брияна. Его сок становится отличным дезинфекантом, как настоится. Конечно, в сравнении с полной птерской броней — так себе защита, но хоть что-то. В лесу даже во время «простой» прогулки тебя могут сожрать.

Вдвоем они вырезали ножницами дырку под крылья, затем Лавр посадил Зэя обметывать края и перешивать пуговицы и с наслаждением стащил сапоги. От залившейся за голенище воды вперемешку с грязью на стопах натерлись мозоли. Он умел терпеть дискомфорт, но сейчас был рад возможности пройтись босиком.

Спрятавшись от глаз Зэя за дверцей шкафа, Лавр спешно переоделся в сухое и отправился готовить ужин. На его счастье, Кри отвлекся на птера: мешал ему шить, подпархивал и старался обмотать украденной из ящика с нитками широкой лентой.

Зэя это забавляло. Он привык воспринимать животных как добычу или, по крайней мере, выращиваемый на убой ресурс, но довольно быстро оценил прелесть «домашнего питомца» и начал сам играть с Кри, утягивая у того ленту и дразня ею.

Ящер кричал и бил лапой по рукам, и Лавр порадовался, что как раз накануне подточил ему когти. Накрошив стебли агмеи вперемешку с воздушным луком, он вышел на улицу.

Перед домами на каменных постаментах стояли жаровни с глухими ящиками под угли. С детства до каждого доносили, как опасен верховой пожар, и с огнем знатецы обращались крайне аккуратно: не жгли больше необходимого, а дровам давали прогореть дотла, чтобы потом развеять пепел по ветру.

Агмея выделит свой пряный сок за две минуты жарки, а молодой горохоцвет протушится в нем еще за семь, так что лучше постоянно подбрасывать тонкие ветки, нежели жечь поленья.

Когда Лавр внес горячий чан с готовым блюдом, Зэй, успевший облачиться в перешитую рубаху, задорно похвастался:

— Я научил крикуна не кричать! И не царапаться, что важнее.

Кри действительно не вопил и не когтил в раздражении, хотя с упорством продолжал гоняться за лентой с привязанным тряпичным бантом, имитирующим мелкого мотылька.

— Как ты это сделал? — застыв в искреннем изумлении, поинтересовался Лавр.

— Очень просто: я на него обиделся! — улыбнулся Зэй и, хмыкнув, прибавил: — Ну или он обожрался до полуобморочного состояния, и сил ни на что не осталось.

— В смысле?

— Ну, просто пришлось поощрять его печеньем, так что мы съели всю банку… Обычно я так поступал с мелкими, когда приходилось с ними сидеть. Решил, что твой Кри ничем не хуже.

— Как поступал? Кормил печеньем?

— Да нет же! Игнорировал или обижался, когда они делали что-то не так, и поощрял, если вели себя пристойно. С ними надо на их же языке, но на шаг вперед, понимаешь?

— И это работает?

— Как видишь. Надо сказать, этот крикун даже потолковей иных людей будет.

Прежде Лавр, воспитанный на разумный доводах и логических обоснованиях, никогда не задумывался о том, что Кри можно к чему-то приучить при помощи эмоционального давления, а сейчас, раскладывая кашицу по керамическим мискам, вспоминал все случаи, когда невольно влиял на ящера подобным образом. Новое знание казалось очевидным. Глупо, что сам не додумался.

— А это что такое? — подозрительно принюхиваясь и разглядывая оранжевое варево, спросил Зэй.

— Это гороховица, — ответил Лавр, разламывая напополам хрустящую лепешку, — ты не пробовал, что ли?

Зэй лишь помотал головой.

Птеры живут гораздо выше мест, где растет горохоцвет; удивительно, что его тонкие лианы, предпочитающие стелиться на камнях в равнине, взобрались на дома знатецов.

Лавр разлил по кружкам чистую воду, и парни наконец сели за стол.

Кри, набивший зоб под завязку, на еду даже не посмотрел. После бурной активности и новых впечатлений его клонило в сон, поэтому он вспорхнул на шкаф и уселся там, смежил веки, причмокнул клювом и почти тут же начал покачиваться в полудреме.

Все смолкло, и только стук ложек нарушал тишину. До того момента, пока Зэй не воскликнул:

— Какая простая еда! Удивительно!

— Это плохо? — не поняв яркого возгласа птера, осторожно поинтересовался Лавр.

— С чего бы? Наоборот. В любом деле сложнее всего сделать просто и хорошо, это и есть признак настоящего мастерства. Не знаю насчет посвященных знатецов, но в рии бы тебя точно взяли.

— Ты просто очень голоден, — с неловкой улыбкой ответил Лавр.

Он знал, что сказанное Зэем было не чем иным, как похвалой, и получить ее, адресованную персонально ему, было странно. Тепло разлилось по груди, и за это редкое чувство Лавр готов был признать, что самый ужасный день его жизни на деле очень даже неплох.

— Лавррии… — журчаще рыча, попробовал на слух Зэй и, вернув знатецу улыбку, констатировал: — Звучит.

На птерском суффикс имени «-рии» обозначал принадлежность к профессии повара. Лавр запомнил точно, потому что эту часть общественного устройства крылатых отец описывал с завистью, скрыть которую было тяжело.

Как правило, «мастеровые» профессии, такие как музыкант, художник, писатель, зодчий, инженер и прочие, не давались юным птерам на церемонии первой специализации. Большей или меньшей награды или социальных привилегий крылатые за них также не получали. Просто кого-то однажды избранный наставниками путь радовал на протяжении всей жизни, а у других душа требовала чего-то еще, и свободное от работы время они посвящали своим увлечениям. Неважно, собирались ли они для этого в кружок по интересам или работали в своих просторных ячейках, но когда молва об их успехах на избранном поприще разрасталась, от представителей профессии поступало приглашение пройти обучение, по окончании которого можно было претендовать на смену специализации. Помимо старости или увечий, это являлось самым простым и естественным способом получить новый суффикс в своем имени.

Профессия «-рии» также относилась к мастеровым; кроме того, отличалась особой спецификой. У каждого птера было безусловное право на обеспечиваемое питание три раза в день. Это означало, что они могли получить определенное количество припасов со склада, однако был и иной вариант. Во внутреннем городе на Довольственной Площади и по ярусам работали заведения самого разного толка. Имелись такие, где все блюда изготавливались из продуктов одного типа, например, саранчи или крабов, и благоухающие горячими пирогами пекарни, и любой безопасный для желудков изыск, какой фантазия «-рии» могла допустить и какой позволяла комиссия. По вечерам открывались питейные.

Нормированный рабочий день для каждого жителя Дома шел по своему графику, но по времени для всех составлял тринадцать из тридцати пяти часов суток, с учетом перерыва на обед. Переработка, однако, не возбранялась. Помимо этого, если птер был одинаково хорош в паре дел одновременно и на общественно полезном уровне жаждал заниматься обоими, существовала возможность иметь двойную специализацию. В этом случае перед именем ставился префикс (сокращенный от суффикса) второй профессии. У его обладателей количество обеспечиваемых приемов пищи возрастало до четырех в день, однако привилегии на том кончались, ведь дополнительная нагрузка была личным выбором птера, от которого он мог отказаться; кроме того, время работы также увеличивалось до двадцати часов. Так, например, нынешнего главу звали Ка-Ханцинпло, и вторая его профессия «-кар», ставшая префиксом, указывала на градостроительские способности. Впрочем, двойная специализация являлась скорее исключением, нежели правилом, поскольку мало кто хотел заполнять свое личное время дополнительными обязательствами.

Лавра всегда печально забавляла мысль: при всей своей детерминированности и строго организованном общественном укладе на практике птеры были куда более свободны, нежели знатецы, утверждавшие невмешательство на уровне личного выбора основополагающим принципом.

Думал он об этом и теперь, доедая состряпанный на скорую руку ужин, признанный Зэем более чем съедобным. Мысли эти добавляли подливе из агмеи горькие нотки.

После еды Лавр собрал тарелки, протер, подумав, сложил едва ли просохшую одежду в походную сумку, скрутил ленту и кинул на место. Пополнить запас печенья сейчас он не мог, но уповал на рассеянность отца; обыкновенно в их доме именно на Лавре лежали хозяйственные дела. Помещение обрело первозданный вид.

Может, посвященные не узнают? Едва ли, но перестраховаться стоило.
Пора было выдвигаться.

Дождавшись, когда сонный ящер вылетит на улицу вслед за Зэем, Лавр потушил светники и навесил замок. Повернувшись к птеру, объявил:

— Пойдем по дальнему пути.

— Как скажешь. А вообще, я бы, может, уже и сам долетел… Чего тебе ходить?

Предложение было заманчивым, и все же Лавр ни секунды не сомневался в верном ответе:

— Нет. Ты еще слаб. Я тебя провожу.

— Как скажешь, — повторил Зэй, пожимая плечами, и, словно спохватившись, спросил: — А Кри?

— Что Кри?

— Он не полетит за нами?

— Зачем? Чтобы орать и требовать еду всю дорогу? Нет. Он уже умаялся совсем.

— А что, орать — это очень полезно. Он будет орать, и я вместе с ним за компанию. Все твари испугаются и разлетятся.

Лавр только хмыкнул. Последние полчаса гнетущие мысли о будущем укрылись под умиротворяющим озорством нового знакомого.

Парни проводили Кри до края деревни, откуда тот, издав протяжный вопль на прощание, вспорхнул в сторону залы в скале. С развилки повернули направо и вскоре вышли на круговую канатную дорогу.

Небо темнело стремительно. Еще недавно в витражные окна заглядывали последние лучи заходящего солнца, а теперь сгустились лиловые сумерки, и приходилось полагаться больше на слух, вычленяя из несмолкающего стрекота потенциальную угрозу.

Впрочем, путь выдался спокойным, без приключений и случайных встреч, если не считать тучи мелких кровопийц, с чьими посягательствами эффективно справлялась свеженанесенная мазь.

Мостки нависали над озером, тем самым, где в детстве Лавр увидел двух сражавшихся стрекоз, а потому ничто не мешало созерцать стремительно меняющиеся оттенки небес.

Разглядывая первые звезды, он размышлял о том, как быть дальше. Празднование должно подходить к концу; скоро его народ двинется обратно в Караст. Стоит ли ему также вернуться? Сознаться во всем? Скрыть? Или ступить на намеченный ранее маршрут, продолжить исследования? Лавр пытался подобрать верные слова для объяснения ситуации и представить, каково это: всю жизнь нести на себе бремя тайны, но ответов так и не нашел.

Наконец, после мангровой рощи, меж крон показался светлый бок горы, обнимаемый сухими угловатыми лианами. Дальше будет серпантинная дорога с выбитыми ступенями; сейчас, когда совместными усилиями птеров и знатецов был создан главный тракт, переходивший из веревочной тропы в широкий устойчивый мост, обходные пути использовались редко, тем более что приводили они почти к одному месту.

Непритоптанная кромка расплывающейся невнятно-голубым ступеньки осыпалась, стоило шагнуть на нее, а из-под сапога выползла малая сколопендра. Внутренне Лавр вздрогнул, но виду не показал. Просто перестал витать в своих мыслях: провожатому следует быть сосредоточенней.

Западный склон Мусейры был значительно менее крут, чем тот, что уже довелось сегодня преодолеть, однако поднимались они едва ли быстрей. Темнота скрадывала детали, заставляла вести себя осторожней.

Они не делали передышек, но к тому моменту, как до вершины осталось рукой подать, темное полотно неба оказалось целиком усыпано звездами.

Неожиданно в мерное пение ночных цикад вклинились посторонние звуки. Лавр резко замер и махнул Зэю рукой. Тот понял без объяснений.

Парни припали к склону и напрягли слух.

Стало ясно: это не просто гомон опасных насекомых, это — птерская речь. Мужской и женский голоса звучали знакомо. Они приближались, и вскоре удалось разобрать:

— Ворошить гнездо шершней в сезон выкармливания личинок — крайне неразумно. Конечно, они напали.

— Лилия, никто это гнездо в глаза не видел! У нас трое только за прошедшую неделю были ужалены! Это при том, что летели они группой из пятнадцати охотников. Спасибо вашим, кто согласился сегодня остаться и помочь, но мои прогнозы об их выздоровлении самые пессимистичные. Веспы действовали целенаправленно. Это была настоящая засада. Кроме того, вы сами отмечали, что веспы стали нападать на живых существ, хотя питаются фруктами.

Лавр узнал оба голоса. Птеры традиционно после гуляний провожали знатецов по открытому склону до моста, а двум главам поселений, похоже, было что обсудить между собой в более приватных условиях.

Обнаруживать свое присутствие посреди беседы казалось неуместным, и, сгорая от стыда напополам с любопытством, юноши продолжили вслушиваться.

— Ка-Ханцинпло, что вы хотите от нашего народа в данной ситуации? — устало спросила Лилия.

— Действий. Мы можем выследить врага в небе, но на земле и в зарослях преимущество крыльев становится недостатком. Вы же хорошо представляете себе наземные маршруты, — развернуто и жестко ответил мужчина, а затем добавил: — Неужели вам для действий необходимо, чтобы пострадал кто-то из знатецов? Они ведь первыми именно до Караста доберутся, и деревянные дома едва ли вас защитят. К вам, знаете ли, ближе.

Женщина смолчала и, нащупав благодатную почву, глава птеров продолжил наседать:

— Если, как видится мне, за агрессией веспов стоит что-то кроме естественного желания защитить потомство, они начнут атаковать и вас, и их убийство не будет противоречить вашим принципам. А если, как считаете вы, она связана только с сезоном вскармливания и неосторожностью наших охотников, знатецы ничего не потеряют. В любом случае это стоит выяснить заранее.

После непродолжительной паузы женщина ответила:

— Хорошо. Это разумно. Мы организуем экспедиции.

— Когда?

— Через три дня выдвинется первая группа.

— Почему так нескоро?

— Необходимо выявить наиболее вероятные маршруты.

— Я скажу вам маршруты! Веспы летят из ваших краев, с окраин Пустых лесов. И первыми они долетят именно до вас.

— Все-таки сомневаюсь, что за подобным поведением кроется «шершневый заговор». Вы слишком высокого мнения об их интеллекте и способности к целеполаганию.

— Лилия, вы…

— Я вас услышала. Если мы найдем их гнездо раньше вас и если все окажется именно так, как вы предполагаете, значит, случай действительно крайний и требует немедленного вмешательства. Но вся эта затея — огромный риск. Как вы верно заметили, шанс выжить после укуса шершня весьма невелик. Именно поэтому я хочу убедиться, что удастся обойтись без потерь или, по крайней мере, минимизировать их. И именно поэтому мы выдвинемся не ранее, чем через три дня. Два, если удастся проработать план быстрее.

Снова помолчали. Затем Лилия неожиданно сменила тему:

— Вы послали кого-нибудь за мальчиком, улетевшим посреди церемонии?

— Нет, зачем? Сам вернется. И будет отрабатывать пропущенные часы.

— А если не вернется?

— Настоящий мужчина — сын Дома, и он всегда возвращается в Дом. Иначе он уже не часть нас, а ничей сын.

Зэй нервно вздохнул. Еще бы, ведь речь шла о нем, а признание «ничьим сыном» было равносильно изгнанию и смерти для общества. К счастью, этот звук остался неуслышанным. Лилия продолжила:

— Кто-нибудь знает, почему он вообще улетел?

— Ну, это как раз очевидно, — мужчина хмыкнул и проворчал: — Все они в этом возрасте хотят быть охотниками. Но наставникам лучше знать, на что пригоден их подопечный. Сколько есть прекрасных профессий, а им лишь бы смерть найти.

— Этот мальчик выглядел крупным, как прошлое поколение.

— Да. Это его мать не сумела обратиться к вам после брачной церемонии вовремя. Вот и результат. Не знаю, что он о себе думает, но охотник из него не выйдет. Судя по поведению, и настоящим мужчиной называть его было рано.

— Надеюсь, он вернется.

— Я тоже. Дом всегда ждет своих детей.

— Нам пора. Когда мы выдвинемся, я пошлю кого-то из наших с сообщением.

— Хорошо, — ответил Ка-Ханцинпло.
Послышался хруст камней под сапогами и удаляющееся «Я провожу вас».

Сколько Лавр ни прислушивался, больше слов не звучало. Один лишь привычный стрекот.

Он напряженно вздохнул, обдумывая услышанное и пытаясь унять овладевшую им невнятную тревогу.

Шорох за спиной напомнил, что он не один.

Знатец обернулся на птера, чтобы предложить тому продолжить путь, но слова застряли в горле.

И одного лишь света звезд было достаточно, чтобы отчетливо различить: прикусив губу, Зэй плачет.

5. Доброе утро


В силу общественного устройства птеры отличались открытостью, и Зэй не привык скрывать чувств. Обуревавшие его злость и обида выплескивались наружу. Что там проблема веспов, если тебя сам глава считает никчемным и недостойным называться настоящим мужчиной?

— Я… Я докажу, — глядя в глаза знатецу так, будто перед ним сам Ка-Ханцинпло, яростно прошептал птер, — я найду веспов и докажу. Я достоин!

От решительного тона Зэя у Лавра по телу поползли мурашки. Ощущение было нехорошим. Он заранее точно знал, что взрыв неминуем, что ситуация вышла из-под его контроля. Чуял: сегодня попасть домой ни ему, ни Зэю не светит. И все равно попытался воззвать к разуму.

— Ты вообще понял, что чуть не погиб сегодня?

Птер мотнул головой, как от пощечины, ощерился, а потом резко вытер слезы кулаком и будто успокоился. Равнодушным тоном выдал:

— Ну не погиб же в итоге.

От его наглости у Лавра перехватило дыхание. Птера захотелось ударить, чтобы привести в чувство, да и просто. А потом связать и волоком дотащить до Дома. Ничего из этого взбешенный знатец, конечно, не сделал. Просто напомнил:

— Ты не погиб только потому, что я оказался рядом.

Лавр не знал, как подействуют на Зэя эти слова. Ожидал драки или, с меньшей вероятностью, смирения. Но произнесенный с робкой улыбкой ответ привел его в замешательство:

— И поэтому тебе стоит пойти со мной! Вдвоем будет безопасно.

— Что?! — просипел Лавр, окончательно утрачивая связь с реальностью.

— А то… Ты что, не понимаешь? Сам же сказал, что теперь тебя точно не посвятят. А меня — не переведут из воспитателей. И будем мы всю жизнь на себе это волочить. Ты так хочешь, а? Я — нет. И считаю, что это — наш шанс.

Стоило возразить. Отказаться. Плюнуть на сумасшедшего птера и позволить ему отправиться искать гибель.

Но Лавр молчал. В словах Зэя он нашел ответ на все свои вопросы и метания.

Неправильный. Неожиданный. Всеобъемлющий.

Это зародило в нем сомнения. Твердое «нет», исступленно бившее тревогу в голове, так и не сорвалось с его уст. Вместо этого он неуверенно начал:

— Вообще-то…

— Вообще-то скоро повыползают твари с острым зрением, и хорошо бы до этого времени успеть найти ночлег, — тут же перебил его птер.

— Зэй. Иди домой, — с усталой безнадегой попросил Лавр.

— Ну пойми же, ты ничего не теряешь! Мы ведь всего лишь вдвоем будем. Не отрядом из пятнадцати, а как разведчики. Нас не заметят. Всегда можно будет уйти.

Лавр молчал.

Тогда Зэй поступил просто: взял его за руку. Ладонь оказалась теплой и влажной.

Лавр чуть дернулся, но вырываться не стал, только прикрыл на миг веки и тяжело вздохнул.

— Если ты не согласишься, я все равно полечу. Ты не обязан. Но мне не хотелось бы идти одному…

Его новая ответственность была значительно неуравновешенней и опасней, чем Кри, однако даже если бы Лавру очень хотелось не следовать плану своего подопечного, он все равно не смог бы его бросить.

И Зэй этим умело пользовался, ведя знатеца обратно на спуск.

***


Заночевать решили в гамаке в развилке шейенного дерева: оно росло у подножия обрыва и было скрыто под осыпью низкими горными травами, нависавшими над ним своими едва ли достигающими четырех метров в длину листами; кроме того, в его влажном и кислом стволе муравьи никогда не заводили гнезд.

Эта порода была не слишком распространена у предгорья, Лавр помнил об одном таком с прошлогоднего обхода и, наощупь сходя вниз по недовольно сыплющему камешками склону, надеялся, что память ему не изменяет.

Приподнятое настроение и предвкушение увлекательных приключений вернуло Зэю веру в себя. Он, оттолкнувшись от выступающего валуна, подпрыгнул и стремительно пролетел вперед, не обращая внимания на недовольный оклик компаньона. Затем хлопанье его крыльев смолкло.

Сколько Лавр ни напрягал зрение, разглядеть в ночи птера он не мог, и потому начал волноваться.

— Ну где ты там, тебя подтащить? — раздалось из темноты.

У знатеца отлегло от сердца, и, смурно бросив: «Нет», он продолжил свой путь.

Вскоре показалось очертание кряжистого шейенного дерева.

Аккуратно ухватившись за сук, Лавр поспешно обвил ногами разветвленный ствол. Спустившись ниже, раздвинул широкие плоские стебли торчащих со склона осок. Зэй, сидевший на широкой горизонтальной ветке, спешно подвинулся, давая ему место для маневра, и, пока тот сползал, рассказал об обстановке:

— Я попинал тут ствол! Ничего, нормально, никто не повылезал. Змей не видать. И сук надежный.

Для подтверждения своих слов птер попытался качнуть ветвь, но та, широкая и крепкая, на провокацию не поддалась.

— Ага, — пространно подтвердил Лавр, но для уверенности исследовал дерево и самостоятельно, чем вызвал недовольное хмыканье Зэя. Впрочем, вслух высказывать обиду он не стал, вместо этого, не теряя оптимизма, заявил:

— А я никогда прежде не спал в гамаках. Некоторые из наших так делают, дозорные, например… Но, говорят, неудобно. Мы вдвоем-то поместимся?

— Поместимся. Но тебе не понравится. Держи.

Знатец пихнул в руки птеру тяжелую заплечную торбу с такой силой, что тот мог бы и свалиться, не имей хорошей реакции. Обуревающая гамма противоречивых чувств наложилась на усталость, и он даже не подумал извиняться. Прежде чем развязать суму, с удовольствием размял плечи.

Гамак у него был крепкий, с двускатным водонепроницаемым пологом. Даже в межсезонье могли зачастить дожди, особенно по ночам, когда дневной жар резко спадал; что уж говорить о зимних ночевках. Однажды Лавру уже приходилось ночевать в нем вдвоем: тогда они пошли с отцом в долины, и оказалось, что тот по рассеянности забыл упаковать спальные принадлежности. Поход пришлось отменять, а юноша с тех пор взял на себя обязательство собирать обе сумки.

Проверив крепкость узлов, Лавр забрал из рук Зэя вещи, нащупал пустую закупоренную банку и швырнул на дно походного ложа. Птер, который видел в темноте значительно лучше, поспешил полюбопытствовать:

— А это чего?

— Если захочешь ночью помочиться, — просто и без прикрас ответил парень, доставая вторую бутыль, наполненную водой, и прокомментировал со смешком: — А из этой пить, и лучше бы тебе не перепутать.

Зэй издал невнятный булькающий звук; иронично переспрашивать, недоволен ли чем-то птер, Лавр не стал, хотя подмывало. Вместо этого подвесил торбу внутри полусетчатой воздушной конструкции и приказал:

— Залезай.

— А ты?

— А я покурю.

Курить хотелось давно и прочно, но обыкновенно Лавр не позволял себе дымить почем зря, находил оправдание в мошке, да и сегодня сдерживался весь день ради Зэя… Но теперь, ради него же, он пошел на значительно более серьезный шаг. Так можно наконец хоть в мелочах себя порадовать?

Не дожидаясь возражений, знатец раскурил самокрутку. Птер продолжал сидеть рядом и шумно принюхивался. На третью тяжку его любопытство перевесило отвращение, и он cпросил:

— Дашь попробовать?

Лавр скосил глаза, но света рыжего огонька не хватало, чтобы разглядеть выражение лица соседа. Он заранее знал, что Зэю вкус не придется по душе. Как и ему самому… первый десяток раз. Но проще было дать, чем выслушивать новую порцию возмущений.

— Только в легкие не тяни; плохо станет.

Конечно, Зэй не послушался.

Об этом красноречиво сказал припадочный кашель, порциями проталкивавший клубы дыма из горла сложившегося пополам птера. Лавр боялся, что он выронит самокрутку и устроит пожар, но нет. Удержал.

Как отпустило, Зэй просипел:

— Ну и дерьмо… Воды дай.

— В гамаке. Залезай и пей, — Лавр, с усмешкой зажимая между губами промоченный слюной конец самокрутки, вернулся к тому, с чего начал.

На этот раз его компаньон не стал протестовать и ловко перемахнул в закачавшийся лежак. Воцарилась благословенная тишина.

Лавр прикрыл глаза и отпустил все мысли. Больше не существовало ни пропущенной церемонии, ни сумасшедшего крылатого, ни разговора Лилии с Ка-Ханцинпло. Был только едкий тяжелый дым, раз за разом обжигавший гортань. Единственное привычное в сдвинувшемся с места мире.

Перебираться в гамак с без конца елозившим в нем птером оказалось не так-то просто. Пришлось прикрикнуть, чтобы стих.

Под весом двух тел ткань провисла, как капля, и с застежкой на противомоскитной сетке пришлось повозиться.

— Чувствую себя жуком, попавшимся пауку, — поделился своими впечатлениями Зэй. — Кошмар!

— Ты только крыльями бить не вздумай, жук.

Птер негодующе фыркнул, ворча под нос: «Не держи меня за дурака», но Лавр не испытывал желания продолжать разговор; вместо этого вытянулся на спине ногами к рюкзаку. Зэй мигом последовал его примеру, только улегся на живот. Стало тесно.

Привычно провалиться в спокойный сон Лавру было не суждено.

Птер, хоть и перестал болтать, зато без конца вращался, приваливался, громко сопел и в итоге заснул через пару-тройку часов, улегшись на животе поверх знатеца.

Как Лавр понял, спать на спине Зэю мешали крылья, но это совершенно не оправдывало чудовищно затекшую по его вине руку и невозможность устроиться поудобнее.

И все-таки он терпел. Сам не знал, почему, но терпел. Некрепко задремать ему удалось, лишь когда ящеры-зарянцы залились стрекочущими предрассветными трелями, а по тенту начал размеренно накрапывать несильный дождь, принося свежесть.

***


Кто-то настойчиво щекотал лицо Лавра и не реагировал на полуосознанные попытки отмахнуться.

Раздраженно поморщившись, знатец распахнул глаза и отпрянул.

Черные, острые, как спицы, волоски пульсировали у него над щекой и переходили в лазурное тело обхватом в два Лавра, увенчанное рогатой головой с тупыми бесцветными глазами. Тело дергалось, воодушевленно перебирало лапками и присосками, а голова протиснулась в свежепроеденную брешь и продолжала методично пожирать сетку.

Первый испуг поулегся: голубая сатурния — гусеница не ядовитая и не плотоядная, но устранить с гамака ее стоило незамедлительно. Лавр потянулся занемевшим телом, чтобы привстать, и тут неожиданно все заходило ходуном.

Сверкнуло лезвие.

Отсеченная голова упала в ноги к знатецу. Тело, заливая все хлещущей желто-оранжевой гемой, забилось в предсмертной конвульсии и свалилось прочь.

Обтирая залитое резко пахнущей жидкостью лицо, Лавр обернулся на бравого охотника. Удивительно жизнерадостная в этот сумеречный час улыбка Зэя вызывала в нем, невыспавшемся и измученном, глухую злобу. Его прекрасный полог был безнадежно пожран, лежак напоминал небольшую зловонную ванну, голова по большому счету ни в чем не повинной гусеницы слепо пялилась пустыми фацетами, а этот чертов птер смел нагло лыбиться! Хотелось заорать, громко и протяжно. Вместо этого он тихо спросил и без того ставшее очевидным:

— Ты дурак?

— Это ты дурак! — обиженно ответил Зэй. — К нам тут деликатес на завтрак сам приполз, а ты возмущаешься! Лучше бы спасибо сказал!

— В жопу себе засунь мое «спасибо»! — прорычал вконец взбешенный Лавр. Он не знал, была ли на птерском в ходу подобная конструкция, но разом посеревшее лицо Зэя подтвердило: еще как.

Не говоря ни слова, птер спешно расстегнул сетку, выполз на ветку и унесся прочь на неловких крыльях.

Лавр некоторое время продолжал сидеть, беспомощно глядя на двойные витые рога мертвой головы, а потом вцепился в них и скинул через свежевыделанное окно. Состояние было поганейшим, и настроение ничуть не лучше. Думать, куда сломя голову улетел Зэй, равно как и о чем-либо другом, не хотелось; мысли причиняли физическую боль, отзывались пульсацией в висках и деснах. Затекшее тело разогревалось неохотно, в солнечном сплетении тянуло. Перебарывая себя, парень заторможено подобрал бутылки и выбрался из-под полога на сук.

Продолжавший лить дождь смывал глухое отупение вслед за зловонной гемой. Лавр развязал один конец гамака. Тот распрямился и теперь болтался, как знамя. С его конца срывались остатки желтых капель.

Наступили рассветные сумерки, но с того момента, как заснул Лавр, прошло едва ли два часа. В поисках Зэя он просматривал дребезжащее лилово-серым пространство меж фиолетовых стволов. Додумался поглядеть и вниз.

На широких корнях шейенного дерева над водной гладью разыгрывалась еще одна батальная сцена: над трупом безвременно почившей голубой сатурнии собралась целая толпа жуков-падальщиков, а птер, урожая фальшионом, старался смести их прочь. Таков был закон джунглей, жизнь в которых не утихала ни на секунду: нужно успеть съесть все за один присест, пока тебя самого никто не съел.

Наконец, оттеснив противников, Зэй в три резких движения распорол гусенице смятое брюхо и извлек продолговатую «кишку» длиной больше, чем он сам. Оттолкнулся от корней, замахал крыльями и через несколько мгновений уже усаживался на сук рядом с Лавром. Падальщики поспешили воспользоваться «капитуляцией» более сильного противника и пировали остатками.

В руках Зэя болталась масса, напоминавшая вытянутый и не до конца застывший холодец. Лавр знал, как называется этот орган. Жировое тело, у насекомых оно исполняло одновременно функцию как печени, так и накопления питательных запасов. Выглядело мерзко, но хотя бы не пахло.

Птер деловито склонил один из нависающих листов; как из рукомойника потекла накопленная дождевая вода. Ей он подставил лицо, одновременно умываясь и жадно глотая, а затем наскоро прошелся под струей руками по добыче, очищая от остатков гемы.

За ним лениво повторил водные процедуры и Лавр, а затем посмотрел мрачно и вопросительно на Зэя. Тот, уже не улыбаясь, спокойно заявил:

— Вот! Сейчас будем завтракать. Добыть лугус выходит редко, эти гусеницы все время прячутся в пещерах. Ты пробовал?

— Нет, — коротко ответил Лавр и, посмотрев на стену дождя, посетовал в воздух: — Без понятия, как мы будем это сейчас жарить.

— Зачем жарить-то? — искренне удивился Зэй. — Он сырым естся.

Обычно Лавр не был прихотлив, но сейчас при мысли о том, чтобы засунуть себе в рот слизкую только что извлеченную из «почти знакомой» гусеницы массу, его замутило.

Мясные блюда знатецы ели редко: выменивали у птеров лекарства на разделанные туши и яйца с жучиных ферм, но по большей части обходились бобовыми.

Кроме того, Лавр имел с собой запас еды и подумывал предоставить лакомиться серо-желтым студнем Зэю, но шевелиться и тем более спорить было слишком лень.

А птер подошел к вопросу основательно: снял перчатки и теперь с мечтательной улыбкой перебирал пальцами, наслаждаясь ароматом через свои ладони.

Лавр подвис, разглядывая бугорки на коже Зэя, и пропустил момент, когда тот вгрызся в лугус, но воодушевленное мычание привело его в себя.

С опаской знатец решился попробовать неизведанное кушанье.

Вкус был сильно ореховый, сладковатый и горьковатый одновременно, с приятным оттенком припущенных кореньев чередки. Ничего похожего Лавр прежде не пробовал. Чуть подсолить, и будет готовым блюдом, но и так не менее приятно.

Оттого, что лугус выглядел омерзительно, есть его было противно, но, наблюдая за удовольствием Зэя, Лавр понемногу смирился с непривычным блюдом.

Дождь закончился прежде, чем они успели доесть жировое тело с двух концов; впрочем, осилить его целиком они так и не смогли, пришлось выкинуть остатки на радость падальщикам.

Надевая перчатки, Зэй внезапно выдал:

— С добрым утром!

Лавр не остался в долгу. Непривычными мышцами он скупо улыбнулся и проронил одно лишь искреннее:

— Спасибо.

На миг в вечно галдящих джунглях воцарилась тишина; два сытых парня сидели на ветке и, встретившись взглядами, переваривали противоречивые эмоции по отношению друг к другу.

6. Репродуктивные стратегии


Все насущные потребности оказались удовлетворены, а незащищенную кожу умастили мазью от насекомых, и теперь остро встал следующий вопрос: как выйти к Пустым лесам?

Зэй предлагал «наконец уже пойти в ту сторону и по пути импровизировать».

Лавр же непродуманных планов не терпел; достав карту из рюкзака, он начал усиленно соображать за двоих.

В одном они сходились: самые быстрые и рациональные маршруты для них заказаны. Ни по основным мосткам, ни по небу перемещаться не стоит. При этом необходимо выиграть время, успев раньше знатецов, которым до условной цели добираться едва ли с полсуток. Конечно, их чересчур организованный подход к делу давал парням фору, но уповать на это не стоило.

— Погляди, как тебе такой вариант? — жестко ткнув пальцем в бумагу, Лавр окликнул считавшего жуков-плавунцов Зэя.

Тот мигом поднял взгляд и чуть ли не носом влез в карту, заодно нарушая всякие мыслимые рамки личного пространства.

Палец Лавра дернулся и очертил линию вдоль склона Мусейры на север, остановился у озерной системы, широко разделяющей птерские и знатецкие горные хребты, покружил там, затем ушел в долину, из которой к Пустым лесам было несколько выходов, но самый быстрый — через перевал, где проходил большой муравьиный тракт.

Зэй лишь согласно покивал, а Лавр пояснил:

— По моим прикидкам, если идти внимательно, дорога займет около полутора суток с учетом привалов и сна. Но я не знаю, сколько потом мы еще будем искать гнездо…

— Как-то долго… А побыстрее нельзя? — нетерпеливо поинтересовался птер.

— Нет, — строго отрезал знатец.

— Ла-а-адно. По ходу разберемся.

Последняя реплика Лавру не понравилась, но он предпочел на нее не реагировать, лишь скомандовал:

— Пошли.

Зэй мигом расправил крылья, а Лавр полез вверх по стволу и вернулся на склон.

Путь предстоял непростой, особенно поначалу. Дерево, которое парни выбрали для ночевки, находилось аккурат под птерским Домом. Чтобы пройти незамеченными, нужно было спрятаться под сенью листвы, следовать по кромке размокшей красной глины у берега разлитой реки.

Утро в лесу всегда бурное: после переклички, в ходе которой каждый обозначал границы своих территорий, будь то ветка, дупло или даже группа деревьев, наступало время завтрака. И случаи, когда завтрак сам заползал к тебе, являлись скорее исключением, нежели правилом. Жизнь кишела, но поймать кого-то живого — дело не из легких.

Памятуя о голодных хищниках, парни ступали по звучно проминающейся под сапогами глине крайне аккуратно, избегали прикасаться к растительности, вслушивались в малейший шорох и оглядывали плавно рассеивающиеся сумерки с предельной настороженностью.

Лавр знал, что у птеров все чувства развиты лучше, будь то сумеречное зрение или обоняние, а охотники и прочие, чья жизнь связана с частыми полетами, имеют иной цикл сна и бодрствования, нежели заведенный у знатецов: они отдыхают во вторую половину ночи до предрассветных сумерек и днем, когда солнце кажется раскаленным тем, кто не прячется в тени. Судя по легкости и жизнерадостности Зэя, не прошедшие распределение птеры следовали тому же ритму. У него, напротив, в голове продолжало неприятно и густо шуметь.

Он даже не успел понять, что произошло.

Первые лучи солнца уже старались просочиться сквозь редкие прогалины. Случайного отблеска далекого зарева на бронзовом крыле Зэя оказалось более чем достаточно. В чеканный хитин со смачным шлепком врезался длинный влажный язык с окончанием, напоминавшим кулак. Тяговой силы хватило, чтобы оттащить растерявшегося птера на пару шагов, и только. Глупая лягушка обманулась и выбрала жертву не по размеру.

У охотника нет права на ошибку: либо ты, либо тебя. Не сомневаясь, в одно движение Зэй выхватил фальшион из ножен и разрубил липкий язык.

Раздался протяжный писк, до смешного нежный, не подходящий к ситуации. Это трясянка кричала о своей боли как умела, втаскивая хлещущий кровью искалеченный язык обратно в рот. Не теряя времени, она повернулась коричневой бугристой спиной. Готовилась ускакать и в уединении пытаться унять страдания.

Зэй оказался проворней.

Прыжок, взмах крыла, сверкание клинка.

Грузное округлое тело лягушки осело в мутные воды. Вокруг разлились кровавые потеки из рубленной с оттягом раны. Всплыли кишки.

Происходящее было столь ужасно, что зачаровывало. Лавр не мог оторвать глаз, но мечтал только о том, чтобы тело трясянки прекратило подрагивать в конвульсиях как можно скорее.

Обзор закрыл возвращающийся Зэй. Еще на подлете он оценил обстановку и, перекрывая бой крыльев, начал:

— Добил ее, чтобы не мучилась.

Лавр кивнул. Это он понимал. Трясянка, равно как и большинство лягушек, абсолютно не годилась в пищу из-за своего яда, да и шкура ее была худа для поделок.

Аккуратно касаясь хляби подошвой, Зэй приземлился почти вплотную к компаньону и, внимательно вглядываясь в его флегматично-печальные синие глаза, серьезно заверил:

— Обычно мы не убиваем почем зря.

Лавр хотел сказать Зэю, что тот мог не рубить ей язык, что угроза, исходящая от трясянки, невелика, но понимал: Зэй не мог. Его отточенные животные реакции молниеносны, непосредственны. Они быстрее мысли. Для птеров только так и правильно.

Для знатецов… Обычно до подобного не доходило, но даже после смертельной схватки с муравьиным львом Лавр испытывал сильнейшие угрызения совести от того, что убил существо, просто жившее так, как ему велели инстинкты хищника.

— Лавр-р-р, идем. Сейчас ведь на кровь сползутся, — раскатистым шепотом просвистел Зэй, опалив своим близким дыханием раздраженную кожу лица знатеца, а потом схватил ладонь и потащил вперед.

Такое бесцеремонное вмешательство, ставшее почти привычным за неполный день, проведенный вместе, мобилизовало Лавра; а может, дело было в том, как именно Зэй позвал его по имени? Остатки липкой сонливости утонули в разлитой реке вслед за лягушачьим телом, и теперь взбудораженные органы чувств воспринимали окружающее с двойным рвением.

Даже походя исследовательская натура цеплялась за мелкие детали, способные рассказать больше, найди знатец время замереть и приглядеться. Утреннее солнце, озарявшее лес косыми чайными лучами, высветило листы карликовой кольчатой пальмы, растущей лишь в предгорьях. Под одним из них, свернутым наподобие двускатной крыши, объемистой тенью на фоне сочной зелени притаились коконы. Лавр не удержался и подлез под резную крышу, чтобы посмотреть.

Пять вытянутых волчком коробочек размером с предплечье напоминали уголь, усыпанный золотой поталью. Из приоткрытого конца одной из них уже выползли подрагивающие завитые усики. Солнечный парус — бабочка редкая. В здешних лесах ее удавалось встретить нечасто, и то лишь в межсезонье.

— Надо запомнить место, — тихо проговорил Зэй, внезапно оказавшийся за спиной вплотную к Лавру, — их коконы очень плотные и блестят красиво. Ценный поделочный материал.

Знатец отнесся к идее птера серьезно: достал карту, огляделся и примерно прикинул их местонахождение, отмечая его тычком пальца. После возвестил:

— Через четыре часа мы будем возле озера Нимф.

— Странное все-таки название… А как ты понял, что мы именно здесь?

Рука в серой перчатке прочертила плавную дугу и указала куда-то в сторону склона.

Зэй пригляделся. Меж белесого песчаника и камней, опутанных корнями, он заметил вход в пещеру. Если встать на четвереньки, можно даже пролезть внутрь.

— Когда кончаются дожди, туда приползают самки слепых обсидиановых саламандр. Там сидят на яйцах и ничем не питаются несколько месяцев, разве что до кладки соседки доползут…

— А чем их мужики в это время занимаются?

— Ничем. У них нет самцов. Они размножаются партеногенезом.

— Чего?

— Это когда самкам не нужны самцы для оплодотворения. Фактически, каждая такая особь создает клон самой себя.

Если до этого объяснения Зэй недоуменно хмурился, то после буквально просиял и выдал неожиданное:

— Прикольно! Жалко, мы с тобой так не можем. А то послали бы куда подальше этих всех с их правилами, наделали бы клонов, основали свою колонию…

Снова напоминать ему о том, что самцы не могут рожать, Лавр посчитал неуместным. Вместо этого с усмешкой спросил:

— И как скоро тебя замучают твои собственные клоны? Когда станут взрослыми и решат, что твоя колония не по ним, или когда тебе придется быть воспитателем у этих «личинок»?

— Ну-ну, — малосодержательно отозвался Зэй, но пыл очевидно поумерил. Лавр улыбнулся ему и, сложив карту, двинулся было дальше, когда в спину донеслось: — Ты прав. Зачем нам колония? Зачем дети вообще? Это необязательно. И без партеногенеза твоего можем вдвоем свалить, если веспов в срок не найдем.

Странная мысль. Лавр замер на полушаге. Он понял, что никогда прежде не думал о размножении как о чем-то необязательном, а еще — о размножении в контексте себя. По большей части он вообще о себе не думал. Его роль в этом мире — роль стороннего наблюдателя, а не существа, проживающего свою жизнь. Просто удивительно, как грубо он вмешивался в естественный ход собственного бытия, стараясь соблюдать постулаты невмешательства в чужое.

Дышать влажным воздухом почему-то стало тяжелее. Стараясь не выдать своего замешательства, парень уверенно сказал:

— Ну так идем быстрее.

Дорога до озера Нимф прошла в гнетущей тишине; каждый думал о чем-то своем. Однако едва заприметив смыкающиеся своды живородящих деревьев, Лавр счел нужным устроить привал. Натираясь мазью заново и протягивая ее Зэю, он спросил:

— Ты бывал здесь раньше?

— Не-а. Пролетал, наверное. Но лес тут слишком густой, не размахнуться.

Деревья и впрямь стояли частоколом, застилая небо, а размытые берега прикрывались сухими однолетниками, через которые без помощи ножа не прорубиться. Солнечные лучи сюда практически не проникали, что радовало земноводных неимоверно. Радовало это и гнуса.

— Нам сейчас придется идти вглубь леса. За третьим болотным озером можно будет выбраться наверх, на старую веревочную дорогу, если ее еще не проели.

Темная затопленная чаща не внушала Зэю никакого доверия. Воспоминания о вчерашнем перемещении по-пластунски, которое, похоже, предстояло повторить и теперь, также не грело. Насупившись, он недоверчиво поинтересовался:

— Это что, мы по воде пойдем?

— Как ты сам заметил, здесь не полетаешь. А у меня и выбора не было.

— Ладно, понятно.

— Но я не к тому. Хочу предупредить. Ты удивлялся названию озера Нимф? Здесь ничего возвышенного. Речь о комарах.

— Комарах?

— Ага. Это комариное озеро. Они откладывают сюда свои яйца, здесь же зреют личинки-нимфы…

Услыхав это, Зэй заметно напрягся, и Лавр мигом воспользовался его смятением.

— С твоего позволения я разожгу благовония. Потерпишь?

— Да! Лучше так, чем нос к носу с этими тварями…

— Нос к хоботку, скорее.

— Разжигай уже!

Благовоние Лавр выбрал удушающе-горькое: не назло Зэю, а чтобы уж точно сработало. Для верности еще и закурил, поднявшись с насиженных камней.

Пройденная дорога казалась выматывающей, только дальше — еще неприятней. Одно хорошо: деревья растут столь плотно, что корни переплетаются воздушными сетками, и перемещаться ползком придется мало где. Но был здесь и коварный минус.

В основном роща состояла из шипастых деревьев разных видов. Одни были усеяны маленькими красными щетинками, выделяющими жгучий сок, другие — крепкими роговидными выростами с зазубринами, за которыми ствола и вовсе не было видно. Даже одревесневшие травы возле берегов защищали черные «щетки», прораставшие из мест членений. И все они были ядовиты. Это значило, что ухватиться за такую кору не выйдет: тут уж или крепко держать равновесие, или смело падать в воду, где тоже неизвестно, на кого наткнешься.

Пока Лавр с наслаждением затягивался, Зэй, старавшийся нанести на себя уже третий слой мази, уточнил:

— Слушай, а какого вида здесь комары?

— Разные. Есть и айды.

Что ответил на это птер, знатец не понял, но упоминание гениталий пожилой уховертки нашло свое место в данной экспрессивной речи.

После отборной ругани жалобный тон из уст Зэя на слух Лавра прозвучал до нелепого мило:

— А ты мне эту вонючку не дашь?

Благовоние из репоя, молочно-зеленый отвар которого считался традиционным напитком обеих рас, чадило помягче и послаще. Знатец вручил его крылатому и не удержался от подтрунивания, припоминая фразочку, которую любил повторять его отец:

— Ну ты даешь. Айдов бояться — в лес не ходить.

— Тебе смешно, а я видел, как айды на лету выпивают пситтов! Я как представлю, что мое тело так же сморщивается от обескровливания, что кости обтягиваются кожей за минуту…

Зэя передернуло.

Лавр хотел было втолковать ему, что подобный страх преувеличен, ведь айды по размеру едва походили на пятилетнего ребенка, а потом снова вспомнил свою маму и подумал: пусть. Лучше так, чем в муках умирать от лихорадки. Вместо этого на всякий случай сказал об очевидной с его точки зрения вещи:

— Иди, не касаясь деревьев. Лучше падай, если что. Шанс выжить больше.

Первые метров двести они скакали ловко, но затем Зэй поскользнулся, замахал руками и чуть не схватился за красношипное дерево. Лавр, вовремя оказавшийся рядом, помог поймать равновесие. Птер снова выругался, затем зло потребовал:

— Обожди здесь.

Устремился обратно в более благопристойную часть леса и вовсе скрылся из виду.

Стараясь отвлечься от скверных мыслей на тему судьбы своего компаньона, оставленного без присмотра, Лавр оглядел ближайшие листья бриуга шипоносного.

В многоуровневом влажном лесу водоемы и запруды образовывались не только на земле. Часто маленькие озерца с отложенной в них икрой или плескающимися головастиками можно было встретить в чаше листьев или ложе цветка.

Именно это и увидел Лавр, обойдя бриуг по кругу.

Как и у многих других «живородящих» мангр, его плоды прорастали прямо на ветвях, выжидая лучших времен, когда вода вернется в свои берега. Молодая листва одного из таких побегов образовала плотную воронку, до краев наполненную дождем, и теперь в ней метался крупный розоватый головастик с проклюнувшимися передними лапками и извилистыми сизыми рожками, напоминавшими кораллы.

Лавр притаился, и не зря.

Вскоре на лист спрыгнули две мелких желто-фиолетовых лягушки. Самец, что помельче, недовольно наквакал на крупную самку. Та сиганула в бассейн. Головастик спешно подплыл и принялся тыкаться в нее своим рыльцем, сдирая острыми зубками с матери вощенную кожу, слой за слоем.

Лавр отлично помнил свой испуг и желание кинуться спасать, когда увидел такую картину впервые. Теперь он знал: ничего страшного не происходит. Эта безумная с человеческой точки зрения кормежка была обычной для поющего верхолаза. Через три дня покров лягушки восстановится, и можно будет кормить им следующего оголодавшего головастика, оставленного в другом бассейне.

Если так подумать, многие вещи в природе, казавшиеся непонятными и странными для людей, были в порядке вещей. Эту аксиому Лавр заучил давным-давно. Почему же тогда его так удивляло и смущало, даже задевало поведение Зэя, если он сам относил его к иному виду?

— Вот, держи, — раздалось издалека.

Вынырнув из-за объемистого ствола, Лавр увидел компаньона, протягивавшего ему длинный прут белой древесины. Ко второму такому же, упертому в корень, Зэй бесстрашно привалился. Свой дар он прокомментировал:

— У нас так нелетающие садовники ходят через фруктовый сад, когда он затоплен, а за рисом ухаживать надо.

— Спасибо, — сдержанно отозвался Лавр, внутренне сетуя, что из-за запрета портить лес ему самому не пришла в голову такая простая идея, и зачем-то прибавил: — А я только тебя вспоминал.

— Волновался за меня, небось? — хитро прищурив глаза, поинтересовался Зэй.

— Похоже, что да.

На такое честное признание и растерянный тон в исполнении обычно отстраненного знатеца Зэй явно не рассчитывал. Он в удивлении вздернул брови, а после расплылся в широкой улыбке, озарившей своим теплом тенистую рощу и щеки Лавра. Тот сглотнул и почел за лучшее отвернуться, прокладывать путь далее.

Мелкое комарье не прекращало летать за ребятами грозно жужжащей тучей с самого утра, а более крупных тварей им посчастливилось избежать. Однако Лавр отлично понимал, что это временно. Скоро покажется не зарастающий однолетниками исток, откуда хорошо просматривается гладь озера. Оставалось надеяться, что до его обитателей запах их пропотевших тел не донесется, или на то, что горечь благовоний отобьет у гадин жажду испить крови, но, объективно говоря, надежда на это была слаба.

И прожила она недолго.

Сначала показалась вода. Черная, покрытая мелкой рябью, как от тяжелой поступи или боя барабанов.

Зэй за спиной Лавра судорожно вздохнул. Было из-за чего: волны поднимались не от ветра, а цвет озеро обретало не от глубины.

Сотни, тысячи личинок кишели в неспокойных водах. Они чем-то напоминали детей-утопленников, висящих ногами вверх и сложивших руки на груди. Касаясь тельцами соседей, нимфы дергались и ныряли на глубину, но вскоре возвращались на место, высовывая дыхательные сифоны над поверхностью. Некоторые начинали выбираться из коконов наружу.

А над этим всем кружили они. Айды. Одни, наполненные кровью, прилетели, чтобы отложить яйца, другие были из молодняка. В основном — огромные и неуклюжие самцы, питающиеся нектаром. И несколько самок с зияющими пустотой прозрачными брюшками.

Теплый пот айды почувствовали еще издали, но теперь его источник сам подошел поближе.

Среди несмолкаемого жужжания въедливый писк играл на нервах отдельную пронзительную партию. Комары дергались в предвкушении и нерешительности: аромат крови перебивала мерзкая горечь трав и едкие клубы дыма.

В нерешительности замер и Зэй.

Лавр заметил это, только уйдя на десяток шагов вперед. Окликнул:

— Зэй, идем!

Ответа не последовало.

Птер продолжал с омерзением пялиться на озеро и его обитателей.

Тогда Лавр пошел обратно, чтобы, как маленького ребенка, оттащить своего приятеля за руку, но его опередили.

Одна из комарих решилась. Рассекая воздух дребезжащим писком, она стремительно приблизилась к парню. Медленно целясь, возвела свой хоботок.

— Получи, гадина, — прошипел Зэй.

Выхватить оружие из ножен он не мог: обе его руки были заняты. Нужно выкинуть благовоние или… Случайную безумную идею, посетившую подстегиваемый адреналином мозг, Зэй осуществил, не раздумывая.

Тонкая тлеющая палочка идеально вошла внутрь хоботка.

Насекомое отпрянуло и задергалось.

Лавр схватил Зэя за руку и резко дернул в сторону, а тот почему-то громко заорал, словно от боли, но пришел в себя и кинулся следом.

Так быстро и ловко по скользким корневищам Лавр не скакал еще никогда. Более того, даже представить не мог, что умеет.

Остановиться они позволили себе, лишь когда лес немного расчистился и шипастые деревья смешались с белоствольной рощей плодоносных руцитров. К одному такому и привалился тяжело дышавший Лавр. Посмотрел на раскрасневшегося напарника и позволил себе выплеснуть весь гнев в одной тихой порицающей фразе:

— Зэй. Это было очень жестоко.

— Я…

— Ты говорил, что вы не убиваете почем зря. И что?

— Но айды…

— Думай перед тем, как делать. Хоть иногда.

— Лавр-р-р. Мне больно.

Услышав свое имя, произнесенное глубоким вибрирующим напевом, парень осознал, что крепко сжимает ладонь Зэя в своей, и поспешил отпустить. Птер мотнул головой так, что волосы прикрыли пылающее от горячечного бега и стыда лицо, а затем повернулся, развел крылья и уточнил:

— Не здесь. Спина.

Боль была не выдумкой. На птера заползла одна из сухопутных пиявок. Вроде он и стряхивал без конца с себя кровососов, но одного пропустил, пока отвлекся на айдов. А предприимчивая пиявка, нашедшая клочок обнаженной кожи под крыльями между лопаток, воспользовалась случаем. Она разбухла от крови, но упорно сосала еще, болтаясь, как неопрятный багровый бурдюк.

Лавр спешно скинул сумку с плеча, достал спирт, промокнул тампон, поддел ногтем толстую мясистую тушу и поднес пахучую вату вплотную к кровопийце. Та тут же поспешила отвалиться. Обрабатывая порванную кожу шипевшему сквозь зубы Зэю, знатец проинформировал:

— Это была тростниковая пиявка. Теперь рана долго не затянется, будет кровоточить еще час. Надо прерваться и устроить привал как минимум на это время.

— Угу. Я и поспал бы чуть-чуть, у меня время как раз к тому… Только не здесь, ладно? — спешно согласился давно утомившийся от знатецкого «прогулочного шага» птер.

— Не тут, — согласился Лавр. — Уже скоро подойдем к старой веревочной дороге, там и передохнем.

Шли еще минут семь, пока не показалась авиценния, увитая мелкими орхидеями, еще издали сладко пахнувшими и сиявшими, как резные звездочки, на фоне синих до черноты листьев.

Раньше здесь спускалась веревка, к которой можно было примотать свою страховочную и спокойно ползти вверх, но теперь Лавр припомнил, как еще полгода назад обсуждали тему переноса спуска, который в этом месте облюбовали в качестве волокнистого корма гусеницы. Сам он тогда был слишком занят Кри и слушал вполуха, потому этот факт вылетел из головы. Впрочем, в любом случае не катастрофично, ведь сверху пути не свернули: смотровая площадка и канатная дорога без мостков просматривались в прогалине.

— Сейчас будем подниматься. Ты, наверное, подлетишь наверх на крыльях.

— А ты?

Сначала Лавр хотел спросить у Зэя, умеет ли тот вязать надежные узлы, но решил поступить иначе. Птер уже давно с недоуменным любопытством поглядывал на арбалет, пристегнутый к сумке, и знатеца посетило странное желание наглядно продемонстрировать, зачем ему нужно стрелковое оружие, которое у крылатых практически не использовалось.

Арбористика широко применялась знатецами. Способов забраться наверх имелось много, но выбирались наиболее щадящие для дерева. Подъем по застреленной веревке был одним из таких.

Все произошло очень быстро. Меткий выстрел в развилку ствола пониже смотровой площадки, и вот он, почти готовый подъемник. Осталось озаботиться самостраховкой, прицепиться кролем, и можно смело ползти вверх.

Не удержавшись, Лавр посмотрел на Зэя, чтобы оценить произведенный эффект. Тот тут же перехватил его взгляд и благоговейным тоном спросил:

— И ты что, все пятнадцать метров по ней будешь подниматься?

— Именно так.

— Охренеть… Мне как-то помочь?

— Нет.

— Тогда… Ты не против, если я тебя сверху подожду? Хочется уже сесть.

— Давай, лети.

Птер послушался. Свист его крыльев быстро смолк.

Впрочем, сам Лавр отличался изрядной сноровкой и довольно скоро ступил на мостки, опоясывавшие широкий ствол.

Удивительно, но Зэя на них он не увидел, тот буквально испарился. Снова начиная нервничать и не решаясь громко позвать компаньона, Лавр уселся и стал ждать.

Громкий стрекот слетевшей из кроны стаи пситтов заставил подскочить его буквально тут же. Лавр задрал голову и увидел спускавшегося вниз Зэя, несшего что-то в руках.

«Чем-то» оказался десяток плодов перламутрового макофора — одного из любимых лакомств летающих ящеров. Фрукты эти имели вкус орехового варенья с цедровым оттенком, но Лавру доводилось их отведать лишь пару раз: добывать сложно и не лежат совсем, портятся за полдня.

Теперь оба парня без лишних слов устроились на мостках, нагретых стоявшим в зените солнцем, выпарившим утренний дождь без остатка. Тащиться под таким после восьмичасового похода без передышек — радости мало. Одно хорошо: всякий гнус как ветром сдуло.

Лавр потянул было руки к плоду, прикрытому плотной фиолетовой шкуркой, но Зэй попросил:

— Обожди.

Тут же снял перчатки и принялся перебирать голыми руками добычу. Первым двум удовлетворенно кивнул, на третьем сморщился и отложил его отдельно, четвертый, только взяв в ладонь, отшвырнул, как снаряд…

— Они сами по себе не ядовиты, даже когда начинают бродить, но если в них поселятся сыпоточные черви, их можно подцепить. У таких шкурка на ощупь кислючая.

Сказав так, Зэй продолжил перебирать макофоры один за другим

Лавр же осознал с новой стороны всю прелесть восприятия вкуса руками. Сам-то он жил по принципу «не уверен — не ешь», а неуверенным в лесу стоило быть почти во всем.

Вскоре парни приступили к трапезе.

Отобранные Зэем плоды и в самом деле оказались прекрасны на вкус. Лавр понял, что всегда прежде ел только перезрелые. Сок из фруктов брызгал во все стороны и тек по щекам, но эстетика процесса мало волновала их обоих.

Кроме того, Лавр поймал себя на том, что, глядя, с каким удовольствием Зэй облизывается, ему и самому становится приятно.

Закончив, они посидели некоторое время без дела, оглядывая окрестные топи и листву в безмятежном молчании.

Через некоторое время Зэй решился и обратил на себя внимание компаньона, отерев тому липкую щеку костяшками пальцев. Прежде чем Лавр успел смутиться и отвернуться, он заговорил:

— Прости. Я не хотел тебя злить. Просто пситты… Они такие, как твой Кри, понимаешь? Почти разумные. Только маленькие. Я видел, как они любуются закатом, представляешь? Прилетают к нам на скалы и смотрят на море, пока солнце не сядет. Потом разлетаются спать. А айды их жрут, как закуску, и не давятся.

Лавр кивнул, принимая это объяснение: чувства Зэя были глубинно понятны. И все же попытался его урезонить:

— Ты не сможешь отомстить всем айдам. Не их вина в том, что они такие.

— А чья? Чья вина в том, что айды — это айды, а птеры — это птеры?

— Жизнь случайна. Не стоит искать в ней разумный замысел. Мы такие, потому что наши виды так развились. Просто потому что могли и выжили.

— То есть знатецы все-таки не обмельчавшие потомки богов? — иронично усмехнулся Зэй, изучающе вглядываясь в Лавра, чем привел того в замешательство.

— Каких таких богов?

— Древних, балда. Древних богов, создавших все живое, включая наш народ, и утративших после этого силу.

— Это еще что за сказка?

— А вот. Самая что ни на есть общеизвестная. Наравне с легендой о правителе, предавшем Дом, и проклятом храме в Пустых лесах.

Немного помолчали, Лавр — осмысляя, а Зэй — наблюдая, словно искал в реакции напарника ответы на незаданные вопросы, да так их и не получил.

Через некоторое время знатец полуутвердительно спросил:

— И в них правда верят?

— Не то чтобы. Просто детям их наставники читают, как сказания предков. И там у каждой в конце мораль…

— Ты мне потом их расскажешь, ладно? Сейчас тебе пора отдохнуть. Совсем побледнел.

За беспокойством и решением понятных бытовых вопросов Лавр в очередной раз скрыл смятение. В принципе, ничего удивительного в словах Зэя не было: всем им в детстве рассказывали сказки, у всех имелись любимые игрушки, будь то тряпичный анса или деревянный жук на колесиках. Однако поднятая тема цепляла, будто он краем уха что-то слышал или видел, но никак не мог вспомнить, что.

Вместо праздных раздумий Лавр решил заняться подвешиванием гамака. Обычно он не спал днем; впрочем, обычно и день его начинался позже.

Когда все было готово для «тихого часа», прежде чем залезть внутрь сетки, знатец предложил:

— Наверное, стоит снять и просушить одежду. Она вся насквозь влажная. Мы так раздражение кожи заработаем… в лучшем случае.

Зэй спорить не стал и послушно разделся. Лавр даже не успел закончить со штанами, как крылатый уже скинул с себя все и прощеголял мимо бессовестно заглазевшегося на него напарника внутрь сетки гамака.

Только оторвав взгляд от скрывшейся под сенью листвы белой крепкой задницы, Лавр понял, как паскудно себя повел. Более того, он понял кое-что еще. Например, то, какой его гамак маленький и тесный для двоих, особенно когда эти двое обнажены. Или то, что ничего не понимает в происходящем, а в реакциях своего организма — в особенности. Едва ли не трясущимися руками он развесил их одежду на солнце в зоне видимости, предварительно обработав жидкостью, отпугивающей гадов. Потом — решительно, как с головой в горное озеро, нырнул в гамак.

Застежка на сетке долго не давалась, хотя глядел Лавр на одну лишь нее. Когда же наконец позволил себе откинуться и растянуться рядом с устроившимся на боку Зэем, ничего страшного не произошло и мир не обрушился вслед за ухающим сердцем. Разве что крылатый прижался к нему вплотную, по-свойски закинув руку на грудь, но от этого жеста тут же отвлек указанием:

— Смотри.

Посмотреть и правда было на что. С листа неподалеку на влажно поблескивавших нитях свесились два крупных слизня. Своими буровато-розовыми склизкими телами они закручивались и сплетались в танце. Чувствительные усики то и дело касались тела партнера и тут же отдергивались, точно в них собирались все нервные окончания. Слизни были гермафородитами. То, что будет дальше, Лавру приходилось наблюдать не раз, но сейчас в происходившем для него появился неведомый прежде оттенок непристойности. В грудной клетке под крупной ладонью Зэя заколотилось чаще.

Птер вздохнул, заставив вздрогнуть напряженного знатеца, и абсолютно буднично сообщил:

— Эх, до чего же неудобно в гамаке. Не то, что в постели.

— Уже жалеешь, что не остался Дома? — с показной усмешкой поинтересовался Лавр, не отрывая взгляда от слизней и их вытягивавшихся красных пенисов, круживших вслед за влажными телами в танце любви.

— Нет, — хмыкнул Зэй, а потом как-то тише и проникновенней прибавил: — Ну, пожалуй, есть кое-что, о чем жалею.

— И что же?

— Ты же знаешь, что только после первой специализации мы считаемся настоящими мужчинами и настоящими женщинами?

Лавр кивнул. Такие понятия не раз всплывали в разговорах, когда речь шла о птерах. Зэй кивнул тоже и закончил мысль:

— До этого занятия сексом нам не дозволяются, хотя мы и проходим теорию в подробностях. Зато потом, в ночь, закатывается знатная групповушка.

Резко отведя взгляд от чужой интимной жизни и поняв, что ровным счетом никуда от этой темы ему сбежать не удалось, Лавр попытался осмыслить услышанное, неуверенно подбирая слова:

— То есть… Вы все вместе…

— Трахаемся, ага.

— Спариваетесь?

— Трахаемся. Ебемся. Спариваемся, если хочешь.

Новые слова для старого понятия смешались с чувством возбуждения и недозволенности, выбили из колеи окончательно. Прятаться было поздно. Лавр решил погрузиться в самые пучины неизведанного и севшим голосом поинтересовался:

— А вы как, ждете, когда… Очередь на самок освободится?

— Ага, вот так прямо стоим в очереди, как на продуктовый склад после неудачной охоты, и ждем. Нет, конечно! Просто все друг с другом, кто, как и куда захочет.

— Все?

Зэй закатил глаза и кивнул.

Лавр сглотнул. А потом сформулировал мучивший его вопрос, ответа на который никогда прежде не слышал:

— А ваши самцы могут покрывать других самцов?

От выбранных слов Зэй сморщился и сухо ответил:

— Да, и я не понимаю, почему тебя это удивляет, знатец.

— И… как?

— Как-как. Членом в задницу. Или в рот. Или в кулак хотя бы. Вот как.

— И часто у вас так вообще?

— Групповушки-то?

— Спаривания.

— Ну, ты ведь знаешь, что беременеть девушки у нас могут только во время брачной церемонии? Раз в год.

— Конечно. Долг знатецов следить за этим и…

— Так вот. Трахаемся мы не раз в год, как ты мог из этого сделать вывод.

Парни снова замолкли. Дышать обоим было тяжело. Скрыть свое отчетливо проступавшее возбуждение — тоже.

Происходившее казалось Лавру столь абсурдным, что принять его всерьез он не мог. Как никогда отчетливо он чувствовал себя сторонним и безучастным наблюдателем жизни, только в этот раз — своей.

А Зэю словно бы мало. Он решил довести градус безумия до предела:

— Знаешь, как постоянно потеет и зудит под крыльями? Да еще сам хрен почистишь и почешешь. Мы всегда, как идем в общие ванные, моем друг друга и массируем спины… Часто с продолжением.

— И ты?

— Говорю же, до церемонии было нельзя… продолжения. Кстати, не хочешь?

Неожиданно рука Зэя с груди сместилась ниже, по животу и… Лавр вовремя ее перехватил. Срывающимся голосом, таким, будто кричал сутки против ветра, он ухнул:

— Чего?

Зэй рассмеялся как-то зло и резко отпрянул, вырвав руку из захвата, но ответил:

— Помыться где-нибудь. А то у меня под крыльями так зудит, что аж трахаться хочется.

— Я… Это просто от укуса пиявки. Ранка еще долго будет зудеть. Здесь уже ничего не поделаешь, только терпеть…

— Да-да. Ты прав. А я… буду спать. С твоего позволения.

Перевернувшись на живот и устроив голову в перекрестье своих рук, Зэй стих и, кажется, в скором времени правда заснул.

Измученному же Лавру не до сна было совершенно. Он сам не понял, что такого сказал и что натворил, но чувствовал себя просто ужасно. От собственной глупости и странного отчаяния, пришедшего вслед за перевозбуждением, болезненно стягивавшим низ живота, хотелось заорать. От сводившей с ума неясности ситуации — заплакать или ударить кого-нибудь.

Вместо этого Лавр начал размышлять.

Он знал, что секс нужен для размножения. Знал, что и знатецы, и птеры им занимаются, хоть у первых и не принято об этом говорить. Его самого очень часто посещали сексуальные желания, но не существовало конкретного образа. Лавр просто хотел чего-то или кого-то, сам не зная, кого, и уж точно никогда не думал о мужчинах, даже когда мылся с ними вместе. В его системе координат такое понятие попросту отсутствовало, а теперь выяснялось, что так можно, и это — нормально, пускай и не у людей.

Лавр почувствовал себя несправедливо обделенным. Попытался представить кого-то из мужчин своего народа, но почему-то тут же вспомнил об отце. Стало мерзко.

Тогда он снова перевел взгляд и посмотрел на мирно лежавшего рядом Зэя.

Хотя его тело не казалось налитым свинцовой тяжестью, как ночью, он определенно успел заснуть. Об этом говорило и его размеренное дыхание. Лавр прислушивался к нему долгое время, затаив свое. Вглядывался в плавное лицо, повернутое в его сторону.

Потом спонтанно решился и придвинулся вплотную к спящему, чтобы физически ощутить дыхание, такт которого высчитывал про себя. Влажные теплые губы тут же прошлись по его напряженной мышце шеи: крылатый причмокнул и сглотнул.

Такого невинного прикосновения оказалось достаточно, чтобы Лавра прошибло круче, чем от плавника электрического ската. От загривка по всему телу побежали мурашки. Едва сдерживая стон и боясь, что Зэй проснется, Лавр плюнул на бессмысленные правила, а заодно и на ладонь. Ей он обхватил свой член. Возбуждение быстро вытеснило из головы любые страхи.

Лавр ласкал себя, но этого казалось мало. Не думая, он протянул другую руку к Зэю и медленно проник пятерней в его лохматую шевелюру. Тот не пошевелился. Трепетно перебирая коричные волосы спящего парня, взглядом проводя по его крепкой шее и мощным плечам, Лавр все быстрее двигал рукой по члену. Вглядывался и в нежно порозовевшее от тепла бледное лицо, мечтая увидеть ответную реакцию и одновременно страшась того, что Зэй узнает о происходящем. Похоть странным образом смешивалась с нежностью, а излишне грубые движения мозолистых пальцев по раскрывшейся головке контрастировали с невесомой лаской, какую Лавр впервые дарил другому разумному существу.

Все продлилось недолго. Жестко сдавив член в кулаке, Лавр кончил.

Стараясь дышать как можно тише, он позволил себе осмотреть виновника всего произошедшего. Тот все еще крепко спал.

Отлегло. Пара вздохов, чтобы успокоить дыхание…

Чуть приподнял голову. Сперма залила его живот, но, словно этого мало, часть ее оказалась и на бедре Зэя. Лавр отлично понимал, как сильно будет себя ненавидеть и презирать, и тем сильней боялся разбудить крылатого. Сил объясняться не было, а потому притронуться к его телу и стереть постыдные следы так и не решился.

Прикрыв глаза, Лавр почти мгновенно заснул.

7. Не друзья


Если спишь голым без покрывала, даже в жару нужно быть готовым к зябкости, бегущей мурашками по телу в момент, когда дрема не отпустила до конца.

Холодок от легкого порыва ветерка поверх теплого пота и изжаренной кожи пробрал до костей так и не выспавшегося Лавра. Поежившись, он вжался во что-то мягкое и теплое под боком.

Мягкое и теплое фыркнуло. Резко вспомнив все, знатец окончательно проснулся и распахнул глаза.

Рука Зэя снова покоилась на груди Лавра.

Птер не спал; изучал своего соседа спокойным взглядом и легко улыбнулся, когда на него обратили внимание. Однако улыбка сменилась ехидной усмешкой, едва он заговорил:

— К нам в гамак что, снова гусеница заползала?

— Ты о чем? — хрипло переспросил Лавр. Спросонья соображал он туго и принялся озираться в поисках новых проеденных дырок.

— Да вот… — вздохнул Зэй, счистил пальцем стягивавшую корку из заветревшейся спермы на животе Лавра и перебрал кончиками, как бы пробуя на вкус.

Знатец вздрогнул, а птер подобным манером принялся очищать и себя, задумчиво приговаривая:

— М-м-м, хотя нет… Скорее похоже на работу слизня. Как думаешь?

От жгучего стыда щеки Лавра залила краска, но больше он никак не проявил накативших на него переживаний. Оправдываться или извиняться тоже не стал, просто попытался перевести разговор на иную тему:

— Как себя чувствуешь?

— Даже не знаю… Все еще уставшим, наверное. Спину нарывает, — с охотой пожаловался Зэй.

— Повернись.

Несмотря на тщательную обработку, рана, оставленная пиявкой, действительно выглядела не лучшим образом. Плотно запахнутые крылья, под которыми кожа прела, создавали отличную среду для гниения.

— Тебе бы с открытыми крыльями походить, подсушить рану, — посоветовал Лавр, повторно обрабатывая нарывы шипящему сквозь зубы Зэю.

На этот раз смолчал птер.

— Посиди так хоть немного, а я вещи принесу, — вздохнул знатец и полез на мостки.

В развешенную одежду запросто мог залезть кто угодно. Хуже всего, если, пока они спали, на запах пота слетелись подкожные оводы и отложили яйца в ткань. Впрочем, в первую очередь они бы сунулись к спящим, а своей реакции и охотничьим инстинктам Зэя Лавр доверял.

Перехватив палку, он с расстояния простучал одежду. Ни змей, ни иных гадов не посыпалось. Значит, можно приблизиться.

Ни за воротом, ни в штанинах, ни где-либо еще кладок не обнаружилось. Скинув нагретую сухую одежду в гамак, юноша опустился следом.

Солнце, стоявшее в зените, успело совершить немалый путь, и теперь косые лучи заглядывали на ложе к парням, рисуя лиственно-сетчатый узор на обнаженных телах. Лавр заставил себя не любоваться эстетикой момента и спешно натянул штаны.

Зэй последовал его примеру, а затем, высунув голову из незалатанной дырки, осмотрел проглядывающие меж крон небеса и прокомментировал:

— Около восьми дня. Цихи как раз должны были вылететь на охоту. Как бы на них не нарваться.

— А вы часто летаете в эти края?

Нахмурившись, будто обиделся, Зэй ответил:

— Они — да. Здесь начинается разреженный лес, и легко спуститься ниже.

— Может, раз угроза идет из Пустых лесов, Ка-Ханцинпло запретит сюда летать?

— Запретит? — Зэй возмущенно фыркнул. — Ты точно правильно понимаешь, чем занимается наш глава?

— А что не так в моих словах?

— Ну… Как минимум, цин не может что-то просто запретить. Его долг — быть в курсе всего. Следить, чтобы все работало как надо. Вести дела и бумаги. Выступать в роли верховного судьи. Руководить церемониями. Брать ответственность. Принимать решения от лица Дома… в самых крайних случаях. Он действительно мог рекомендовать людям не летать сюда. Но запретить?

— А тяжелое состояние трех ваших охотников не является серьезным доводом и крайним случаем?

— Лавр-р, ну они же не первый год настоящие мужчины и женщины! Если они полетят сюда, значит — достаточно уверены в себе. Значит, это их выбор. В конце концов, даже мы с тобой здесь.

— Это другое. Нам с тобой вообще не полагается здесь находиться. Есть разница между свободой выбора и идиотской отвагой.

— И все-таки мы здесь.

— Не могу сказать, что это шибко правильно.

— Но нас же до сих пор не ищут. По крайней мере, специально.

Мысль оказалась меткой. Позицию птерского главы парни слышали лично, и она была ясна: либо вернется сам, либо не часть Дома. Другое дело — знатецы. Лавр понимал, что нарушил чертову уйму негласных правил, и все же его до сих пор не поймали с поличным. Значит, либо мощь посвященных была преувеличена и они не могли выслеживать младших, либо… не хотели. Это действие постулата о невмешательстве на практике? Но если «можно все», что тогда есть правило? И что — правильно?

Внезапно Лавру отчаянно захотелось, чтобы, как в детстве, его с Зэем отыскали, привели в залу и по полочкам разложили: так можно потому-то, а так нельзя поэтому-то. Подобное желание суть малодушие. Однако еще малодушней из страха откладывать мысль о возвращении в Караст и объяснениях перед старшими; впрочем, Лавр был практиком и не любил, да и не умел толком просчитывать многофакторные ситуации. И, будто почувствовав его слабину, следующей фразой Зэй попал в точку:

— Слушай, ну мы ведь уже здесь и сейчас. Какой смысл горевать о том, что могло бы быть? Ничего не изменишь. Давай… давай просто получим от происходящего максимум выгоды. И удовольствия. Тебе ведь весело?

— Обхохочешься, — криво усмехнулся Лавр, но, задумавшись о гремучей смеси непонятных чувств, понял, что и веселью там место нашлось.

— Ну ты и зануда… — закатил глаза птер, а потом широко улыбнулся и подмигнул, как бы по секрету сообщая: — А вот мне с тобой весело. Вы, знатецы, вечно всех изучаете. И мне впервые захотелось кого-то изучать.

— Это кого?

— Тебя же, ну! — расхохотался Зэй, рождая в Лавре странную обиду. Будто гордость ранили. С раздражением он хрипло проговорил:

— Я что для тебя, как клоп?

— А я, знатец? Кто для тебя я? Самец, который еще не успел спариться с самкой ради оплодотворения? Самец, покрывающий других самцов? — глядя на раздувающиеся ноздри собеседника, Зэй понял, что не ошибся, и победным тоном возвестил: — Что, обидно тебе оказываться зверушкой для наблюдения, да?

— А кто ты, птер? — прохрипел пуще прежнего Лавр, не готовый признать вину за простой и выверенной системой или, проще говоря, за самим собой.

— Я человек, знатец.

— Человек — это я.

Теперь ни один из них не смеялся. Парни смотрели друг на друга. Долго. Чуть зло. Оценивающе.

Затем Зэй утвердительно спросил:

— А почему ты не оставляешь это право за нами обоими?

— Я… Мы разные. Разных видов.

— И кто же я? Животное? Птер среди портретной галереи ящеров и насекомых… И наравне с ними. Жук с красивыми крылышками. Так?

Лавр смолчал, отводя взгляд, но Зэй уже завелся и останавливаться не собирался.

— А у человека, который дрочит на жуков, есть какое-то специальное название? Я имею в виду, тебе ведь было приятно гладить меня? Настолько приятно, что ты кончил. Или, как это называется… выпрыснул эякулят?

Дернувшись, как от удара, Лавр резко поднял взгляд. Слова едва протолкнулись сквозь горло, но голос прозвучал уверенно и обреченно:

— Ты не спал.

— Спал. Но проснулся.

Лавр испытал стойкое желание спрятаться за ладонью, однако продолжил смотреть прямо в глаза Зэю, и тот сжалился:

— Не переживай. Твоему жуку не было неприятно.

«Твоему жуку…» — из всех прочих, Лавр отчего-то повторил про себя именно эти слова, и, несмотря на ужас ситуации, его губы сами собой растянулись в неловкой улыбке.

Зэй хотел сказать что-то еще, но хмыкнул и просто улыбнулся в ответ.

Облачение в приятно теплые одежды заняло пять минут, перекус вареными яйцами златоглазок и сушеным кальмаром еще десять. За это время парни не проронили более ни слова.

Закончив с трапезой, знатец ловко закинул суму за плечи, подтянулся на руках и позвал с мостков:

— Идем, мой жук.

Бронзовокрылый жук хохотнул так, что его легкая лохматая челка откинулась набок, освободив обзор, а вместо тысячи ответных слов, поднявшись, дал черноволосому недобогу смачный подзатыльник. Потомок божества не сопротивлялся. Он принял это как должное и жалел лишь о том, что ни в детстве, ни позднее не имел рядом с собой сверстника, способного понять очевидное без лишних слов и научить получать от жизни удовольствие.

Лавр почувствовал, что именно сейчас, ускользнув из общества знатецов, где каждый — «товарищ», за неполных два дня обрел… друга? Кажется, под этим словом птеры обычно понимали сложную гамму обуревавших его чувств.

***


Старая веревочная трасса оказалась местом пустынным. За полтора часа пути по разноуровневым канатам и мосткам навстречу ребятам не выползло ни единого живого существа, и только полупереваренная охровая труха и обглоданные доски указывали, что не так давно личинки древоточца изволили трапезничать.

Начавший мучиться внутренними подозрениями Лавр успокоился, усмотрев наконец движение на дереве неподалеку. Приглядевшись, признал опадного листохвостого геккона с серым тельцем, притаившегося на сером же стволе: существо для человека безобидное, вынужденное плотно припадать красным брюшком к дереву, чтобы его не заметили. Зато там, где они водятся, можно не беспокоиться о докучливых москитах — основном источнике заразы в лесу и по совместительству основном корме для терпеливых рептилий.

Наблюдая за тем, как геккон поднимает клейкую лапку с округлыми подушечками и резко машет ей, будто разминает или приглашает пройти вперед, Лавр решил первым завязать разговор на отвлеченную тему:

— Помнишь, ты говорил о сказках ваших наставников?

— Что, пришла пора делиться сокровенными знаниями?

— Если ты не против. Я бы послушал.

— Да пожалуйста, для хорошего знатеца и человека ничего не жалко, — подмигнул Зэй, нарочно делая акцент на обоих понятиях. — С чего начать? С сотворения вами мира?

Узнать интерпретацию истории своего народа было жуть как любопытно, но именно сейчас Лавру ужасно не хотелось терпеть подколки, которые непременно посыплются, стоит копнуть тему глубже. Он не мог гарантировать сам себе, что воспримет порой излишне грубоватый юмор Зэя адекватно, а его скачущие со скоростью голодного Кри эмоции здорово утомили. Во имя сохранения мирного настроения начать решил с нейтральной темы:

— Это я уже понял в общих чертах. Лучше расскажи о храме, как раз скоро пойдем мимо. Интересно, отличается ли ваша версия от нашей.

— Ну-у… На самом деле, мало что интересного могу о нем сказать. Это скорее не сказка, а нравоучительный ужастик. Мы с Лин хотели как-то туда слетать вместо сон-часа, так нам Притуулис… наш наставник таких люлей прописал, когда догнал. Быстро летает, старый «-лис»… Договаривались с Лин попробовать вновь, когда вырастем, станем настоящими мужчиной и женщиной, и ни один наставник нам будет не указ, но что-то сомневаюсь, что она помнит…

— А Лин — это кто?

— Да приятельница, на год старше. Только теперь она Линцих. В детстве с ней было весело, а нынче… Серьезная вся из себя. Не до меня ей. Зажимались по углам несколько раз, ничего особого. Ей парни не нравятся, видите ли.

— Как так?

— Вот так. Любит исключительно женские сиськи и голоса.

— А ты?

— Я? Тоже люблю сиськи, да. Но парни мне, в отличие от нее, нравятся.

Только вовремя закушенная губа чудом спасла Лавра от необдуманного вопроса: «А я — тоже?». Странный укол неприятного чувства разлился по груди: завидно было слушать, как просто птеры могли «зажиматься по углам» со всеми подряд, но пуще этого и как-то мерзко до злобы представлять конкретно Зэя, по-хозяйски щупающего подругу за грудь или просовывающего ладони к ней в штаны. Или не подругу, а друга?..

Мысли опять пошли не туда. На месте абстрактного «друга» Лавр представил себя. Они с Зэем в тускло освещенном закутке Довольственной площади, и вокруг витает пряный аромат специй, а руки скользят, изведывая новое, и желание смешивается с волнением, что сейчас их засекут…

— Что ты на меня так смотришь, Лавр-р-р? Никак, жрать снова хочешь? — тягуче и сладко, как горохоцветный мед, протянул Зэй, а в глазах у него отразилось искреннее веселье напополам с пониманием, однако Лавра от горящих мочек ушей и безоглядного смущения это не уберегло. Пытаясь забраться поглубже в ворот, он поспешил оправдаться:

— Прости. Задумался… Давай вернемся к храму.

— Ну, мы до туда еще и не доходили… Храм Пустых лесов. Сакральное место. Сам знаешь, ведь ваши посвященные именно там предают земле каждого умершего. Ты-то в нем бывал?

— Нет. Как ты верно заметил, это сакральное место, куда можно только посвященным.

— Не удивлен. А все рассказы о нем связаны с тем, что мать-земля мигом примет каждого, там оказавшегося. Оттуда никто и никогда не возвращался. Ну и вывод из этих десятков леденящих душу историй о безвременно ушедших делают: типа, умереть мы всегда успеем, и нет никаких причин искать смерти раньше отведенного срока. Всему свое время. Такая мораль.

— Ага, у нас все то же и в таких же выражениях. Значит, это общая сказка.

— Значит, общая, — эхом согласился Зэй, а потом, поравнявшись с Лавром, глубоким шепотом в самое ухо спросил: — Слушай, ну неужели твои тебе правда ни словечком, ни намеком?

— Нет. Ну… Разве что отец говорил, что чушь все это и никто не умрет, просто не пройдет внутрь, если земля не готова его принять.

— Хм, — отозвался Зэй неопределенно; он явно рассчитывал на более захватывающий ответ.

Его компаньону же в голову пришел другой вопрос, и, не раздумывая о тактичности, он не преминул его озвучить:

— Зэй, а ты знаешь своих родителей?

— Ага. Ну, у нас все по большей части знают своих родителей и прочую родню, потому что в брачный период с ними спариваться нельзя, — прозвучал абсолютно равнодушный ответ, — вы же сами и ведете учет генеалогических древ и нам сообщаете, что как.

— Это да. Но я сейчас говорю конкретно о тебе.

— А что я? Отец, кажись, сам Ка-Ханцинпло, но мы никогда с ним толком не общались. В конце концов, он, как глава, отец для всех нас и должен быть беспристрастен. Мою мать Герцихрун уже приняла земля. До тех пор мы с ней неплохо дружили, часто сидели по вечерам в чайной, говорили за жизнь. Братьев и сестер по крови много, но я нарочно не заучивал; вот доживу до брачной церемонии, и ты придешь ко мне со списком, зачитывать, кому ребенка заделать могу, а с кем чревато вырождением.

— Ты говоришь, дружили… Но ведь это твоя мать.

— Почему тебя это удивляет? Моя мать что, не обыкновенный человек? Ты сам со своей что, не дружишь?

— Мою уже давно приняла земля, что до отца… Мы живем вместе, но у нас с ним неоднозначные отношения, и я не уверен, что их можно назвать дружбой.

— А что в твоем понимании вообще дружба?

— Не знаю… Может быть, это как у нас с тобой?

В ответ на робкое предположение Зэй громко фыркнул, а потом залился смехом. Лавр снова ощутил себя распоследним идиотом, однако предаться самоуничижению не успел.

Будто почувствовав смену его настроения, птер опустил руку на плечи знатеца, заставив тем его остановиться, приобнял и заговорил:

— Не обижайся, но дружба — это что-то более постоянное. Думаю, мы правда могли бы стать друзьями и даже больше того, самыми близкими друзьями, имейся у нас время и возможность. А пока… для меня это скорее те самые «неоднозначные отношения». Ты чего, расстроился?

— Что для тебя «самый близкий друг»? — проигнорировав вопрос, Лавр с досадой задал свой.

— Не знаю. Такого у меня еще не было. Но я не отказался бы узнать, что это. Надо с чего-то начать… — нарочито-задумчиво прошелестел Зэй, устраивая и вторую ладонь на плече напарника.

Бой хитиновых крыльев грубо ворвался в их беседу. Пока еще отдаленный, но перепутать было невозможно: в их сторону летел кто-то крупный.

Одним махом спрыгнув на развилку руцитра ярусом ниже, где удачно образовалась здоровая «ведьмина метла», парни затаились, подобно листохвостому геккону, не сговариваясь задержали дыхание и принялись всматриваться в небо. Не зря.

У самых крон показался отряд птерских охотников. Они почти никогда не вылетали на службу поодиночке. Впереди и по бокам всегда пускали юных и легких разведчиков. За ними парами следовали крылатые посильнее: закидывали на плечи палку с привязанной к ней добычей посредине. А между скользили ловкие и чуткие атакующие, основная ударная сила. Все они были облачены в почти невесомую хитиновую броню из брюшка и надкрыльев одомашненных тараканов, а некоторые носили на голове белые банданы.

Оторвав взгляд от процессии, в которой насчитал семь птеров, Лавр перевел его на Зэя и отметил, что тот наблюдает за происходящим с откровенной завистью.

Пристальное внимание не ускользнуло от взора крылатого; мельком глянув на напарника, он бегло махнул ладонью и зло прошипел:

— А вот и Линцих. Вспомнили… Выпендрежница!

Палец указывал на небольшого птера с ярко-синей головой, выписывавшего ловкие виражи меж стволов деревьев, но пол в полете Лавр бы ни за что не определил, не говоря уж об остальном. Приглядевшись, когда та пролетала достаточно близко, он понял, что на лысом черепе красовалась какая-то лазурная татуировка в тон надкрыльям, спускавшаяся вниз по шее и продолжавшаяся на предплечьях. Рисунки на теле были в ходу у птеров, прошедших специализацию, и совсем не встречались у знатецов; зато все посвященные ходили с серьгами-каффами в ушах.

Выйдя из крутого пике аккурат над мостками и описав петлю, девчонка залихватски свистнула и прокричала:

— Совсем ничего!

Несмотря на сказанное, Линцих задержалась в роще, пробегая взглядом по окрестностям. На секунду Лавру померещилось, что она внимательно смотрит на них с Зэем, находящихся в не самом надежном укрытии. Парня прошиб холодный пот. Через пять секунд он был практически уверен в том, что она не просто их видит, а смотрит прямо ему в глаза. От страха сердце заколотилось как бешеное. Через еще десять секунд девушка резко сорвалась с места и взмыла в небо, на юг. Напряжение не отпускало, и все же Лавр не мог не отметить, как изящно давалось ей парить; совсем не похоже на тяжеловесный полет Зэя. Когда испуг перестал перехватывать глотку, а звучные хлопки крыльев отдалились, доносясь лишь эхом, слова одобрения сами бездумно сорвались с губ, просто как констатация факта:

— Хорошо летает.

Они сработали как детонатор. Медленно, очень медленно Зэй повернулся на Лавра. Одарил его таким яростным взглядом, что стало понятно: взрыв неминуем. И он прозвучал, столь же оглушительный, что и подрывные работы в птерских шахтах:

— Иди… нахуй!

Раздумывать о смысле отчаянного вопля не было времени; крылатый взмыл вверх, больно приложив крылом, и без оглядки помчался вперед по мосткам.

Кляня свою неловкость, Лавр полез вверх по стволу, но, когда добрался до дороги, бликующую бронзовую спину едва удавалось разглядеть за довлеющей зеленью рощи. Сбивая ноги, он ринулся вперед по шатким старым мосткам, с которых едва не слетал: так они качались.

Лавр бы не догнал приятеля, если бы тот сам не остановился через долгих десять минут неловкого спринта у самой окраины верхолесья.

Дальше был быстрый спуск по натянутому под наклоном прочному канату, к которому прицеплялась дуга композитного арбалета. Внизу ждала совсем узкая тропа, состоявшая из веревок без мостков, способная вывести к долине, за которой раскинулись Пустые леса, за полчаса.

Именно на их голубой абрис вдали сквозь неплотную сеть бордюра и глядел Зэй, свесив ноги вниз. Недолго думая, Лавр сел рядом и попытался подобрать слова:

— Зэй, я…

— Линцих — первоклассный охотник, ей пророчат скоро стать «-рун»… — перебил неловкую речь компаньона птер и, горько вздохнув, продолжил: — Когда-то я думал, что Лин — мой хороший, может даже, самый близкий друг… А потом сам все испортил.

— Чем?

— Ревностью.

— К девушкам?

— К полету… Ну, и к девушкам тоже. Иногда мне кажется, что для всех этих свободных отношений я слишком собственник. Впрочем, это ощущение пропадает, когда оказываюсь в банях, — Зэй расплылся в грустной улыбке, а потом наконец повернулся к собеседнику и, взволнованно нахмурившись, спросил умоляющим тоном: — Лавр-р-р. Ты сочтешь меня сволочью, если я скажу тебе правду?

От этого вопроса у знатеца неприятно похолодело внутри. Ожидая худшего, он серьезно потребовал:

— Говори в любом случае.

Набрав побольше воздуха в грудь, птер произнес с явной неохотой:

— Я рад, что ты не летаешь. Очень-очень. Значит, это не помешает нам дружить.

Признание всколыхнуло в Лавре противоречивые чувства. С одной стороны, успокаивало, что речь не идет ни о чем действительно страшном, с другой — поражала подлая мелочность, какой Зэй с легкостью мог отравить жизнь и другим, и себе. С третьей… он хотя бы честно это признавал. Да и имел ли право Лавр, терзаемый ревностью ничуть не меньше, судить? Ему было в чем признаться в ответ:

— А я завидую твоим крыльям. Вообще крылатым. Но это все равно никак бы не могло помешать моей дружбе.

Зэй поглядел на Лавра в ответ с уважением. Ему нравилось, когда люди способны честно сознаться в своих чувствах и помыслах, даже если они черны. Лавр же никак не мог взять в толк, почему Зэй отдавал себе отчет в своих худших чертах, но не пытался контролировать их проявление.

В молчаливом переглядывании парни провели некоторое время, успокаивая дыхание; потом птер хмыкнул и выдал:

— И все-таки я сволочь… Не отвечай! Соврешь, и я обижусь. Скажешь правду… обижусь еще больше.

— Да я и не думал об этом вообще… Нам бы до ночи до Пустых лесов добраться. По темноте на муравьином тракте делать нечего.

— Абсолютно согласен! Значит, идем?

— Ну уж точно больше не бежим.

***


После влажной камеры леса идти по холмистой долине, алевшей нектароносными цветами, то и дело вспугивая стайки обеспокоенных бабочек, было сплошным удовольствием. Конечно, обитатели разнотравий не менее опасны, чем лесные жители, но хоть земля не разъезжается с предательским хлюпаньем. Сочные луга урочища, окруженного горами, обрывались скоро; по представлению Лавра, редко бывавшего на открытых пространствах, даже слишком скоро. Зелень редела, переходила в каменисто-песчаную осыпь.

Притомившиеся парни лениво ковыляли вверх по валунам. Они условились, что, если по тракту идет колонна свирепых бродячих муравьев, форсировать события и лезть навстречу верной смерти не станут, вместо этого будут искать место на ночлег, и теперь оба втайне надеялись именно на такое развитие событий.

Приоткрытые по наставлению Лавра крылья птера жалко волочились по траве, задевая кончики злаков, а теперь цепляли пыль с камней. Незащищенность нервировала Зэя, но он чувствовал, как здорово казалось бы небольшая ранка подрывает силы, мечтал о скорейшем выздоровлении и потому молча терпел, подсушивая ее под низким солнцем.

Муравьиный тракт представлял из себя песчаный перевал с редко торчавшими, как гигантские клыки, скалами. Сложно сказать, почему, но его облюбовали сразу несколько видов муравьев как часть своего постоянного маршрута. Мирметты, фангирезы, жнецы — самые крупные из них, постоянно борющиеся за господство на крошечном отрезке земли, но они и вполовину не так могущественны, как бродячие, хотя размерами те едва ли сопоставимы с айдами. Когда эти кочевые муравьи только приближаются, все другие живые существа в панике разбегаются, и не дай боги ступить меж их сплоченного отряда.

Отец рассказывал истории о том, что, когда люди жили на земле, едва заслышав или завидев отряд бродячих вдалеке, в панике разбегались, бросая все вещи. По возвращении их встречали дома, вычищенные как от продуктов, так и от любой живности, включая докучливых паразитов. Ходили слухи, что однажды в одной из хижин забыли связанного преступника, а когда вернулись, нашли только обглоданные кости. По представлению Лавра, это была одна из самых ужасных смертей. Земля никого не должна принимать насильственно, в муках или от пыток.

С удачно поваленного валуна часть ржаво-красных песчаных впадин проглядывалась как на ладони, однако во многих местах барханы были слишком высоки или перекрывались горными останцами. У муравьев под вечер, должно быть, наступил спад активности: вместо оживленной полнокровной артерии, коей обыкновенно являлся тракт, перед глазами предстали небольшие заблудшие караваны антрацитовых изящных мирметтов и мелких, но до полного паралича ядовитых рыжих бесов. Глядя на них, Зэй с сомнением протянул:

— Странно как-то… Может, бродячие недавно прошлись?

— Непонятно. Вроде не видать. Возможно, наоборот, только приближаются.

— Тогда давай скорее, пока их нет!

— Скорее нельзя, здесь же куча личинок муравьиных львов в засаде, — Лавр напрягся, вспомнив о шраме, рассекавшем ногу, и извлек клинок из ножен. — Знаешь, что думаю?

— Что?

— Ты лучше пролети здесь, не поднимаясь слишком высоко, и жди у леса. Я тебя догоню.

— И бросить тебя одного? Нет, пойдем вместе.

— Не глупи! Если неймется, лучше разведай, что здесь происходит. А я потихоньку пойду вперед.

— Ладно. Это другой разговор.

Загудели выписывающие восьмерку крылья, поднимая рыжую пургу из сияющей крупы песка. Покачиваясь, птер грузно оторвался от земли и медленно заскользил в паре метров над ней. Лавр с грустью подумал, что ни за что не назначил бы его не то что охотником — любым, в чьей профессии требуется уметь хорошо летать. В сравнении с изящным парением Линцих полет Зэя напоминал об обожравшейся перебродивших фруктов плодовой мошке, но говорить об этом, даже из лучших побуждений, не стоило.

Ловко спрыгнув на пески, Лавр пошел по самым гребням барханов, простукивая перед собой палкой и обходя редкие группы насекомых.

Он успел преодолеть половину пути и оказаться в узком ущелье промеж глубоких воронок, когда заслышал приближавшийся со спины свист и шорох многочисленных крыльев.

Уверенный, что это подруга Зэя рассказала своим, Лавр, по телу которого от напряжения побежали мурашки, обернулся. Невнятные объяснения ситуации так и не успели оформиться.

Невысоко, как и птер до этого, над песками летели веспы.

8. Лети, или подохнешь


Правая воронка окажется ловчей муравьиного льва? Левая?

Или бегом вперед, беспомощно увязая в песке и перескакивая через рыжих бесов?

Правильного решения не существовало. Никто не мог дать подсказку.

Не думая, Лавр соскользнул по песку влево, прижался к раскаленной стенке ямы, чуть закопался и замер.

Четыре веспа. Если они действительно бросаются на людей и заметят его, шансов выжить нет.

Зэй… Как предупредить Зэя?

Мысли лихорадочно метались в голове. Ответов не было.

Процессия шершней вновь показалась в поле зрения Лавра. Он успел отметить, что к привычному черно-желтому окрасу добавился незнакомый белый узор. Другой вид? Детальнее разобрать не удалось. Насекомые пролетели мимо и скрылись.

Терять время было нельзя. Вдруг Зэй мчит прямо навстречу им?

Лавр понимал, что, как бы дело ни обернулось, едва ли он сможет помочь, но руки сами потянулись к арбалету вперед мыслей. Возможно, впервые в жизни ему пригодятся болты, валявшиеся бесхозной связкой в рюкзаке…

Взбираться по отвесной стенке воронки оказалось не так просто; сухой песок осыпался от каждого движения, утягивая за собой. Решив, что проще вылезти будет с противоположной, более пологой стороны, парень сломя голову сиганул вниз.

Ошибка. Нелепая. Непростительная.

Отец Лавра не раз говаривал, что нельзя войти в одну реку дважды, но сейчас его сыну это удалось.

Дно воронки разверзлось. Ослепляющие красные брызги песка хлынули во все стороны. Мир завертелся.

До боли знакомое чудище выползло из глубин персонального кошмара Лавра и мощным ударом подбросило его вверх вслед за песком.

Он ничего не успел сделать. Все происходило, как со стороны.

На лету поймав серповидными челюстями жертву, личинка муравьиного льва попыталась перехватить ее поудобнее и впрыснуть свои пищеварительные соки, разжижающие добычу изнутри, но укус пришелся в плотную заплечную сумку, а не в мягкую сочную плоть. Взбешенная тварь подкинула барахтающийся ужин еще раз.

Ударившись головой о камень, Лавр потерял сознание.

***


Почти полное отсутствие муравьев на их исконной тропе смущало Зэя. Похоже, что-то в одночасье заставило насекомых сменить свой многолетний маршрут.

Достигнув пологого спуска в Пустые леса, крылатый присел отдышаться на выступ горы. Он не любил признавать, но полет, и без того никогда не бывший делом простым, с годами давался ему все хуже. В детстве каждая минута, проведенная в небе, казалась настоящим волшебством. Ныне же единственной мыслью, возникавшей при этом в голове, было: «Лети, или подохнешь».

Громкое жужжание сбило с безрадостных раздумий; птер вжался в нагретые камни и притих, от напряжения перестав даже дышать.

Веспы пролетели быстро и, забирая западнее медных шпилей храма, целенаправленно скрылись в лесу.

Засмотревшегося им вслед Зэя внезапно как обухом ударили. «Лавр!» — единственная мысль, что пронеслась в голове и повторялась все время недолгого полета назад.

— Лавр! — отчаянный крик в надежде, что раскинувшийся на песке знатец подаст хоть какие-то признаки жизни, и подбирающаяся своими шипастыми челюстями тварь еще не успела его выпить.

Вложив все силы в отвесное падение, вытягиваясь, как струна, с острым стилетом в ладони, Зэй со всего размаху вогнал его в рудиментарный фацетный глаз личинки.

Та безмолвно задергалась, заколошматила щетинистыми лапками, беспорядочно бросая струи песка во все стороны.

Взвесь забивала нос и рот, застила взор, но отереться не было времени. Схватив Лавра под мышки и неистово молотя крыльями, Зэй рванул вверх. Дотащиться он смог лишь до относительно безопасного гребня бархана неподалеку.

— Лавр-р-р! — беспомощно позвал птер снова, чувствуя, как подкатывает паника, но голос потонул в знакомом гуле.

В сторону Пустых лесов летел еще один отряд из пяти веспов.

Зэй успел лишь вскочить и попытаться уволочь друга к ближайшему укрытию — валуну в нескольких метрах, когда стало ясно: поздно. Шершни заметили их, и хуже… зависнув на месте, выгнув брюшко вперед, они демонстрировали жала, как загипнотизированные покачивались из стороны в сторону. Это было не просто угрозой или предостережением.

Шершни готовились к атаке. Они целились.

Даже если инстинкт самосохранения и попытался бы подсказать Зэю бросится спасать свою жизнь, в его голове не нашлось места для такой подлой мысли. Предательство чуждо братству птеров. Он и Лавр: оба должны были либо выжить, либо погибнуть.

Прилив адреналина заставил мозг соображать, а тело не видеть пределов возможного.

В два резких движения Зэй срезал кожаные ремни тяжелой торбы, подхватил Лавра на руки и попытался взлететь.

Спину будто разрывали с двух сторон, а крылья выгибались до пламенеющей боли; они отказывали, лишь чуть отрывая стопы от поверхности. Зато столп пыли удавалось поднимать ничуть не хуже муравьиного льва. Веспов это дезориентировало.

Рассчитывая выиграть хоть немножко времени и чуть не падая от тяжести, Зэй побежал вперед. Он едва касался ступнями песка и не переставал придавать себе ускорение крыльями.

Трюк дал ему фору. Заметив пропажу, шершни подняли угрожающий вой и ринулись следом за ускользающей целью. Они жужжали где-то за блестящим облаком, но бить наугад не решались.

Однако песчаная полоса кончится слишком скоро. И что тогда?

Несмотря на явный перевес сил противника, Зэй не сдавался. Даже в безвыходной ситуации нужно искать преимущества. Были ли они у него?

Выступать одному против пятерых с фальшионом наголо сродни самоубийству. Не годится.

Размером они с людей, значит, массой не задавишь.

Что еще?

У веспов, как и у него самого, два крыла. Более длинные, более сильные… Выносливее, быстрее, ловчее. Да и не с грузом на руках тягаться с ними в полете.

Что есть у птеров и чего нет у шершней?

«Надкрыльев», — прозвучал в голове ответ.

Он породил безумный план.

Из редких полетов с преподавателями в этих краях юноша запомнил не так много: муравьиный тракт, храм Пустых лесов и пороги Пегора, бравшие свои истоки из подземных вод глубокого пещерного озера в разломе. Наставники Притуулис и Галлисхро водили их туда по земле. Зэй навсегда запомнил глубокую синеву воды с узкой дорожкой света, будто разрубавшей спокойную поверхность напополам, и облюбовавших сталагмиты ночных бабочек, покрытых каплями росы.

Сейчас туда предстояло попасть совсем иным путем: через «световое окно», трещину сверху.

Песок кончился. Налево, вдоль горы, по узкому карнизу. Где-то там, меж валунов…

Выпад шершня едва не пробил крыло; Зэй вовремя одернулся.

Около скалы в виде пальца, около скалы… Вот и разлом!

Выбиваясь из последних сил, Зэй перехватил бессознательного Лавра, крепко обвив руками, подобно лиане. Глубоко выдохнул, сложил саднящие крылья… И, отринув страх, прыгнул в зияющую черноту.

Неотступно догонявшие веспы ринулись следом.

Вопль ужаса Зэя несмолкавшим эхом отскакивал от стенок:

— Еба-а-а!!! — так орала его закипевшая кровь, его рвущаяся наружу изо рта душа.

— А-а-а!!! — так отзывались недра пещеры, возмущая спокойствие мотыльков.

Перекрывая обзор, стукаясь друг о друга и Зэя, кишащая крылатая чернота замельтешила, но развеялась как раз вовремя, чтобы тот увидел стремительно приближавшуюся трещину света с синевой по контуру. Разлом расширялся.

На набранной скорости поднять надкрылья оказалось совсем непросто. Когда же наконец получилось, Зэя пронзила такая яркая вспышка боли, что из глаз сами собой потекли слезы, а губа оказалась прокушена до крови.

Вывихнул! Он вывихнул свое крыло!

Но рук не разжал, голову не потерял.

Плотные пластины надкрыльев сработали так, как и рассчитывал Зэй. Замедлили падение. Но все еще — слишком быстро…

«Лети, или подохнешь, лети, или подохнешь», — слишком привычная мантра, чтобы придавать ей значения больше, чем обычно. Она странным образом успокаивала.

Едва выходя из крутого пике, парень закружил штопором. С высоты, на неверном крыле, гладь озера казалась совсем крошечной, а количество каменистой суши, удар о которую непременно закончится гибелью, — неимоверным.

На огромной скорости мимо него пронеслось нечто и с омерзительным хрустом шмякнулось о берег.

«Лети, или подохнешь, лети…» — убеждал себя Зэй, не готовый разделить подобную участь.

Тело трясло от напряжения, руки дрожали и буквально умоляли сбросить «балласт». Непереносимыми эти ощущения стали раньше допустимой высоты, однако птер сделал невозможное. Он свалился камнем, не выпуская Лавра, в самую середину озера.

***


Парни сидели на берегу, прижавшись друг к другу. Трудно сказать, кто был в большем шоке: трясшийся после пережитого и от ледяной воды Зэй или Лавр, которого стошнило уже дважды с тех пор, как он пришел в сознание. Оба чувствовали себя по меньшей мере паршиво, но явно лучше веспов, ринувшихся следом.

Двое из них были разбросаны по окрестностям невнятными кучками хитина, а третий погружался на дно озера. Все они переломали крылья в разломе.

Десятком рубленых фраз птер рассказал о случившемся. Теперь оставалось это переварить.

Шумел ступенчатый порог. Водопады несли что-то, подозрительно похожее на голову шершня, к выходу в лес. Там все тем же привычным чвирканьем, свистом и треском галдела жизнь.

Не хотелось ничего. Ни говорить, ни двигаться, ни думать.

В конце концов Лавр, прикрывший глаза, чтобы унять безумное вращение мира вокруг себя, равнодушно объявил:

— Надо возвращаться домой.

— Да, — столь же безэмоционально отозвался Зэй.

Помолчали еще.

— Надо найти, где передохнуть, — продолжил знатец. Его речь звучала путано.

— Надо, — вновь согласился птер.

Не сводя взгляда с вод, Лавр полез трясущимися руками во внутренний карман и извлек отсыревшую самокрутку. Затем удивленно посмотрел на нее, вернул на место, стараясь не думать, что случилось с нащупанным по соседству блокнотом, в котором содержался многолетний труд, и наконец обратил свое внимание на Зэя.

— Что с крыльями? — тут же возник вопрос. Одно из них было выгнуто под неестественным углом, а бронзовые пластины не закрывались.

— Вывихнул.

Прежде Лавру приходилось вправлять лишь руку, но он видел пару раз, как это делают его соплеменники; браться за крыло было страшно, а не браться — нельзя. Сам по себе такой тип травмы, в отличие от повреждения любых других конечностей, считался относительно простым и безобидным и даже не требовал наложения шины; уже на следующий день с болью и ругательствами, но можно было летать. Однако все птеры имели привычку неосознанно шевелить своими крыльями от эмоций и тем дополнительно, иногда непоправимо, травмировать их. Превозмогая дурноту, Лавр медленно поднялся, стянул перчатки и потребовал у своего компаньона:

— Ляг на живот.

— Может, не надо? — вяло поинтересовался Зэй.

— Надо. Иначе хуже будет.

Не без внутреннего содрогания птер устроился на острой белой гальке, от которой пахло известью и тиной. Вскоре он почувствовал, как в спину упираются коленом, затем ладони заскользили у основания крыла… Хотелось вскочить и убежать, но, сжав губы, парень твердо решил, что вытерпит. Наивный, он полагал мужественно не проронить ни звука.

Примерившись, как лучше перехватить ствол крыла, и приблизительно прощупав сустав, Лавр с силой дернул.

Раздался громкий щелчок. Затем — протяжный душераздирающий вопль.

— Тише, тише. Тш-ш-ш. Все хорошо. Сейчас пройдет.

Напряженный знатец прилег лицом к лицу подле уже не орущего, но воющего птера, и дрожащим шершавым пальцем гладил его по скуле. Когда эхо смолкло, а шелест крыльев сотен мотыльков вновь успокоился, оба начали впадать в дремотное оцепенение.

— Лавр-р-р, не спи. Здесь опасно.

— Ага… — юноша встрепенулся, отмахнулся ладонью и перевернулся на другой бок; настала его очередь отвечать односложно.

Решительно и резко вскочив, Зэй потянул Лавра за руку. Тот подчинился. Пошатываясь, парни направились к выходу, приобняв друг друга для верности.

После свежей прохлады жара, в которой они снова очутились, опаляла до мурашек, а свет был слишком ярким и словно бы зеленым.

Пустые леса раскинулись уровнем ниже родной для них долины и оставались затопленными практически в любое время года. Деревья, свыкнувшись с сыростью, стояли покрытые водорослями, а с ветвей свисали бороды серебристого и бирюзового мха. В вековые космы вплетались яркие цветочки, а в широких чашах порогов Пегора плавали кувшинки, способные выдержать вес человека; их белые, чуть распушенные бутоны на вид казались мягче подушек и нежнее зефира. Это навело Зэя на неожиданную мысль:

— Здесь ведь где-то есть роща хреноцветов, не знаешь? — поинтересовался он.

— Аморфофаллусов? На полпути до третьих мостков. Это туда. А что?

— Подбираю место для сна, — отозвался Зэй и уверенно сменил маршрут: пошел, куда указывали.

— В смысле? — Лавр недоумевал, как гигантские зловонные цветки могут стать местом для ночлега.

— Я читал недавно автобиографию Ра-Ринрии. Его назначили поваром первой же специализацией, так он был хорош, а вот летать не мог вообще, и когда брал отпускные, то шел с посохом исследовать землю, подобно вам, знатецам. Вообще он искал новые травы и плоды для блюд, но постоянно попадал в приключения. И вот однажды Ра-Ринрии остался без гамака где-то на окраине Пустых лесов, как и мы, а как раз шел сезон дождей. Ну, он не растерялся и вскрыл бутон хреноцвета, увидев, как здорово тот отталкивает воду. Там и переждал самый пик непогоды.

— Ты уверен, что это не досужая легенда?

— Уверен. Там все довольно подробно описано, прямо как его рецепты, а те ого-го какие!

К идее Лавр отнесся более чем скептически, но, поскольку иных вариантов не видел, — смолчал.

Спать в пещерах не стоило: велика вероятность если не столкнуться нос к носу со сколопендрой, змеей или любым другим животным, решившим устроиться на ночлег или спрятаться от дождя, то заразиться чем-нибудь от их же помета, как правило, обильно устилавшего землю.

Можно было бы забраться повыше на дерево и примотать себя лианой, чтобы не свалиться во сне, однако едва ли он или Зэй смогли бы сейчас карабкаться, не говоря о полете.

Еще можно было попытаться выйти на знатецкий маршрут и добраться хотя бы до бани, но это минимум три часа дороги, часть которой придется идти по темноте. Сил не было.

Оставались аморфофаллусы. По строению они напоминали каллы. Гигантские каллы высотой в три метра с очень длинным персиковым стержнем и мясистыми багровыми лепестками, вощеными снаружи. Их одревесневший толстый стебель невысоко поднимался над водой, а бутон оставался плотно закрытым вытянутым куполом вплоть до летнего сезона туманов. Тогда-то он распускался в полной красе и радовал всех окрестных мух чарующим ароматом разлагающегося мяса, но вплоть до этого момента не пах вовсе. Насекомые его по большей части игнорировали: под плотно сомкнутые лепестки было не так-то просто пробраться, да и вкус не представлял никакого интереса. Конечно, как и везде, существовали исключения.

На них и наткнулся Зэй через полчаса пути, вскрывая первый бутон, одиноко высившийся вдали от поляны себе подобных. Проковыриваясь палашом меж лепестками, он со знанием дела приговаривал:

— Сперва надо проверить, нет ли внутри… Фу-у-у! Пошли искать другой.

Ложе неудачно выбранного цветка кишело маленькими белесыми червячками — ложногусеницами пилильщиков, активно пожиравшими центральный стержень. Не только птеры додумались пользоваться плотной камерой хреноцвета. Некоторые насекомые имели достаточно длинный и мощный яйцеклад, чтобы просунуть его внутрь бутона. Там их потомство, обеспеченное дармовой пищей, привольно развивалось вплоть до самого раскрытия бутона. Радовало только, что должным инструментарием, способным пробиться сквозь мясистые лепестки, обладали немногие, и вскоре парни нашли, что искали.

Бутон их аморфофаллуса казался не слишком большим, но крепким. Он удачно располагался в анклаве авиценний, так что и без того насквозь мокрым ребятам не нужно было спускаться в болото, чтобы до него добраться.

— Прошу, — кивнул головой Зэй, тщательно изучив внутренности.

Внутри было пусто и относительно сухо, только на самом дне перекатывались маленькие лужицы. Недолго думая, Лавр вполз внутрь и, подбирая ноги, завалился навзничь; слишком долго об этом мечтал, а в голове все ходило ходуном и тело снова начало предательски трястись. По другую сторону от стержня расположился Зэй. Оттянутый лепесток с громким стуком захлопнулся, и воцарилась красноватая темнота и глухая тишина. Она нарушилась шуршанием и ударами, а в лепестке образовались точечные прорехи, из которых забрезжил свет.

— Что ты делаешь?

— Вентиляцию, — ответил Зэй, орудуя стилетом. Через минуту та область задней стенки, что находилась у их ног, начала напоминать дуршлаг.

Удовлетворенный проделанной работой, он стянул ботинки с себя, а подумав — и с бездвижного Лавра. То же проделал и с перчатками.

Было тесно. Они лежали лицом друг к другу, свернувшись калачиком по разные стороны стержня и сплетясь ногами. Измученным парням было плевать на неудобства, но активно гудевшие от впечатлений головы никак не позволяли заснуть: до них начало доходить, что именно произошло час назад, а обезболивание шоком и адреналином — отпускать. Птер решил отвлечься разговором; начал, правда, безрадостно:

— Тебе очень плохо?

— Изрядно. У меня по-любому сотряс.

— А у меня, кажись, по всему левому боку один большой синяк. Хорошо, что справа лег.

Помолчали.

— Жаль, что я все пропустил. Всегда мечтал полетать. И вот, даже удалось… а я — без сознания, — печально хмыкнул Лавр.

— Поверь, ты ничего не пропустил. Там было сначала страшно, а потом страшно и темно. Ну и стошнило бы тебя не на берегу, а прямо на лету.

Помолчали еще. Затем Лавр, сам не ожидая от себя, прошептал как-то печально:

— Поговори со мной.

— О чем? — спросил Зэй, но в ответ услышал лишь тишину. Неловко протянув руку вперед, парень взял ладонь знатеца в свою и протянул: — Лавр-р-р, хочешь, я тебе сказку на ночь расскажу?

— Хочу.

— О богах?

— Лучше о правителе, предавшем Дом. Ее я не слышал.

— Дурная история, — вздохнул Зэй, но спорить не стал. — Говорят, это было не столь давно. Ка-Ханцинпло оставалось три года до принятия первой специализации, когда Неименуемый стал главой. Времена неспокойные, общество расколото на группы… думали даже лететь строить Новый Дом. А тут Неименуемый пришел и лихо всех помирил. Ну и назначили его, не посмотрев, что юный совсем, за заслуги. Первые годы вроде даже все хорошо было, отлично работал, люди его любили. Но потом… как подменили. Вначале просто высказывал мысль: зачем нам знатецы, если мы и сами можем научиться делать лекарства и уж тем более хоронить. Зачем нам чужаки, которые указывают, когда и с кем спать, и всячески лезут в нашу жизнь. Его слушали, кое-кто искренне проникся. А через некоторое время от разговоров он решил перейти к делу. Собрал вооруженный отряд и напал ночью на Караст, чтобы застать знатецов врасплох, взять в плен и выпытать все технологии. Только вот в деревне не оказалось ни единой живой души. Сколько они ни метались от дома к дому, но везде одно: пустота. А когда долетели до горы, где должен был быть вход в вашу залу, то попросту его не нашли. Он исчез, подобно знатецам. В поисках ваших прочесывали лес и дежурили в Карасте, но это ничего не дало. И рецептов лекарств не отыскали; вообще ничего ценного, что можно бы было унести. А потом настало время родов, и уже тогда наши поняли, как ошиблись. У нас почти все беременные погибли вместе с детьми. Чудо, что хоть кто-то выжил. Девчонки потом боялись в брачный сезон идти заниматься сексом, но Неименуемый их убедил, что надо. Так этих выжило еще меньше, вроде вовсе никого. Тут уж народ не выдержал, стал требовать найти знатецов и убедить их вернуться, а Неименуемый уперся: сами разберемся, сами справимся, мол. Только ему уже никто не верил. Во всех бедах обвинили. Ты ведь знаешь, что если человек… птер серьезно оступился, ему предлагают самому отказаться от Дома и уйти? Так вот, самое страшное наказание — не когда ты отказываешься от Дома, а когда Дом отказывается от тебя. В те времена изгнанникам еще не отрубали крылья, как делают сейчас, но Неименуемый, как и многие того поколения, совсем плохо летал. В общем, изгнали его. И не видели больше никогда. А потом еще долго ходили с подношениями в Караст и молились о вашем возвращении, давая клятву никогда не идти против знатецов и никогда не причинять им вред. И в один прекрасный день вы нас услышали и вернулись, так что роды теперь вновь проходят без потерь… а мы с тобой имели счастье познакомиться лично. Такая история.

Лавр вздохнул и сжал ладонь Зэя, обдумывая услышанное, потом задал незначимый вопрос:

— А как звали Неименуемого?

— Лэн. Все профессии с него, как понимаешь, сняты, так что просто Лэн.

— Странно.

— Что? Имя?

— Нет. Что все три ваших сказки связаны с нами.

— О, это как раз понятно. Вы же непостижимая тайна, Лавр-р-р. Так похожи на нас и одновременно с тем дальше любого скального крикуна.

— Ага, дальше. Особенно я прямо сейчас, когда дышу тебе в лицо.

— Знаешь, мне кажется, мы первые установили такой близкий контакт цивилизаций.

— Для меня такой контакт ближе, чем случался внутри своей… цивилизации.

— Теперь еще ближе, — прошептал Зэй и легко коснулся своими губами губ Лавра. Тот напряженно замер, и птер не решился углубить поцелуй.

Несмотря на горечь на губах, обоим было сладко и мало, но Лавр не выдал себя, а Зэй не умел целовать насильно. Вместо этого перевел разговор:

— Почему ты спросил об имени Неименуемого?

— Не знаю… Просто не люблю чего-то не знать, даже если это — что-то плохое.

— Кончено не любишь, ты же знатец, твой долг — знать, — рассмеялся Зэй, а потом резко оборвал себя и прошептал: — Отдыхай. Завтра мы будем дома.

Лавр, словно только дозволения и дожидался, уже через минуту крепко спал.

Может, чисто по-человечески Зэю и стоило извиниться за приключения, выпавшие на их долю, но реального повода он так и не усмотрел; в конце концов, Лавр сам решился на авантюру.

Слушая размеренное дыхание компаньона, Зэй думал: как бы хреново ему ни было, он не хотел, чтобы завтрашний день наступал.

Дело даже не в том, что это означало поражение и крах надежд; на самом деле, хотя птер и был импульсивным, когда буря эмоций поутихла и разум обрел трезвость, осознал, что охотником его не назначат, пускай он принесет охапкой хоть десяток мертвых веспов.

Дело в том, что у них с Лавром так и не найдется времени стать друзьями.

А Зэю, наперекор всему, как никогда хотелось не терять ту крепкую связь, которой еще даже не существовало. Или…

Друзья ли они? Нет, определенно.

То, что чувствовал Зэй, было схожим, но совершенно иным. Оно не имело названия.

Так и не найдя верных слов, парень погрузился в глубокий сон.

9. Чужая тайна


Утро опять встретило их дождем. Тяжелые плети ударялись о просвечивающий красным купол, но внутрь капли практически не попадали.

Задумчиво глядя наверх, Зэй представлял себя внутри желудка гигантского ящера. Говорят, такие живут в самых низинах у западного берега, а еще в море. Или, может, это желудок осетра или панцирной щуки, и гул, что снаружи — океанический шторм? Среди рыбаков ходили истории о найденных в неспокойных скалистых бухтах скелетах длиной в десять, а то и все двадцать метров.

Рядом спокойно спал Лавр. Вслушиваясь в его дыхание, Зэй мечтал, чтобы время замерло, а они плыли вот так, в брюхе рыбы на глубине, и больше ничего не существовало.

Безвыходно, и плевать.

С чем он придет в Дом? Ни с чем. А еще — без никого. Но обещание Лавру дано. Пора возвращаться.

То, какой Зэй дурак, что улетел с распределения и подписал их обоих на смертельно опасную авантюру, ему и самому было кристально ясно.

Так что лучше — желудок осетра и бесконечное море.

Однако долго пролежать так, предаваясь романтически-упадническим измышлениям, у птера не вышло: затекшее тело и переполненный мочевой пузырь требовали внимания.

Попытки размяться разбудили Лавра. Вместо того, чтобы подняться, он застонал и попытался свернуться потуже, как личинка, которую находишь под сорванной корой.

— Эй, ну ты как? — потрепав его за плечо, осведомился Зэй.

— Разбитый… Спал бы и спал. И одежда не просохла, мерзко.

— Мерзко, да. Боюсь представлять, что там с моими крыльями. Сложились, поди, веером.

— Е-мое, — выругался Лавр, — я не подумал… Это очень плохо.

— Да ладно тебе. Я уже смирился, что охотником не стану. Так что… Без разницы.

— Быстро ты, — знатец со стоном сел и продолжил мысль: — Это из-за того, что мы веспов не найдем, да?

— Нет, это из-за того, что я кретин. Наставники правы. Ты видел, как летает Линцих. Говоришь, здорово. Ну, и как я по сравнению с ней?

Неловкое молчание со стороны Лавра красноречиво сказало Зэю все, что он ожидал, но боялся узнать.

То, что не произнес знатец, — было правдой, но правдой горькой. Как бы крылатый хотел услышать нечто ободряющее или хотя бы подслащенное добрым словом…

Нет. Тишина.

И желудок осетра на дне морском перестал казаться таким уютным. С чего Зэй вообще взял, что неопределенность может его осчастливить? Решительные действия и конкретность нужны ему как воздух. Пришло время для них. Только вот нужно с чего-то начать.

— Ты куда? — удивленно спросил Лавр Зэя, оттягивавшего лепесток.

— Поссать, — буркнул птер и выскользнул наружу.

Сумерки давно прошли, но солнце застилала серая пелена.

Крылья отказывались распрямляться до конца, а лететь с вывихнутым было больно. Рана на спине зудела. Зэй терпел. Грузным полетом сквозь теплые струи дождя он обогнул ближайший средний ярус, но не нашел ничего съестного.

Когда вернулся, застал Лавра расположившимся на корнях. Из-под низко опущенного капюшона валил дым полупросохшей самокрутки, а на коленях лежал палый лист с некими рыжими то ли грибами, то ли яйцами.

— Сколько там твой Ра-Ринрии сидел в хреноцвете? — спросил он, недовольно глядя мрачными синими глазами на промокшего насквозь Зэя.

— Мы столько не станем, — последовал ответ.

— А чего?

— Хочу побыстрее от тебя избавиться, — с усмешкой выдал птер.

Удовольствие от маленькой мести было недолгим. Знатец невидяще уставился в пространство и сжал губы.

— Это шутка. Лавр-р-р, это просто шутка, — Зэй перехватил ладонь компаньона и крепко ее сжал.

— Я понял, — кивнул Лавр, однако взгляд его словно оттаял. Он ответил на рукопожатие и легко переключился на другую тему: — Эти недозревшие слизевики можно есть сырыми. Вкуса почти нет, но довольно питательно.

— И правда, безвкусные, — поразился птер, схватив голой рукой мягкую, как медуза, субстанцию.

Лавр не стал комментировать, лишь вздохнул и накинул на взмокшие вихры Зэя капюшон фартука. Все кругом казалось ему таким же пресным и склизким, как слизевики. Закрадывались крамольные мысли продолжить поиск шершней, но тяжелая кружившаяся голова напоминала, что это плохая идея. И в дополнение к муторному состоянию еще этот ливень, который мог кончиться через пятнадцать минут, а мог через пятнадцать дней…

Прогулка обещала быть не из приятных, но парни уверили друг друга, что так надо, хотя сами в этом сомневались. Дотащились обратно до подножья гор и пошли вдоль на запад. Первые мостки Пустых лесов начинались именно там; подобно старой дороге к птерскому Дому, подъем был ступенями выщерблен в горе. Добираться до нужного серпантина предстояло около полутора часов. Или, делая скидку на погодные условия, настолько же дольше.

Земля под ногами буквально текла, некоторые места приходилось обходить по лесу, привычно ползая по корневищам, или перебираться над запрудами по каменным остовам с риском сорваться.

Упав на одном таком переходе, Лавр ухватился за острую пику скользкого выступа, поросшего мхом, и продрал перчатку, а вслед за ней и руку.

Забили крылья. Зэй подхватил своего спутника за пояс. Низко оседая в замедленном падении, они приземлились на край тропы.

С ладони срывались алые капли, разбавленные дождевой водой. Знатец содрал с себя перчатку и оценил ущерб.

— Очень плохо? — спросил Зэй с беспокойством.

— Царапина, — ответил Лавр и сжал кулак; рана глубоко рассекала плоть. Если такую запустить, может, придется отрубать кисть. Надо спешить в Караст. Там их с Зэем подлатают.

Окружающий мир никогда не являлся безопасным местом для прогулок, но теперь стал и вовсе враждебным. Стена усилившегося дождя была едва проходима. В такую погоду даже айды прятались по тростникам и не казали своих хоботков.

До подвесного маршрута оставалось рукой подать: за спиной в вышине виднелись мостки второго пути, выходившего к Зеркальному озеру. Там начиналась новая горная система, за которой был резкий спуск в нижние леса; в них Лавр не бывал никогда. Отец говорил, что дышать вне гор почти невозможно, слишком много кислорода, а если находиться в таком месте долго, то в мозгу произойдут необратимые изменения и перестанешь быть нормальным человеком. Впрочем, если раньше подобное казалось Лавру пугающим, сейчас он окончательно запутался, что же из себя представляет «нормальный человек». Мысли снова вернулись к Зэю и вопросу, кто они друг для друга… да и сами по себе — кто?

«Два никчемных неудачника, вот кто», — губы сами скривились в усмешке; знатец раздраженно фыркнул, но этот звук потонул в гуле дождя и оклике птера.

Тот прохаживался по слякоти, с силой стуча пятками. Грязь разлеталась во все стороны. Зэй хмурился.

— Ваши делали здесь тайник? — крикнул он, разгоняя носком жижу.

— Я ни о чем таком не слышал. С чего ты взял?

— Тут явно полость. Слишком гулко даже сквозь грязь.

Лавр ступил вслед за другом и с размаху стукнул по луже каблуком. Штаны мигом оказались забрызганы красно-коричневыми каплями, но это его не волновало. Зэй был прав. В ответ через стопы вибрацией разнеслось эхо.

— Гляди, — птер махнул носком сапога снова, и, прежде чем хлябь залатала прореху, знатец успел различить стык едва подгнивших досок, перевязанный веревкой. — Видел? Там определенно тайник!

— Или заброшенная шахта, или старая пешеходная дорога.

— Не-а. Доски бы уже осыпались, если бы она была старой. А сейчас хоть скачи! — в подтверждение своих слов Зэй прыгнул, окатив их обоих с ног до головы.

Лавр не успел предупредительно крикнуть, но ничего непоправимого не произошло: древесина действительно была крепкой.

— Мы вроде домой шли, — напомнил он, опасливо наблюдая за другом, но понял: поздно. У Зэя уже загорелись глаза. Без отблесков яркого солнца они оказались просто светло-карими, совсем не желтыми, но внутренние огоньки вновь проснувшегося любопытства меняли все. От утреннего уныния, делавшего их буквально выцветшими, не осталось и следа. Лавр вздохнул. Он понял: ни один его аргумент сейчас не подействует, да и возражать… были ли силы?

— Мы ведь все равно уже здесь, да? Давай просто проверим, что там, — увещевал птер.

— Ты предлагаешь нам руками вычерпывать грязь? — от этой мысли у знатеца вновь заныла успокоившаяся было ладонь.

Ничего не ответив, Зэй раскрыл крылья и сиганул с уступа в затопленный лес.

Лавр подметил, что вывихнутое накануне выписывало свою восьмерку неровно, и внутри похолодело: неужели он не справился и все испортил? Сломал Зэю жизнь…

Хотя знатец понимал, что это необоснованно, но ощутил всю тяжесть вины за то, что птер не сможет стать охотником, на своих плечах. Зло выдохнув, он склонился у трехметрового обрыва и практически столкнулся нос к носу с подлетавшим объектом своих тяжких дум.

Тот бортанул Лавра по инерции, шмякнулся рядом и весело проорал на самое ухо:

— Не думаю, что потребуется черпать грязь руками. А вот сапогами — вполне!

— В смысле?

— Там тропа в тростниках. Что, идем? — последнее вышло скорее утверждением, ведь, не дожидаясь ответа, Зэй снова улетел. И что тут оставалось делать?

Вернувшись назад, где высота была пониже, Лавр спрыгнул в болото. Единственное, что пугало — твари, которые могут жить в мути, в остальном… если уже вымок до нитки и по шею в грязи — бояться поздно.

Воды оказалось почти по пояс. Знатец запоздало достал нож и, плавно рассекая зловонную жижу, чтобы не провалиться в илистом дне, двинулся к подножию холма с досками, плотно прикрытому зарослями сахарной болотицы. Этот тростник всегда плотно смыкал ряды, а при разрубании выделял приторно-сладкий аромат, вызывающий дурноту и обмороки; ломиться сквозь него не улыбалось. Однако вблизи стало ясно: пробираться с боем не придется, в зарослях уже проложена узкая тропа.

Позади громко бултыхнулось. Зэй, уже нисколько не щадивший своих крыльев, будто они стали ему не нужны, подошел к Лавру, протягивая тому свежевыструганный посох.

— Видал? — спросил птер, указывая на подсеченные болотицы. — Совсем недавно тут кто-то ходил. Они же заново отрастают за неделю.

— За два дня на метр, — хмуро уточнил знатец. Загадочное место заведомо вызывало в нем смесь любопытства и страха.

Парни плавными движениями крались меж стенами тростника, путаясь в корневищах. Уровень воды не снижался, а ближе к горе и вовсе стал по грудь. Вокруг плавали мелкие личинки комаров, а в ноги то и дело кто-то ударялся. Наверняка головастики; по крайней мере, так надеялся Лавр. Извилистая болотная тропа петляла и не давала разглядеть, что ждет их в конце пути.

Наконец показался отвесный каменистый склон. Часть его, стягиваемая иссохшими лианами, явно была рукотворной насыпью. Тропинка обрывалась вплотную к ней. Входа не виднелось.

— Похоже, и правда дорогу кто-то укреплял, да? — удрученно протянул Зэй.

— Нет. Ты же сам слышал, как гулко отзывается стук по доскам. Там полость.

— Но зачем тропинке вести в никуда?

С этим вопросом птер принялся прощупывать кладку перед собой, сантиметр за сантиметром, словно пытался отыскать рычаг, раскрывающий несуществующую дверь. Знатец подошел к нему и безучастно привалился к камням.

Долго он так не простоял. Новое ощущение заставило заговорить:

— Тут в ногах течение. Ты чувствуешь?

Зэй встал столбом, прислушиваясь к движению воды, а потом резко нагнулся и принялся ощупывать камни уже под ее мутной гладью. Спустя полминуты он экспрессивно заключил:

— Да ладно! Ну нет!

Заинтригованный Лавр последовал его примеру.

Подводная пещера. Ну конечно, вот почему вход не видно.

— Что будем делать?

— Нырять, — без былого энтузиазма отозвался Зэй.

Лавра передернуло. Вообще плавать он любил… в горных озерах. Но погружаться с головой в болото и лезть навстречу неизвестности?

— Зэй, мы ведь не знаем, что там.

— И не узнаем, если не проверим. В конце концов, раз это место явно создали люди и ходили здесь совсем недавно, значит, и мы сможем пройти.

Тайна будоражила Лавра ничуть не меньше птерского; долго спорить с ним и с самим собой он не стал. Вместо этого решительно взял инициативу в свои руки:

— Я пойду вперед. Дай мне две минуты на возможность вернуться, если что не так. Постучу в стену с обратной стороны, как вылезу, но не уверен, что ты услышишь.

— Хорошо, — подтвердил Зэй.

Лавр кивнул ему и, решительно вдохнув, опустился в мутные воды. Те казались склизкими и сгущенными, а в лицо мигом ткнулась стая каких-то тварей. Дернувшись от отвращения, он погреб внутрь пещеры.

Поначалу, когда тоннель резко сузился и острый камень больно ударился в плечо, Лавр испугался, что сейчас застрянет, задохнется, и так бесславно кончатся его приключения, однако не дал панике охватить себя и был вознагражден: на очередном гребке руки не наткнулись на стенки.

Долгожданная свобода встретила приглушенным мерцанием света.

Оранжевые отсветы Лавр увидел еще сквозь плотно сомкнутые веки, как только поднялся и опасливо отдышался, сдувая капли с губ. Когда же открыл глаза, глубоко изумился.

В десяти шагах начинался плавный подъем на берег. Далее виднелась заворачивающая шахта, а в нише у прохода стояла крупная масляная лампа. Она-то и освещала пещерку, или, вернее, помещение, потолок которого держался на могучих деревянных перекрытиях.

Ни голосов, ни шагов слышно не было, только редкий звук разбивающихся о пол капель конденсата, и все равно каждую секунду Лавр опасался того, кто может выйти из-за поворота.

Стук о камни вышел слабым; его еле уловил даже он сам. Оставалось ждать, причем лучше на суше. У самого берега мельчало до середины голеней. Из-под ноги слабо бил горячий ключ — очевидно, источник течения, которое и почувствовал Лавр, находясь снаружи. Стык между каменной кладкой и природными отложениями выделялся четко. Кладка была совсем чистой, а вот по обросшей водорослями стене горных плит лениво текли родниковые струйки. Местная запруда была на порядок чище уличной, но ощущение склизкости упорно не исчезало; Лавр чувствовал себя так, словно измазался в зловонном киселе.

По озерцу пошла рябь, а через мгновение выплывший Зэй распрямился. Он отряхнулся суетно, как Кри: мотаясь из стороны в сторону и быстро стуча крыльями. Фонтан брызг долетел аж до знатеца. Затем огляделся, и под сводом эхом раскатилось:

— Ох ничего себе!

Лавр приложил палец к губам в извечном жесте молчания и, на всякий случай, запоздало достал нож. Его примеру последовал и Зэй, а подойдя вплотную, прошептал:

— Извини, просто это, — взмах ладони в сторону лампы, — даже больше, чем я ожидал.

— И это очень странно… Здесь кто-то есть или был совсем недавно. Давай потише.

— Никто из наших не стал бы строить тайник! Еще и так серьезно! Да и ваши, говоришь, нет. Думаешь, враг?

— Какой еще враг, если здесь из людей только птеры и знатецы?

Зэй хмуро пожал плечами; ни одного человека врагом он отродясь не считал.

Воображение рисовало гигантского шестирукого комара с сотней злобных глаз вместо фасеток, визгливым смехом и разбухшим от крови волосатым брюхом. Комар воткнулся в горло пситта и высосал из него всю кровь без остатка, прежде чем лениво расправиться с ним и Лавром, привязанным к каменной гряде лианами.

Пресловутое воображение свернуло не туда и зачем-то дорисовало кадавру метровый прозрачный член: в нем, как в филиале знатецкого музея, расположенном в Доме, можно было разглядеть всю иннервацию и артерии. А еще то, как поток семени толчками проходит по каналу, прежде чем выплеснуться и плотно «нафаршировать» его, беспомощного и стенающего.

До жуткого момента пожирания, к счастью, не дошло. В будоражившую картину влез спокойный голос Лавра:

— У меня нет оснований считать здешнего обитателя недругом, но, если тебе так проще будет собраться, представь это станом врага.

— Ага, проще, да, — рассеянно пролепетал Зэй, возвращаясь с небес на землю. Мысли о сексе нередко посещали его; правильнее бы было сказать, что они никогда не уходили вовсе, но эта раскочегарившая щеки и другие части тела фантазия казалась настолько глубоко омерзительной, что даже приятной.

— Я понесу фонарь, а ты будь начеку, — распорядился знатец, внимательно вглядываясь в приятеля. Тот встрепенулся и кивнул. Так и поступили.

Шахта была чуть ниже роста Лавра и без резких перепадов высоты. Стенки выглядели относительно чистыми: видимо, не так давно их расширяли. Несколько раз встречались «колодцы» в потолке, а еще развилки, но почти все побочные дороги были в половину человеческого роста; одна, покрупнее, оказалась непроходимой из-за троглодитовых грибов, здоровые шляпки которых напоминали циркулярную пилу с птерской лесопилки. Главная шахта была извилиста, но очевидна.

За очередным поворотом забрезжил тусклый свет. Парни ускорились, чуть ли не бегом завернули и затормозили. Перед ними предстало дощатое подобие двери, из редких щелей которого и проникали лучи.

Зэй тут же припал к одной из них, а затем лег на живот и попытался подсмотреть происходившее внутри, но не разглядел ровным счетом ничего.

Так они помялись некоторое время в нерешительности. Затем Лавр неуверенно предложил:

— Может, постучать?

Зэй зыркнул на него, как на идиота, и мигом положил ладонь на импровизированную ручку. Потянул.

— Не заперто…

Храбро протиснул голову, вгляделся и, прежде, чем Лавр успел к нему присоединиться, открыл дверь нараспашку.

Небольшая комната была практически лишена удобств. Имелся гамак, столик с лампой и одинокий табурет, да и все; разве что еще голову можно было распрямить, чем парни и воспользовались, разминая затекшие шеи. Второй фонарь водрузили на стол рядом с его близнецом и огляделись получше. Вдоль правой стены стоял крепкий стеллаж с парой закрытых керамических банок и пустой посудой. За ним пряталась еще одна дверь. Не было ни бумаг, ни одежд, ни чего-либо еще, способного указать на личность хозяина.

Внутри Лавра все дрожало. Ему отчаянно хотелось уйти, но именно теперь, когда он воочию увидел неразгаданную тайну, та цепко впилась своими щекочущими лапками и сама повела к полкам. Первая подвернувшаяся баночка вполне могла ответить на все вопросы… Но не сказала ничего. Внутри хранился непонятный серый порошок.

Лавр закрыл крышку, поставил сосуд на место и взял другой. То же самое. Возможно, это соль вперемешку с углем? А, возможно, зола или даже прах? Первым порывом было узнать запах, но он не решился втягивать носом незнакомую пыль.

Тихо подкравшийся к нему Зэй прошептал:

— Ну, что там?

— Не знаю. Хотел понюхать, но это может быть опасно.

Птер одним движением стащил перчатку и, прежде чем Лавр успел в ужасе его оттолкнуть, погрузил ладонь в порошок. Задумчиво поморщился и констатировал:

— Легкий оттенок плесени, и больше ничего.

Столь же резко вытащил руку из банки, обтер ее о влажный песок стены и проследовал к неизученной двери.

Лавр порадовался, что не стал вдыхать. Если там есть споры плесени, для организма такое будет неполезно.

— Иди сюда! Скорее! — послышался негромкий оклик Зэя.

Сломя голову знатец ринулся к нему. За стеллажами его ждал узкий тоннель. Птер стоял в самом начале, и все с ним было в порядке.

Первый испуг отлег от сердца, но вернулся в полной мере, стоило увидеть выражение лица повернувшегося Зэя. Даже поравнявшись с ним, Лавр не сразу понял, в чем дело.

Пол прохода плотным слоем устилал тростник: уже виденная сегодня сахарная болотица. Даже в засушенном состоянии она воняла до полной дезориентации. Схватившись за и без того идущую кругом голову, знатец размял виски и усилием воли взял себя в руки.

— Я откинул сноп. Туда посмотри, — прошептал Зэй, указывая пальцем. Его голос сквозил испугом.

Приглядевшись, Лавр наконец понял, почему. Его и самого пробрало.

Дыра под сеном оказалась затянута прозрачным крылом стеклянной бабочки, так что видно происходившее было отчетливо. Внизу располагалась пещера, освещенная сквозной пробоиной наружу в какой-то из стен.

Два бесконечных дня они шли к этой заветной цели, а теперь, стоило только плюнуть на нее, — нашли то, что искали. И оба уже не были уверены, что рады этому.

Практически все обозримое пространство было заполнено ровными рядами ячеек, над которыми суетливо скользили веспы: это няньки выкармливали личинок. Практически — потому что посреди величественно возвышающихся сот, как на арене, лежала гигантская матка. Все ее тело оплетала белая неравномерная сетка.

Лавр вспомнил шершней на муравьином тракте, чьи тела покрывал подобный противоестественный узор. Мысль побежала дальше, умозрительно подвела его к стеллажам с банками.

«Запах плесени. Споры?» — пронеслось в голове, но так и не оформилось в заключение.

— Здравствуйте, мальчики, — раздалось из-за спины.

10. Ожившие сказки


В проеме монументально высился черный силуэт мужчины. Его поза буквально кричала о том, кто здесь хозяин положения. Стоял он небрежно облокотившись о косяк, а длинное лезвие палаша, на который опирался, как на трость, отливало радужными разводами; птерская работа. Да и речь он держал на птерском.

— Что это значит? — с истеричным нотками выпалил Зэй, вставший в боевую позу.

Его невнятный вопрос остался без ответа. Вместо этого незнакомец устало пробасил:

— Ну и молодежь пошла. Это так вас теперь наставники воспитывают? Хороши…

— Что? — от перескока темы и несуразности ситуации Зэй почувствовал себя сбитым с толку.

— Вломились в мой дом, угрожаете, и даже не поздоровались. Хамство! — мужчина с горечью махнул ручищей и, полностью игнорируя направленное на него лезвие, вышел.

Смятение можно было щупать руками. Парни переглянулись; на их лицах застыл одинаковый беспомощный немой вопрос. Если до этого оба уверились, что в пещере живет некий абстрактный источник зла, то теперь, увидев перед собой мужчину, который полностью их проигнорировал, как мелких букашек, и испытывая стыд за бесцеремонное вторжение, они окончательно запутались. Помимо всего прочего, ни один из них не был уверен, что смог бы вонзить клинок в человека. Ни на их памяти, ни в историях люди никогда не убивали людей — подобное вне принципов и морали. Кроме того, никакой агрессии незнакомец не проявил.

— Пошли? — неуверенно кивнул Лавр в сторону комнаты. Зэй согласился.

Освещение снова стало тусклым: одну из ламп погасили. По пояс голый хозяин аскетичного жилища сидел на табурете и жевал сырыми круглые шляпки агариков, которые отрывал с грибов, рассыпанных по столу. Взгляд его выцветших карих глаз был устремлен в пространство впереди и одновременно глубоко в себя. Крупная волевая челюсть ходила ходуном, а губы оттопыривались, так что по пещере эхом разносилось чавканье и стук зубов. Лицо было испещрено морщинами и сыпью, а все еще пышная каштановая шевелюра, поблескивавшая каплями воды, от седины казалась присыпанной пеплом.

Лавр не мог навскидку определить, сколько ему лет: возраста отца или старше?

Незнакомец был крупным, даже толстым, но не обрюзгшим, а его ладонь, сжимавшая влажный гриб, казалась огромной, размером с голову. На землю под ним натекла грязная лужица, значит, пришел он тем же путем, что и парни.

Оторвавшись от созерцания деловито завтракавшего здоровяка, Лавр еще раз оглядел помещение и отметил, что путь к отступлению отрезан дверью с навесным замком. Бежать было поздно. Они с Зэем оказались в ловушке, в которую сами себя загнали.

Резкий стук заставил парней подпрыгнуть. Это мужчина с размаху опустил жестяную кружку на выщербленную столешницу. Заметив, что на него обратили внимание, он тяжело зыркнул на незваных гостей и потребовал:

— Самогонки принесите. В кладовой за углом.

Никто не пошевелился. Тогда хозяин протянул кружку и с нажимом прорычал:

— Ну!

Лавр подался вперед и перехватил емкость. Быстрым шагом он вошел в тоннель, заполненный сухой болотицей; от зловония и стресса повело нещадно, и никакого алкоголя не надо.

— С маслом не перепутай! — раздалось из комнаты.

Долго искать не пришлось. У самого входа за углом стояли крупные и тяжелые керамические бутыли с плотно притертыми крышечками.

Прежде чем подойти к ним, парень позволил себе оглядеться внимательнее. На полу промеж снопов тростника, под которым пряталось смотровое окно, распластался моток веревочной лестницы. Больше ничего, включая противоположную стену кладовой, утопавшей во тьме, видно не было.

На секунду всколыхнулась мысль подсыпать что-то в пойло, ту же болотицу, например. Лавр знал, что она плохо сочетается с алкоголем и может даже вогнать в коматозное состояние. Он бросил беглый взгляд в комнату и обнаружил, что мужчина следит за ним.

— Долго ты там? — раздраженный голос напомнил о том, что следует поспешить.

С первого раза удалось выбрать нужный сосуд. По ноздрям ударило резким запахом дезинфекции. Расторопно наполнив кружку до краев, Лавр вернулся и протянул ее постукивавшему по столешнице от нетерпения мужику.

— Принес бы всю бутылку! — проворчал он и потянулся забрать самогон. При этом Лавр заметил его крылья. Они были удивительно короткими, едва закрывали поясницу, а на черных хитиновых пластинах поблескивали золотые пятнышки. Если этот птер — изгнанник, значит, он довольно стар или же, подобно Зэю, сбежал из Дома, да так и не вернулся. Других объяснений сохранившимся крыльям не было.

Залпом осушив полкружки и удовлетворенно крякнув, незнакомец отер губы запястьем, закусил очередным грибом, а затем заговорил:

— Попробуем еще раз. Здравствуйте, мальчики.

— Здравствуйте, — нестройным хором откликнулись парни, будто и впрямь провинившаяся ребятня.

— Так-то лучше. Молодцы, — усмехнулся он и с откровенной издевкой продолжил: — Вы уж простите за бардак, гостей сегодня не ждал. Ну, давайте знакомиться. Меня Лэнцинтуу зовут. А вас?

Не сдержав чувств, Зэй громко выдохнул, а сжимавшая фальшион рука дернулась. Старший птер наблюдал с внимательным спокойствием и не торопился хвататься за палаш.

Лавр лихорадочно пытался разобраться в происходящем: имя показалось ему странно знакомым, но голова варила плохо. Спустя мгновение наконец дошло.

Лэн. Неименуемый. Правитель, предавший Дом.

Он снова напряженно застучал пальцами по столу, торопя с ответом.

— Зэйтуу, — первым среагировал Зэй, которому достался прожигающий взгляд в упор. Лэнцинтуу кивнул. Подозрительный взор устремился на другого «мальчика».

— Лавр, — представился тот.

— Лавр?! Кстати, где твои крылья, Лавр? — елейно прозвучал вопрос.

Неименуемый умел внушать страх. Он не пошевелился, только прищурил глаза и уперся кулаками в стол. Повеяло опасностью, сулившей бурю ярости, которая вот-вот раскатистой волной накроет все вокруг; у обоих парней побежали мурашки.

Лавр понял, что ошибся в своем ответе, но не представлял, как все исправить. Первым нашелся Зэй.

— Его зовут Лаврии… — начал он нервно, но, сглотнув, заставил себя говорить увереннее. — Просто не может привыкнуть, что больше не сын Дома.

— Искусный повар, значит? За что изгнали, Лаврии? — хотя отреагировал мужчина как бы с сочувствием, знатец готов был поклясться, что слышал в этом тоне насмешку.

— За жестокое избиение и изнасилование, — прозвучал драматичный ответ.

Если прежде Лавр сетовал на свою малоэмоциональность даже в сравнении с другими знатецами, сейчас он лишь благословлял подобную сдержанность. Значит, ужас и шок от наскоро состряпанной биографии, все усердней сшиваемой белыми нитками, не отразится на его лице. Зэй ведь знает, что делает, не может не знать? На взгляд Лавра, история не выдерживала никакой критики. Неименуемый отреагировал спокойно, деловито:

— Серьезное обвинение. И едва ли доказуемое. Кого же он изнасиловал?

— Меня, — прошептал Зэй.

В звенящей тишине оба слушателя в изумлении уставились на него. Юного птера же понесло окончательно, и он поспешил объясниться, перемежая слова паузами и усердно хлюпая носом:

— Ну, может, я и сам виноват. Лаврии и так и сяк, и ужины мне готовил, со своей дневной нормы откладывал. А я по девушкам… В очередной раз послал его… Когда гуляли во внутреннем саде пряностей. А он не сдержался. Приложил меня к стволу персеи с размаху, вот, — Зэй суетно задрал одежды, демонстрируя знатный кровоподтек на боку. — Швырнул меня в кусты, придушил и начал… Я настолько не ожидал, что почти не сопротивлялся. Но потом… Потом кричал… Это впервые для меня было. И кто-то услышал. Прибежали. Спросили: «Он тебя насиловал?» Я киваю… Они Лаврии утащили. А потом ему, ну, крылья… Он ведь, дурак, во всем сознался… И выгнали. А ведь это я… я виноват… Мы ведь друзья… А из-за меня… Ну и полетел я следом, когда понял, что произошло… А дальше…

Глаза Зэя подозрительно заблестели. Повисла пауза.

Лэнцинтуу на миг прикрыл глаза ладонью. Лавру отчаянно хотелось повторить этот жест.

Затем мужчина захохотал. Резко, коротко. Отсмеявшись, по-мальчишески озорно подметил:

— По этому истукану из кремня, которого ты зовешь Лаврии, и не скажешь, что из него можно выбить хоть какие-то искры. Должно быть, просто в шоке, что у него нет крыльев.

— Да… — неопределенно пролепетал Зэй, не выходя из роли жертвы. Он не мог сообразить, поверили ему или попытка провалилась, хотя склонялся ко второму.

— Знаешь, что хуже всего в этой истории? — с отечески доброй улыбкой спросил у юноши Неименуемый, пока его пальцы выстукивали беспокойный ритм.

— Что? — покорно переспросил Зэй, принимая правила игры.

— То, что ты сначала подтвердил вину своего друга, а потом, когда стало слишком поздно, решил, что сможешь переиграть. Только вот уже никогда не сможешь, верно? Это тройное предательство. Ты предал и друга, и Дом, и себя самого.

— Я не понимаю… То есть что, насилие надо поощрять?

— Настоящий мужчина должен быть последовательным в своем мнении и поступках, должен уметь за них отвечать. Если ты уверен в душевных и гражданских качествах друга, то обязан был заступиться и доказать это Дому, невзирая на то зло, что он тебе учинил. Если нет, то не идти за изгнанником из сиюминутной жалости. А если уж ты отказался от Дома, решил разделить судьбу друга, то должен был сделать это с достоинством, во всеуслышание. У тебя же просто нет позиции. Значит, ты никто. Мне не жаль тебя.

Зэй ощерился. Своей небывальщиной он успел проникнуться, оттого вполне искренне почувствовал себя уязвленным и выпалил прежде чем успел подумать:

— Это не я — Неименуемый для Дома!

Медленно, очень медленно Лэнцинтуу встал. Табурет проскрипел по камню, а стол пошатнулся, прозвякал ручками ламп. Шутки кончились. Он больше не улыбался. Он закричал:

— Да что ты знаешь, мальчишка?! Я! Никогда! Не предавал Дом! Даже сейчас, в изгнании, я верно служу его идеалам и работаю на его благо!

— Это потому ты разводишь веспов-людоедов, которые уже убили трех охотников?! Это — благо?

— Они все-таки умерли? — резко сбавив обороты, спросил Лэнцинтуу и вздохнул, а потом начал вышагивать с палашом наперевес и бормотать: — Ну, охотники гибнут на работе, случается; не новость, не новость… Всегда были и будут жертвы. Лишь бы знатецы…

Внезапно он остановился на полушаге, резко повернулся лицом к вздрогнувшему Зэю и вновь с улыбкой обратился:

— А как, кстати, дела у Ахитерхоса? Замечательный был театр. Ставят еще постановку о знатеце и птере, поменявшихся телами? Уморительная сатира… А заканчивалось все падением с небес возгордившегося знатеца и тем, как птеру пришлось предавать его земле. Замечательный символизм, я считаю.

— Ставят. Но финал иной.

— И какой же?

— Ни один из них не может перенять образ жизни другого, но каждый осознает значимость этой жизни. И когда так происходит, они снова становятся собой.

— И это испоганили! Сраный плюрализм, — Лэнцинтуу сплюнул прямо на пол и снова перескочил на другую тему. — Знаешь, что на самом деле хуже всего в твоей истории, Зэйтуу? Даже не мораль. Без понятия, какой из тебя воспитатель, но в «-ахи» бы точно не взяли. Ты дрянной актер. Просто ужасный. Но позабавил меня, и на том спасибо. Забыл уже, как это приятно — говорить, и неважно, о чем. Уважил. Впрочем, при более правдивой интерпретации твою легенду можно показывать в ночном театре: изнасилование птера знатецом с приглашенным гостем в главной роли! Для большего единства народов, так сказать. Таков же теперь политический курс: отсасывать у ложных божков? Кто там, кстати, нынче правит?

— Ка-Ханцинпло, — прошептал раскрасневшийся Зэй.

— Мой славный Ханпло, значит? Не знал, что нынче для административной работы требуются таланты лесоруба-мебельщика, а не социальные навыки… Еще и градостроителем шустрит. Ну ладно, глядишь, для таких инвалидов, как мы с ним, что-нибудь полезное сделает, — Неименуемый скривился в презрении, а затем с вежливой улыбкой повернулся к парню, практически не участвовавшему в беседе. — Знатецы действительно имеют нас, но совсем не так, как Зэйтуу это описал. Скажи мне, Лавр, мой дорогой знатец, что, по-твоему, большее унижение: не иметь крыльев вовсе или иметь их, но никогда не мочь летать?

Парень не стал дергаться или нервно спрашивать, как Лэнцинтуу понял, что он — знатец; что их раскусили, было давно ясно. Возражать или играть в молчанку тоже не стал. Вместо этого спокойно и ровно ответил так, как искренне считал:

— Ничто из этого не унижение.

— А ты сам мечтаешь о крыльях, Лавр?

— Да, мечтаю.

— А почему ты не спросил у нас, мечтаем ли мы о них?

На туманный вопрос ответа не последовало. Суть беседы с Неименуемым постоянно ускользала от Лавра, да и переливать из пустого в порожнее он не умел.

Лэнцинтуу, не отрывая взгляд от гостей, влил в себя остатки алкоголя и стукнул кружкой. Умиротворенно поинтересовался:

— Выпить не хотите? Хорошая вещь, сам гоню.

Зэю набраться хотелось отчаянно, до беспамятства. Лавр же особо никогда не употреблял и не считал, что сейчас подходящее время для того, чтобы начать. Как бы то ни было, оба проигнорировали щедрый жест. Пожав плечами, радушный хозяин вернул разговор в прежнее русло:

— Знаешь, почему первым изгнанникам не отрубали крылья? Не знаешь, нет? — Лавр помотал головой; ответ не заставил себя ждать. — Мы все равно в большинстве своем не умели летать. А не умели мы, потому что вы нас такими сделали. Знатецы… Криворукие боги!

— Вы всерьез верите в байку о богах? — вырвалось у Лавра искренне-недоуменное. Лэнцинтуу посмотрел на него со странной смесью жалости и брезгливости, но вместо ответа задал свой вопрос:

— Ты непосвященный?

— Да.

— Все ясно… Ну что же, незнание не избавляет от ответственности. Ты заслуживаешь смерти, как и все они. Хотя… Тебя я убивать не стану. Дитя знатецов, я дам тебе возможность почувствовать себя изгоем в проклятом мире, который вы сами и создали.

— Я ничего не понимаю. О чем вы? Что плохого вам сделал мой народ? Почему вы хотите нашей смерти? Мы ведь помогаем вам!

— О да, помогаете! Как же! Рассказывай эту чушь на детском утреннике, выродок!

Глаза Неименуемого опасно вспыхнули, а кончик могучего лезвия посмотрел Лавру в переносицу. Тяжело дыша в ответ на угрозу, с жалким ножиком наперевес, он бессмысленно подметил, что палаш, маячивший перед лицом, имеет одностороннюю заточку, и приготовился к худшей развязке. Хотя он не видел, но где-то под боком ощущал присутствие Зэя, и это странным образом успокаивало.

Когда Лэнцинтуу неожиданно снова заговорил препарирующе-ледяным тоном, напряженные парни дернулись, как от удара.

— Когда-то мы были равны. А потом вы, знатецы, решили поиграть в творцов! И поиграли, да так, что наши женщины не могут рожать без вашей помощи. Удобно, да? Сделали нас своими рабами, обреченными на вымирание без вас, и пользуетесь, как паразиты!

— Мы не пользуемся вами! Мы сотрудничаем!

— Да?! Ответь мне, знатец! Если вы не пользуетесь нами, то почему вместо того, чтобы отдать технологии тогда, когда мои люди пришли в Караст, попросту трусливо сбежали? Почему обрекли наших женщин и еще не родившихся детей на массовые смерти?

— Для любого вида приоритетно выжить самим. А почему же вы сами обрекли свой вид на смерть и хотите сделать это вновь? — жестко парировал Лавр.

Внутри него все визжало от гнева на безумного птера, но, одновременно с тем, и на свой народ, который научил его «верному» образу жизни и никак его не объяснил. Ярость ослепляла и перекрывала страх.

Но если знатец имел дело с сиюминутной злобой, разум бывшего главы Дома пеленала давняя ненависть, лелеемая годами. А ненавидел он искренне, всем сердцем, и вновь делить с кем-то этот яд было так неосмотрительно, но так сладко… Он устал бесконечно упиваться им в одиночку и, с патетичностью «-ахи», щедро отцедил дозу для гостей:

— Возможно, это было бы и правильно. Вымереть. Для всех нас. Мы просто эксперимент для вас. Но вы — не боги. Вы даже не достойны называться людьми. Без вас мы умрем… Умрем, или научимся жить. Сами. Вы достойны истребления, знатец. И вы будете истреблены. Совсем скоро, — Неименуемый окинул парней ошалелым пьяным взглядом, оценивая произведенный эффект, прежде чем продолжить. — Если вам можно быть богами, то почему мне нельзя? Чем хуже? Теперь я бог своим веспам. Их маршрут уже отработан. Жду не дождусь, когда знатецы покажутся на тропе. Зэйтуу сказал, что померло трое охотников? Значит, ждать осталось недолго. Пойдут, родимые, важной процессией до Храма.

— Они уже ищут тебя. И найдут. Ты никого не убьешь, — хрипло подал голос Зэй.

— Подпевала… Пускай находят, коль выживут, что с того? Я достаточно стар, чтобы не бояться смерти, а что еще терять изгнаннику?

— Чем ты отравил бедных шершней, гад? — на раз перешел на крик и «ты» Лавр.

— Что, обидно делить роль бога с кем-то еще, знатец?

Банки с порошком. «Легкий оттенок плесени». Белые узоры на теле веспов. Слова Лэнцинтуу. Все, спрятанное за витиеватыми речами, открылось Лавру и встало на свои места.

— Ты прорастил в них паразитические грибы? Кордицепс? В этом твоя роль бога?!

— Ты преуменьшаешь мою работу. Еще я годами подбирал идеальное место, создавал запасы спор этой редкой дряни и выкрал молодую матку, когда она отправилась строить гнездо. Волочь ее — удовольствие ниже среднего. Все продумано, как и у вас, знатец.

— Это… Бесчеловечно!

— Тебе ли говорить о человечности!

Последних слов Лавр уже не слышал. На миг ему показалось, будто что-то внутри переломилось. Впервые он желал смерти живому существу.

Уродливая идея, облаченная в красивые фразы, не стоила ничего. Перед ним стояла тварь, самым худшим образом вмешавшаяся в естественный ход жизни. Тварь, уничтожившая своими действиями колонию ни в чем не повинных насекомых, а теперь собиравшаяся проделать то же с его народом.

Рой невыразимых чувств воплем разлетелся по пещере.

Выпад ножом пронзил пустоту.

В следующий миг Лавр оказался прижат к телу Неименуемого, согнутый локоть которого передавливал шею. Дышать было нечем, стопы дергались на весу, из горла доносился хрип.

— Знаешь… Я хотел сохранить тебе жизнь, но от твоих криков со знатецким акцентом у меня болит голова. Теперь думаю познакомить тебя с «бедными шершнями» поближе. Пожалеешь их… — угроза донеслась до Лавра вперемешку с алкогольными парами.

Дальше началась свалка.

Побледневший Зэй молча ринулся вперед. Наставники не учили его биться с людьми, клинок против клинка, но инстинкты сами подсказывали, как это делать.

Фальшион не долетел до головы и скрестился с мощным палашом, который Неименуемый умудрялся удерживать, несмотря на безвольные трепыхания Лавра. Сталь со звоном проехалась по стали.

Движение, и Лэн оттолкнул Зэя.

Чтобы не потерять равновесие, парень забил крыльями. Те загибались и стучали по низкому потолку, но он не обращал внимания на это.

Совершить еще один выпад Зэй не успел. В его живот со всей силы плашмя ударился широкий клинок.

Легко, как мяч, Зэй отлетел, врезался многострадальным боком в стол, сбивая его собственным весом, и упал ничком.

Вслед за ним перевернулись и лампы. Керамика оказалась некрепкой. Со звоном полетели черепки, выпуская масло. На миг воцарилась тьма, а затем резко полыхнуло: ярко загорелись разлившиеся лужи.

— Зэй! — сдавленно просипел Лавр и закашлялся от удушающего чада.

Крылатый не откликнулся.

Руки вокруг знатеца сжались тесным обручем, до хруста костей. Так змеи ломают своих жертв.

Лавр должен был что-то сделать, но сил почти не осталось. Он понял, что сейчас умрет, но все, о чем мог думать, — жив ли Зэй.

Сквозь вспышки рыжих отсветов и мутную пелену, происхождение которой не мог определить наверняка, Лавр видел, что Неименуемый тащит его в кладовую.

Мужчина суетно распинывал сено, освобождая подступ к затянутому крылом люку. За спиной прошуршало. Обернуться он не успел.

Зэй напрыгнул тенью и опустил на его голову тяжелую бутылку.

Голова оказалась крепкой. Бутылка тоже. Лэнцинтуу покачнулся, но не упал.

Вытесняя истеричный вопрос «что делать?!», в памяти Зэя всплыли слова наставников: «Алкоголь усугубляет влияние аромата болотицы».

Не теряя времени и преимущества, он схватил подвернувшийся под ногу тростник. Снова подпрыгнув, повис на шее врага и прижал к его лицу зловонную траву.

Долго ждать не пришлось. Почти не сопротивляясь, Неименуемый потерял сознание.

Все трое дружно осели на пол.

Зэй сполз с туши и кинулся вытаскивать из-под нее Лавра. Судорожно перебирал по нему ладонями, то зачем-то щупая пульс, то поглаживая по голове, и шептал:

— Лавр-р, живой! Живой!

— Зэй… — отозвался тот, распахивая глаза, и закашлялся.

Резко сел, так, что перед глазами все окончательно поплыло, и столь же резко обнял своего птера.

Аккуратно прижимая к себе знатеца в ответ, Зэй с тревогой вглядывался в бездвижное тело под боком и с нескрываемым страхом спросил:

— Лавр, а он… жив?

Размыкая объятья, юноша оперся на мощную тушу, подтянул себя за ее плечи и приложил ладони к шее. Вскоре кратко заключил:

— Да.

— Мы ведь не убьем его? — с непонятной надеждой спросил птер.

— Нет, — придя в себя после потрясения, Лавр ни на секунду не сомневался в верности такого решении. — Не убьем.

— Хорошо… — послышался облегченный выдох, а затем деловитое, — что нам с ним делать?

Лавр огляделся. В полумраке тоннеля, освещаемого лишь догорающим маслом и тусклым светом из люка, он снова приметил веревку. Ответ всплыл в голове сам собой.

— Я свяжу его. А ты ищи ключи и открой дверь. Дым отвести.

Первым делом Зэй не без брезгливости полез в карманы штанов поверженного врага и не ошибся: связка нашлась. Оставлять Лавра одного было страшно, но он помнил, как хорошо и быстро тот вяжет узлы.

Зэй успел распахнуть дверь, когда пламя поверх лужицы окончательно потухло. Потянуло свежим воздухом. На ощупь, обходя стойку со спорами, парень вернулся к Лавру. Тот уже закончил дело: насколько позволял судить слабый свет, связал Лэнцинтуу по рукам и ногам за спиной, предварительно стянув перчатки с ботинками; несмотря на холод в пещере, рубаху мужчина не носил. Теперь же знатец сидел, глядя в люк и раскачиваясь из стороны в сторону.

— Ты чего? — птер присел рядом и посмотрел вниз.

Картина не изменилась. Посреди стройных рядов ячеек лежала матка, а вокруг суетились рабочие шершни.

Приглядевшись, Зэй заметил, что у королевы веспов вместо трех глаз, что находились посередине головы, насквозь торчат пушистые стержни, а лапки конвульсивно подергиваются.

— Она умирает, — прошептал Лавр с горечью. — Она просто хотела стать счастливой матерью своего семейства. А он изуродовал ее. Их всех.

Внутри у Зэя от этих слов похолодело. В таком контексте думать о веспах ему никогда не приходилось. Он обнял Лавра, уткнулся ему в шею и убедительным тоном произнес:

— Ты приписываешь ей слишком много человеческого. Не надо так.

— Ты прав. Просто они все обречены…

Вздох знатеца был подозрительно похож на всхлип. Зэя это испугало. Он спешно поднялся и потянул за собой спутника, отводя к проходу.

От дуновения сквозняка в головах немного прояснилось, но что делать дальше — было все еще неясно.

Чтобы как-то себя занять и попытаться осмыслить ситуацию, Лавр взялся за рассказ:

— Я догадываюсь, как действовал этот. Дождался, пока матка выходит первых рабочих и те понастроят сот, а затем сыпал в люк споры. Кордицепс активизирует в жертве агрессию как механизм саморазрушения, заставляет поскорее найти смерть… И когда жертва умирает, грибы разжижают ее внутренности, прорастают и спорами разлетаются по всему лесу. Если очаг распространится, эпидемия неминуема.

— Они заразны для людей?

— Нет… То есть, нюхнув много спор, ты отравишься, но гриб не прорастет. Только вот представь лес, полный не просто опасных хищников, а опасных и бросающихся на что угодно хищников, не соизмеряющих силы, потребности и размер.

— Почему же таких эпидемий не было раньше?

— Это очень редкий гриб, и он практически не встречался на наших высотах. Обычно в природе все уравновешено, пока кто-то не вмешивается.

— И что теперь?

— Не знаю. Судя по ячейкам, новая партия шершней выберется совсем скоро. Мы не успеем даже полпути пройти до Караста, как они выползут. Если с ними сражаться в открытом бою… Все наши полягут. И ваши многих потеряют. А толку-то?

Дышать было тяжело, а отчаяние только все усугубляло. Глаза Зэя забегали по помещению в поисках хоть какой-то соломинки для утопающих… и нашли. Целые снопы.

— А зачем здесь столько сухой болотицы, Лавр-р-р?

— Это для отпугивания шершней; они ее запах не переваривают. Чтобы не летели сюда, Лэнцинтуу… — неожиданно знатец прервал свои объяснения, поднял на птера серьезный, тяжелый взгляд и без выражения произнес: — А еще она отлично горит.

11. Настоящие мужчины


Поверить в реальность происходившего было трудно, но Лавр просто делал то, что должен был.

Как в дурном, сне они с Зэем в темноте оттащили бессознательного Лэнцинтуу ближе к выходу.

Еще часть времени потратили на создание примитивных факелов: птер отрубил ножки у опрокинутого стола, а знатец, скинув плащ, оборвал рукава рубахи. Пропитанное маслом тряпье вновь ярко осветило пещеру.

От вони горевшего масла и мучившего не первый час головокружения Лавра тошнило, но он сдерживал рвотные позывы и терпел. Потом. Потом он позволит себе заснуть и проспать неделю-другую. Когда этот кошмар закончится.

Парни собрались вернуться в кладовую, но, подумав, Лавр передал спутнику свой факел и пошел отвязывать гамак.

— Зачем тебе? — удивился Зэй.

— Лэнцинтуу нельзя оставлять здесь. Когда все загорится… Он может задохнуться, или шершни налетят. Мы оттащим его к выходу и повесим гамак там. На земле он застудится.

Зэй удивился, но смолчал. Неименуемый казался ему спятившим ублюдком; хоть он и не желал ему смерти, но мысль о том, чтобы так позаботиться, не приходила в голову. От великодушия спутника стало стыдно за себя, но как-то тепло на душе.

Он страшился признать, но Лэнцинтуу умудрился посадить зерна сомнений в его голову. Хотя в целом спокойные знатецы могли казаться странными, но никак не вязались с образом ужасного зла. В любом случае, ему было приятно, что его знатец — хороший, кто бы что ни говорил. Пускай подавятся!

Внутри подвешенной сетки обнаружился плед. Им Лавр накрыл врага, прежде чем забрать у Зэя факел и двинуться исполнять задуманное.

— Как бы нам самим не вырубиться, — прокомментировал он, вновь входя в зловонный тоннель.

Теперь, когда тот был ярко освещен, у задней стенки обнаружился сундук. Заприметив его, Зэй не смог сдержать любопытства и спросил:

— Я гляну? Ты пока поливать начни, да?

Затея копаться в личных вещах не понравилась Лавру; впрочем, на его взгляд, они и так уже давно зашли слишком далеко. Потому он лишь скупо кивнул и взялся за бутыль у входа.

Соты, по сути, состояли из бумаги и, будь они пустыми — вспыхнули б на раз, но в них сидели влажные личинки; оставалось надеяться, что катализаторы в виде масла, спирта и соломы помогут поджигателям.

Лезть в чужие пожитки было неловко; по правилам Дома так и вовсе незаконно. Но Зэй убедил себя, что в сундуке может скрываться нечто важное. С этой успокоительной мыслью, позвякивая связкой, он подбирал ключи.

Вскоре ему улыбнулась удача. Замок щелкнул два раза. Крышка поддалась руке.

Внутри действительно скрывалось нечто важное. Не для них. Для Лэнцинтуу.

В груди Зэя болезненно мазнуло, когда со стопки аккуратно уложенных одежд он поднял пожелтевшие от старости исчирканные листки. Это оказались детские рисунки.

На первом дребезжащими рыжими контурами были выведены Дом и фиолетовая девочка, одной рукой державшая охапку цветов, а другой цеплявшаяся за неумело накарябанного дяденьку вышиной больше гор. «ЛЕНТУУ ОТ ЭNВ» — гласила подпись. Второй рисунок явно вышел из-под руки ребенка постарше. Уверенным росчерком был обозначен массив леса: деревья прорисованы детально, самых разных видов и явно с большой любовью. К ним по тропинке вниз с холма шел мужчина с короткими черными крыльями, в которых звездами вспыхивали желтые пятна, а на шее у него сидел мальчик. Его крылья, напротив, были ужасно длинные, а по цвету — бронзовые, как у Зэя. Под холмом, в рамке из камешков, значилось: «Лэну, лучшему Туу, от Хана». Зэй был уверен, что эта картинка принадлежала Ка-Ханцинпло. Других Ханов он не знал.

Смотреть дальше было невыносимо. Он и не стал. Хотел сложить все на место, но почувствовал, как вплотную к нему подошел Лавр, и молча передал ему листы.

В горле стоял ком. Зэй попытался его проглотить. Не вышло. Слова все равно еле пробивались наружу:

— Он… он ведь тоже когда-то был человеком. «-Туу» своим воспитанникам, потом «-цином» своему Дому…

— Он никогда и не переставал быть человеком, — прохрипел Лавр, бережно укладывая бумаги в сундук; его тоже проняло.

— Уже признаешь нас людьми, да? — горячечно выпалил птер.

На лице Лавра отразилось болезненное выражение. Он грустно попросил:

— Зэй. Пожалуйста. Не надо так.

— Прости. Я не это имел в виду. Просто… Все, что он говорил — это какая-то каша. И она теперь варится в моей голове. Не важно! Как солома?

— Залил маслом. Спирт плеснем поверх, когда скинем снопы и факел.

Так и поступили. Раскрыв люк, пинали болотицу ногами. Веспы забеспокоились и заметались, но не успели ничего понять. Зэй добрасывал последние охапки, когда Лавр прицельно запустил гигантской спичкой и ринулся за бутылками. В глубине души он не верил, что у них хоть что-то выйдет, а в какой-то мере и боялся удачного исхода, но, подбежав к люку с сосудами наперевес, убедился: горит.

Горело лучше, чем он мог представить. И шершни бесновались над пламенем в хаотичном танце, мечась между долгом и жаждой жить.

Брызги спирта полыхнули птерским фейерверком. Это было красиво.

Некоторое время парни как завороженные наблюдали за делом рук своих. Только сейчас до знатеца постепенно начал доходить размах пожара: поначалу мельтешение далеко внизу напоминало короб жаровни, и сознание отказывалось менять масштаб.

Первые струйки едкого дыма, коснувшиеся ноздрей, заставили обоих опомниться. Насколько медитативно они созерцали всепожирающий огонь прежде, настолько же стремительно метнулись на выход теперь. Там Зэй с факелом в руке перехватил гамак и плед по просьбе Лавра. Сам же знатец взвалил на себя Лэнцинтуу. К счастью, тот так и не пришел в сознание.

Входную дверь птер предпочел закрыть на навесной замок снаружи:

— Вдруг веспы поползут наверх! — обосновал он.

Лавр спорить не стал, как и разъяснять, что, если шершни захотят, просто пробьют дверь, и ни одна щеколда им не станет преградой.

Дорога сюда не казалась скорой, а обратный путь с тяжестью на плечах и вовсе тянулся вечность. Лавр рассчитывал дотащить Неименуемого до самой запруды самостоятельно, но, пройдя едва ли полпути, понял, что не сможет. От тяжести разболелся живот, ладонь саднило пуще прежнего, а ноги дрожали и подкашивались. Признаваться в слабости казалось неправильным; к счастью, Зэй сам предложил поменяться и настоял на этом, когда спутник попытался отказаться.

Наконец показалась водная гладь и широкая «прихожая». Без вспомогательных средств было трудно, но Лавр взобрался на перекрытия и растянул гамак над запрудой.

Еще труднее оказалось закинуть туда бессознательное тело. Знатец свисал с балки, подобно ящерам-несторам, тянущимся к плоду с ветки, и подтягивал Неименуемого, которого поднимал птер.

Справившись, Лавр застегнул сетку и с усталым удовлетворением полез вниз, а Зэй зачем-то прошептал, обращаясь к Лэнцинтуу:

— Мы скажем нашим. За тобой придут.

Едва ли тот его слышал.

Зашипел погашенный факел. Набрав в грудь побольше сырого воздуха со съедобным ароматом глины, они нырнули в воду.

***


Дождь успел смениться палящим солнцем. Влажный лес начал напоминать парную. Дышать стало практически невозможно, одна радость: жаркие лучи забрали с собой слякоть со ступеней серпантина, по которому взбирались парни.

Выглядели они дурно, да и чувствовали себя немногим лучше. Несмотря на купание в стоячем пруду, воняли тошнотворной смесью прогорклого масла, сладкого тростника и пережитого страха.

Птер порывался подняться на крыльях, однако, пролетев метров восемь вверх, почувствовал себя слишком разбитым и остаток сэкономленного времени тупо прождал Лавра, сидя на камне и с тревогой вглядываясь в молочную дымку.

Контур знатеца зыбко маячил поодаль, но Зэй, памятуя о случае с муравьиным львом и сотрясении мозга у спутника, все равно не находил себе места и твердо вознамерился идти пешком вплоть до самого Караста; ровно так целую вечность назад сам Лавр вел его к Дому.

— Неужто пришло время туманов… Обычно они недели на две позже, — проворчал птер, когда тяжело дышавший компаньон поравнялся с ним. — Зато это значит, что Лэнцинтуу просчитался. Веспы не увидят тропу и не станут никого атаковать… Нас, например.

— Станут. Им не обязательно видеть, чтобы почувствовать. Нам в любом случае нужно обходить по дальней дороге, ближе к муравьиному тракту.

— Думаешь, они вообще выжили?

— Конечно. Разве что личинки сгорели или задохнулись, а эти… Небось, злобно роятся у входа и готовы напасть на любого, — просипел Лавр, так и не восстановивший дыхание.

В тумане, где мир был нечеток, его голова закружилась пуще прежнего. Пару раз все начинало вертеться так, что он чуть не упал; пришлось судорожно хвататься за камни и надеяться, что приступ пройдет прежде, чем земля окончательно вылетит из-под ног. Хотелось лечь. Еще сильнее — пить, и он с идиотской надеждой пытался вобрать в рот практически видимые глазом капли влаги, зависшие в воздухе.

По мере подъема облака становились разреженней. Взобравшись на вершину хребта, парни оказались выше плотной дымки, искрившей радугой от солнечных лучей, а небо над головами было настолько головокружительно синим, что смотреть в него было страшно; Зэю казалось, что вот-вот мир перевернется, и он захлебнется в этой лазурной глубине. Птер быстро отвернулся и, перехватив взгляд Лавра, яркий, как небеса, понял, что на самом деле уже давно утонул. Наверное, оттуда он ни за что не смог бы выплыть сам, но знатец, смутившийся восторженной преданности, читавшейся в сиявших золотом глазах спутника, отвел взгляд. Выдавать волну нежности, накрывшую его в ответ, было страшно и как-то неловко.

Зэй грустно вздохнул, но смолчал и крепко взял за руку своего измученного компаньона. Едкая тоска поселилась в его сердце. Они уже вышли на прямую веревочную тропу и часов через семь дойдут до Караста. Там знатецы молчаливо полечат, а после выпроводят его в Дом. На этом закончится все.

Они — части разных миров. Лавр никогда не сможет стать по-настоящему его. Его знатецом, его человеком, его другом, его… Мысли перебил намеренно сухой голос:

— Думаю, стоит сделать привал у нашей бани. Там есть еда и лекарства. Нужно обязательно осмотреть твои крылья и спину. Если все в порядке, сможешь лететь домой, не тратя времени на Караст.

У Зэя сдавило грудь. Он покровительственным упрямым тоном заявил:

— Я доведу тебя в любом случае.

— Да не надо, подобное ни к чему. Я прекрасно дойду сам. А поскорее сообщить Ка-Ханцинпло о произошедшем первостепенно важно.

В этот момент Лавр напомнил себе отца, те его проявления, которые всегда раздражали: заумный тон, не к месту громоздкие формулировки… Теперь, испытывая внутри бескрайнее отчаяние, он подумал: что, если подобное поведение отца — лишь маска? Что, если он тоже всегда прячется за деловой сухостью потому, что внутри — вот так. Как и когда маму приняла земля.

Он видел, что своими словами причинил боль Зэю, и даже понимал, почему, но ничего не мог поделать. Приключения окончены. Свершенного не переиграть, а развязки не миновать. Скоро им в любом случае придется расстаться. Значит, чем раньше ситуация разрешится, тем лучше будет для них обоих. И все же, несмотря на эту боль, Зэй так и не отнял ладонь. Вел за руку, как маленького, а может — как друга.

В молчании юноши оставили за спиной перекресток трех дорог, вновь вошли в сплошной туман, спустились в кроны леса. То и дело подле них проносились насекомые и даже ящеры, не видевшие в дымке далеко, но ни одного из них не успела коснуться эпидемия своими белыми нитями. Веспов также посчастливилось избежать.

— Уже скоро! — сказал Лавр, когда мостки вновь забрали вверх. Зэй не отозвался.

По сравнению с пройденным путем это и правда оказалось скоро. Родная для знатеца горная цепь незаметно приняла их своим плавным зеленым склоном. Мостки кончались в плодоносной рощице карликовых руцитров. Там парни устроили уже восьмой привал за это время. Давно не евшие и не пившие, они с жадностью набросились на фрукты. Теперь к прочей грязи и дискомфорту прибавился липкий сок, затекавший за ворот.

Подниматься с каждым разом было все сложнее; улегшегося на землю Лавра заставила встать только мысль, что прямо за рощей — берег горного озера с долгожданной станцией.

Дымка вновь стала менее плотной; возможно, к вечеру вовсе рассеется. Еще издали они услышали шум бившейся о скалы воды и ускорились, держа курс на запад. Слева озеро, для простоты именовавшееся птерами Знатецким, переходило в цепь широких водопадов с запрудами, продолжавшихся в долине рекой.

Долгожданный берег проступил внезапно: пустой прогалиной в звеневшем мареве там, где заканчивались ветви. Затем показалось озеро. Его воды, маняще-бирюзовые, хранили под собой дно из белого песка и коварных острых камней. К противоположному берегу вел мост, в кои-то веки не раскачивавшийся на ветру, а основательный и крепкий.

В окружавшую действительность, скрадываемую туманом, верилось с трудом. Но вот по правую руку и ладный светлый сруб с серым каменным фундаментом.

Дошли. Они дошли.

То, что чувствовали оба юноши, можно было назвать удовлетворением, но никак не радостью.

Миновав просторную веранду с навесом, Лавр поспешил к запертой входной двери. Ключи, как и полевой дневник, он хранил во внутреннем кармане на петле, и все равно не был уверен, что те не улетели во время эпического прыжка в разлом или какой-то иной момент. Однако связка оказалась на месте.

За бесшумно открывшейся дверью с натянутой в проеме сеткой их встретил привычный для знатецких жилищ сильный запах трав, отпугивавший вредителей, и просторный предбанник с широким столом. За ним было принято собираться всем вместе, как помоешься, и за разговорами пить чай из репоя, в дождливое время мешая его со спиртовыми настойками. Тогда же пользовались и баней. Ее особенно любили знатецы, работавшие с минералами и изучавшие пещеры. Это считалось опасным занятием, дозволенным лишь посвященным. Они, выбираясь на белый свет после длительных блужданий, а чаще ползаний по холодным тоннелям, первым делом вне расписания шли смывать с себя землю и стылость неживой природы, и так усердно отогревались паром да настойками, что то и дело забывали какие-нибудь инструменты. Вот и сейчас у входа валялось бесхозное кайло. Лавр подумал, что кому-то снова достанется от Лилии… но совсем не так смачно, как ему самому.

Заглянув во все помещения, чтобы исключить встречу со змеей или иным нежданным существом, знатец вернулся к птеру, скрючившемуся на скамье перед столом. Лицо, почти касавшееся коленей, он прятал в ладонях.

На секунду Лавр предположил, что Зэй снова плачет, но тут же отмел эту мысль. Коснулся его плеча и низким глубоким шепотом предложил:

— Давай сразу в озеро? А потом я поставлю кипятиться воду и осмотрю нас.

Зэй вздрогнул от звука этого голоса. Ему показалось, что тот отозвался вибрацией по измученному телу. Не разгибаясь, он ответил словно бы своему животу, внизу которого поднявшая волну мурашек вибрация и затерялась:

— Ты иди пока сам. Я скоро подойду.

Лавр кивнул. С запозданием осознал, что Зэй его не видит, и озвучил:

— Хорошо, — а потом прибавил, пораженный неожиданной пугающей догадкой: — Не теряйся, мой жук. Я буду ждать, даже если окоченею.

«Будто ты сам не жаждешь наконец-то потерять меня, знатец», — хотел ответить Зэй дерзко, но смолчал. Он был в смятении.

Своей последней репликой Лавр попал в точку. Поначалу Зэй твердо уверился, что доведет спутника до самого Караста, однако когда выпустил его ладонь из рук, когда оказался в безопасности бани, ему будто щелкнули пальцами перед лицом.

Не впервые он мучился от обуревавших его чувств по отношению к другому человеку, но впервые их боялся. Зэй понял, что перед Лавром ощущал себя уязвимым и зависимым. Если на длительной дистанции разбираться с таким нехарактерным для свободолюбивой натуры коктейлем могло быть в удовольствие, то сейчас, когда им предстояло расстаться совсем скоро, пульсировавший пузырь эмоций хотелось распороть резким и решительным взмахом. Взмахом крыльев по направлению к Дому без долгих и бессмысленных прощаний, например, и плевать, что летать больно, а спину нарывает.

В чем-то Лэнцинтуу прав: и без знатецов они должны уметь справляться.

Но Лавр сказал, что будет ждать, и эта фраза, этот завораживающе-спокойный голос убил решительный порыв. Вместо бегства появилась совсем другая идея.

Из своего укрытия сквозь щель между пальцами Зэй наблюдал, как его знатец степенно раздевается и аккуратно складывает грязные изодранные одежды; он поминал, что здесь есть запасные, и все равно не позволил себе свалить тряпье бесформенной кучей. Еще ранее Зэй восхищался длинными и сильными ногами Лавра, а угловатую спину, лишенную крыльев, находил значительно привлекательней своей или соплеменников. Возможно, дело в экзотичности, чистоте линий… или же в том, что это — Лавр, и быть он может только таким? Взлохмаченные черные вихры закрывали шею. Зэй знал, что волосы у знатеца мягкие; привыкший к бритым черепам, он не отказал себе в удовольствии ответно зарыться ладонями в непокорные пряди после того как Лавр уснул, бесцеремонно подрочив на него. Украшенная узором синяков и потертостей кожа везде, кроме лица, была совсем не загоревшая, но на порядок смуглее его. По воспоминаниям казалось, будто оттого она жарче.

Долго любоваться спутником не пришлось.

Забрав из стенного шкафа мочалку и мыло и прихватив с полки закоптившийся чайник, Лавр уверенно вышел. Вообще-то мыться прямо в озере было не принято; для этого заранее наполняли чаны душевых, скоро нагревавшиеся на солнце, или котлы в бане, но после всех нарушенных негласных правил это казалось парню несущественной поблажкой самому себе.

Озеро, как всегда, было ледяным. Избегая ноющими от мозолей стопами камней, Лавр набрал на отмели полный чайник и оставил его на выступе, а затем вошел в воду по пояс. Плавно не получилось: сразу у берега начинался резкий перепад глубин. Пообвыкнув, юноша решительно нырнул. От холода сердце забилось быстро-быстро, отдаваясь стуком в горле и замедляя бесконечную круговерть сотрясенной головы. К сонному разуму вернулась ясность.

Мылся Лавр спешно, но тщательно. Как закончил, распрямился во весь рост и принялся растирать замерзшие плечи, задумчиво созерцая стену леса перед собой и завихрениями гулявшую над бирюзовой рябью дымку.

За все это время знатец ни разу не обернулся, а закончив, не пошел требовать от птера выйти, как бы ему ни хотелось так поступить.

Лавр доверял Зэю.

Он не улетит. Он придет.

Послышался шум расходящейся воды и судорожный вдох сквозь зубы. Лавр вздохнул в ответ, но не от холода, ставшего привычным, а от искреннего облегчения. Прежде чем он успел как-то среагировать, теплые руки Зэя обвили его за пояс, ладони принялись поглаживать покрытый мурашками живот. Мягкие влажные губы коснулись мочки и прошептали:

— Ну как, на этот раз ты помоешь мне спину?

Лавр обернулся и посмотрел на игриво улыбавшегося Зэя непроницаемым взглядом. А затем обнял, внимательно следя за тем, чтобы не придавить страшный кровоподтек на боку.

Зэй тихо рассмеялся; все это время напряжение не оставляло его, и сейчас он отлично знал, что получил самый красноречивый ответ, какой Лавр был способен дать.

Знатец внимательно вглядывался в лицо птера. Обветренное, изможденное, с нечеловечески гипнотическими глазами, под которыми залегли темные впадины, с непокорным изгибом губ, мягко очерченными скулами, оно казалось Лавру желанней любых крыльев. Он не перестал вглядываться даже тогда, когда Зэй смежил веки и поцеловал.

Поцелуй вышел скомканным и неумелым, в первую очередь стараниями Лавра, жестко напрягавшего непривычные губы, но это не смутило крылатого. Ему приятно было видеть прямое доказательство, что он — первый, кто дарит знатецу подобные ощущения, приятно было учить с нуля. Пускай совсем скоро они расстанутся, но сейчас… Сейчас Лавр навсегда запомнит его, Зэя; он приложит для этого все усилия.

Крылатый подался пахом вперед и ощутил член, стоявший столь же крепко, как и его, несмотря на ледяную воду. Просунув ладонь, он прижал их друг к другу и был вознагражден искренне удивленным взглядом. Знатец внимательно прислушивался к новым ощущениям, словно бы пытался их классифицировать.

— М-м-м, пряный Лавр-р-р, — прошептал Зэй, пальцами пробуя выступившую смазку. Затем еще несколько раз прошелся кулаком вверх-вниз. Лавр цокнул языком, судорожно втянул воздух сквозь крепко сжатые зубы и полез отвлекать мучителя поцелуем. В этот раз вел он, и вышло даже сносно.

— Мы ведь хотели мыть тебе спину? — прохрипел раскрасневшийся Лавр.

— Мы уже начали, разве нет? — весело отозвался птер, но все же с сожалением разорвал объятья и стремительно нырнул; вода была слишком холодной, чтобы долго оставаться в ней.

Выплыв, Зэй с фонтаном брызг раскрыл свои бронзовые надкрылья, приглашая Лавра. Тот залюбовался на миг: капли остались висеть на перламутровых крыльях, сияя в пробивавшихся сквозь туман лучах. Кроме того, он впервые имел возможность разглядеть хитрый узор прожилок. Красота омрачалась обтрепавшимися концами прозрачных пластин, но гораздо большее беспокойство вызывало безобразное состояние раны промеж лопаток.

— Прости, но будет больно, — пообещал Лавр, прежде чем коснуться мочалом спины.

Зэй зашипел, но стоически вынес помывку, в которой, в отличие от купаний в теплых мозаичных ваннах Дома, не было ни толики эротизма.

Когда Лавр наконец закончил, Зэй чувствовал себя скорее изнуренным, чем возбужденным, но сдаваться не собирался. Вновь прижался к своему знатецу, уже в попытке согреться, а не поддразнить. Теплее не стало. Он недовольно цыкнул:

— Ты и впрямь почти окоченел.

— Да, — не стал спорить Лавр. — Как и ты.

Не развивая мысль, он снял ладонь Зэя со своего пояса, перехватил ее поудобней и повел птера внутрь бани, по пути прихватив чайник. Там усадил на скамью, вытащил стопку полотенец и кучу каких-то склянок. Вытер сначала себя, потом спину спутника, до которой тот не мог добраться даже с разведенными крыльями, снова залил ее дезинфектантом и намазал заживляющей мазью. Хотя Зэй не издал ни звука, Лавр все равно тихонько приговаривал:

— Потерпи, все хорошо, сейчас пройдет. Вот так.

Потом подул, а под конец неожиданно коснулся губами шеи так, что короткие волоски на ней встали дыбом.

— Я поставлю воду. Надо согреться, — горячо выдохнул он поверх влажного следа, оставленного поцелуем, и пошел разводить пламя в жаровне при входе.

Стащив сухое широкое полотенце из стопки, Зэй лег на лавку, свернувшись калачиком, и укрылся. Он задремал, совсем ненадолго, а встрепенувшись, обнаружил, что Лавр присел рядом и уже занялся своей ладонью. Хмурясь, он поддевал края раны пинцетом. Смотреть было неприятно.

Недолго думая, птер подтянулся и положил голову на колени знатеца. Тот на секунду скосил взгляд вниз, но ничего не сказал.

Зэй честно дождался, когда Лавр закончит, боясь помешать процессу, но, стоило тому отложить инструменты, перестал себя сдерживать. Ему уже давно открывался замечательный ракурс на впалый живот и лобок, покрытый черными завитками, а еще — толстый и ровный полувставший член.

Поерзав, птер придвинулся поближе и выдохнул теплым. Член, оказавшийся перед глазами, вздрогнул. За ним повторил Лавр, весь, целиком, и подал голос:

— Зэй… — он сам не знал, о чем просит.

Зато птер знал. Не сомневаясь, он вобрал в рот полувозбужденную плоть и за несколько движений избавил их обоих от любых полумер.

Когда Зэй прошелся языком по всей длине и ловко сдвинул им крайнюю плоть с головки, сильная ладонь легла на его предплечье и чуть сдавила.

Это было все, чем Лавр позволил себе выдать реакцию. Чем сильнее в нем все вскипало и плавилось, тем отстраненней он становился.

Лавр не знал, чего ожидать, и позволил Зэю вести. Тот же совсем не собирался ограничиваться минетом, а еще — твердо вознамерился вышибить искры, заставить кричать своего «истукана из кремня». Оторвавшись от члена и напоследок поцеловав раскрытую головку, а за ней жуткий шрам на бедре, он распрямился и без экивоков спросил:

— Есть крем или масло? А еще перчатки чистые.

— Что? Зачем? — Лавр соображал плохо и никак не мог отвести осоловевшего взгляда от припухших губ Зэя, только что вытворявших с ним нечто немыслимое.

— Тащи, если есть. Узнаешь.

Пока знатец на негнувшихся ногах ходил до шкафа, птер успел запрыгнуть на торец стола и теперь гордо восседал там с распахнутыми крыльями.

— Вот, — протянул Лавр банку со скудным запасом масла, на котором здесь изредка жарили обеды, — сгодится? Есть еще мазь…

— Сгодится, — отрезал Зэй и широко развел ноги. При этом слегка откинулся назад, упираясь стопами в край стола.

Лавр мигом заткнулся и наконец-то позволил себе пристально изучить то, чего прежде столь отчаянно старался избегать.

Густо росшие золотистые завитки обрамляли напряженный пенис с полуприкрытой крайней плотью влажной головкой. Размером тот был даже больше, чем у самого Лавра, а формы изогнутой, как сабля.

Неожиданно в зону наблюдения влезли руки птера в узких кожаных перчатках. Масло с них каплями срывалось на пол. Пальцы пришли в движение. Они ласково обошли ствол, но задерживаться не стали и поползли вниз, оставляя влажный след по всей длине члена и на мошонке.

Зэй вскинул бедра выше, так, чтобы зрителю было видно получше, и с приглушенным стоном коснулся пальцами ануса.

Лавр отчетливо осознал, как именно это происходит между мужчинами, но не мог поверить, что туда способно хоть что-то влезть. Его сомнения не оправдались.

Не церемонясь с собой, Зэй с силой нажал кончиком пальца и разом вогнал его вглубь. Поморщился, зашипел от боли, тяжело отдышался и не своим голосом потребовал:

— Запомнил? Повторяй. Можешь без перчаток; это для меня, чтобы не чувствовать вкус.

Из-за уточнения до Лавра дошло не сразу, но дважды просить не пришлось. Внутри все дрожало, когда он налил масла себе на здоровую ладонь и растер, согревая ее. Затем в точности повторил путь вверх и вниз по члену и дополнил этот маршрут прикосновением к головке, от которого Зэй вздрогнул.

С поистине исследовательским интересом знатец повторил так еще несколько раз. Попробовал и совсем по-другому: быстро и жестко, как любил сам. Тяжелое участившееся дыхание, сопровождавшееся тихими всхлипами, дало понять, что он все делает правильно.

Возможно, даже слишком, потому что Зэй грубо перехватил запястье, останавливая движение, и потащил ладонь Лавра ниже. Тот аккуратно огладил яички, но, ведомый настойчивой рукой, надолго на них не задержался; ладонь недвусмысленно тянула его пальцы к уже введенному Зэем самостоятельно.

Лавр торопиться не стал: подтолкнув склянку под мошонку, он щедро плеснул масла и, перехватывая капающие на пол струйки, нежно заскользил вокруг.

Наконец решился. Плавно потянул ладонь Зэя с введенным внутрь пальцем обратно, но доставать целиком не потребовал. Вместо этого надавил своим, обильно смазанным, с другой стороны и вошел на одну фалангу.

Теперь они вдвоем растягивали невероятно узкий вход, сжимавший пальцы так туго, что пальцам было почти больно.

Подметив это, Лавр перевел взгляд на лицо Зэя. Тот сжал веки и губы, а его брови были мученически взведены.

— Все в порядке? — с тревогой поинтересовался знатец, но в ответ не получил ни звука.

Внутренне он понимал, что пойти на попятную ему не дадут, однако осознание, что из-за него Зэй страдает, не только не доставляло радости, но и вовсе лишало всякого возбуждения. Не доставая пальца, он в неудобной позе согнулся над пахом своего птера и вобрал ртом начавший опадать член так глубоко, как только смог, а затем заскользил, как ему совсем недавно показывал Зэй своим восхитительным примером. Было тяжело напрягать щеки и страшно задеть нежную плоть зубами, а у естественной смазки привкус оказался горьким. Это могло показаться противным, но отчего-то лишь сильнее заводило.

Отзывчивый Зэй не скупился на громкие стоны. Вскоре его напряженные мышцы расслабились. Не прекращая сосать, Лавр воспользовался случаем и вогнал палец до конца, и сам птер подался навстречу. Колечко входа чуть напряглось, но вновь пытаться сломать сустав не стало.

По ощущениям внутри было мягко, как во рту. Из любопытства Лавр согнул палец, погладил им гладкую стенку и испугался: так сильно выгнулся Зэй.

— Все хорошо? — спросил знатец, выпуская член изо рта и не без удовольствия распрямляясь.

— Еще! Хочу еще один! — невразумительно потребовал Зэй в ответ и, не дождавшись реакции, снова потянул Лавра за ладонь.

Третий палец проскользнул проще предыдущего, но внутри стало слишком тесно, чтобы ловко шевелиться.

Зэй придвинулся ближе к краю стола, плавно извлек свой палец, спустил затекшие ноги и тут же обвил ими Лавра. Доверчиво вытягивая шею, крылатый просил о поцелуе и, получив его, долго исследовал ставший окончательно податливым рот своим языком, а оторвавшись, потребовал:

— Лавр-р-р. Трахни меня! Пожалуйста!

Отказать в этой просьбе Лавр не мог, да и не хотел. Несмотря на всю заботливость, сдерживаться более было невозможно: глубокий поцелуй остро пронзил низ живота вспышками желания. Желания обладать. Прямо сейчас.

Под разочарованный всхлип птера знатец извлек пальцы для того, чтобы вылить остатки масла на свой член. Приставив влажную головку к теперь уже неплотно сомкнутой дырке, он потерся, смазывая все вокруг, а затем надавил.

Зэй подался вперед и за раз с протяжным криком впустил в себя член на всю длину. Его мышцы вновь напряженно сжались от боли, и Лавру пришлось оттянуть свою мошонку, чтобы тут же не излиться семенем в принявшее его нутро.

Затем его рука легла на покрытую холодной испариной спину и трепетно прошлась вдоль хребта, успокаивая тяжело дышавшего Зэя. Чтобы ускорить процесс, знатец нагнулся и лизнул сжатые губы птера, настойчиво вызывая его язык на дуэль. В этой долгой схватке победителя так и не выявили, зато Зэй отвлекся от жгучей боли; она трансформировалась сначала в странный дискомфорт, а потом и вовсе в приятную наполненность.

— Потрогай меня, — неуверенно попросил он и, не дожидаясь исполнения, отвел бедра, чтобы плавно насадиться вновь.

А затем еще раз. И еще. И увереннее. И быстрее. И еще быстрее.

О да, теперь Лавр знал точно: такое нельзя называть спариванием.

Как называл это его птер?

Он трахал. Ебал. Имел податливого и жадного до резких пронзающих движений Зэя, одновременно с тем грубо лаская его.

При этом Лавр ни на секунду не терял остатки самообладания. Твердо решив не причинить вред и не кончить первым, он внимательно вглядывался в напряженное лицо, мгновенно считывая любые перемены.

Не подозревавший, как пристально за ним наблюдают, Зэй улыбался, морщился, кусал губы, почти плакал, стонал и снова улыбался.

С поставленными перед собой задачами Лавр справился.

Внезапно Зэй распахнул словно бы недоуменные глаза и замер на секунду, а затем резко подался вперед, судорожно обнял своего знатеца и кончил. Он протяжно орал и буквально прыгал на члене, а крылья беспорядочно бились об стол, грозясь смести воздушным потоком их обоих, пока сперма изливалась на его живот и кулак Лавра.

И ровно в тот момент, когда Лавр увидел открытый в округлом удивлении рот Зэя, услышал его экстаз, почувствовал, как пульсируют и сжимаются мышцы, как чужое теплое семя стекает по руке, печати с бесконечного самоконтроля оказались сорваны.

Утробно рыча, Лавр беззастенчиво и яростно вбивался в обмякшее тело, позволявшее вытворять с собой все, что угодно, и совсем скоро с низким грозным стоном догнал его наслаждение.

Член пульсировал, заполняя Зэя спермой и заставляя его вздрагивать от каждого толчка.

Лавр навалился на своего птера и замер.

Спустя время Зэй, чьи крылья продолжали подрагивать в остаточной конвульсии, поерзал. Нешкуренный край стола уже давно грубо врезался ему в зад.

Забывшийся Лавр, чья голова шла кругом хуже прежнего, но на этот раз хотя бы по приятным причинам, встрепенулся и плавно вышел до конца не упавшим членом из прошипевшего сквозь зубы Зэя.

Тот глубоко вздохнул, с удовольствием потянулся и, счастливо улыбаясь, сипло поинтересовался:

— Согрелся?

— Не то слово, — рассмеялся было Лавр, но резко себя оборвал и напряженно спросил: — Тебе было больно, да?

— Да, конечно было. Но это потому, что ты мой первый, — со странной гордостью произнес птер и тут же осекся.

Вина, написанная на лице Лавра, смутила и одновременно с тем глубоко тронула Зэя. Хриплым голосом от плачем подступившей к глазам и горлу нежности к своему первому любовнику он поспешил успокоить:

— Все хорошо. Приятно мне было несравнимо сильнее. И вообще, в следующий раз ты будешь снизу. Вот сам и узнаешь, каково это.

После этих нарочито бодрых слов парни грустно усмехнулись друг другу. Оба знали: никакого следующего раза между ними не будет. И все, что уже было между ними, лишь усугубляло рвущую душу боль от принятия безвыходной ситуации.

Чтобы отвлечься, Зэй звонко озвучил пришедшую в голову мысль:

— А ты знаешь, что?

— Что?

— Похоже, мы с тобой теперь точно настоящие мужчины!

Птер рассмеялся, а знатец вежливо фыркнул, не видя причин для столь бурного веселья. Вместо этого он вновь залюбовался своим… любовником и потому сразу заметил, как тот изменился в лице:

— Лавр…

— Что? — сердце ушло в пятки.

— Чайник!

Сквозь сетку распахнутой двери пожаром не тянуло, но это еще ничего не значило. Обнаженные парни почти одновременно выскочили за порог и замерли в оцепенении.

На веранде расположились семеро посвященных знатецов. Одни из них курили, другие отпивали из дымившихся кружек, третьи просто сидели на ступеньках или ограде. И теперь все они беззастенчиво обводили взглядами растерянных бесстыдников.

Всеобщее замешательство продлилось недолго.

— Привет настоящим мужчинам! Чаю? — дружелюбно произнес отец Лавра с улыбкой, но глаза его не смеялись.

12. Ложные боги


Первым оправился Зэй. Гордо распрямившись, он произнес с самоуверенной усмешкой:

— Спасибо, не откажусь. Только вот найду, во что одеться, а то, чувствую, вам как-то неловко.

Сказав так, птер развернулся и спокойно прошагал внутрь.

Лавр потерянно проводил взглядом его спину и, ссутулившись, уставился в пол.

— Помоги ему найти вещи, что ли, — вздохнул отец, переходя на знатецкий.

Не поднимая головы, парень кивнул и последовал совету.

От приосанившегося Зэя, стоявшего у шкафа, волнами шло напряжение. Казалось, он даже настроен если не враждебно, то уж точно предельно серьезно, что было на него абсолютно не похоже.

— Что они сказали? — со спокойствием, присущим скорее знатецам, спросил Зэй, когда спутник с ним поравнялся.

— Пока ничего, — отозвался Лавр, доставая чистые одежды. Ключевым в этом ответе было слово «пока», однако, перебирая стопку грубой от свежести ткани, он твердо решил начать сложный разговор самостоятельно.

— Как себя чувствуете? — послышалось из-за спины, когда парни застегивали штаны.

Внутрь вошла уже знакомая процессия, и на этот раз говорила сама глава, Лилия.

— Это правда важно сейчас? — скривившись, поинтересовался птер, но Лавр перебил его:

— У Зэя на спине рана после укуса пиявки и крыло было вывихнуто, но я вправил. У меня, скорее всего, сотрясение и порез на руке. Я обработал, но…

Раньше, чем он успел закончить, все пришло в движение. Так и не одевшихся толком парней усадили на скамью и принялись тщательно осматривать.

Обыденная суета и близость старших расслабляла, но для Лавра что-то кардинально поменялось. Он чувствовал, что не может перечеркнуть события последних трех дней, влиться в привычное русло. Потому что не может бросить Зэя и оставить его наедине с собой. Значило ли это, что он противопоставляет себя своему народу?

Пропуская мимо ушей сетования о том, как их двоих еще лихорадка не свалила, Лавр придвинулся вплотную к сидевшему неподалеку птеру, показывая, что он рядом.

Тот не посмотрел в ответ, но обхватил рукой здоровую ладонь своего знатеца и сжал в знак того, что принимает поддержку.

Зато Лавр заметил, как на этот жест нахмурился его отец. Будто издевки ради, он подхватил тряпку и неуклюже протер лужицу масла на полу, свидетельство их с Зэем «особых отношений». Юный знатец лишь крепче сжал ладонь своего жука, не позволяя себе стереть неподобающие чувства вслед за этим движением отца. Мысли вновь перебил спокойный голос Лилии:

— Расскажите нам, что произошло.

— Вы уже знаете, что мы сделали? — ответил вопросом Лавр. Стоило выяснить, с чего начать, да и те, кто всегда был его народом, сами учили выяснять информацию прежде, чем разбрасываться своей.

В не успевший завязаться диалог вновь вклинился Зэй. Он с задорным вызовом посмотрел на отца Лавра и дополнил:

— Он не про секс, если что.

Мужчина ответил наглецу яростным взглядом, но больше никто на провокацию не отреагировал. Вместо этого Лилия вышла вперед, чтобы быть к собеседникам лицом, и холодно ответила на вопрос непосвященного:

— Мы знаем, что вы решили идти через муравьиный тракт, искать шершней. Нашли?

— Нашли, — инициативу вновь перехватил Зэй прежде, чем его компаньон успел сформулировать ответ.

— И? — с нажимом поинтересовалась глава.

Птер вздохнул. Очевидно, шутки кончились. Ответил он серьезно:

— Их заразили спорами… как, ты сказал, это называется?

— Кордицепс, — откликнулся Лавр. — В пещере под храмовыми мостками был целый зараженный улей.

— Был?

— Мы его сожгли. Но взрослые особи, наверное, выжили.

— Это случайность?

В голосе Лилии проскользнула странная надежда, а ее вопроса Лавр и вовсе не понял, но подметил, что никогда еще не видел ее, грубоватого стоика, столь грустной. А может, просто не замечал прежде таких оттенков эмоций?

— Нет, — вместо него сориентировался Зэй. — Их вырастил Неименуемый. Лэнцинтуу. Он хотел убить вас. Всех знатецов.

— Он все еще там, в пещере. Живой. Мы не знали, как поступить, и связали его.

Если после повисших угрозой слов птера все затихли на миг, то после пояснения Лавра переглянулись и заговорили друг с другом даже те, кто до этого молчал.

— Годы идут, а некоторые вещи остаются неизменными, — с иронией пробасил лихенолог Елизарыч, из-под курчавой седины которого все еще проглядывали рыжие волоски, и прибавил: — Лилия Павловна, какие соображения будут?

— Подожди, — отмахнулась от него женщина, чьи тонкие пальцы равномерно выстукивали по столу, и перевела тему: — лучше дай мальчикам чаю.

— Лаврентий Юрьевич, принимайте. — Елизарыч мигом протянул кружку с горячим Лавру, а на его губах промелькнула едва уловимая улыбка. Он был одним из самых старых знатецов, но всегда и ко всем, включая маленьких детей, обращался по имени-отчеству; с возрастом юноша научился понимать, что таким образом мужчина не обозначает границы, а шутит. — И вы, Зэйтуу.

— О, благодарю! Правда, пока можно просто Зэй; с планами на жизнь я так и не разобрался. — По тону птера Лавр не мог догадаться, ерничает тот или проявляет вежливость, до тех пор, пока тот не дополнил нарочито задумчиво, почесывая подбородок: — Хотя… Не то чтобы я вообще мог за себя решать, верно?

— Ну, не похоже, чтобы тебя или моего сына это остановило, — сухо отозвался отец Лавра.

— Юра, не нагнетай, пожалуйста, — тихо обратилась к нему пухленькая Вера Васильевна, молодая океанолог, предпочитавшая шум моря и одиночество лодки бесконечным людским разговорам. Затем она что-то прошептала на ухо Лилии. Та кивнула, и вдвоем они отошли чуть поодаль.

Подобным образом уже давно поступили близнецы Ерастовы и Надя, которую Лавр подозревал в особых отношениях со своим отцом, но никогда не озвучивал эту догадку, да и доказательств не имел.

Сейчас же эта мысль резанула: какое отец имел право поддевать их с Зэем, когда сам прекрасно знал, каково это, если не с Надей, то с мамой, когда-то давно. Или же для него это никогда ничего и не значило? Нахлынувшая злость вылилась в вопрос, оборвавший гудение кипящих диалогов:

— Лэнцинтуу не всегда был безумцем. Что заставило его так возненавидеть знатецов?

Лавр сам не знал, что помешало ему сказать «нас». Толком подумать об этом он не успел. Напряженная пуще прежнего Лилия ответила встречным вопросом:

— Лэн что-то сказал вам?

— Да.

— Что же?

— Он называет знатецов криворукими богами, а птеров — их экспериментом.

— И что ты думаешь по этому поводу, Лавр?

— Вас интересует мое мнение? — парень в изумлении всматривался в пронзительные светло-серые глаза собеседницы, выискивая подвох. Его не нашлось. Лилия приглашающе кивнула. Медленно подбирая слова, юный знатец ответил:

— Я думаю, для этого должна быть почва. Если бы в них не было истины, вам не требовалось бы все так тщательно скрывать.

— А наши женщины могли бы рожать без вашей помощи, — поймал волну и поддержал Лавра Зэй, впечатленный тем, что его любовник осмелился выступить с обвинениями против своего народа.

Лилия Павловна тяжело вздохнула, суетливо пропустила ладонь сквозь русые локоны и, не глядя на парней, приказала:

— Значит, так. Юра, останься и ответь на вопросы сына и его товарища. Лавр, отметь мне ваш маршрут на карте. Остальные идут со мной проверять пещеру, и кто-то должен сообщить информацию птерам.

— На все вопросы? — недоверчиво уточнил Юрий.

— Да. На все.

— Но Зэйтуу…

— Я не вижу иных вариантов. Лучше так, чем новый Лэн. — Лилия прервала его возражения и поманила юного соплеменника к себе.

Отмечая на карте места и лаконично поясняя, Лавр пытался сдержать дрожь. Момент совсем не был торжественным, но именно сейчас, похоже, он получит то, стремление к чему ему прививали годами. Станет посвященным.

А Зэй? Что сделают с ним, когда дадут ту же информацию?

Этот вызывавший панику вопрос выходил на передний план и оттеснял на задворки сознания остальные. Поэтому, когда знатецы попрощались и прикрыли за собой дверь, Лавр никак не отреагировал на реплику отца:

— Вопросы-вопросы… Даже не знаю, с чего начать…

— Наверное, с начала, — хмыкнул Зэй.

— Очень остроумно.

— Почему же я настолько вам не нравлюсь, Юр-ра? — протянул птер, и на миг в Лавре вспыхнула ревность: так игриво рычать Зэй должен был лишь его имя!

— Оставь эти фамильярности, мальчик. Дело даже не в том, что ты грубым образом вторгся в естественный ход жизни Лавра, а в том, что не готов к тому, что услышишь. Он — и то не готов. —Юрий задумчиво сделал глоток из своей кружки, сморщился от обжегшего гортань кипятка и заговорил, похлопывая по коленке: — Вам известно, что мы живем на планете Виридия в созвездии Лиры. Также вам известно, что эта планета не единственная в системе нашего солнца. Только планетарных систем в мире не одна и не две. Их бесчисленное множество. Кроме того, существуют так называемые экзопланеты, пригодные для жизни, как Виридия. Пока все ясно?

— Детский материал, — закатил глаза Зэй, поверхностно уловивший направление мысли, но Лавр был с ним не согласен; о существовании экзопланет он лишь догадывался, и вопрос всплыл сам собой:

— Какова достоверность факта пригодности для жизни таких планет?

— Стопроцентная.

— То есть?

— Мы там были.

В тишине почти можно было расслышать, как крутятся и гудят шестеренки в головах парней, пытавшихся оценить информацию.

Первым, как всегда, отреагировал Зэй. Протянул спокойно, словно говорил о чем-то давно известном:

— А, так все-таки вы боги.

— Мы не боги. Мы люди.

— Ну а кто же тогда мы, по-вашему?

— Вы — отдельный вид, — ответил Юрий, глубоко вздохнул, потер виски и, неловко поведя плечами, попросил резко вскочившего птера: — Зэйтуу, сядь, пожалуйста, иначе я не стану продолжать.

Лавр с силой потянул спутника вниз и, когда тот опустился на лавку, высказал свою догадку:

— Почему ты начал с экзопланет? Неужели… кто-то из нас первоначально не с Виридии?

— Можно и так сказать. А можно сказать по-другому: никто из нас первоначально не с Виридии. Смотря что брать точкой отсчета.

— Это все слишком размыто.

— Так дайте мне наконец говорить по порядку, чтобы стало четко!

Лавр чуть ли не впервые слышал, чтобы отец позволил себе повысить голос, и проглотил следующий вопрос.

Юрий вздохнул, пробурчал извинения, вслед за которыми последовали упреки:

— Вообще, ладно птеры, но недальновидность наших непосвященных меня поражает. Неужели никогда не приходило в голову, как вообще на такой небольшой территории могли параллельно развиться два нескрещивающихся вида со сходными признаками, занимающие сходные ниши?.. Есть такая планета, называется Земля. Она и является родной для людей.

— И ты… ты с Земли? — Лавру пришлось прочистить горло, чтобы спросить, но голос все равно вышел сиплым.

— Да.

— А я?..

— Ты родился здесь.

— А птеры? Они… местные?

— Вы никогда не задумывались о том, что на Виридии нет ни одного животного, хоть отдаленно напоминающего нас или птеров? У всех живых существ, населяющих эту планету, есть очевидно отслеживаемые общие предки. А у двух настолько похожих друг на друга видов — нет. Почему? От кого эволюционировать будем?

Юрий не стал дожидаться ответа от задумавшегося сына или Зэя, в недоумении наморщившего лоб и приоткрывшего рот, а просто продолжил:

— Отчасти родина птеров — тоже Земля. И отчасти они действительно все еще люди. В каком-то культурологическом, в историческом смысле — определенно, птер есть человек. Биологически… — мужчина вздохнул. — Мы уже давно знали о существовании экзопланет, однако лишь земное столетие назад, когда человечество открыло физику за пределами стандартной модели, впервые смогли переместиться сквозь время и пространство при помощи телепортаторов. Некоторые наши ожидания подтвердились. Например, сходные пути развития органики в сходных средах как следствие общих закономерностей функционирования неравновесных термодинамических систем…

— Вы о чем сейчас вообще говорите? — перебил мужчину Зэй. Вся его бубнящая речь, в которой половина понятий была на знатецком, звучала как усыпляющая тарабарщина, из которой едва ли вычленишь что-то дельное, и это бесило птера. Вообще отец Лавра начал раздражать его значительно раньше, но теперь, после слов, что Зэй испортил жизнь его сыну, и всех этих рассуждений, что звучали как издевка над его разумом, он испытывал к Юрию иррациональную жгучую неприязнь.

— Не важно. Важно другое. Ни на одной планете мы не встретили разумную жизнь. В то же время на нашей из-за критического перенаселения и ограниченных ресурсов шла нескончаемая… м-м-м, битва между народами. Одновременно с тем начали разрабатываться программы экспансии экзопланет. Но все планы разрушились, когда по миру прокатилась эпидемия. Мы до сих пор не знаем, было ли применено биологическое оружие или это подарок из других миров, только вот население Земли сократилось в двенадцать раз, то есть, нас осталось чуть меньше девяноста миллионов.

От таких цифр Зэй, считавший свой народ многочисленным и процветающим, побледнел и выпучил глаза, но Юрий, увлекшийся рассказом, не заметил его реакции и продолжил:

— После этого необходимость агрессивно и спешно вторгаться в чужеродную среду отпала, но и сворачивать проекты было глупо. Нашим исследовательским группам показалось верным попытаться создать иные, лучше приспособленные к внедряемой среде, виды, чтобы дать человечеству шанс. Одним из таких видов стали птеры. На данный момент это один из самых перспективных проектов. Все началось с группы добровольцев, пожертвовавших половые клетки для модификации и согласившихся вынашивать первое экспериментальное поколение. Удачных особей сразу доставили сюда и занялись их интеграцией. Генетические изменения следующих поколений производились интракорпорально на ранних стадиях эмбрионального развития и продолжаются до сих пор. Первым делом пришлось обрубить возможность появления гибридного потомства…

— То есть, Лэнцинтуу был прав.

Лавр посмотрел на своего спутника, в голосе которого услышал угрозу. Его лицо казалось серым от гнева. Посмотрел на него и сбитый с толку Юрий, кажется, забывший, с кем он говорит; с недоумением переспросил:

— Что?

И тут Зэя прорвало:

— Что?! Вы… Вы создали нас! Создали, хотя мы об этом не просили! И теперь наблюдаете, как за насекомыми! Не признаете людьми! Ставите эксперименты!

— Зэйтуу, успокойся. Ты все не так понял. Никто из нас не просил, чтобы его рожали. Твой разум ищет простой и однозначный ответ на сложные вопросы, но простых ответов не бывает. Всегда. Всегда! Нужно учитывать целый комплекс факторов. Тебе легче поверить в богов или найти врагов, чем попытаться понять суть проблемы и цепь событий, приведшую к…

— Не заговаривайте мне зубы! Вы сказали, что мы — отдельный вид! Как же! Вид, который не может размножаться без помощи «криворуких богов» — это…

— Мы решаем эту проблему, но пока крылья с экзоскелетом — слишком тяжелое приобретение.

— Мы были равными, были людьми! А вы, вы лишили нас права быть ими!

— Подобные слова — большая глупость, рожденная непониманием. Похоже, ты сам запутался в том, кем считать свой народ.

— Прекратите принимать меня за дебила, я…

— Черт бы это все побрал! — экспрессивно выругался Юрий незнакомым словом, прижимая кафф-серьгу к уху и вслушиваясь. Махнул рукой парням: — Подождите.

Встал и отошел к двери, шепча что-то по пути. Это выглядело странно, но после услышанной информации, которая никак не хотела укладываться в голове, Лавр мог допустить что угодно. Разговор на расстоянии при помощи серьги, например.

Осмыслить услышанное никак не выходило. Сформировать свое отношение — тоже. Муторное состояние от сотрясения и настрой Зэя тоже этому не способствовали.

Птер, сжав кулаки и проскрежетав зубами, резко повернулся к Лавру и отчаянно прошипел:

— Почему ты молчишь? Почему? Ты? Молчишь?!

— Пытаюсь понять.

— А что, по-твоему, тут непонятного?! — взгляд крылатого забегал по окнам и закрытым дверям, ища пути к отступлению. — Я… должен уйти… сказать нашим… И будь что будет…

— Зэй. Нет. Нельзя говорить.

— Что? Почему? Почему нельзя?! Неужели ты не понимаешь, что нельзя не сказать… Представь себя на моем месте! Представь, что все, что ты знал — разрушено! Что ты и твой народ — просто чей-то эксперимент…

— А что будет потом? Когда ты скажешь. Что изменится?

— Не знаю. Я не знаю… А что будет сейчас? Когда знатец нам все расскажет? Что будет со мной? — Зэй произнес слово «знатец» с искренним отвращением, а затем, словно забыв, что рядом с ним еще один из этого народа, кинулся любовнику на грудь, пытаясь восполнить теплом свою опустошенность. Спрятав лицо в его волосах, впиваясь трясущимися пальцами в спину, он зашептал: — Лавр… Лавр-р-р, пожалуйста…

Тот не ответил. Вместо этого прижал своего птера покрепче, поглаживая ладонью. Найти нужные слова не выходило, и он рассчитывал лишь на отца. Сейчас тот вернется и сумеет разъяснить все достаточно подробно и, возможно, обелить земных знатецов в глазах Зэя, да и, что уж там, в его собственных.

Вскоре Юрий действительно подошел, но вид у него стал совсем мрачный, а движения суетные. Он будто оправдывался, когда говорил:

— Наши не успевают дойти из Караста, а ребятам у пещеры нужна помощь… — совсем как ребенок, которому неловко, Юрий обхватил себя руками и, тревожно вглядываясь в Лавра, чьего выражения не мог понять, попытался указать: — Слушайте меня. Идите в Караст. Ждите там. Мы еще продолжим этот разговор. Как все невовремя…

Ответа так и не последовало.

Сердцем мужчина чуял беду. Оно обливалось кровью при взгляде на сына, прижимавшего к себе чертового Зэйтуу. Интуитивно Юрий понял: если он сейчас уйдет, случится что-то непоправимое. Разум же заглушал вопли подсознания. Его ждали. Он должен идти.

С трудом заставляя себя двигаться, без лишних слов мужчина направился к двери, но застыл, когда в спину ему донеслось хриплое:

— Отец.

— Да, Лавр?

Юрий посмотрел на сына, не скрывая своих чувств.

Сглатывая горечь от подступивших к носоглотке слез, Лавр не выдержал, отвел взгляд и сказал совсем не то, что собирался:

— Дома закончилось печенье для Кри. Надо будет испечь новое, а то он расстроится.

Мужчина судорожно сжал ручку двери и уперся лбом в древесное полотно.

— Иди. Домой, — приглушенно выдавил он, затем резко толкнул дверь и, не оборачиваясь, вышел прочь.

13. Ничей сын


Было слышно лишь жужжание пробравшихся сквозь сетку мух и мошки, от которых Лавр стоически не отмахивался, продолжая обнимать Зэя.

Тот не выдержал первым: дернулся, с размаху хлопнул себя по плечу, где чесалось, и потряс головой, прогоняя то ли гнус, то ли мысли. Безрезультатно. Бездействие казалось ему невыносимым.

— Он хочет, чтобы мы шли домой? Ну так пойдем в Дом! — горько усмехнулся Зэй, подняв лицо на Лавра.

— Он имел в виду…

— Да понял я!

Зэй вскочил, едва не отталкивая от себя любовника, и суетно, как Юрий до этого, стал собираться. Нацепил ножны, дважды не той стороной накинул портупею, задумался, надевать ли все еще сырые сапоги на стертые в кровь ноги.

— Ты чего? — Лавр, поднявшийся следом, знал ответ, но неосознанно тянул время. Не то чтобы он не принял решение; просто боялся.

Ему пришлось позвать птера по имени еще несколько раз, прежде чем тот отозвался, так и не обернувшись:

— Я пойду. Пообщаюсь со своим отцом. Впервые нашелся повод. А с твоим все равно не сложилось.

С этими словами парень заставил себя обуться и проковылял к выходу. Он прикрыл за собой дверь, но та вновь распахнулась. Из проема донеслось:

— Думаю, мы выберем прямую дорогу. Теперь уже скрываться глупо.

Любому другому тон Лавра показался бы таким спокойным, словно речь шла о само собой разумеющихся вещах, но Зэй понял все, что за ним стояло. Он просил значительно больше, чем можно, и он это получил. Решимости хватило только на то, чтобы кивнуть.

Лишь когда они, хромая, вышли на маршрут, птер тихо прошептал:

— Спасибо.

И крепко сжал руку спутника, так и не решаясь посмотреть ему в глаза.

***


Поначалу они старались держать темп, отказывая себе в привалах, но под конец плелись, как два калеки.

Дело шло к вечеру. Солнце, поначалу не досаждавшее, зло палило с новой силой. Сгущался туман. Возможно, сказалось то, что мостки спускались глубоко в долину.

Дважды Зэй пытался подняться на крыльях выше пелены, в которой растворялись кроны деревьев, но его стопы едва отрывались от досок.

Неведение относительно происходящего в небе отчасти рассеялось, когда лес остался позади, узкая тропа сменилась широким устойчивым трактом, а в лимонном мареве проглянул скалистый контур Мусейры.

Тогда же стало возможным заметить фигуры птеров. Воздушное пространство кишело, как подступы к муравейнику перед дождем. Одни спешно отделялись от гор и следовали на северо-запад, вероятно, к пещере веспов. Другие исследовали окрестности: ныряли в лес и вылетали через некоторое время, чтобы вновь спикировать в рощу.

Когда два таких лесных ныряльщика полетели в сторону парней, те даже не дернулись — настолько стало неважно.

Птеры приземлились на мост, и в Лавре всколыхнулось что-то вроде удивления: им навстречу шла желтоглазая девушка с синей татуировкой на лысом черепе и неуверенно улыбалась. Он вспомнил ее: Линцих, подруга Зэя. Бок о бок с ней ступала женщина с зажженной лампадой в руках, задрапированная в легкую белую ткань; ее короткие черные волосы были покрыты капюшоном, а флегматичные темные глаза, подведенные углем, внимательно следили за незнакомцами. Такие одежды носили птеры, летавшие на большие расстояния.

Если первая была очень худа, то вторая, наоборот, обладала выдающимися изгибами тела, и Лавр как-то отстраненно припомнил слова Зэя о том, что Линцих любит большие сиськи. Тут же сам усмехнулся: какая издевка, в столь серьезный момент в голову лезут исключительно неуместные мысли.

— Я так и подумала, что это ты или кто-то из знатецов. В любом случае, не ошиблась, — сказала девушка вместо приветствия.

— Не ошиблась, — без какой-либо эмоции эхом отозвался Зэй, и слабая улыбка Линцих потухла.

Лавру казалось, что она хотела обнять друга, но передумала и серьезно спросила:

— Зэйтуу, ты как?

— Плохо, Лин. Но это неважно.

Девушка нахмурилась и вопросительно поглядела сначала на него, а потом на свою спутницу. Та тут же вклинилась в разговор:

— Линцих сказала мне, что видела тебя в компании знатеца у северной границы леса…

— И зачем ты рассказала ей, раз все-таки видела? — хмуро поинтересовался Зэй. У Лавра сложилось впечатление, что вторую девушку он усердно игнорирует, да и саму Линцих назвал неполным именем не случайно.

— Я не знала, как поступить правильно.

— И что она сказала?

— Посоветовала никому не говорить. Это ваше дело. Ты ведь настоящий мужчина и должен сам отвечать за свои поступки… вроде как, — ответила вместо подруги незнакомка. Ее голос звучал текуче, чуть приглушенно и насмешливо.

— Вроде как да. — В ответ Зэй лишь пожал плечами, но на собеседницу в белом так и не обернулся.

— Вас послали знатецы? — попробовала подойти с другой стороны Линцих.

— Ага. Примерно это они и сделали. Послали. Нас и вообще всех людей.

— Зэй, — предостерег Лавр. Сам он так и не понял, как теперь относится к своему народу и может ли вообще все еще считать его своим, но разбрасываться словами не стоило.

Девушки посмотрели на него с плохо скрываемым любопытством и смущением; они не знали, как вести себя рядом со знатецом, и не чувствовали себя вправе задавать вопросы. И все же незнакомка в белом решилась:

— А куда вы сейчас идете?

— Иду отвечать за свои поступки. Или пытаться заставить знатецов ответить за их. Как получится, — отозвался Зэй и задал встречный вопрос: — Не знаете, где Ка-Ханцинпло?

— Он в наблюдательской приемной. Обещал быть там до тех пор, пока ситуация с веспами не решится.

— И как ситуация? — поинтересовался Лавр.

Линцих сразу внутренне подобралась и с готовностью отрапортовала:

— Веспы окончательно разлетелись от очага по всему лесу. Теперь мы прочесываем округу в поисках их… или их зараженных трупов.

— Будете сжигать? — Лавр кивнул на лампаду.

— Да, как вы и сказали. Правда, конкретно мы дежурим на подступах, тут едва ли они появятся, но…

— Наверное, вам пора. Вдруг из-за нас веспов проглядите, — перебил Зэй.

Линцих замялась, а незнакомка кивнула и поманила ее за собой, ласково погладив по предплечью, где синела татуировка, спускавшаяся с головы по шее; в ней Лавр угадал стилизованное изображение водяного ящера цигны, тело которого почти тут же скрылось за блестевшим лазурью надкрыльем.

Первой с места сорвалась девушка в белом, красуясь пестрым крылом. Линцих задержалась. Она посмотрела на Зэя со странной надеждой и неуверенно попрощалась:

— До встречи?

— Возможно… — ответил парень, отводя глаза.

Линцих полетела догонять подругу, а парни продолжили свой путь.

Лавр молчал, но Зэй сам взялся пояснять:

— Это Сармаа, картограф-исследователь. Занимается мелкими архипелагами в южном море. — Повисла пауза, впрочем, недолгая. Следом послышалось тихое пояснение: — Ради нее Лин меня бросила.

— Ты злишься? — испытавшему постыдное облегчение и нечто вроде ревности Лавру сложно было выдавить из себя сочувствие.

Зэй это различил и устало ухмыльнулся спутнику, а затем дал ответ:

— Уже нет. Больше меня это не касается. Кажется… мелочным и глупым. Разве что по привычке.

Дальше шли, не тратя сил на разговоры, чтобы не сбивать дыхание.

Скоро мост сменился с деревянного на выбитый из камня, с зубчиками, на которых красовалась симметричная цветочная резьба, а затем и широкую мощеную дорогу среди изящных низких олив.

Лавр полагал, что по ней они пойдут до конца, до главных ворот Дома, но Зэй, перепрыгнув ручей, свернул налево.

Из тумана выплыли очертания жилого района. Тот возвышался широким горным пиком, а обратной отвесной стороной смотрел на море. В нем уровнями располагались ячейки — помещения, где жили взрослые птеры.

Каждая ячейка представляла собой просторную залу со стеклянным окном во всю внешнюю стену, выходившим на широкий балкон, также исполнявший роль кухни. Внутри имелась глухая санитарная комната, которую, как и большую часть помещений, освещали свечами, и кладовая. Многие птеры залетали к себе прямо с улицы; им давали ячейки повыше, а нелетающим оставляли ярусы у земли с видом на цветочные сады и бурные каналы с фонтанами, опоясывавшие каждую скалу. Их специально разрыли и нагнетали течение для того, чтобы приводить в движение механизмы, например, подъемники. Промежутки между ярусами украшали барельефами и скульптурами; благодаря обильной орнаментике издалека Дом казался созданным из влажного белого песка. Районы, расположенные в соседних скалах, соединялись на разных ярусах крытыми мостками с цветными витражами, изображавшими житейские сценки.

Кто-то выглядывал из своих окон, кто-то проходил или пролетал в отдалении, но ни один из птеров больше не потревожил парней. Так они прошли мимо жилого района к высокой башенке с округлым стеклянным куполом, увенчанным чашей с огнем. Подобного рода маяки, помогавшие найти дорогу в тумане, стояли по периметру всего Дома, и Лавр ни за что не заподозрил бы, что этот чем-то отличается, но Зэй уверенно свернул именно к нему, а значит, там и была приемная Ка-Ханцинпло.

За тяжелой деревянной дверью, украшенной витыми узорами серого металла, в центре залы обнаружился круглый бассейн, вокруг которого стояли кадки с зеленью, а посередине над водой находилась платформа подъемника, подвешенная на цепях. Вдоль стены спиралью закручивалась лестница с высокими поручнями, за которыми виднелись фрески, перемежавшиеся бойницами.

При мысли, что взбираться придется по ней, едва не падавший с ног Лавр содрогнулся, но перспектива впервые в жизни воспользоваться подъемником также пугала.

Зэй, не раздумывая, сделал выбор в пользу второго и зыркнул на спутника, мявшегося перед платформой. Почти сразу раздражение сменилось умилением: при всей образованности его Лавр оказался жутким дикарем: страх перед новшествами легко читался на его лице.

— Давай руку и не бойся. Скоро все кончится.

Прозвучало неутешительно; Лавр промолчал в ответ, но в протянутую ладонь Зэя вцепился мертвой хваткой. Тот потянул за рычаг, приводя механизм в движение.

Заскрипели цепи, наматывавшиеся на катушку. Покачиваясь и позвякивая, платформа поехала вверх.

Чтобы успокоить впившегося в него Лавра, Зэй заговорил:

— Ка-Ханцинпло вообще-то редко работает в наблюдательской… Здесь всегда держит подъемник внизу, для посетителей. Сам он принципиально ходит пешком… А вот с этого этажа фрески заканчиваются и начинается картотека. Видишь? Больше на библиотеку похоже, да? Сейчас приедем.

И действительно: громко проскрежетав и ощутимо качнувшись напоследок, платформа затормозила в пяти метрах под плоской глухой крышей, к которой крепилась сложная конструкция, а еще виднелся люк с выпуклой линзой, у которого лестница кончалась. К нему и поднялись.

Зэй дернул за свисавшую медную цепочку. Раздался приглушенный звоночек, затем шаги и звук проворачиваемого засова. Люк откинулся.

Сверху на них смотрел Ка-Ханцинпло.

— Проходите, — кивнул он и по очереди подал руку обоим, помогая подняться под высокий стеклянный купол, удерживаемый ажурными металлоконструкциями и каменными колоннами.

Лавр позволил себе коротко оглядеться. Внутри было не так много всего: письменный стол, ряд стульев, стеллаж с бумагами и приставная лестница, ведущая к вершине купола. Гораздо увлекательней оказалось созерцать виды, раскинувшиеся за стеклом. Сквозь туман лишь угадывались массивы других районов Дома и леса, а вместо моря и вовсе виднелась лишь молочная пустота, но фигурки птеров с огоньками в руках, свободно танцевавшие в воздушном пространстве, зачаровывали.

— Здравствуй, Зэйтуу; здравствуй, Лаврентий Юрьевич.

Лавр вышел из ступора и кивнул, приветствуя в ответ; неудивительно, что мужчина знал его имя. Кто-то из знатецов успел все рассказать.

— Присаживайтесь.

Уверенный взмах ладони указал на стулья с мягкой обивкой. Ка-Ханцинпло подал устроившимся посетителям по стакану воды и остался стоять, разглядывая их без удивления, но с задумчивой грустью.

Глава птеров был мужчиной высоким и крепким, с тяжелым взглядом черных внимательных глаз, аккуратной короткой бородой, могучим мускулистым телом и длинными узкими крыльями, буквально волочившимися по полу. Лавр привык видеть его в роскошно расшитой ритуальной мантии, потому простые брюки и рубаха, подпоясанная перевязью с висевшим в ножнах палашом, никак не вязались с привычным образом.

Разговор начал Ка-Ханцинпло. Он устало уперся бедром в стол и, просверливая посетителей подозрительным взглядом, сказал:

— Надо думать, вы пришли ко мне не по указанию знатецов, а по собственной инициативе. И я почти наверняка знаю, что сейчас услышу. Поэтому прошу: не стоит. — Слова прозвучали с легкой угрозой. — Зэйтуу. Твоя ячейка номер триста двадцать восемь, это второй ярус над землей, выход окна на Ансов пруд. Я даю тебе выходной день. Иди, отдохни вместе со своим приятелем, а завтра выходи на смену. Тинтуу сбилась с ног в одиночку работать с вашей группой.

— Спасибо за предложение, но я не уйду. Мне нужно кое-что рассказать. Это важно.

— Также важно, как улететь посреди церемонии, не дослушав, и отправиться на поиски своей смерти?

— Что я не дослушал?

— Например, то, что наставники хотят видеть тебя в своем кругу «-лисов», а «-туу» назначили для того, чтобы научить терпению и ответственности.

Зэй в изумлении вздернул брови и напряженно замер.

Ка-Ханцинпло удовлетворенно ему кивнул, отвернулся к окнам и твердым голосом изрек:

— За это время с вами произошло многое, но… попробуйте вернуться к началу. А сейчас отдохните. И делайте, что должно. Так будет лучше для всех.

Давление ощущалось буквально физически. Прежде Зэй наверняка распсиховался бы, но послушался. Сейчас — лишь холодно возразил:

— «Лучше» больше никогда не будет. Послушайте…

Птеры, прошедшие специализацию, обращались друг к другу на «ты» вне зависимости от должности и стажа, но юноша еще не привык к этому, тем более по отношению к главе, и замялся. Ка-Ханцинпло со вздохом растер виски; внутри у него явно шла борьба. Пауза затягивалась, но в итоге он коротко кивнул:

— Рассказывай.

— Мы эксперимент знатецов, — выпалил Зэй и вгляделся в главу Дома; у того на лице не дрогнул ни один мускул, словно бы ужасающая новость новостью не являлась вовсе. Может, не понял? Парень продолжил: — Они сами признали, что создали нас. Когда-то мы были равны им… А потом они решили, что могут сделать нас такими, какими захотят! Поэтому мы похожи. И они продолжают это все. Мы для них как ферма насекомых…

— Ты ошибаешься.

— Нет! Отец Лавра сам сказал, что это так! Мы все были с другой планеты! Мы…

— Зэйтуу, — перебил парня Ка-Ханцинпло, продолжая вглядываться в туманную даль. — Я все это знаю.

— Что?!

Звенящий крик вознесся к куполу. Глава наконец-то вновь тяжело посмотрел на юношу; в этот миг оба птера выглядели на десяток лет старше своего возраста. Мужчина кивнул и дополнил:

— Я подробно знаю все это с тех самых пор, как являюсь «-цином». И как «-цин», как настоящий сын Дома, я считаю, что это… Неважно. Как бы это ни произошло, хочешь ты этого или нет, но мы уже другой народ, и они делают нас лучше, приносят пользу нашему Дому. Вот что имеет смысл.

— Нет… Вы… Ты не можешь так думать!

— А что изменилось для тебя, когда ты узнал, что они не боги, а люди, создавшие нас? Скажи?

— А вы знаете, что они сами не считают нас людьми?!

— Формально у них есть право не считать нас людьми с определенных точек зрения. Это неприятно, только если ты воспринимаешь все лично на свой счет.

— А на чей счет мне еще это принимать?!

— Зэйтуу, я все понимаю, ты очень юн и горишь праведным гневом. Сначала за то, что тебя «несправедливо» назначили «-туу», теперь за то, что кто-то что-то не так сказал. Общение с Лэном явно не пошло тебе на пользу. Своим героизмом ты хотел доказать мне, что настоящий мужчина, верно? А что и кому ты хочешь доказать теперь?

— Люди знают? — Зэй задал свой вопрос, проигнорировав выпад Ка-Ханцинпло.

— Знают что? — переспросил глава и сжал губы.

— Знают, что мы все были равными, но кое-кто решил, что равнее; решил поиграть в богов.

— Ты же сам слышал истории о богах-знатецах.

— Люди должны знать правду, а не мутные сказки! Должны иметь возможность сделать свой выбор! Должны понимать! Они — знают?!

Лавр отстраненно из своего полубредового состояния наблюдал за этой борьбой и не мог не удивиться. От его Зэя, измученного, болезненного, исходила невероятная сила и уверенность. Тот мог быть тысячу раз неправ, но услышь его кто из сомневающихся или не имеющих своего представления о происходящем сейчас — не стал бы анализировать. Пошел бы следом. Что говорить, он и сам уже пошел… Поэтому то, что Ка-Ханцинпло искренне ответил на вопрос после очередной паузы, не изумило.

— Старшие не знают наверняка, но догадываются, что за словами Лэна было что-то. Да и просто; эта тема иногда всплывает в кулуарах.

— А остальные? Такие «наивные юнцы», как я?

Глава отвел взгляд, и это красноречиво сказало за него.

Гордо распрямившись на стуле, Зэй практически приказал:

— Вы. Обязаны. Сказать. Правду.

И тут терпение Ка-Ханцинпло иссякло. Он не орал, но его голос, горячечный, буйный, походил на разгул стихии:

— Да кому нужна эта правда сейчас?! Зэйтуу… Знаешь, что хуже всего?! Ну так я скажу тебе! Раскол в обществе! Борьба внутри одного народа. Борьба друг с другом. Когда брат идет на брата, а сестра на сестру. Ты не видел всего этого и не знаешь. Я знаю! И больше никогда такого не допущу, слышишь? — Мужчина грозно посмотрел на собеседника и вибрирующим от гнева голосом предостерег: — Хочешь относиться к знатецам как к злу? Твое право. Но выбирай из зол лучшее. Не дай нашему народу истребить самих себя. Хочешь бороться? Твой выбор. Только борись не с Домом, а с самим собой и желанием ему навредить. Если ты, как и я, настоящий сын Дома, то должен меня услышать! Если нет…

В порыве чувств и не находя нужных слов, Ка-Ханцинпло ударил кулаком по столу, будто ставя точку в разговоре. Лавр вздрогнул. Зэй спрятал лицо в коленях, как уже делал сегодня в знатецкой бане.

Глава смотрел на него чуть дикими глазами, шумно втягивая носом воздух. Наконец юный птер вновь распрямился и заговорил: тихо, без какого-либо выражения.

— Ты спрашивал, что я хочу доказать, и не ошибся. Я хотел доказать тебе, отец, что настоящий мужчина. Сначала думал поймать мицгов, потом — найти веспов. Теперь… Кем бы ни был Лэнцинтуу, он научил меня кое-чему. Да. Я настоящий мужчина. Настоящий сын Дома. И поэтому… Я хочу официально отказаться от Дома.

— Что?! — после промедления с ужасом переспросил Ка-Ханцинпло. До Лавра и вовсе не дошло, пока Зэй столь же бесцветно не утвердил:

— Я отказываюсь от крыльев.

— Зэй! Нет! — Лавр сам не понял, что вскочил со стула и навис над спутником. В услышанное не верилось. Это шутка, не иначе.

— Я не принимаю твой отказ, — беспорядочно закачал головой шокированный мужчина.

— А на это, Ка-Ханцинпло, ты не имеешь права. Это мой выбор. Уважай его, — подчистую игнорируя эмоции Лавра и глядя на одного лишь главу, прошипел Зэй.

— Уходи, Зэйтуу, — ответно прошипел тот, и, не увидев никакой реакции, заорал: — К себе! Выметайся!

— Знаешь, чем это кончится? Я не смогу молчать. Я им всем расскажу. Прямо сейчас. А ты — глава Дома. Ну так спаси свой Дом!

— Прошу тебя, не делай этого, — Лавр умолял резко сорвавшимся голосом. Это не возымело эффекта. Тогда он принялся трясти Зэя, пытаясь привести в чувство.

Ка-Ханцинпло обогнул свой письменный стол, упал в кресло позади него и спрятал лицо в ладонях. Так он просидел недолго; деятельная натура противилась ожиданию. Как бы безумно ни было решение Зэйтуу, но отказать у главы не было права; допустить раскол — тоже. Ка-Ханцинпло всегда преданно служил Дому, и теперь, в рамках жестко высказанных условий, не существовало двух верных решений. Он достал чистый лист из третьего ящичка и по-деловому протянул их пассивно пялившемуся в пустоту парню. Следом выдал латунное стило. Указал:

— Ознакомься и пиши отказ, если не передумал. А ты, Лаврентий Юрьевич, сядь, не мешай ему.

— Не позволяйте ему так поступить.

— Ты не понял? Это не Дом отказывается от Зэйтуу. Это Зэйтуу отказывается от Дома. Сам. Уважай его решение. Кому, как не тебе, знать о праве выбора.

— Лавр, отойди, — тихо подтвердил сам Зэй.

Медленно, ненавидя самого себя, Лавр отодвинул свой стул подальше, к панорамному окну, и опустился, отказывая себе в праве смотреть на происходящее.

Зашуршало стило, зашелестели передаваемые бумаги.

— Твое последнее желание? — после промедления спросил глава.

— Сделай это прямо сейчас. Без церемонии.

— Подойди.

Лавр не верил в то, что должно было произойти. Ему казалось, что в последний момент чудесным образом все обойдется. Что один из них одумается. Что придет кто-то и потребует срочно явиться Ка-Ханцинпло…

— Раскрой крылья.

Обернувшись, Лавр увидел, как на противоположной стороне залы глава птеров протер спину Зэя между лопаток ваткой и четырежды вогнал иглу шприца, а тот даже не шелохнулся.

— Это обезболивание на всякий случай. Скорее всего, ты и так ничего не почувствуешь.

Лавр считал время по своему бухавшему в висках и шее пульсу. Спустя почти две сотни ударов Зэй сообщил:

— Онемела.

— Обхвати колонну и наклони голову.

Зэй послушался. Его крылья нервно подрагивали, и он сам не до конца понимал, что проявляет эмоции так, через них, в последний раз.

С тихим звоном палаш вышел из ножен. Мужчина протер лезвие смоченной спиртом тряпкой и примерился, отпуская все мысли о том, кто стоит перед ним; рубить следовало в два удара, чтобы не травмировать сильнее необходимого.

— Зэйтуу, сын Дома, готов ли ты ответить за свои слова и деяния, как подобает настоящему мужчине?

— Да, — прошептал парень лозе на каменной колонне.

— Не делайте этого! — одновременно с ним взвыл Лавр и вскочил. Перед его глазами плясали черные мухи. Чувство было такое, словно ему, а не Зэю, сейчас отрубят крылья.

— Смотри молча или убирайся, — даже не оборачиваясь бросил Ка-Ханцинпло.

Все произошло очень быстро.

С омерзительным хрустом надкрылье, а затем и само крыло обломались и опустились на мозаичный пол. Взмах, другой…

— Отныне ты Зэй, ничей сын, — сказал чужой глава чужого Дома и убрал палаш в ножны.

Длинные пеньки, торчавшие из спины вместо крыльев, не сочились кровью; нервы и мышцы располагались глубже.

Боли тоже не было. Только вот ноги Зэя все равно подкосились. Он съехал вниз по колонне и прислонился пылавшим лбом к отрезвляюще прохладному полу. Затих. А потом решился. Обернулся и посмотрел.

Рядом с ним лежали его собственные крылья.

— Вот вы какие, — прошептал Зэй и нежно погладил теперь уже инородную бронзу с дивным узором щербинок и ямок.

Потом его затрясло. Его било об пол, ломало. Запястья выкручивались. Им вторили загибавшиеся стопы. Мышцы тряслись и заходили друг за друга.

Слез не было. Была только лихорадка и пляска непослушных конечностей. Была попытка бить несуществующими крыльями.

Лавр кинулся к своему Зэю, не зная, чем может помочь теперь, когда ничего не исправить.

Ка-Ханцинпло успел раньше. Он перехватил безвольное тело и крепко прижал к себе, не позволяя биться об пол. Теперь по нему беспорядочно сучили лишь ноги.

— Знатец, помоги мне! Во втором ящике стола!

Ключик не желал проворачиваться слишком долго. Потом застрял сам ящик.

Лавр дернул его с такой силой, что он вылетел из стола. Посыпались бумаги. Взгляд судорожно нашарил аптечку. На секунду голову посетила безумная мечта: там есть средство, заставляющее крылья вырасти вновь. Оно обязано откопаться там! Или такое, что приклеит обрубки, и те будут как новенькие, даже крепче! И вся эта показательная экзекуция окажется не более, чем поучительным фарсом!

Нет. Только таблетки, мази, бинты… Успокоительное. Десять капель в недопитый стакан воды.

Ка-Ханцинпло приподнял голову Зэя. Стеклянная кромка коснулась покрасневших искусанных губ.

— Глотай, — хрипло приказал знатец, не рассчитывая на успех, но теперь уже не крылатый парень послушался.

Когда стакан опустел, Лавр бесцеремонно запустил его по полу и забрал Зэя из чужих рук.

Постепенно все стихло.

Лавр больше не мог находиться в этом чудовищном месте, которое прежде восхищало. Над головой раздался низкий полушепот:

— Вы можете зайти в его ячейку за вещами. А потом… Идите… к вашим. Они помогут. Найдут, как поступить правильно.

Ответа не последовало.

Лавр взвалил на себя безучастного Зэя и потащил к выходу.

Ка-Ханцинпло так и остался сидеть посреди теперь уже ничьих бронзовых крыльев. Его потерянный взгляд скользил вслед за пальцами, ласкавшими неживой хитин подобно тому, как это делал Зэй, настоящий мужчина и сын своего Дома, более не принадлежавший ему.

14. Найди верное слово


Вода успокаивает. Так говорила Вера Васильевна, когда ее просили рассказать о море, так говорил отец, устраиваясь на привал у реки, и так говорил Лавр сам себе, дотащив Зэя до озерца среди гущи цветов и аккуратно стриженых кустарников. Тот покорно опустился на траву и теперь слабо покачивался, будто колосок от дуновения ветра.

Вода ни хрена не успокаивала. Надо было накапать травяного настоя не только Зэю.

Продолжая упорно пялиться на прозрачную гладь, где то и дело мелькали радужные спины раскормленных до ожирения карпов, Лавр твердым голосом повторил предложение Ка-Ханцинпло, казавшееся ему разумным:

— Мы пойдем к знатецам.

— Смешная шутка, — смазанно пробормотал Зэй, но это — хоть какой-то ответ. Последние полчаса он не отзывался вообще.

— Они помогут.

— Я лучше умру.

— Не говори так.

— Нет, правда. Это самый лучший вариант. Помереть.

— Зэй, пожалуйста!

— Зато хоть на человека теперь похож, да? Можно даже спутать с вами, настоящими людьми.

Он истерически расхохотался, захлебываясь в кашле. Обнял сам себя. Ладони коснулись спины, замерли и захлопали, безуспешно пытаясь нашарить потерянное. Глаза округлились от ужаса и с мольбой посмотрели на спутника.

— Лавр… Крылья. Мои крылья! Их больше нет! Их нет!

— Зэй…

Тот принялся раскачиваться сильнее и без конца бубнил:

— Крылья… Мои крылья…

— Зэй!

Действие лекарства кончилось.

Лавр попытался обнять Зэя, который бился лбом о колени и откидывался назад, чтобы опять с размаху рвануться вперед.

Тот не позволил. С неожиданной силой он отпихнул любовника прямиком в пруд и заорал:

— Уходи! Убирайся! К знатецам! Оставь меня!!!

Карпы поплыли врассыпную.

Обтекая, Лавр поднялся и повторил попытку. Теперь он был готов и никак не реагировал на кулаки, то опускавшиеся на его спину, то проезжавшиеся по скулам. Тесно прижал к себе трепыхавшееся тело так, чтобы бить было несподручно, и заговорил ровным тоном:

— Успокойся. Мой Зэй. Мой хороший. Успокойся. У тебя есть я. Я не уйду. Я не оставлю. Я с тобой. Зэй, ты слышишь?

Это были не пустые слова. Лавр понимал: хочет он того или нет, пути обратно для него не существует. Привычный сизый дом на дереве, обросший горохоцветом, натянутый холст, который не успел заполнить, отец и Кри — вот что он оставлял ради Зэя. Сам Зэй бросил гораздо большее, а ради чего? Этого Лавр не мог понять; для него глупый принцип не стоил принесенных жертв, но горевать об уже содеянном — бессмысленно. Нужно жить дальше. Куда-то идти.

Куда? В пещеры, подобно Лэнцинтуу?

Лавр принялся перебирать в уме известные ходы и подземелья, не прекращая гладить Зэя, чье дыхание начало выравниваться. За этим занятием их встретили сумерки.

— Знаешь?.. — тихо прошептал бывший птер под мышку бывшему знатецу.

— Да? — так же тихо откликнулся тот.

— Я всегда очень хотел, но так и не собрался… А теперь — можно.

— Что?

— Пойдем… Пойдем в Храм. Узнаем… что там. И пускай нас хоть земля примет. Уже… срать. Да?

Лавр отстранился. Уголки его губ дернулись в неровной улыбке.

— Ну конечно…

— Нравится идея?

— Зэй… Это гениально.

— Я не понимаю…

— Земля.

— Что — земля?

— Планета, откуда мы все родом. Земля.

Теперь дошло и до Зэя. Он бросил обнимать свои колени, распрямился, сжал кулаки; снова стал тем, кто так нравился Лавру. Однако вспышка энтузиазма скоро потухла и не нашла отголоска в обреченных словах:

— Они говорили, что Земля примет всех? Ну, так пускай нас она принимает раньше срока… Больше терять нечего.

***


Было ли это выходом? Почти наверняка — нет. Но это стало новой целью, новой возможностью. Поводом просто идти, а дальше будь что будет.

И они шли. В сумерках. В потемках. В свете звезд, сокрытых туманом; возможно, вокруг одной из них вращалась незнакомая Земля.

Они шли, потому что больше ничего не оставалось.

Окружающий мир словно бы чувствовал, что эти двое больше не его часть: кроме привычной тучи гнуса не с кем было бороться, есть — тоже некого. А может, животных распугали птеры, периодически проносившиеся светящимися огненными пятнышками над лесом или в чаще.

К середине ночи круговые мостки вывели на перекресток, расходившийся уже знакомыми тропами. На той, что вела к Знатецкому озеру, вдали померещились очертания людей, и Лавр, у которого сумеречное зрение было развито не в пример хуже птерского, порадовался, что они без факелов. И одновременно с тем расстроился: может, для всех бы стало лучше, увидь их знатецы и реши их судьбу? Проще уж точно… Но они свернули с прямого жизненного пути, и дороги назад не было.

У самого спуска — винтовой лестницы вокруг дерева, ведущей к Храму, — темневших издалека на фоне неба шпилей было не различить, как и куполов, которые Лавр видел лишь мельком, а Зэй и вовсе никогда. Хуже, что от взгляда утаились не только они.

Болото в этой части было осушено, а деревья выкорчеваны. Под ногами сошедших со ступенек парней оказались каменные плиты, уводившие прямой широкой дорогой в плотный туман, рябивший в глазах.

Жужжание раздалось раньше, чем показался его источник, и заторможенные от измождения юноши задрали головы к небу, пытаясь различить там контуры насекомого.

Нужно было смотреть на землю.

С другой стороны дороги, подтягиваясь на трех лапках, волоча брюхо и подмахивая поломанными крыльями, спешил он. Белый ветвистый узор, захвативший огромное изящное тело, хорошо различался даже в темноте, не оставляя никаких сомнений. Весп.

Заплетавшиеся друг об друга похлеще ног мысли Лавра не сразу обрели очертания. Он медленно моргнул. В ложно спасительной темноте век жужжание стало еще более громким и угрожающим, а ладонь Зэя в его руке еще горячее.

— Бежим, — запоздало выдавил из себя знатец.

Какое там. Ковыляя изо всех сил, они едва опережали покалеченного веспа, чье изломанное тело требовало мстить, а сознание — убивать.

В бесцветном шуме выплыл темный полукруг Храма, и это придало сил отчаявшимся парням.

Черная стена приближалась, практически нависала. Уже можно было различить гигантские, квадратные, ни на что не похожие и не слишком красивые ворота.

Ворота без ручки. Ворота без маленькой дверцы. Ворота без замочной скважины. Холодный гладкий металл; один он, сколько ни шарь ладонью.

И весп, в чьи нечеловеческие глаза только и осталось заглянуть перед смертью.

— Вот и все, — с непонятным удовлетворением изрек Зэй, вытаскивая фальшион. — Земля примет нас.

Ослепительная струя света, ярче солнечного, ударила по паломникам Храма. Одновременно с этим раздался дикий скрежет, и прижимавшиеся спинами к глухому металлу парни повалились внутрь. Храм поднял свои ворота и почти тут же с размаху их опустил; не успей Лавр отдернуть ступни — остался бы без них.

Сначала было темно. Потом помещение, оказавшееся коротким тоннелем с высоким потолком, наполнилось белым мерцанием, щелчками и отрезвляюще-резким запахом, от которого по телу шли мурашки.

Парни встали и вздрогнули: впереди уехала вверх еще одна высокая дверь. К ней и поспешили, боясь, что она тут же опустится, подобно первой.

Их встретила огромная полукруглая зала, покато спускавшаяся вниз, в стальную яму с симметричным узором, напоминавшим солнце.

— Как Ахитерхос, — как проморгался, прокомментировал увиденное Зэй, вспомнив театр.

Вместо кресел на склонах торчали короткие колонны, покрытые черным незнакомым материалом, скользким и упругим. Помещение озаряли необычные лампы: вытянутые, вделанные в стену и дававшие ровный белый свет.

Дверь за спиной опустилась. Запах усилился. На противоположном конце был еще один закрытый проход, но сколько парни ни долбили в него кулаками и ногами — без толку.

— Что теперь? — спросил Зэй, устало опускаясь на пол из того же мягкого черного материала, что и колонны.

Храм точно ждал этого вопроса.

Воздух забурлил. Сначала пошел легкой рябью, как в ясный день над нагретым камнем, потом сжимающейся завесой, двигаясь от стен к центру. Парни в панике бросились вниз, но она догнала, коснулась холодом, поднимая волну мурашек. Свет становился все ярче.

Трещавший воздух пронзил громкий голос:

— Земля, Новоевразийский союз, центральная. Это КОИ тридцать, десять, ноль один. Примите двух людей.

Лавр с удивлением понял, что говорила Лилия Павловна, и дернулся в надежде ее увидеть.

— Принимаем, — раздался громогласный флегматичный ответ.

Живот дернуло, как крюком, в области солнечного сплетения. Белый свет захватил все существо.

Зэй заорал, но этот звук быстро смолк, сменился давлением на перепонки от звенящей пустоты.

Лавр ничего не видел, но ему казалось, что тело летит вниз, а все внутренние органы, наоборот, — вверх. Длилось это недолго. Он сорвался с «крюка» и рухнул на мокрую землю.

Все вертелось с головокружительной скоростью. Руки судорожно впились во влажную грязь. Потом стало ясно: то кружится не мир, а голова. Стошнило, и стало полегче.

Подняв голову из грязи, Лавр увидел темную ночь, какой никогда не бывало на его родине. Ее разбавили далекие вспышки света. С другой стороны за металлической сеткой, шумя подобно прибою, нависала черная стена голого леса.

Стошнило еще раз. Тело била сильная дрожь. Лавр отстраненно отметил: было очень-очень холодно. Как не бывало никогда. Моросило чем-то белым. Воздуха не хватало, его приходилось судорожно хлебать, широко раскрыв рот. Страх пронзил голову: где Зэй?

— Зэй! — Он попытался крикнуть, но вырвался сип. Никто не отозвался. — Зэй!

Страх сменился паникой. Встать не получалось. Загребая грязь вперемешку с рвотой, Лавр лихорадочно пополз в сторону стены. Вспышки света приближались. Одна уже мазнула по голени.

Воздуха не хватало…

Цепляясь за улетавшую землю, Лавр потерял сознание.

***


Вместо сырой земли под спиной оказалось что-то пагубно мягкое: не ухватиться, чтобы остановить головокружение. Лавр дернул рукой, стукнулся об успокоительно жесткий металл, резко вспомнил все и распахнул глаза.

На бежевых стенах небольшой комнатки плясали закатные отсветы из-за неплотно занавешенного окна. Лавр лежал в постели, надежно укрытый одеялом. Из сгиба локтя торчала широкая и короткая игла, от которой к прозрачной емкости с бесцветной жидкостью, прикрепленной к вешалке, тянулась гибкая трубка. Больше в помещении никого и ничего не было.

Впрочем, вскоре ситуация изменилась. Послышались шаги, и распахнулась дверь: обычная деревянная дверь с ручкой, а не опускающийся, подобно топору, стальной лист.

Вошла черноволосая женщина в бедно-голубых штанах, облегающей белой рубахе из тонкой ткани и очках в тонкой оправе. Она улыбнулась и приблизилась. Ее усталое лицо и беспокойные синие глаза казались неуловимо знакомыми.

— Лавр, ты наконец очнулся, — сказала она, устраиваясь на краешке кровати. Голос тоже звучал знакомо.

От попыток вспомнить хоть что-то об этой женщине голова заболела еще сильнее; да это было и неважно. Важно совсем другое:

— Где Зэй?! — спросил Лавр и попытался сесть. Удалось со второй попытки, когда женщина со вздохом поправила подушку, передвинула стальную вешалку с прицепленным прозрачным бурдюком и кратко ответила:

— Зэй жив, все хорошо.

Информация не показалась исчерпывающей.

— Что с ним?

— С ним работают наши специалисты. Помогают организму перестроиться, чтобы остатки крыльев не мешали и можно было свободно дышать местным воздухом.

— Я хочу его увидеть!

— Лавр, к нему сейчас нельзя, да и тебе не стоит вставать. Но, поверь, я не обманываю, с ним все хорошо. Правда. Потом мы обязательно к нему сходим.

В ее словах была истина. Даже сидеть оказалось задачей не из легких. Тело покрылось испариной, несмотря на то, что Лавр мерз. Нестерпимо хотелось снова лечь, но при постороннем человеке в такой позе он чувствовал себя слишком уязвимым и не контролирующим ситуацию.

Под его холодным взглядом женщина поежилась, но попыталась завязать разговор:

— Как ты, наверное, понял, вы на Земле.

Парень кивнул.

На самом деле он не мог до конца осознать, что произошло; просто принял это как должное.

— Лаврик… Ты совсем меня не помнишь?

Детское имя обескуражило, а назойливое ощущение, что они где-то виделись, не давало сказать: «Нет», но и понять, где, не удавалось, поэтому пришлось снова смолчать.

— Я Лариса Михайловна. — Женщина вглядывалась в суровые синие, как и ее, глаза, но не нашла ни проблеска узнавания. Глубоко вздохнула и тихо пояснила: — Лара. Твоя мама.

Мама.

Глаза парня расширились. Словно отрицая это, он закачал головой. Все сошлось, и тем сложнее было принять: его мама жива.

По щекам Лары потекли давно сдерживаемые слезы. Она потянулась, чтобы обнять сына, но Лавр не дался.

Он в ужасе отпрянул, вжался в спинку кровати и обхватил себя руками.

Он снова был там, двенадцать лет назад, на дощатом полу их с родителями домика.

Впервые с тех пор Лавр плакал.

***


Новость о том, что Дмитрий Евгеньевич натопил баню, порадовала студентов, спешно скидывавших оранжевые жилеты прямо в лодки. Сегодня их группа занималась кошкованием: вылавливала крюками на канатах глубинные водоросли под проливным дождем, и все ужасно замерзли.

— Ван Яо Яо вообще озверела! — проворчала Маша, растирая застывшие ладони. — На кой ляд нам целых три лодки ламинарии? Я ей говорю: на «выявление биоразнообразия» уже до конца практики хватит, а она что? Кошкуйте-кошкуйте.

Девушка очень похоже изобразила тонкий мурлычущий голосок китаянки, которая при всей своей внешней мягкости обожала гонять подопечных в хвост и в гриву.

— Как на какой? Жрать она их будет, — зло прокомментировала Настя, выжимая рукав растянувшегося свитера.

— Вот и пускай подавится!

Егор, тащивший ведра со злополучными водорослями, хмыкнул и попытался оправдать помощницу преподавателя:

— Да ладно вам, зато сегодня уже точно никаких лишайников в поле. Только спокойный ночной отдых в теплой компании микроскопов.

— Чего это? — недовольно переспросила Маша, под конец первой недели практики на Белом море мечтавшая лишь о постели, причем лучше — родной.

— Того. Как гисту сдавать будем? Зарисовки только у Лавра готовы.

— И у его сладкой парочки, да, Ярик? — Серега пихнул в бок парня, понуро шедшего с низко опущенной головой, и состроил ему глазки. — Я не понимаю, как они хотят, чтобы мы все успели. Тут двадцати четырех часов в сутки не хватит, даже если не спать.

— Тебе и тридцати пяти бы не хватило, — раздраженным шепотом отозвался потревоженный парень.

— А! — махнул на него рукой Серега и пошел приставать к Лавру. — Слу-у-ушай, а не дашь срисовать?

Настырный неопрятный Сергей Бондаренко, близоруко щурившийся при общении, был одним из самых отвратительных знакомств в жизни Лавра, но отказать одногруппнику в такой простой просьбе он не мог и коротко кивнул:

— Ага, дам.

— Вон, слышали, как все решается? Теперь можно будет и поспать по-человечески.

— Снова бухать до утра, ты хотел сказать? — презрительно сморщилась Настя.

— Увы, нет. Остались только запасы кафедрального спирта, но, если мы его сопрем и спалимся, нас Евгенич уроет.

— Правильно сделает.

За незатейливой перепалкой студенты дошли до кордона и там разделились: парни пропустили девушек отогреваться вперед, а сами отправились раскладывать на просушку наловленный материал. Они как раз успели закончить и сходить за чистыми вещами, когда сердобольные сокурсницы, постаравшиеся закончить побыстрее, сообщили, что баня свободна.

Шестеро парней в компании двух преподавателей дружной гурьбой ввалились в теплый бревенчатый сруб и почти все наперегонки принялись срывать с себя мокрые одежды.

Лавр, как всегда, не торопился и аккуратно развешивал вещи, энтомолог Алексей Геннадьевич пошел нарывать березовые веники, а Зэй обмотался в полотенце и покорно ждал на лавочке.

Парилку любили оба; климат на Земле (по крайней мере, в той ее части, где теперь жили), оказался просто ужасным: парни постоянно мерзли и кутались в многослойные свитера и кофты, но все равно не могли нормально согреться.

Ужасным на Земле было не только это. Такая простая вещь, как ходьба, давалась с двойным трудом. Постоянно казалось, что на плечи взгромоздили тяжелый валун и давят сверху. Лара Михайловна объясняла это разной силой гравитации планет.

Она вообще многое объясняла странными вещами: головные боли приливами и отливами, возникавшими из-за Луны, тогда как у Виридии, планеты без спутника, их не существовало; рост парней под два метра и миниатюрные размеры земных фауны и флоры — все той же гравитацией; кажущуюся смуглость местных по сравнению с бледностью кожи Зэя — пониженным уровнем гемоглобина в крови птеров; возможность работы техники и машин — электричеством и энергетикой, а их — термоядерным синтезом, пришедшим на смену ПЭС, ГЭС, ВЭУ и прочим аббревиатурам; осведомленность знатецов о происходившем и возможность общаться на отдалении — «обыкновенным радиосигналом». За два с половиной земных года она вместе с учеными, старавшимися адаптировать парней, вообще сумела рассказать о многом, но не все было ясно до сих пор.

В парной стоял аромат нагретой сырой листвы и можжевельника.

С наслаждением втянув воздух, Лавр забрался на верхнюю полку. По телу пробежало приятное покалывание от жара. Он позволил себе прикрыть глаза, но тут же все испортил раздражающий голос с нижних ярусов:

— Ярик, да ты у нас, никак, ангел? Только нимб на подзарядке, а крылья в стирке?

Болтливый Серега не стеснялся быть бесцеремонным и вульгарным. Сам он находил это весьма забавным.

Зэй, а для местных Вилкас Ярослав Владимирович, пролезавший вслед за Лавром, замер на второй полке, беспомощно обнял себя руками и, обернувшись, переспросил:

— Что?

Серега показал на спину, туда, где вдоль лопаток тянулись два симметричных шрама. Тот вздрогнул и ответил приглушенно:

— Да просто операцию на легких делали…

— Оу! Про кожную болезнь на руках я уже слышал, а про это еще нет. Чего с легкими было?

Зэй нервно пожал плечами и, забравшись на полку к Лавру, отсутствующим взглядом уставился в стену.

Глядя на это, самому Лавру захотелось застонать от отчаяния. День и так выдался непростым, а его завершение теперь обещало стать просто отвратительным, как и ближайшие несколько недель. И все из-за какого-то придурка, не умеющего следить за языком.

Конечно, то, как Лавр мысленно костерил Серегу, было не совсем справедливо, ведь тот не знал всей подноготной.

Не знал, что когда-то молчаливый социофоб Ярик был решительным и веселым Зэем. Не знал, сколько с ним пришлось работать психиатрам, а потом психологам, чтобы он снова начал участвовать в происходящем вокруг. Не знал, что любое решение за двоих, поступаясь в подкорку вбитыми принципами невмешательства, принимал Лавр, потому что Зэй панически боялся свободы выбора.

Поначалу новая жизнь казалась Лавру невыносимой.

Первые полгода они почти не выходили из исследовательского центра; за высокими окнами земля скрывалась под плотным слоем снега, о существовании которого в природе уроженцам Виридии было невдомек.

Жили парни вдвоем в просторной комнате, но у Лавра сохранялось стойкое ощущение, что он постоянно один.

Зэй едва ли реагировал на него и всегда молчал, а прежде необщительный знатец в перерывах между своей учебой и его осмотрами без конца говорил, говорил и говорил. Он рассказывал услышанную информацию на птерском, искусственно созданном на основе главных земных языков, пытался научить знатецкому, оказавшемуся русским, когда кончались слова — читал вслух местные книги.

По ощущениям — все равно что читать радужному карпу. Ты надрываешься, а он беззвучно приоткрывает рот; разве что хвостом колыхнет, и гадай, надейся, на тебя отреагировал или на какое-то свое подводное течение.

Ни с чем не сравнимым счастьем стал момент, когда через два месяца Лавр задал вопрос на птерском, самый простой:

— Что ты хочешь сегодня, продолжить сборник сказок или отвлечься на Чуковского?

— Не знаю, нет важный, — ответил Зэй на ломаном русском и прибавил: — Я ничто понимаю.

Однако радость была недолгой. Подавленный парень встал на порог нового мира, да так и топтался на нем вот уже третий год. Он делал так, как ему говорили, или сидел без движения.

В итоге пойти учиться на биологов стало решением начавшего осваиваться в новом мире Лавра; не без наущения матери, конечно.

Несколько раз Лара Михайловна возила парней по городам, показать, что те из себя представляют. Впечатления сложились тягостные, везде была одна и та же картина: в центре шумно, роскошные здания впивались в небо золотыми куполами, вздымавшимися над резными цветными фасадами с бесчисленными портиками, а на окраинах начинались нескончаемые руины заброшенных строений, напоминавших термитники. В них редко кто жил; в центрах крупных городов с лихвой хватало места для всех желающих, а в городах помельче вся инфраструктура состояла из таких «заброшек».

Лариса объясняла, что на Земле царит условный социалистический анархизм, скрепленный территориальными союзами вроде Новоевразийского, который составляют в основном русские и китайцы, сумевшие убежать от эпидемии с перенаселенных земель в Сибирь. Относительно благополучный мир без открытой вражды стал возможен благодаря бесплатной энергетике, высокопродуктивным генномодифицированным организмам и низкой плотности населения.

Однако ее сын от понимания политических процессов был еще дальше, чем от углубленного курса естественных наук. Пояснение, что Дом птеров действует по возведенным в абсолют принципам социал-анархизма, мало что ему сказало.

Общество на Земле так же разбивалось на профессиональные коллективы, решавшие текущие вопросы автономно от чьих-либо геополитических чаяний, но координировавшие действия через интернет-конференции с коллегами с других континентов.

При этом отсутствие войны считали явлением временным и шатким. Все ее боялись. В лабораторной столовой эта тема всплывала часто, особенно когда народ выпивал, и у всех были свои точки зрения на этот счет.

Говорили там не только об этом.

За глаза сотрудников лабораторного корпуса, где работала Лара Михайловна, называли «утопистами». Лавр, у которого не сходились концы с концами между воспитанием в принципах невмешательства, насажденных все теми же утопистами, и их генетическими экспериментами над себе подобными, с радостью слушал все версии того, зачем они все это затеяли. Ответы были крайне разнообразны.

Лара говорила, что за спиной человечества слишком много «бэкграунда». Культурные различия народов бесконечно будут приводить к войнам; стремление к власти и деструкции заложены в нас на генетическом уровне, подобно другим наследственным признакам и накапливавшимся мутациям. Естественным путем с этим ничего не сделаешь, а изменить каждого члена общества невозможно. Гораздо проще начать все с нового листа, но не чистого, а с заранее вложенными правильными программами.

Ее нынешний муж Альберт Григорьевич считал, что отсутствие других антропоморфных видов во вселенной сослужило злую службу: у разрозненного человечества как не было, так и нет повода объединиться. Подобно тому как враждующие племена испокон веков сплачивались перед лицом общей беды, сам факт существования другой, инопланетной цивилизации должен был объединить людей общей идеей. И раз такой цивилизации не было, ее стоило создать самостоятельно.

Нино Зурабовна поминала старую пословицу о том, что нельзя ехать в Тулу со своим самоваром. По ее мнению, на Виридии существовала своя сложившаяся экосистема, и птеры идеально в нее вписались, заняв отдельную нишу. Так, а не грубой экспансией, и должно выглядеть освоение чужих миров.

Цзин Вэй на вопросы Лавра ответил с присущей ему искренней патетикой:

«Мы — творцы. Но наши творения всегда должны быть прекрасней нас самих, иначе зачем вообще творить?»

А кто-то и вовсе объяснял простыми словами: «Потому что можем».

При этом все они говорили, что в каждом деле, коли взялся, нужно руководствоваться вопросами целесообразности и принципом «не навреди», то есть, тем самым невмешательством без необходимости, а на робкое возражение Лавра, что его Зэй считает иначе, со вздохом ответили: «Есть такие люди, которые и без посторонней помощи вредят себе».

Парень понимал, что во многом они были правы, но подобное отношение окончательно отдалило его от «местных знатецов» и, в частности, от матери, которую он так и не смог простить.

Роскошь центра города с его многокомнатными квартирами, как и идеи утопистов, не манили Лавра. После пережитого потрясения ему хотелось одного: просто жить.

Тянуло сбежать в лес. Низкорослый, чужой, холодный, наполненный незнакомыми запахами и до смешного мелкими насекомыми… он все равно оставался лесом.

Экскурсия в заповедник, куда парней волонтерами в экспедицию взял деятельный Александр Леонидович из соседней лаборатории, пришлась Лавру по душе значительно сильней.

Там они с утра до вечера собирали пробы почвы и воды, следили за миграцией птиц, подобных ящерам, но покрытых плотным слоем перьев.

Животный мир Земли приводил Лавра в восторг… развеивавшийся пеплом, стоило обернуться на безучастного Зэя.

Это было больно, каждый раз. Возможно, стоило привыкнуть и смириться, но никак не выходило.

Никто не знал, как же сильно он устал.

Лавр чувствовал, что не справляется. Не раз его настигала крамольная мысль уйти, бросить, но наступал новый день. Он вставал с постели, аккуратно заправлял белье, смотрел на спавшего напротив Зэя, обнимавшего подушку, и понимал, что никогда не сможет покинуть его, то единственное, что у него осталось.

Если бы кто-то спросил, в каких они с Зэем отношениях, он не смог бы дать ответ. Они все еще были даже не друзьями, или уже давно перешли черту обыкновенной дружбы?

После поступления (через полтора года и «по блату») стало чуть легче. Вольно или невольно приходилось постоянно общаться с группой сверстников, а интенсивная учеба заполняла внутреннюю пустоту. Она сопровождалась частыми полевыми практиками. Предыдущая была на Кавказе, «откуда вышел современный европеоид», и нравилась значительно больше беломорской. По крайней мере, там было тепло.

Так и проходили будни двух виридиан. Они учились, социализировались…

А еще они трахались.

Как только Зэй хоть отчасти пришел в себя, они стали ебаться, как дикое зверье, и это единственное, в чем бывший птер проявлял подобие инициативы. Он никогда не был сверху, да и чаще у него просто-напросто не стояло; кончал еще реже. Но это не мешало требовать унизительной мольбой: «поимей меня», «свяжи меня», «сделай, что считаешь нужным» и «не ласкай».

Лавр не сразу понял, что у подобного поведения есть свой подтекст.

Поначалу он просто имел, радуясь, что Зэй хоть чего-то захотел сам.

Потом бесился: от нежелания партнера и принуждения к насилию у него и у самого разом падало.

Несколько раз Лавр даже пробовал связывать Зэя, но едва ли кому-то из них это принесло удовольствие.

Только когда он, вопреки возражениям, настойчиво ласкал безвольного любовника, и тот прошептал: «Я не заслуживаю», — наконец дошло.

Все это время Зэй хотел не секса.

Он хотел наказать себя за сделанный выбор. Хотел, чтобы от него ничего не зависело.

Поначалу Лавр пытался объяснить, что ни в чем его не винит. Что не может и не хочет наказывать. Что он жаждет видеть Зэя прежним: решительным и живым. Пытался отказывать, настаивать…

Потом просто смирился и без затей ебал покорного партнера. Проще было поддаться и наказать их обоих, чем терпеть уговоры или апатию. Лавр ненавидел в такие моменты и Зэя, и себя самого; иногда настолько самозабвенно, что после акта душа выворачивалась наизнанку, а вслед за ней и желудок.

Его радовали наметившиеся после начала учебы тенденции. Зэй почти не просил сделать с ним что-нибудь плохое. Поначалу слишком уставал, чтобы заниматься сексом в принципе, а потом само собой так сложилось.

Лавр, опасаясь, что резавшие по живому просьбы снова вернутся, в качестве превентивных мер сам звал разделить с ним постель. Зэй, прежде всегда уходивший к себе, все чаще стал оставаться с ним под одним одеялом не по просьбе или принуждению.

Правда, в экспедициях секс на скрипучем пружинном матрасе умудрялся приводить Зэя в смущение, что было удивительно для того, кто прежде жил в общине. Взамен он бессловесно предлагал себя в других местах: на письменном столе, подоконнике, стоя или на бетонном полу. Да, потом он уходил спать в свою постель, но Лавр твердо себя убедил: предложение места — это тоже выбор, пускай и небольшой, но все же самостоятельный.

А тут Бондаренко со своим упоминанием крыльев!

Возможно, это конец. Те хрупкие успехи, которых они достигли, рассыплются прахом. Хватит ли его на то, чтобы вновь начать сначала?

Хотя еще практически ничего не произошло, в Лавре начала вскипать ярость, подстегиваемая страхом и отчаянием. Вокруг все трепались о своих планах, предстоявших поездках и прочей бессмысленной ерунде, предвкушали ужин, хлестали друг друга вениками, с криками бегали в холодную морскую воду, позабыв, как совсем недавно кляли ее на чем свет стоит, а он сидел и пялился, подобно Зэю, то на бревенчатые стены, то на термометр, показывавший сто десять градусов по Цельсию.

Когда терпеть жар стало невыносимо, Лавр потрогал за плечо своего неизменного спутника и хрипло спросил:

— Согрелся?

— Да, — ответил тот, не отрываясь от созерцания чрезвычайно интересной кладки каменки.

— Тогда пошли мыться.

Зэй всегда мылся быстро, особенно когда дело доходило до спины. Лавр же никогда и не в чем торопиться не любил, и сейчас, словно из мести, натирался мочалкой особенно тщательно.

Приятное ощущение легкости и чистоты, когда они, облачившись в свежие одежды, зашагали вверх по гальке и лесной тропе, было омрачено тихой яростью. Он попытался успокоиться и спокойно спросил:

— Ты голодный?

Никакого ответа не получил. Злость сама, впервые за все время, нашла выход:

— Я тебя спросил, ты голодный? — это был просто разговор на повышенных тонах, но из уст терпеливого Лавра звучал как крик.

— Нет, — неуверенно промямлил Зэй, забираясь лицом поглубже в ворот свитера.

— Вот и славно, — прорычал Лавр. Живот с ним не согласился и проурчал скорбную песнь.

— А ты хочешь есть? — спросил Зэй, в чьем голосе при желании можно было услышать надежду; он привык к уговорам, и происходившее сейчас выезжало за пределы накатанной колеи.

Желания различать тонально-речевые нюансы у Лавра не обнаружилось, зато ярость выплескивалась через край:

— А тебе разве не насрать, чего я хочу? — теперь это однозначно был крик, но юноша попытался взять себя в руки и сухо продолжил после паузы: — Ты сказал «нет» — значит, нет. Все. Пошли спать.

Жилой корпус был довольно ветхим, и его высокотехнологичное оснащение казалось неуместным на фоне исписанных маркерами обоев; по давней традиции прошлых веков студенты повадились оставлять короткие записи и четверостишья в назидание потомкам прямо на стене.

Веселый и сплоченный коллектив биологов-первокурсников на совместных выездах и ночевать стремился вместе. Городские жители, дорвавшись до природы, с охотой травили байки и пили «горькую», поэтому стремление Ярослава и Лавра занять отдельную комнату находили странным; впрочем, к странности этих двух давно привыкли. Ходил слух, что они геи, но никаких подтверждений тому ребята воочию не наблюдали: ни случайных фраз, ни прикосновений, ни томных переглядываний. Да и, откровенно говоря, мысли об отщепенцах их не слишком занимали, так, дежурно перемыть косточки.

Прогретую комнату озарял голубоватый свет из окон, затянутых сеткой. Насколько южные земные ночи бывали непривычно темны, настолько же на севере они оправдывали звание белых.

Лавр привычным движением запер дверь на задвижку и проследовал к своей кровати, одной из шести в помещении. Разделся, сложил вещи на стул, лег в холодную постель под жесткое от чистоты одеяло и затих.

Было слышно, как Зэй скидывает ботинки, как шуршит своими брюками. Затем ненадолго воцарилась тишина — что тревожно, не прерываемая скрипом постели. Лавр со вздохом обернулся и понял, почему.

Перехватив взгляд, его обнаженный любовник занял приглашающую позу: оперся локтями о стол и раздвинул ноги.

Привычного теплого прикосновения к своей заднице он так и не дождался; хмыкнув, Лавр отвернулся к стене. Ему было слишком плохо; скорее удастся натереть мозоли на члене, чем заставить его сейчас затвердеть.

А дальше произошло то, чего так боялся. Раздался голос, удивленный и извиняющийся:

— Ты меня не трахнешь?

— Нет, — холодно ответил Лавр трещине на стене. Та походила на нейронную сеть мозга крысы, которую его заставили препарировать месяц назад. Еще один поступок, который тяжело себе простить.

— Ты злишься? — испуганно спросил Зэй. Лавр сглотнул ком в горле, но не смог дать ответ, и это было трактовано по-своему.

— Тогда, пожалуйста… Трахни меня.

— У меня не встанет, — честно признался Лавр. — Я не хочу.

— А ты… Ты как хочешь. Хоть бутылкой. Хоть кулаком… Потом, может, встанет, и… — просьба была не новой: бутылками они пробовали, а вот кулаком бывший знатец наотрез отказывался; что противнее, Зэй его словно бы не слышал.

Лавр зажмурился и сам себя спросил: нахрена он вообще продолжает жить и все это терпеть? Медленно, скрипя пружинами, сел на кровати.

— Кулаком, говоришь? — спросил он у крысиного нейрона, сжимая ладонь до покрасневших костяшек, и с размаху ударил в стену. Несколько «дендритов» осыпалось штукатуркой. — А ты сам-то хочешь, чтобы я растянул тебя им? Своим кулаком?

Лавр повернулся снова. Теперь Зэй сидел на стуле и смотрел на него, закусив губу.

— Отвечай, хочешь или нет? — Лавр повторил вопрос спокойнее, но не менее грубо. Он ожидал, что любовник не ответит, однако тот подтвердил:

— Хочу.

— Хорошо, — кивнул Лавр и хлопнул по матрасу рядом с собой.

«Хочу» в исполнении Зэя звучало ой как нечасто; наверное, это было и правда хорошо, но вот в том, чтобы пихать кулак в узкий канал, юноша уж точно ничего хорошего не видел.

Пока Зэй устраивался на постели, Лавр нервно вспоминал все, что читал о фистинге. Пытаясь успокоиться, полез в тумбочку. Там в рюкзаке всегда услужливо ждала смазка, довольно нескоро пришедшая на смену маслу и крему для рук. Где-то под голографическим планшетом, с которым он так до конца и не разобрался, должна была валяться нераспакованная пачка хирургических перчаток; их выдавали для работы с красителями, но Зэй не решался надеть нечто со столь сильным запахом резины на свои обонятельные бугорки.

Натянув перчатку на правую руку, Лавр обернулся. Его любовник уже стоял на коленях, зарывшись лицом в судорожно сжатое одеяло. Смотреть на такую покорную позу было не возбуждающе, а мучительно.

Положив левую руку на напряженную спину и огладив, Лавр прижался щекой к бедру, покрытому светлым пушком. Потерся. Зэй вздрогнул. Наверное, борода кололась. Язык, коснувшийся сначала яичек, а потом и ануса, также был встречен дрожью.

Рука в перчатке, щедро политая смазкой, дотронулась ягодицы. Пальцы принялись нежно надавливать вокруг входа. Другая ладонь привычно легла на невозбужденный член любовника.

Злость постепенно начала отходить, замещаясь нежностью и желанием все сделать правильно. Именно в этот момент Зэй решил задать вопрос:

— Ты меня не свяжешь?

Лавр отпрянул, как ошпаренный. Голос сорвался. Лишь на третью попытку удалось выговорить:

— Нет.

— Но…

— Нет, я не свяжу тебя, потому что ни один из нас этого не хочет.

Зэй зашевелил губами, очевидно, собираясь возразить. Лавр не выдержал. Он вскочил с постели и, спрятав глаза за ладонью, спросил:

— Мне уйти?

Ответа не услышал. Что ж. Поговорка гласила: молчание — знак согласия.

Нога никак не хотела попадать в штанину. Глаза жгло. С губ сами собой сорвались злые слова. Искренние. Давно вертевшиеся в голове. Признание поражения.

— А ты сам, Зэй? Ты никогда не думал уйти от меня? К кому-то другому, например? Возможно, у него… или нее… выйдет лучше, чем у меня. Потому что я не справляюсь, как бы ни старался. И, наверное, никогда уже не справлюсь. Прости.

Собираясь в экспедицию, Лавр совсем забыл про сигареты. Теперь в пачке оставалось жалких три штуки, в то время как дымить, сидя на крыльце в окружении мошки, хотелось до самого утра.

Он уже подошел к двери, на ходу натягивая рубашку, когда послышалось тихое:

— Не уходи.

Стук босых ног по жесткому бетону и сбивающийся голос:

— Лавр-р-р, пожалуйста, не уходи!

Сердце замерло и забилось быстро-быстро.

Сколько он ждал, ждал каждый день, что Зэй обратится к нему так?

Два бесцветных года прозябания, словно жизнь поставили на паузу, и только теперь замороженное время возобновило свой бег.

Притупленное, ватное восприятие, такое, словно Лавр смотрит на происходящее со своим игрушечным телом свысока, ушло. Мир снова стал остро осязаемым. К глазам подступили слезы.

Теплое тело прижалось к спине, а руки обвили его грудь. Горячее влажное дыхание опалило шею.

Лавр повернулся резко и поцеловал губы, из которых оно исходило. Зэй ответил неловко и скомканно, так, словно вовсе не он целую прорву лет назад учил его целоваться, но обоим сейчас было плевать, когда и что случилось прежде. Они не отринули все прошедшее, но сейчас отчаянно хотели начать с самого начала.

В узкой, как гамак, постели получалось устроиться только на боку. Теплые объятья и дыхание, по звучанию — одно на двоих, никак не желали успокоить гулко стучавшие сердца.

Лавр не был уверен, как должен поступить дальше, но Зэй сам попросил, не виновато, уверенно:

— Я правда хочу, чтобы ты это сделал. Если… не против.

— Пообещай, что скажешь, если будет больно или неприятно, — приподнявшись на локте, попросил бывший знатец после недолгого раздумья.

— Скажу.

Лавр кивнул, удовлетворенный ответом, и включил настольную лампу. Стянутой из-под головы и подтолкнутой под бедра подушкой намекнул, чтобы Зэй устроился на спине. Тот поспешно выполнил, прижав колени к груди.

Он точно помнил, как реагирует тело Зэя на те или иные прикосновения, и теперь, не отпихиваемый ладонями, с искренним наслаждением зацеловывал живот, пах и внутреннюю сторону бедер, проходился языком и губами по окрепшему члену.

Одновременно с этим начал постепенно вводить смазанные пальцы в перчатке. Три теперь всегда помещались туго, но без проблем. Сложенные в щепотку, они плавно вошли вместе с четвертым.

Лавр замер, а потом легко погладил сдавленными пальцами мягкую ткань и слегка развел их в сторону.

Зэй, давно привыкший к беззвучию, громко застонал, позабыв о соседях за тонкой стенкой.

В том, как растягивались стенки его канала, демонстрируя алую плоть, было что-то противоестественное и одновременно с тем возбуждающее.

Тела парней покрылись испариной от жара, шедшего изнутри.

Лавр извлек пальцы и теперь массировал пульсирующий горячий вход костяшками. Надавливая все сильнее, пытался буквально ввернуть кулак внутрь, не веря, что такое возможно. Потом распрямил ладонь и вновь поочередно вводил пальцы; решил попробовать добавить пятый так. Не скупясь лил смазку. Целовал стопы и все, до чего мог дотянуться. Замирал, спрашивал, больно ли, и, получая отрицательный ответ, продолжал движение. Не находил времени стереть холодный пот, стекавший по хребту. Неосознанно шептал что-то идиотски-ласковое и слушал ответные стоны невпопад.

Наконец это произошло. Очень-очень медленно ладонь с влажным чавканьем целиком погрузилась внутрь до самого запястья.

— Вошел, — удивленно констатировал Лавр, сам не осознав, как к этому относится, и попытался аккуратно сложить руку в кулак.

Рвано ловя воздух ртом, Зэй едва коснулся своего члена и кончил.

Оргазм был продолжительным; он нарастал прибойной волной и подхватывал, выкидывая на самый ее пик.

Лавр никогда бы не подумал, что столько спермы может излиться за раз. Руку сдавливали сокращавшиеся мышцы: сначала рывками, затем все плавнее. Казалось, так, а не только ушами, можно слушать чистое наслаждение.

Когда все кончилось, Лавр разогнул пальцы и начал доставать ладонь так же медленно, как вводил.

Зэй заплакал.

Это были первые слезы с тех пор, как ему отрубили крылья.

Лавр ни о чем не спрашивал и не пытался успокоить, просто лег рядом и прижался.

Бурный соленый поток не скоро сменился короткими громкими всхлипами.

Потом Зэй заговорил. Слова его были сумбурны, трудноразличимы, и все же Лавр не пропустил ни одного.

— Знаешь… Когда я учил русский по учебнику, мои любимые упражнения были типа «выбери верное утверждение» или «найди верное слово». Думал, если правильно подобрать, то все встанет на свои места. Будет как-то проще… Долго пытался понять, как называется то, что, ну, между нами. Подбирал про себя слова. А все так тянулось… А сейчас ты сказал, что уйдешь, и… И я нашел верное слово. Точнее, понял. Это не одно слово. Слова. Их так много… Потому что твой отец был прав: я вечно ищу, как дурак, простые ответы на сложные вопросы.

— Ты не один такой дурак. Я давно занимаюсь тем же.

— И как, успешно?

Не отвечая, Лавр поцеловал Зэя. Хотелось сказать, что он больше никогда не сможет без своего глупого жука, потому что иначе в жизни нет никакого смысла. Молить, чтобы тот не оставлял его одного. Чтобы всегда шел рядом.

Но все это казалось глупым, громоздким, а главное, не способным выразить самую суть. И поэтому они просто целовались.

Вскоре Зэй оторвался, чтобы вытереть нос и сделать чертовский правильный вывод:

— Без разницы, как мы это назовем, да?

— Да. Абсолютно никакой разницы.

— А все равно так и тянет развести гнилой пафос. — Зэй хохотнул. — Ну… Ты просто знай. Я твой, Лавр-р-р. Я только твой. И даже если соберешься уйти, как сегодня…

— Да я вообще-то просто покурить хотел, — почти не покривив душой, оправдался Лавр и, собравшись, как перед самой важной клятвой в своей жизни, произнес: — Я твой, Зэй.

— Ну, еще не до конца, — подмигнул ему в ответ хитрый жук, расплываясь в широкой улыбке. Слезы перестали течь, но не просохли; он очевидно храбрился, пытаясь перебороть эмоции, как в былые времена. Ткнулся мокрой щекой в шею Лавра и прошептал: — Помнишь, давным-давно я обещал тебе, что в следующий раз буду сверху. Ну так вот…

— Время пришло? — хмыкнул Лавр, поддерживая его шутливый тон, и сглотнул. Он никогда не жаждал оказаться снизу, и одновременно с тем как никогда готов был отдаться без остатка.

— Пришло, — с очередным всхлипом уверенно подтвердил Зэй.

— И когда там этот час расплаты?

— Думаю, минут через сорок… Как в себя приду. Ну, а что время терять? Ты чего ржешь?

— Я просто рад, что ты со мной, — ответил Лавр, зарываясь носом в мягкие волосы; те пахли травами и частичкой родного мира.

Ночь так и не наступила для двух людей, наконец нашедших верные слова, себя и друг друга.

А впереди ждал длинный собственный путь, который еще предстояло пройти. Вместе.

15. Эпилог


Море успокаивалось после ночной бури. Тяжелые тучи уносило ветром. Клекотала стая потревоженных бакланов, вернувшихся на облюбованные утесы.

Птицы расселись под пробившимися сквозь свинцовую пелену лучами и горделиво подставляли им свои расправленные крылья. Громче них орали тюлени, лениво валявшиеся в отдалении на скалах. Ради забавы некоторые периодически сталкивали соседа с камня в волны и соскальзывали следом.

Дышалось легко. Свежий воздух порывами доносился до берега. Лавр как раз заканчивал пересчитывать обитателей бухты. Все были на месте. Сложив телескоп и треногу, он помахал рукой старым знакомым; один из тюленей, съезжая с валуна, словно бы ответил своим широким ластом. На сегодня работа была выполнена.

Дорога от каменистого берега моря вела сквозь дубовую рощицу. Те деревья, что росли ниже по склону, величиной были со скромный кустик. Дальше размеры постепенно укрупнялись, и через пятнадцать минут Лавр оказался в вековой чаще. За ней простиралась изрезанная холмами долина с горной грядой на горизонте. Ее пики не были высокими, но снежные шапки еще не успели сойти.

Расторопно перемахнув через пару холмов, Лавр спустился к озерцу с зеркальной гладью. Вдоль его берега тянулись заросли розового рододендрона. Сейчас они были в цвету и пахли легкой сладостью.

Выбрав место, где камыши не скрывали прекрасный вид, Лавр разулся и сел, опустив натруженные стопы в холодную воду. Неожиданное зрелище привлекло его внимание. Чуть поодаль среди ряски отчаянно трепыхалась стрекоза. Должно быть, порыв ветра сорвал ее с травинки и перевернул на спинку.

Не сомневаясь ни секунды, Лавр спешно закатал штанины и вынес беднягу на камешек у берега. Там она скоро нагрелась и взмыла в воздух на своих синих крыльях.

Глядя ей вслед, Лавр широко улыбнулся. Несмотря на то, что не спал больше суток, он чувствовал себя счастливым.

Он любил эту жизнь. Теперь в ней все было так, как надо. По-настоящему правильно.

За спиной раздался хруст веточек и шуршание трав. Лавр не стал оборачиваться. Он точно знал, кто идет.

— Привет хранителю заповедных земель! — нежная ладонь прошлась по непокорным черным волосам, зачесывая седую прядь за ухо.

— Здравствуйте, Зэй Жуканович, — в тон ответил Лавр, откидывая голову на колени позади стоявшего.

Тот фыркнул и, сверкнув глазами, предупредил:

— Слышь! Ну все, готовься расстаться с носом!

Как хранитель заповедных земель ни пытался уберечься, со смехом пряча свое лицо, расплата неминуемо настигла его.

Пожевав кончик наглого носа, Зэй смилостивился. Плюхнулся на сырую траву прямо в своих кашемировых брюках и примостил голову на крепком плече. Разглядывая лениво скользивших водомерок, он прошептал:

— Я безумно скучал по тебе.

— Так всего четыре дня не виделись, — улыбнулся Лавр, но сам без промедления сознался: — Я тоже.

— Ты ночной обход делал, что ли? Выглядишь плохо.

— Ага.

— В такую грозу? Совсем дурак? Вот и оставляй тебя одного после этого! На звонки не отвечаешь, шляешься непонятно где! Хуже моих студентов, — отчитал Зэй, а затем цыкнул на укусившего в шею Лавра. — И никакой субординации к тому же.

— Лучше расскажи, что интересного в городе?

— Да так… Привез гостинцев. Тебе гвоздичных сигарет. Не знаю, что это, но они хоть пахнут пристойно. А для Ромыча бразильский орех.

— Роман придет в полный восторг… и еще полдня будет разносить наш бедный дом.

Из всего земного многообразия форм жизни Лавр с особым трепетом относился к птицам. Он не раз с тоской пытался себе представить, как выглядел бы ящерок Кри, имей он пышное оперение. Однажды «разумная вселенная» исполнила его желание и познакомила с миниатюрным пуховым скальным крикуном — какаду. Мог ли он не взять такого себе? Конечно, держать посторонних животных в заповеднике было не принято, но договориться удалось. Вот уже третий год какаду Роман был полноправным членом их с Зэем небольшой семьи.

— А чего еще? Рассказывай давай. Я же вижу, как тебя распирает.

— Ну, продолжая говорить о романах… Мою книгу таки приняли. Уже готовят к изданию.

Лавр крепко обнял сиявшего от гордости Зэя и поздравил поцелуем. Тот давно писал «в стол», а тут наконец под знаменем «дуракам везет!» решился предоставить свой труд на суд общественности. Что характерно, действительно ведь повезло: приняли с первой попытки.

Однако новости еще не кончились. Голос прижатого к груди Зэя звучал глухо:

— И еще я попросил Лару договориться о выставке пейзажей Лаврентия Шипова. Не смотри на меня так! Пора уже и твое хобби монетизировать. А то завалил всю кладовку холстами, а толку?

— Ты прав, толку никакого.

— Во-от.

Помолчали. Перекатывая в зубах сорванную травинку, Зэй заговорил на редко поднимавшуюся тему:

— Знаешь, а ведь, если так подумать, наставники были правы. Вышло, как они и хотели. В итоге я — Зэйтуулис. Сначала водил экскурсии для малышни. Теперь вон лекции с умным видом читаю.

— Ра-Зэйтуулис, — поправил его Лавр. — Ты ведь еще и официально признанный писатель нынче.

— Угу, да. А ты как занимался этими своими знатецкими делами, так и продолжаешь заниматься.

— Ну, не совсем так… Я тут стрекозу спас, пока тебя ждал.

— Молодец, ни дня без подвига, — подколол Зэй. На самом деле он, конечно, понял, как многое стояло за этими словами при всех вбитых в голову знатеца принципах. — Что за стрекоза?

— Красотка-девушка. Самец.

— Чего?!

— Видовое название такое, не я придумал; тебе бы, кстати, подошло.

— Да пошел ты! Кретин, — беззлобно выругался Зэй и рассмеялся.

— Куда пойти? — с улыбкой изогнул бровь Лавр.

— Домой. Ты поспишь по-нормальному, а я пока займусь чем-нибудь полезным…

— Обедом? — в голосе прозвучала надежда. Желудок давно просил еды.

— Праздничным обедом! — гордо поправил его Зэй.

— Это в честь твоей книги?

— Не совсем… Я тут, пока ждал Лару Михайловну, от нечего делать прикинул из любопытства на пару с калькулятором… Мозг чуть не расплавился, пока высчитывал!

— Что ты там насчитал?

— Что мы с тобой профукали юбилей.

— Какой еще юбилей?

— По земным меркам мы уже десять лет вместе. Это повод, достойный кальмаров с белым вином, я считаю! А если хорошо пойдет, то и для красного с сыром. И, конечно, с Лавр-р-ром на десерт.

Смеясь, мужчины поднялись с травы и пошли по протоптанной среди дубов тропе. Они наконец-то были дома.

Комментарии

ami_lime 2016-10-08 19:41:27 +0300

Очень понравилось! Спасибо автору))

ion_storm 2016-10-18 14:06:50 +0300

Ну вот, могу тепепь из-под своего ника ответить. :)
Спасибо вам, я очень рада, что работа понравилась!

Лисавета 2016-10-23 16:32:03 +0300

Увлекательная история! Очень понравился сюжет. Художественный взгляд на выведение новых видов. Развитие отношений между главными героями. Указание на специализацию Зэя, его действия нет-нет и указывают на то, что выбор наставников обоснован. Лавр в этой истории находит себя, как человека, а не частицу коллективного разума.

ion_storm 2016-10-26 02:51:38 +0300

Спасибо вам огромное за отзыв! :)
Мне чертовски приятно, что вы оценили работу и ее сюжет в частности, что рассказали о запомнившихся моментах и поделились своими очень точными наблюдениями! Для меня это очень ценно.