Стена

Автор:  Emily Waters

Номинация: Лучший авторский слэш по зарубежному сериалу

Фандом: Law & Order

Бета:  tavvitar

Число слов: 47208

Пейринг: Эллиот Стейблер / Эван

Рейтинг: NC-17

Жанр: Hurt/comfort_на_удаление

Предупреждения: Hurt/Comfort, Non-con

Год: 2016

Число просмотров: 4892

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: «…Когда платишь за ошибки, жизнь может измениться.»

Примечания: Канон - об отделе, расследующем преступления на сексуальной почве, включая те, что совершаются против детей. Со всеми вытекающими. Сиквел к 21-й серии 1-го сезона SVU "Ноктюрн" http://zserials.tv/zarubezhnye/law-and-order-special-victims-unit.php

(1)


В автобусе было жарко и душно; Эвана укачало, и он уснул, привалившись щекой к стеклу. Ему снилось, что его уже высадили, не доезжая до Гарлема. Вытряхнули посреди ничего, в залитой солнцем пустыне, где сухая земля шла трещинами, зияла разломами, над которыми тянулись шаткие деревянные мосты. Когда Эван оглянулся, автобуса уже не было, и он побрел к гигантской стене, к небоскребам и башням, казавшимся зыбкими и слишком тонкими в утреннем мареве. Он шел в обход, по возможности избегая мостов. А когда избежать не удавалось, он ложился на брюхо и полз по мосту, чувствовал, как его качает и как иссохшие доски подрагивают и поскрипывают под тяжестью тела. И еще думал — главное вниз не смотреть. Но иногда все-таки не выдерживал и глядел вниз — и не видел дна. А потом снова шел, и стена становилась все ближе и ближе, тянулась к белесому небу, и вскоре небоскребов уже не было видно — была только стена. Ворота Эван приметил не сразу, а когда все же приметил, то побрел к ним, немного недоумевая, сколько всего он пропустил за последние четыре года и когда именно Гарлем успел превратиться в Мегасити...

Ворота оказались не то стальными, не то титановыми. От них валило жаром, и в гладкой поверхности сияло размытое пятно утреннего солнца. Эван подошел ближе, увидел и своё отражение — зыбкое, едва различимое: черное пятно вместо лица, серое — вместо слишком теплой толстовки с капюшоном. Он собрался с духом и двинул по воротам изо всех сил кулаком. Удар вышел почти беззвучным, только собственное отражение пошло рябью. А Эван тихо выматерился, растирая обожженные костяшки, и поискал взглядом что-нибудь... что-нибудь такое. Другое. Потом приметил молоток на цепи у ворот. Подобрал, снова ударил — уже молотком. Железо загудело, и Эван рассмеялся — как все просто, оказывается… И продолжал самозабвенно лупить по воротам, чувствуя себя не то звонарем на башне, не то барабанщиком в оркестре.

Заскрежетали цепи, и ворота начали подниматься. Эван отбросил молоток в сторону, вытянулся во весь рост и смотрел, как железные штыри выскальзывают из сухой земли. А потом из-за ворот шагнули — к нему навстречу.

— Пропуск, — сказал бесцветный механический голос.

Эван вздрогнул и начал шарить в карманах. Вытащил водительские права, свидетельство о рождении, документы из исправительной службы. И автобусный билет.

— Это не то.

Эван вывернул карманы наизнанку и растерянно посмотрел на дырку в правом кармане. Выронил, что ли? Если так, то вышло глупо... очень глупо. Или просто — не выдали пропуск? Забыли? Но как можно такое забыть...

Он поднял взгляд на того, кто с ним разговаривал. Сначала ему показалось, что это вообще не человек — а что-то... что-то не совсем понятное. Даже не робот: сплошь железная броня, с ног до головы, и за гигантскими плечами не было видно города — и все... все такое цельное. Идеальное. Без бреши или трещины. Только что шлем закрывал лицо не полностью, и изгиб губ показался знакомым.

Эван задохнулся. Сделал шаг вперед. Потянулся обожженной рукой. В грудь сразу же толкнулось гигантское дуло «законодателя», но Эван не остановился. Только успел подумать, что такой разнесет все в мясо, если все-таки выстрелит. Потянулся, коснулся рта, провел пальцем по губам, которые были сухими и холодными. И тихонько попросил:

— А сними шлем?

— Зачем? — В бесцветном голосе послышался первый намек на удивление.

Эван смутился.

— Ну... тебе же все равно. Я же сейчас уйду... — Он окончательно растерялся. — А мне... мне надо.

Эван очнулся, когда его встряхнули за плечо. Мегасити исчез, пустыня закончилась. За окном была самая обычная остановка «Грейхаунда», автобус уже опустел, а Эвана расталкивал водитель. И бормотал:

— Эк тебя сморило. Сколько сидел-то?

Эван судорожно зашарил под сиденьем, нащупал полиэтиленовый мешок с одеждой и выдохнул с облегчением — не сперли. А могли бы... впрочем, нет, не могли бы — Эван всю дорогу сидел рядом с огромным негром, которого все звали Кон. И который не давал воровать. Никогда. Бить — давал, иногда даже сам держал Эвана, пока другие лупили. А воровать не разрешал, говорил, только крысы воруют...

— Четыре года, — сказал Эван. Пошарил в кармане, нашел государственный чек на сотню и снова выдохнул. И подумал: a спасибо все-таки Кону... Такое вот, очень ограниченное спасибо.

Четверть часа спустя Эван обналичивал чек у киоска на остановке, и пожилой клерк рассматривал Эвана с явным интересом. Выплачивая деньги, сказал:

— Не помню тебя. Это же твой первый раз здесь, да?

— Ага, — согласился Эван, расталкивая десятидолларовые купюры по карманам.

— Вот то-то я тебя не помню. В основном же знакомые все лица. Один есть — так он уже как штык, раз в год, десять лет подряд. Что ему на свободе не живется... — Клерк поднял голову и посмотрел Эвану в лицо. — Чтоб я тебя больше здесь не видел, понял? Не возвращайся.

Эван заулыбался.

— Не вернусь. Честно.

Он подумал, не купить ли автобусных билетов, но денег стало жалко. К тому же — если так подумать, то ерунда, тринадцать с половиной миль вдоль, две с половиной — поперек, можно и пешком, говорить не о чем. Даже с учетом того, что брюхо все-таки побаливало.
К концу утра стало понятно, что денег жалко на все. На еду, например — Эван нашел бесплатную столовую, где нажрался супа до резей в животе, но на этом не остановился и попросил бутербродов с арахисовым маслом в дорогу. На ночлег — но тут вообще было легко, приюты для бездомных еще никто не отменял, Эван даже помнил тот самый, первый, куда его сунул Стейблер в первую ночь... На мобильник Эван тоже пожадничал и звонил из коммьюнити-центра в Джуллиард, просил назначить встречу с приемной комиссией. Когда ему сказали, что прием на сентябрь закончился и вообще-то срок истек еще в январе, а сейчас уже июнь, Эван достаточно нагло сказал, что у него исключительные обстоятельства. И все-таки добился встречи, конечно, не с приемной комиссией, а с консультантом для студентов. И решил, что это лучше, чем ничего.

И тут же забежал в банк, где купил денежный перевод в Джулиард — на вступительный взнос в девяносто долларов. После чего, с пятью баксами в кармане, он отправился в ближайший полицейский участок, решив не тянуть с регистрацией. Куда с этим нужно идти, он точно не помнил. Помнил только, что нужно принести с собой фотографию, на которую у него уже не оставалось денег.

В шестнадцатом участке его приняли спокойно — молоденький коп выслушал Эвана, проверил документы, потом почесал затылок и сказал:

— Это, кажется, не к нам все-таки.

— Окей, — послушно отозвался Эван, — а куда?

— Вот сейчас узнаю. Подожди.

Он оставил Эвана в маленькой комнатке без окон и отправился узнавать, прикрыв за собой дверь. Эван побродил по комнате, а потом не выдержал, приоткрыл дверь — совсем чуть-чуть. И прислонился спиной к стене, прислушиваясь к обрывкам разговоров. Из услышанного понял, что с регистрацией были какие-то непредвиденные проблемы. Вернее, что в Манхеттене зарегистрированных на данный момент не проживало — как-то так удачно все подчистили за последние полгода и все дерьмо сплавили в Бруклин и Бронкс, где таких, как он, были сотни. «Пусть едет в Бронкс и там уже...» «Да он вроде здесь хочет». «Мало ли что он хочет!» «Ты хочешь ему сказать, что он не может жить в Манхеттене? Вот ты и говори!» «Окей. Я так понимаю, этим спецкорпус сейчас должен заниматься, вот пусть там и говорят ему, что хотят...»

При упоминании спецкорпуса Эван невольно вздрогнул. И тут же захотелось или извиниться перед кем-то, или начать оправдываться.

Перевестись, что ли, в Бронкс, действительно? Или вот в Бруклин... И жильё дешевле должно быть.

Полчаса спустя Эван уже ни о чем таком не думал. Просто шагал к спецкорпусу, глядя себе под ноги, и ему казалось, что трещины в асфальте вот-вот уйдут вглубь, расползутся... и остаток пути можно будет ползти на брюхе.

Потом он все-таки начал думать о том, что сейчас в спецкорпусе. Вернее, кто. Будет ли там Стейблер. И Бенсон. И тот, другой, ушастый, имени которого Эван не помнил. Или просто не знал. И Краген...

Странно вышло, однако. Как звали адвоката, Эван не запомнил, прокурора — тоже. Зато вот Крагена запомнил, хотя видел-то всего дважды.

А еще четверть часа спустя думать стало поздно: Эван уже толкнул дверь в рабочее помещение спецкорпуса и направился к первому попавшемуся на глаза — чернокожему мужику со зверским лицом. Тот чем-то напомнил Кона.

— Тутуола, — сказал чернокожий, протянув Эвану руку.

— Паркс, — Эван ответил на рукопожатие. — Я вот... регистрироваться пришел.

Тутуола озадаченно моргнул. И ответил кратким:

— Окей. Фотографию принес?

— Нет...

— Иди, делай.

— Так денег нет. Я все потратил.

— Когда же ты вышел?

— Утром сегодня, — честно ответил Эван.

— Быстро ты. Чем колешься?

Эван достал из кармана денежный перевод в Джулиард и показал Тутуоле. Тот уважительно присвистнул и сказал:

— Слушай. Мне кажется, колоться было бы дешевле.

Эван смущенно улыбнулся. Хотел было удачно пошутить, но в голову ничего не пришло, кроме совсем уж дурацкого:

— Да я и так целый день как под кайфом. Только что вышел же.

Тутуола хмыкнул — не то одобрительно, не то сочувственно. А Эван подумал, что он все-таки ошибся. Нихрена Тутуола не похож на Кона.

— Ладно, — сказал Тутуола. — Ты обожди сейчас. Мы посовещаемся, подумаем, кто за тобой будет приглядывать. И проверять.

— А можно, вы будете? — окончательно расхрабрившись, спросил Эван.

— Это вряд ли выйдет. Слишком загружен.

— Можно подумать, у вас есть незагруженные!

Тутуола ухмыльнулся.

— Кто сейчас закрыл громкое дело, тот и не загружен, я считаю.

— Даже не думай переправить это нам с Лив, — предупредил знакомый голос из-за компьютера.

Эван прикусил губу и посмотрел себе под ноги. Сесть ему так и не предложили, и он стоял где-то с полчаса, пока Краген затащил к себе в кабинет Бенсон и Стейблера, а заодно и Тутуолу. Что там обсуждалось, Эван уже не слышал, хотя напрягал слух изо всех сил.

Первым из кабинета вышел Стейблер. Бросил хмурый взгляд на Эвана и сказал: «идем». И Эван побрел за ним следом, ничуть не удивившись, только подумал — ну, что ж теперь, судьба, наверное. Хотя чья — непонятно.

— Точно не хочешь в Бронкс? — спокойно спросил Стейблер, когда они зашли в кабинет для частных переговоров. Как тот самый, где Эллиот спрашивал Эвана четыре года назад: «И что ты теперь будешь делать со своим талантом»? Эван огляделся, сел за стол. Попытался выпрямить спину. Наверное, вышло беспомощно — Стейблер только скользнул безразличным взглядом и достал блокнот.

— Нет, не хочу, — твердо сказал Эван. — У меня здесь все...

— Что все-то? — желчно поинтересовался Стейблер. — Ты только что вышел.

— Я здесь вырос. Я знаю людей.

— Которые будут безумно рады тебя видеть, да?

Эван пожал плечами.

— Я не знаю. Но в любом случае, моя школа здесь.

— Какая еще школа? — в голосе Стейблера прозвучало совсем уж откровенное недоверие.

— Так Джулиард же.

— А автобус до школы — уже никак? Это если быть очень оптимистичным и думать, что тебя примут.

— Меня уже принимали, — напомнил Эван. — И стипендию предлагали.

— Это было четыре года назад. — Стейблер сказал это беззлобно, просто напомнил. И все равно стало нестерпимо стыдно. Как будто...

Как будто пропуск все-таки потерял. Или забыли выдать.

— Меня возьмут, — сказал Эван.

— Хорошо, допустим. И дальше что?

— Дальше я выучусь. Защищу кандидатскую. Докторскую. А через десять лет меня исключат из списка, я же в первой категории.

— Через пятнадцать, — счел нужным поправить его Стейблер.

— Нет, через десять. Срок могут сократить, если не будет рецидива. У меня его не будет. Никогда.

Стейблер какое-то время молчал, что-то записывая в блокноте. Потом спросил:

— С чего ты так уверен, что рецидива не будет?

— Потому что я не такой.

— Не такой, как все остальные зарегистрированные, да?

Эван зажмурился. И подумал, что еще немного, и он постыдно сбежит. Или окончательно съедет с катушек. А потом бросил краткий взгляд на Стейблера, на сложенные в замок руки. И когда заметил, что Стейблер больше не носит обручальное кольцо, то моргнул. И дыхание перехватило — как будто...

«Как будто теперь можно воображать все, что угодно, да? Забей».

— Я не знаю про всех зарегистрированных, — сказал Эван. — Может, есть и другие в первой категории, у которых не будет рецидива. Если так, то я такой же, как они.

— Ага, — рассеянно буркнул Стейблер, продолжая что-то записывать. — Мне просто интересно, откуда такая уверенность.

Эван собрался с духом.

— Мне кажется просто, что все будет нормально. Я… я знаю, что отсидел правильно. Что так надо было. Я не жалею. И не хочу никому причинять зла. И снова сесть не хочу. И я очень хочу учиться, работать, мне кажется, у меня есть способности, я смогу. — Эван замолк. Стейблер ответил ему коротким кивком. — И я действительно... — Эван беспомощно пожал плечами. — Ну не хочу я просто! У меня даже все мысли совсем обычные. Вот — школа, работа, где жить и так далее. Все... нормальное вроде бы. И когда я влюбился, я же...

— Влюбился, — эхом отозвался Стейблер, не отрываясь от блокнота. — Опять в шестилетнего?

Эван моргнул. Лицо как жаром обдало, но он знал, что промолчать нельзя сейчас. Ни в коем случае нельзя. Собравшись с духом, он твердо сказал:

— Нет. Когда взрослый считает, что влюбился в шестилетнего, это уже болезнь. В лучшем случае.
— И сколько лет твоему счастливчику?

— А я так и не спросил же, сколько вам лет, — брякнул Эван. И, обмирая от ужаса, встретился взглядом со Стейблером.

Блядь. Зачем. Кто за язык тянул...

Стейблер недолго пребывал в растерянности: почти сразу же откинулся на спинку стула и засмеялся — негромко, но вполне мирно.

— Паркс, вот что я тебе скажу. Как метод воздействия это никуда не годится. За оригинальность тебе — средний балл в лучшем случае.

Эван судорожно сглотнул. И понял, что вышло не так уж плохо. В том смысле, что могло бы быть хуже. Например, за такое можно и по морде получить. Или Стейблера могло бы вырвать прямо на месте…

Хотя нет. Не могло бы. Ни вырвать, ни по морде. У них же профессиональная подготовка все-таки.

Эван неловко улыбнулся.

— Это не метод воздействия. Честно. Это просто. Я только и сказал, чтобы... ну — стало понятно. Что я не... что мои интересы вот... такие.

— Ну что ж, — хмыкнул Стейблер, — в целом неубедительно вышло. Вот если бы ты сказал, что все еще влюблен в Лэрри — я бы поверил, скорее всего. Ну, и было бы логичнее.

— Может, и логичнее, — хмуро бросил Эван. — Но было бы неправдой.

Стейблер махнул рукой.

— Ладно, забыли. В конце концов, ты первый день на свободе — люди с перепугу часто начинают придумывать какую-то херню. Спишем на твою... хм, общую дезориентацию на данный момент.

Эван устало кивнул.

— Да. Спишем, конечно.

— Хорошо. Фотку принес?

— Нет.

— Иди, делай.

— Денег нет.

— Тогда ступай в Бронкс в пятьдесят третьем сделают бесплатно. И там же и зарегистрируют. И всем будет хорошо.

— Я не хочу регистрироваться в Бронксе. Я хочу жить здесь. В смысле — в Гарлеме.

Стейблер покачал головой и потер лоб ладонью.

— Стейблер? — окликнул его Эван. — Не надо, а? Со мной не будет никаких проблем. Честно. Я просто жить буду. Совсем обычно.

Стейблер медлил с ответом, и Эван добавил:

— Слушай. Если даже ты мне не веришь, и так далее… Мне кажется, ты просто не понимаешь, насколько я рад выйти.

Стейблер вздохнул.

— Мне кажется, это ты все еще не понимаешь.

— Чего? — спросил Эван.

— Что за ошибки надо платить.

Эван снова опустил голову. Он уже не вспыхивал, как в начале разговора. Просто медленно и верно сгорал со стыда — или его сжигали на каком-то специальном костре, и пламя было постоянным, ровным, аккуратным очень. Спокойным.

— Я уже начал платить, — тихо сказал Эван. — И я буду дальше. Честно. Просто...

— Просто ты не понимаешь, что иногда, когда платишь за ошибки, жизнь может измениться, — добавил Стейблер.

— Да она и так уже нехуево изменилась! — в отчаянии выкрикнул Эван. — Я же не спорю, а! И не жалуюсь! Просто — можно, я не совсем уж все выброшу? Можно, когда-нибудь, лет так через десять или пятнадцать, у меня все станет вообще нормально?

— Можно, конечно, — согласился Стейблер. — Главное, чтобы не за чужой счет.

Эван поводил ладонью по столешнице, пальцы скользнули по царапинам — едва приметным. Как будто оставленным сотнями и сотнями наручников — когда люди сидели за этим самым столом, сложив скованные руки перед собой.

— За чужой счет все равно не может быть нормально, — сказал Эван. — И я бы не стал. Ты мне дашь жить в Манхеттене?

— Я не могу тебе запретить.

В том, что запретил бы, если бы мог, не оставалось сомнений.

Стейблер достал мобильник из кармана и направил его на Эвана. И устало сказал:

— Смотри прямо в камеру. Не улыбайся.

«Какое уж тут улыбайся», — чуть не буркнул Эван, но все же сдержался. Придал лицу нейтральное выражение, дал Стейблеру сделать пару снимков. И сказал:

— Спасибо.

— Не за что. Ночевать есть где?

— Нет. Но я найду. — В своих шатаниях по Гарлему Эван уже приметил приют при лютеранской церкви, который показался нормальным таким. По крайней мере, там был охранник. И вывеска с надписью «Иисус тебя любит», под которой кто-то дописал от руки «а все остальные думают, что ты — мудак».

Стейблер велел ему обождать. Вышел из кабинета, вернулся через десять минут со списком приютов, где некоторые из названий и адресов были перечеркнуты красным маркером.

— Здесь помечено, — объяснил Стейблер, протягивая список Эвану. — Где нельзя — вычеркнуто.

Эван заглянул в список. Конечно же, лютеранский был вычеркнут, и Эван спросил, почему.

— Там детский сад в дневное время, — сказал Стейблер.

— Так это в дневное! А приют закрывается в шесть-тридцать утра!

— Все равно.

Эван поднял голову, чтобы встретиться со Стейблером взглядом. И очень долго смотрел в усталые серые глаза, и думал, что вот — ну банально не повезло все-таки. И что всегда будет хотеть, чтобы в нем разглядели человека, хоть иногда. И что в Бруклине было бы легче — по крайней мере, там было бы глубоко похуй, кто что думает.

— Тебе не кажется, что если малолетний ребенок окажется на территории приюта посреди ночи, один, то у этого ребенка есть проблемы поважнее, чем возможная встреча со мной? Особенно учитывая тот факт, что я буду вообще спать? В окружении где-то сорока мужиков?

Стейблер не отвел взгляда. И очень спокойно ответил:

— Ты не выиграешь этот спор.

Эван кивнул в ответ, поднялся на ноги.

— Мне еще надо что-нибудь делать? Или я могу идти?

— Можешь идти. Когда появится постоянный адрес, сообщи в течение трех дней.

— Да, конечно.

Когда Эван вышел из спецкорпуса, было всего пять вечера. Слишком рано для того, чтобы искать ночлег — насколько он знал, очереди в такие места начинали выстраиваться не раньше девяти. А вот про работу можно было начинать думать.

Он сунулся в пару мест, где требовались уборщики, кассиры. Поговорил тут и там, ничего не просил, просто узнавал условия. В конце концов забрел в приличных размеров универмаг «Эс-Март», где висело объявление — требовались рабочие на склад, в ночную смену. Эван нашел менеджера, попросился. Его тут же спросили, кем он работал последнее время. Эван задумался, потом сказал, что немного на кухне работал вот. Ну и так, по мелочи.

Менеджер, которого звали Кларк, пожилой грузный мужик, окинул Эвана тоскливым взглядом, приметил полиэтиленовый мешок с барахлом и спросил:

— За что сидел?

Эван сказал, за что. Кларк мотнул головой и сказал, что работы нет.

— А вы можете объяснить, какое отношение имеет моя судимость к распаковке товаров? — поинтересовался Эван.

— Ты еще и умный к тому же! А ну, брысь отсюда!

— Да я же не спорю, мне просто интересно!

— Детские товары у нас! — лицо Кларка налилось кровью. — Бывают! Грузовички, куклы! А ну как ты на них дрочить начнешь?

Эвана передернуло, и он все-таки не удержался и спросил:

— А что, так тоже бывает, что ли?

— Чего только не бывает, — буркнул Кларк.

— У меня нет фетишей на детские игрушки, — взмолился Эван, которому показалось, что Кларк готов начать сдавать позицию. — А у вас, наверняка, камеры везде! Пожалуйста, мне очень надо! Мне надо, чтобы одиннадцать баксов в час минимум, и именно ночная работа, и...

— Да ты посмотри на себя! Ты едва ноги волочишь!

— Нифига! Я четыре года отсидел, только этим утром вышел, и уже сколько всего успел — и зарегистрировался, и в школу позвонил, и...

— Ты еще и по школам шляешься? — снова разозлился Кларк.

— В колледж! Я учиться буду! — Эван порылся в кармане, извлек оттуда два раскисших буретрборда с арахисовым маслом, а потом — денежный перевод в Джулиард. — Смотрите, вот. Я десять лет буду учиться. Днем. Значит, мне нужна ночная работа! На десять лет! И я никогда не буду опаздывать!

Кларк глянул на денежный перевод, увидел название школы и заржал.

— Столько здесь никто не зарабатывает.

— Да у меня будет стипендия! Но её мало, мне действительно нужно работать!

Кларк заколебался. Бросил еще один тоскливый взгляд на Эвана и почти мирно спросил:

— Если возьму, сколько мне дашь?

— В смысле? — растерялся Эван.

— В смысле, сколько проработаешь? Заебало: учишь-учишь кого-то, а потом они через три месяца сваливают. Прихватив с собой кой-чего из инвентаря.

Эван задумался.

— Ну, через десять лет я все же свалю. А так — буду работать. Я буду отлично работать. И повышение зарплаты буду совсем редко просить. Может, раз в год. И воровать не буду. И ... — Эван задумался, а потом добавил: — И еще я просто ужасно буду благодарный. И когда я стану знаменитым пианистом, я каждый концерт буду начинать словами — а это посвящается мистеру Кларку, которому я жизнью обязан!

Кларк снова заржал.

— Язык у тебя, конечно, неплохо подвешен. Тебе бы в торговлю. Комиссионные бы греб.

— Нет, — сказал Эван. — Там люди с детьми могут быть, мне не надо.

— Все еще тянет, да?

— Нет. Никогда не тянуло. Это... — Эван нахмурился, а потом все-таки рассказал и про Лэрри, и про Джонатана — правда, без имен. Вышло немного сумбурно, но Кларк слушал внимательно. И явно запоминал. А потом спросил, может ли кто-нибудь подтвердить эту до слез трогательную историю.

— Дональд Краген может, — сказал Эван. — Капитан спецкорпуса. — Стейблера в качестве поручителя он все же назвать не рискнул, учитывая, как блестяще прошла беседа пару часов назад. — Завтра вот можете позвонить. Ну, или зайти.

— А я позвоню, между прочим, — сказал Кларк. — А ты можешь зайти завтра днем. После полудня. Если твой рассказ подтвердят, то попробуем.

Эван побродил еще немного по Гарлему. Остановился у своего бывшего дома на Дрейк-стрит, подумал немного и позвонил в дверь. На порог вышел широкоплечий незнакомец, окинул Эвана хмурым взглядом, сообщил, что Кармен Паркс уже три года как здесь не живет, куда съехала — неизвестно, и предложил свалить. Эван поблагодарил и свалил — отправился искать ночлег. И нашел все-таки. Это была пристройка при католической церкви Святого Марка. И с виду вполне нормальное место: без ограничений, без лишних вопросов — спросили только имя и возраст. Документы проверять не стали, просто выдали одеяло и место на резиновом матрасе и сказали, что если будет воровать, то выгонят сразу же — если успеют до того, как Эвана порвут в клочья.

Эван посидел немного на крыльце, кутаясь в шерстяное одеяло. Слопал один бутерброд с арахисовым маслом, второй отдал старому бомжу, который показал розовые беззубые десна и сказал, что ему бы тоже чего-нибудь «мягонького». Потом Эван прикидывал, что делать дальше. Он смутно помнил, что можно выцарапать пособие, но не очень представлял, сколько времени и сил это займет. Потом он вспомнил, что можно будет обратиться за реабилитационным сертификатом, но не помнил, когда — вроде бы через три года. Или пять лет? Надо будет спросить.

Перед глазами всплыло спокойное лицо Стейблера, и Эван невольно улыбнулся, представляя себе этот разговор. «И ты считаешь, что реабилитирован? Откуда такая уверенность, Паркс?»

А действительно, откуда? Эван содрогнулся от мысли, что когда-нибудь он снова сможет настолько отключиться, что станет способен на что-то такое. Он замотал головой, забормотал: «Нет, нет, нет», — и тогда беззубый потрепал его по плечу, сочувственно прошамкал: «Эк тебя ломает, малец... спать бы шел», — и скрылся за дверью. Эван тоже вернулся в помещение — огромный зал с высоким потолком и резиновыми матрасами на полу. Как спортзал, рассеянно подумал Эван. Лег на своё место, укрылся одеялом с головой и заснул.

Ночью ему снился огромный пустой спортзал с канатом, свисавшим с потолка. Эвану было пять лет, Рики — семь, и он хохотал, показывал на канат, толкал Эвана в бок и вопил: «А слабо залезть до самого потолка?» Эван обижался и говорил, что ему не слабо, просто не хочется — а Рики все не унимался, и ржал, как ненормальный. И дразнился трусишкой. А потом канат исчез, и спортзал тоже, и каким-то образом пробежали полгода, и стало сумрачно, холодно и промозгло, они с Рики шли вдвоем по улице к огромному дому, обнесенному сетчатым забором, и Эван все спрашивал: «А он правда кормит? А это точно бесплатно? Потому что если не бесплатно, меня мама убьет». А Рики скалил зубы и говорил, что кормит Лэрри зашибись как, и тепло у него, и можно прыгать на кровати сколько хочешь. Только что надо на пианино играть — и это немного нудно, конечно, «но, знаешь, пианино — оно же не убьет». А потом очень серьезно добавил: «Только разве что если ножки подпилить — тогда да, может...»

А потом дверь открылась, Рики втолкнул Эвана в тепло и мягкий рассеянный свет и заявил:

— Вот, я его привел. Это мой лучший друг. Эван. И он тоже голодный...

Стало немного стыдно, Эван заморгал, потер кулаком замерзший нос и побрел куда-то вперед, через коридор, через гостиную, как ему показалось, на запах супа и свежего хлеба.

А когда ему навстречу потянулись сухие старческие руки, Эван закричал.

Утро началось суматошно — не выспавшуюся, голодную и злую толпу народа выгнали из приюта ровно в семь. Эван вышел из дверей последним, предварительно спросив, где можно найти бесплатный завтрак. Ему сунули адрес на вырванной из блокнота страничке, и Эван побрел в нужном направлении, натянув на голову капюшон и волоча за собой полиэтиленовый мешок с одеждой. И подумал, что еще надо было спросить, где можно найти бесплатный душ, рюкзак и прачечную — потому что прийти в Джулиард в несвежей одежде, с грязными волосами и тюремным мешком это все-таки несерьезно.

До двенадцати все нашлось — и душ, и завтрак, и рюкзак — вполне приличный и совсем немного потрепанный. Эван воспользовался бесплатной прачечной в трех кварталах от «Эс-Марта», оставил одежду в сушилке и поскакал к Кларку. Кларк оказался слишком занят, чтобы уделить Эвану больше двух минут. Просто высунулся со склада, сказал, что звонил в спецкорпус, где его звонок переправили к Стейблеру. А Стейблер отказался отвечать на вопросы.

Эван молча кивнул в ответ и вышел из «Эс-Марта». Даже дверью не хлопнул и не пнул ничего по дороге. Впрочем, пинать ничего и не хотелось. Хотелось просто забиться в угол и разреветься — и Эван даже поискал взглядом, куда бы можно, но ничего подходящего не нашел и побрел обратно в прачечную. Сложил сухую одежду в рюкзак, спросил время и отправился в Джулиард.

Беседа с консультантом вышла вполне предсказуемой. Нет, на этот год уже никак, совершенно точно никак. Нет, с приемной комиссией напрямую тоже никак — все слишком заняты. Эван кивнул, поблагодарил, вышел из офиса и побрел на выход, но задержался в дверях, пытаясь припомнить, кто был в его приемной комиссии четыре года назад. Лица он помнил все, а имя запомнил только одно — Купер Микс. Сухощавый, высокий, чернокожий, он стоял все прослушивание, как цапля посреди болота. И еще хмурился. А потом заговорил первым. И сказал: «Сразу да, думать нечего».

Эван подошел к информационному киоску. Спросил, где можно найти Купера Микса.

Микс нашелся полчаса спустя — вернее, Эван поймал его, пока тот бежал с одного собеседования на другое. Эвана он помнил, но очень смутно, и слушал вполуха, когда Эван бежал за ним следом и рассказывал. Что уже было предложение, и даже стипендию предлагали, и с тех пор ничего не изменилось, кроме того, что вот — отсидел четыре года. «Но я все еще очень хочу... и я об этом все время думал, пока там был. И, наверное, это спасло мне жизнь — потому что я знал, что мне есть куда возвращаться, и есть вот что-то такое, без чего невозможно», — сбивчиво говорил Эван. А потом добавил: «И я там тоже играл, когда мог».

Микс замедлил шаг. Бесцеремонно ухватил Эвана за плечо, затолкнул в пустую аудиторию и сказал:

— Жди.

— Сколько? — немного опешив, уточнил Эван.

— Пока не приду.

Оставшись один, Эван оглядел пустые стулья, небольшую сцену с доской, над которой висел свернутый экран для проектора. С краю сцены стояло пианино, и Эван невольно улыбнулся. И пошел туда, чувствуя себя бесконечно спокойным и бесконечно потерянным; и ему почти казалось, что зал наполнен людьми — только он не умел представлять себе безликую толпу и поэтому видел всех, кого знал. И даже тех, кого знал не очень. Он видел приемную комиссию, бывших учителей, охранников и сокамерников, Кона, рыдавшего над рождественскими гимнами — впрочем, лупить Эвана это ему никак не мешало... он видел Кларка из «Эс-Марта», и мать, где-то вдалеке, почти незаметную, и Рики, и Лэрри, и беззубого старика из Святого Марка, и кассира со станции «Грейхануда». А в первых рядах был спецкорпус, Стейблер и Бенсон ровно по центру — и Стейблер улыбался ей и говорил: «Очень мило играет...»

Эван опустился на стул. Пальцы коснулись клавиш, и все ушло, кроме слов.

Был «Блюз Фолсома», и «Правая рука дьявола», и «Трон милосердия», и «Меня освободят», и Эван никогда не мог петь, а теперь, с сорванным голосом и никаким дыханием — и подавно, но сейчас ему казалось, что он поет — только руками, и что он проживает одну жизнь за другой — и они выскальзывают между пальцев, рассыпаются, а потом снова возвращаются ему в ладони.

Он остановился, когда хлопнула дверь.

— Ну, что? — добродушно спросил Микс, — размялся? Готов играть?

Эван развернулся на скамье, увидел Микса, и что тот вернулся не один— привел с собой еще троих. Рыжего коротышку с круглым животом под клетчатой рубашкой и двух пожилых седовласых типов в костюмах. Прибывшие подошли к сцене, Микс представил сначала Эвана, потом — тех, кого привел с собой. Рыжий был Даглас Тул, двое других — Райли и Сасскинд. А потом Микс ухмыльнулся, встретился с Эваном взглядом и сказал:

— Ну что. Вот твоя приемная комиссия. А сейчас ты нас удивишь, да?

— Не надо удивлять, — фыркнул Тул, — пусть лучше еще раз сыграет Дилана.

— И что это даст? — сухо бросил Сасскинд, который явно не понимал юмора.

— Ничего не даст, но настроение поднимет!

Сасскинд покачал седой головой и опустился в кресло. Остальные последовали его примеру.

Эван растерянно спросил:

— А что играть-то?

— Да что хочешь, — пожал плечами Микс, — хоть «Бубенцы» играй, как по мне. Если сможешь сыграть так, что станет понятно, что мы не зря на тебя время тратим, войдешь в Джулиард с «Бубенцами».

— Если не знаешь, что играть, играй Оффенбаха, — посоветовал Райли. — Не ошибешься.

Тул брезгливо вывалил язык в немом «бе-е-е», явно давая понять, что Оффенбах будет ошибкой.

Эван снова развернулся на скамье. Его немного потряхивало, он еще подумал — надо... надо «Ноктюрн», он его помнит — и руками помнит, и сколько раз проигрывал в голове, и оно, блядь, всегда заканчивалось лицом Стейблера... и сейчас — он сможет, точно ведь сможет. А потом клавиши снова толкнулись в ладони — и Эван уже не нервничал и не дергался. И, как ему казалось, нихрена он не играл. Он снова брел по выжженной солнцем пустыне, полз по шатким иссохшим мостам, глядел снизу вверх на небоскребы за гигантской стеной. И обжигался, и бил молотком в ворота, как в колокол, и тянулся, и о чем-то просил. А потом раздался выстрел.

Эван остановился. Озадаченно посмотрел на собственные руки, сложенные на коленях. Он знал, что вот сейчас нужно встать, нужно поклониться, наверное, он даже начал вставать, но тут до него дошло, что это все-таки было, и ноги подкосились. Живот скрутило судорогой, и Эван согнулся пополам на скамье. И подумал, что сейчас если обоссаться от ужаса — выйдет совсем хреново. «Надо дышать... надо...» Он не выдержал, покосился в сторону профессоров и снова сжался.

Тул задумчиво грыз ноготь на большом пальце. Райли о чем-то перешептывался с Миксом. Сасскинд первый подал голос. Развел руками и сказал:

— Ладно, я сдаюсь, не узнал. Что это было?

— Что-то из «Слепого стража», может? — предположил Тул.

— Нет, не они... слишком сложно для них, мне кажется.

— Не скажи, у них бывает. Хотя...

— Эван, — окликнул его Микс. — Как называется?

— «Стена» называется, — слабым голосом ответил Эван. Его все еще мутило.

— Чьё это?

— Ну... типа... импровизация это, — издыхая от ужаса, ответил Эван.

— Вот сейчас, на ходу, да? —уточнил Микс спокойно.

— Угу.

Снова наступило молчание. Тул заговорил первым, когда закончил грызть ноготь.

— Мне кажется, с этим можно работать.

— Да. Да, хорошо вышло, — сказал Сасскинд.

— С этим нужно работать, — спокойно сказал Микс, — потому что иначе его перехватит Истман, и будет нам хуй, а не «Стена».

Райли поморщился.

— Не сквернословь... но в целом да, надо брать. Хотя... судимость.

— Ну и хуй с ней, — отрезал Микс.

— Понимаешь, если речь о том, что принять — это даже не обсуждается. Но если мы говорим о том, чтобы восстановить стипендию — это надо нести в совет директоров и учитывать то, что за стипендиями обращаются ребята с блестящими рекомендациями, общественно-полезной деятельностью, юные лидеры...

— Хочешь, чтобы он что, позанимался общественно-полезной деятельностью сначала пару лет? — огрызнулся Микс. И снова перевел внимание на Эвана. — Парень. Как ты думаешь, что случится, если мы за тебя поручимся, а ты влипнешь в дерьмо, а?

— Потеряю стипендию? — невнятно пробормотал Эван. — Исключат из школы...

— Неверно! — рявкнул Микс. — Не успеют! Потому что мы тебя просто утопим тогда — сами. Вчетвером. Ты понимаешь это, я надеюсь?

— Я, собственно, еще не соглашался на поручительство, — счел нужным уточнить Райли. — Но я подумаю.

— Я никогда, — сказал Эван. — Никогда. Возьмёте, не возьмёте — я все равно никогда больше...

— Оставь человека в покое, — буркнул Тул. — Эван, ступай в офис и подавай заявление. Я тебе напишу личное разрешение. Про стипендию будем думать. А «Стена» дивно хороша. И ты молодец.

— Спасибо, — едва слышно выдавил Эван.

— Ладно, — уже более мирно сказал Микс. — Телефон у тебя уже есть?

Эван мотнул головой.

— Дам тебе свой номер. Позвони через неделю, я скажу, какие новости. Где живешь сейчас?

— Ну... пока постоянного нет ничего, но...

Микс усмехнулся.

— Ты что, как вышел — сразу сюда побежал?

Эван молча кивнул в ответ.

— Черт, — хмыкнул Тул. — Я думал, такое только в кино бывает.

После того, как в Джулиарде все было закончено, Эван побродил по Гарлему. Нашел бесплатный обед, отъелся, а к вечеру вернулся в приют Св. Марка. У дверей он был первым, и спать тоже лег первым, но долго не мог заснуть. Слишком много было в голове всяких «а что, если» — и каждое из них спотыкалось о Стейблера. «Может, действительно в Бруклин, — рассеянно подумал Эван. — И хрен бы с тем, что на дорогу уйдет больше и времени, и денег... зато чистая экономия нервов, которых вообще-то тоже ограниченное количество».

Засыпая, Эван уже знал, что никуда он не переведется. Что так и будет бесконечно идти этой дорогой, идти куда-то, где он не нужен, но это, впрочем, и неважно, учитывая, что до конечного пункта он все же не дойдет...

Следующее утро Эван начал с визита в спецкорпус. Дождался, пока Стейблер освободится, и, оказавшись с ним наедине, начал разговор с вопроса:

— Какого хрена?

— Ты о чем сейчас? — вполне спокойно уточнил Стейблер.

— Я про Кларка! Тебе так трудно было подтвердить то, что я ему рассказал, да?

— Нет, — тут же отозвался Стейблер. — Не трудно. Невозможно.

— Так сильно занят, да? — процедил Эван. — Пяти минут не мог найти?

— Дело не в этом. Дело в том, что он не спрашивал про твою судимость. Он спрашивал про дело Холта, и…

— И сказать ему, что Холт меня имел с тех пор, как мне было пять лет, у тебя уже язык не повернулся, да? — взбесился Эван. — Не дай бог, кто-нибудь пожалеет! И возьмет на работу грузчиком в ночную смену! Это же будет катастрофа, блядь, которую не переживешь ни ты, ни спецкорпус!

— ... и дело в том, — продолжил Стейблер, — что подробности преступлений на половой почве, совершенных против тебя, не могут быть разглашены без твоего личного письменного согласия. Конфиденциальность жертвы преступления сохраняется. Всегда.

— О, вот это отлично! То есть рассказывать всему миру о том, что я сделал, когда мне было девятнадцать — можно! А что делали со мной в течение четырнадцати лет до этого — уже никак, да? Пусть лучше люди думают, что я в девятнадцать ниоткуда решил, что это будет охуеть как клево — потрогать шестилетнего ребенка!

— Эван, — одернул его Стейблер. — Ты действительно хочешь, чтобы я обсуждал тебя и что с тобой делал Холт, без твоего личного согласия, с первым встречным?

— Да блядь, чего нет-то? — выпалил Эван. — Ты — чего вот? Думаешь, есть что-то, за что мне может быть больше стыдно, чем ... — он задохнулся, — чем за то, что я сам сделал, и об этом уже и так все знают?!

Стейблер какое-то время молчал. Эван тоже притих — ждал.

— Хорошо, — в конце концов сказал Стейблер. — Я твою мысль уловил. Ты позволишь мне тоже высказаться?

— Высказывайся, — хмуро бросил Эван, сбавив тон.

— Спасибо. Во-первых, представь себя на моем месте. Мне звонит незнакомый человек, который может оказаться кем угодно — журналистом, хищником, просто любопытным мудаком, которому особо нечего делать, и задает вопросы, на которые отвечать без твоего личного согласия — недопустимо.

— А нельзя было догадаться, кто это? И что я уже все рассказал сам?

— Можно, — согласился Стейблер. — Но, с другой стороны, в догадках можно ошибиться. И я бы очень не хотел ошибиться в чем-то таком. Есть вещи, которые не стоит выставлять напоказ без твоего согласия, понимаешь?

— А если я подпишу согласие?

— А если ты подпишешь согласие, я позвоню мистеру Кларку при первой возможности...

— То есть через месяц, да? — снова взвился Эван.

— В течение суток, если не возникнет ничего непредвиденного. А если возникнет что-то непредвиденное, позвонит Бенсон. — Помолчав, Стейблер добавил: — И мы не будем препятствовать твоей работе на складе «Эс-Марта» в ночную смену.

Эван опустил голову — хотел что-то спросить, но как открыл рот, так и заткнулся, споткнувшись об это самое «непредвиденное». В голове даже мыслей никаких особых не было — так, картинки мелькнули перед глазами: мешок для упаковки трупа с застегнутой молнией, кровавая лужа на асфальте. Эван зажмурился, потер кулаком глаза и зачем-то сказал:

— Извини.

— Не за что.

— Окей, — Эван выдохнул. — А во-вторых?

Стейблер встретился с ним взглядом.

— А во-вторых, конкретно за то, что делал с тобой Лэрри, стыдно должно быть не тебе, а ему. Если он все еще на это способен, в чем я сомневаюсь.

— Да я тоже сомневаюсь, — хмыкнул Эван, — у покойников, мне кажется, вообще со стыдом напряженка.

— Убили?

— Ну так. В первую же неделю. Ты не знал?

— Нет. И я не знаю, что сказать.

Эван вздохнул.

— Да вот... Господь ему теперь судья, что тут еще можно сказать.

«Только — что я немного завидую, кажется. С Господом еще можно договориться. А вот с Дреддом — только до дырки в груди можно договориться, наверное...»

Стейблер рассеянно кивнул и почти сразу же вполне неожиданно предложил:

— Если ты подпишешь согласие, я пойду с тобой к Кларку прямо сейчас. Поговорим вместе. Хочешь?

Эван торопливо закивал в ответ.

Что именно наговорил Стейблер Кларку, Эван так и не узнал — хотя мог бы: Стейблер отвел его в сторону и сказал, что разговор записан, и Эван может его прослушать. Эван отказался — сказал, что доверяет. И, скорее всего, доверял все-таки не зря — Кларк взял Эвана на работу в тот же вечер, подрессировал пару часов, с шести до восьми, и велел явиться на работу в одиннадцать. И добавил на прощание: «А если поймаю на воровстве — жизни не рад будешь».

Эван послонялся три часа по Гарлему, разменял последнюю пятерку, купил огромный стакан кофе и был на складе ровно в одиннадцать. Работал он вдвоем с Карлом — тот был широкоплечим и огромным, с диковатым лицом и лысым черепом, испещренным татуировками. Сначала все шло нормально — распаковка, запись товаров, такие дела. К середине ночи Эван начал замечать что-то странное. То не хватало одного айпода в коробке, то двух пар наушников-пуговок. Потом Эван покосился на Карла и заметил, как тот толкает что-то в нагрудный карман.

К горлу подступила тошнота, и Эван отвернулся. Что делать, он банально не знал. То ли посмотреть в другую сторону, притвориться, что ничего не видел. В конце концов, мог бы и не заметить. То ли поговорить с Кларком утром. То ли...

Эван собрался с духом. Выпил остатки кофе. Решительным шагом направился к Карлу и, сравнявшись с ним, сказал:

— Верни.

Карл смерил его насмешливым взглядом.

— Что именно?

— Один айпод, две пары наушников. И ту херню, которую ты только что взял — я еще не знаю, что это.

— Брось, — отмахнулся Карл, — от Кларка не убудет, все же застраховано...

— Нельзя, — твердо сказал Эван. И немного пожалел, что мысленно даже не с кем попрощаться сейчас, в явно последние минуты жизни.

Разве что со Стейблером...

Карл усмехнулся. И доверительно прошептал на ухо Эвану:

— Можно. Ты тоже можешь взять что-нибудь...

Эван моргнул. И подумал, что все-таки глупо, блядь, вышло — и что зря, наверное, обещал быть благодарным, потому что сейчас эта благодарность выливалась во что-то совсем уж идиотское.

— И никто не будет знать, — добавил Карл.

— Я буду знать! — разозлился Эван. — И ты тоже, между прочим! И я же не говорю «упади на колени и покайся»! Просто верни — и всё!

Карл смерил его задумчивым взглядом — глаза у него были бледно-голубыми, почти бесцветными. И очень тихо, почти ласково спросил:

— Слушай. А если в рыло?

— А в рыло тебе не надо, — тут же ответил Эван. — Такую красоту жаль портить.

И зажмурился.

Открыл он глаза, когда услышал что-то вроде тихого рокота. Рокотал, вернее, смеялся Карл — ржал от души, потом хлопнул Эвана ладонью по плечу и сказал:

— Идем жрать. Герой ты наш. Кларк будет в восторге.

— В смысле? — уточнил Эван.

— В смысле. Проверка на вшивость, — с удовольствием пояснил Карл, доставая из мини-бара пластиковую коробку с сосисками и картошкой. — Я же тут уже шесть лет — время от времени вот. Проверяем новичков ночных. Две трети вылетают сразу же...

— Суки вы, — с чувством сказал Эван. — Ненавижу.

— Ничего, пожрешь и пройдет.

— Да какое пройдет, я чуть не обосрался.

— «Чуть» не считается, — со знанием дела сказал Карл.

Утром Карл действительно подвел Эвана к Кларку и сказал, что парень молодец. Во-первых, все заметил, а во-вторых, угрожал еще и морду набить за воровство. Кларк с сомнением посмотрел на Кларка снизу вверх, и тот ухмыльнулся и добавил: «Почти угрожал».

Эван слушал, как его хвалят, устало улыбался, а Кларк хлопнул его по плечу и велел не расслабляться: «Проверяю я постоянно».

— Окей, — согласился Эван. А потом спросил, когда будет зарплата.

Выяснилось, что зарплата будет через неделю. Эван хотел было попросить хоть немного денег сразу же, а потом передумал, решив, что чем меньше он напрягает работодателя, тем лучше это выглядит. А неделю можно и потерпеть.

Эван вышел из «Эс-Марта», поулыбался еще немного. А потом улыбаться перестал — когда сверился со списком, выданным Стейблером, и понял, что все приюты, в которые ему было можно, открыты только по ночам.

— Плохо, — укоризненно сказал Эван списку.

Не зная, куда идти, он вернулся к Св. Марку. Толкнулся в пристройку, так, на всякий случай. Было заперто. Зато сама церковь оказалась открыта. Эван зашел внутрь и тут же понял, что не прогадал. Внутри было тепло, очень тихо. И почти темно — утреннее солнце блуждало по цветным витражным окнам, изредка вспыхивало то каплями крови, то нимбами святых, то языками пламени в драконьей пасти. И распятие сияло мягким золотом над алтарем. Эван посмотрел на раскинутые руки, перекрестился, бухнулся на первую же скамью, положил рюкзак под голову и отключился.

Его разбудили ближе к часу дня. Сказали, что церковь сейчас придется запереть на пару часов для уборки, а он, Эван, проспал уже две мессы и теперь может быть свободным. Эван немного смутился, но все-таки спросил, можно ли еще прийти. Завтра. Чтобы снова спать. А потом пообещал, что это всего на неделю. Когда ему сказали, что можно, он поблагодарил, поспешно распрощался и выскочил на улицу.

Та, первая неделя прошла как в беспамятстве. Работа действительно была тяжелой, тут Кларк не обманул, и тело взбунтовалось после второй смены — и начало приводить аргументы в виде дрожи в коленях, и стреляющей боли в шее, и тянущей в пояснице. И резей в животе. А потом вроде бы поняло, что жалеть его никто не собирается и слушать тоже, и забило на все. И стало работать дальше. А утром после работы Эван возвращался в церковь, засыпал как убитый — и последнее, что видел — это распростертые руки высоко под потолком.

Через неделю Эван снова был в Джулиарде и беседовал с Миксом, который сообщал, что, во-первых, Эванa приняли, а во-вторых, после беседы с советом директоров решили все-таки восстановить стипендию.

— Но это покрывает восемьдесят процентов учебы, — добавил Микс. — Остальное, плюс учебники...

— Это ничего, — торопливо сказал Эван. — Десять тысяч в год я найду!

— Я тут хотел сказать, что я могу немного помочь с этим, — добавил Микс. — Условия моего гранта позволяют некоторые дискреционные расходы. И, скажем, пять тысяч я мог бы выдать. Если тебя это интересует.

Эван торопливо закивал и спросил, что нужно делать.

— Во-первых, нужно «Стену» довести до ума, — сказал Микс. — Во-вторых, ты можешь начать работать над следующим проектом. Слишком много времени уделить тебе я не смогу, но раз в неделю буду консультировать. — Он улыбнулся и добавил: — Знаешь, это все-таки очень необычная ситуация. Но хотелось бы создать все условия для успеха. Где ты собираешься жить?

— Пока непонятно, — честно ответил Эван.

— Есть студенческая резиденция неподалеку. В четырех кварталах. Очень хорошее место, чистое. Семейных людей нет. И дешево. Рейнбоу-Хаус называется.

Четверть часа спустя Эван уже был в Рейнбоу-Хаусе. Резиденция была действительно неплохой — с безупречно чистыми полами и свежевыкрашенными стенами. Зато насчет «дешево» Микс все-таки погорячился: за крохотную комнатушку без кухни, правда, с отдельным туалетом хотели восемьсот в месяц. Эван поинтересовался, за что именно здесь восемьсот, потому что в комнате даже окна не было. Вернее, было, но выходило не на улицу, а в световую шахту.

— За тишину, чистоту и безопасность, — спокойно сказал Джефф, комендант здания. — Во-первых, круглосуточно кто-то есть в офисе, а это редкость. Во-вторых, очень чисто здесь. В-третьих, на всех дверях электронные замки, у тебя собственный код. Если ты дал кому-то код, а потом пожалел об этом или передумал — приходи в офис в любое время, тут же сменим.

Эван заколебался. С одной стороны — если восемьсот, то после учебы и аренды вроде как ничего особо и не оставалось. А с другой стороны, что тихо и чисто — это да. И можно, конечно, поискать в клоповниках или так, по объявлениям. Но один черт знает, насколько там будет тихо.

— Я только что вышел из тюрьмы, — сказал Эван. — Это проблема?

— Это резиденция для студентов на дневном обучении, — ответил Джефф. — Ты студент?

Эван показал ему письмо из Джулиарда с предложением учебы и стипендии.

— Значит, не проблема. Пока учишься. Если вдруг бросишь учебу, должен съехать в течение месяца.

Эван задумался, потом покопался в кармане, извлек триста долларов и спросил, может ли он въехать прямо сейчас же.

Джефф с сомнением посмотрел на триста баксов и сказал, что здесь даже для залога недостаточно.

— Ну... с одной стороны да, — признал Эван. — А с другой — я же все заплачу. А комната все равно пустая вот стоит...

— Ты знаешь, меня это не сильно беспокоит, к сентябрю я все сдам. Меня гораздо больше волнует, кому я сдаю. Чтобы человек был подходящий.

— Я подходящий, — тут же сказал Эван. — Четыре года без своей комнаты. Да я не знаю, что…

— Кто тебе может дать рекомендации? — спросил Джефф, оборвав его на полуслове.

— Мистер Дейв Кларк, мой работодатель, — уверенно сказал Эван. — И мой коллега, Карл Скорски. И еще Купер Микс из Джулиарда... наверное.

— А, Купера я знаю, — сказал Джефф, немного смягчившись. — Его сын жил здесь какое-то время. Ладно, давай телефоны. Купера можешь не давать, записан у меня.

Ровно три дня спустя Эван уже регистрировал новый адрес в спецкорпусе. Стейблер глянул на адрес, сверился с картой на компьютере, покачал головой и сказал:

— Все хорошо, но близость к школе смущает.

— К какой школе? — не понял Эван, — к Джулиарду, что ли?

— К начальной школе, Эван.

— Я не заметил. — От мысли, что придется съезжать и искать что-то другое, немного замутило. Он же действительно не заметил — даже по сторонам особо не смотрел...

— Ага.

— А сильно близко? — уныло спросил Эван.

— Сейчас посмотрим, — спокойно сказал Стейблер. И уткнулся в экран компьютера, просчитывая расстояние, проверяя и перепроверяя.

— Ну? — в конце концов не выдержал Эван.

— Тысяча сто футов, если мерить до здания, — сообщил Стейблер. — Тысяча десять, если мерить до забора.

Эван с облегчением выдохнул и уточнил:

— Так нормально же, разве нет? Нельзя ближе чем на тысячу, это я помню...

Стейблер очень внимательно посмотрел на него. И спросил:

— Эван, ты знаешь, как это выглядит?

— Как?!

— Выглядит это так, как будто ты испытываешь границы возможного. И пытаешься понять, насколько близко можно подойти к желаемой цели и не проколоться.

Эван вскинулся.

— Ты действительно думаешь, что я…

— Я не знаю, что думать, — оборвал его Стейблер. — Я недостаточно тебя знаю и сейчас просто говорю тебе, как это выглядит. Что в худшем случае ты вполне осознанно что-то замышляешь. В лучшем — что ты неосознанно тянешься к детям.

— Я не тянусь к детям! — взбесился Эван.

— Ты уверен? — почти мягко спросил Стейблер. — Если да, то я хотел бы разделить твою уверенность.

— Ну так раздели! Ты же будешь приходить с проверками, разве нет?

— Буду, — согласился Стейблер. И снова замолк.

Эван устало вздохнул.

— Слушай. Я ведь правда ничего не скрываю. Хочешь, я вам с Бенсон дам пин-код к моей двери? Если я буду знать, что ты можешь в любое время зайти и посмотреть, что я делаю — я же не стану водить детей и... ну, ты меня понял.

— Давай, — спокойно сказал Стейблер.

— Окей. Но только тебе и ей, ладно? В мой файл это не помещай, я не хочу, чтобы у всего полицейского департамента Нью-Йорка был доступ к моей комнате без предупреждения.

— Хорошо.

— Обещаешь?

— Да.

Эван записал Стейблеру пин-код на блокнотном листке. Стейблер глянул на бумажку и тут же вернул её Эвану.

— Уже запомнил, что ли?

— Да.

Эван сунул бумажку обратно в карман.

— Окей, Стейблер. Когда придешь-то в первый раз?

Стейблер встретился с ним взглядом и спокойно сказал:

— Неожиданно.

Июнь пролетел быстро. Эван работал, расплачивался за квартиру с Джеффом. И устраивался — тоже потихоньку. Посчитав предполагаемый бюджет на год, он еще раз убедился, что денег хватит только на учебу и жильё. Это значило, что все остальное должно быть бесплатно, хоть ты тресни. Единственное, что он все же купил — это мобильник, но потом уже — ничего. Проводил свободные часы в библиотеке, просматривал каталог Крейга и газетные объявления. И находил то, что было нужно. Сначала односпальный матрас, который он волок на себе двадцать кварталов. Потом — опорную раму для кровати, ради которой из Бронкса пришлось все же ехать на метро — где его чуть не убили, когда он ввалился в поезд с грудой железа и счастливо заулыбался остальным пассажирам. А маленький рабочий стол ему даже привезли на дом: мужик, который избавлялся, сказал: «Мне вообще-то похер, куда везти, к тебе в дом или на свалку». Эван его долго благодарил. И еще удивлялся, почему такую дивную штуку выбрасывали — со столом было все отлично, кроме ярко-зеленого цвета, от которого немного рябило в глазах. А еду он брал в пищевом банке, пока это дел не просек Кларк. И попросту засмеял Эвана, сказав: «Ты представляешь, сколько мы продуктов ежедневно выбрасываем?»

— Ну, — Эван немного смутился, — я видел. Но вы же сказали не воровать.

— Да какое же это воровство, если оно все равно в помойку идет?

Потом Эван начал задумываться о том, чтобы где-нибудь перехватить пианино. Цифрового не нашел и дал объявление: «Ищу». И через неделю обзавелся вполне приличной «Ямахой», к которой все-таки пришлось разориться и купить наушники, чтобы не бесить соседей.

Он понемногу обрастал вещами, и ему казалось, что жизнь тоже разрастается, устраивается, становится не то нормальной, не то понятной, что ли. Или хотя бы предсказуемой. Правда, при мысли о школе он немного пугался, но потом снова утешал себя тем, что все вообще-то продумано и рассчитано — восемь часов в день на учебу, восемь на работу, восемь — на сон. «А есть можно на ходу. И между пунктами назначения можно телепортироваться...»

А в начале июля к нему в дверь постучались. Эван пошел открывать, решив, что это Джефф — больше было некому. И заулыбался совсем по-дурацки, когда увидел Стейблера. Как забыл, зачем к нему Стейблер приходит, на секунду показалось— так пришел. В гости.

— Не понимаю, чему ты так радуешься, — спокойно сказал Стейблер.

— Так. — Эван пожал плечами. — Не ожидал, что ты будешь стучаться, вот и развеселился.

— Я не зайду без стука.

— Ну... окей. — Эван смутился, не зная, что делать с подступившей неловкостью. — Что тебе показывать? Или как? Сам будешь смотреть?

Стейблер немного побродил по квартире. Не стал никуда лезть — ни в стол, ни под матрас, ничего такого. Просто подобрал листки с нотами с «Ямахи» и посмотрел на них. И спросил:

— Практикуешься?

— Ага, — сказал Эван. И снова смутился — всё опять показалось чем-то почти нормальным, потому что Стейблер никуда не лез, просто смотрел, просто спрашивал, а сам Эван смотрел на его руки и украдкой поглядывал на спокойное лицо, и твердый подбородок с едва заметной царапиной от бритвы, и обветренные губы. И очень хотел — даже не потрогать, нет. Хотел, чтобы губы пришли в движение. Улыбнулись — совсем чуть-чуть, как иногда случалось, и Эван замечал. Или сказали — что-то такое. Мягкое. Одобрительное.

— У тебя хорошее жильё, — сказал Стейблер.

— Спасибо.

— Обставлено хорошо. Выглядит дорого.

— Правда? Спасибо, — еще раз сказал Эван.

— Откуда? — спросил Стейблер.

— Что — откуда? — растерялся Эван. А потом все-таки до него дошел смысл вопроса, и он чуть не рассмеялся. Но удержался вовремя и сказал: — Стейблер, честно, оно все бесплатное. Я даже могу найти старые объявления в каталоге Крейга, наверное. И ты узнаешь и этот матрас, и этот стол — и так далее.

— Пианино тоже?

— Ага. Хочешь телефон человека, который отдал его?

— Нет. Не надо.

Стейблер побродил еще немного по крохотной комнатке. Остановился у окна, выходящего в световую шахту и посмотрел вниз, с высоты третьего этажа. А потом сказал:

— Говорят, что если что-то дается даром, это меньше ценишь.

— Врут, — убежденно сказал в прямую спину Эван. — Если что-то бесплатно, ценишь больше.

— Да?

— Да. Знаешь, когда зарабатываешь, всегда немного думаешь: если получилось заработать один раз, то получится и второй. И третий. А когда забесплатно дают — это что-то вроде чуда. Ну — или хотя бы знаешь, что охуенно повезло, такое уже, может, больше не случится никогда. И бережешь поэтому...

— Что ж, — задумчиво отозвался Стейблер. — Неплохая теория. — Он развернулся и встретился с Эваном взглядом. И спросил: — Контакт с детьми есть?

— Нет.

— Что ты делаешь в свободное время?

— Так. Готовлю немного. — Эван мотнул башкой в сторону крошечного холодильника-куба и электроплитки. — И смотрю каталог Крейга.

— Что ищешь?

— Компьютер ищу. Не очень старый. Желательно ноут.

— Опять бесплатно, да?

— Да. — Стало немного стыдно за это самое «бесплатно» — и Эван уже хотел пошутить, сказать что-то на тему «ну вот, нищета, да, но ты представь себе, какой я буду охуенный через десять лет», но посмотрел Стейблеру в лицо — и не смог выдавить ни слова.

— У меня есть старый ноут, — спокойно сказал Стейблер. — От Морин остался. Хочешь? Работает нормально. Два года ему с небольшим.

— А Морин — это кто?

— Старшая моя. Тебе принести?

— Если не трудно, — растерялся Эван.

— Не трудно. Я его вычищу, перезагружу и заброшу к тебе. Или, если спешишь, сам заберешь в следующий раз, когда будешь отмечаться. Через неделю то есть.

— Окей, — сказал Эван. — Спасибо.

— Не за что.

И Стейблер ушел. Без «до свиданья», без ничего, просто дверь прикрыл за собой, и щелкнул замок. А Эван забрался в кровать и уткнулся носом в подушку, не понимая, почему так бешено хотелось разреветься. Но реветь все же не стал — просто задрых, и ему снова приснилась стена.

Через неделю Эван действительно забрал ноут в спецкорпусе — «Тошибу» в черном чехле. Не удержался, вытащил ноут из чехла и рассмеялся, такое оно было… кроме как «девичье», в голову ничего не приходило: розовый корпус с белыми цветочками-наклейками. Стейблер тоже улыбнулся, совсем чуть-чуть. И сказал:

— А засмеют ведь тебя.

— Да некому меня засмеивать, — сказал Эван. — Ко мне же никто не приходит. Ну и вообще, это будет прекрасно сочетаться с моим зеленым столом, я считаю.

— Да. Так вот соберешь все цвета радуги в отдельно взятой квартире, и будет тебе счастье.

Услышав это, Эван снова смутился. И зачем-то спросил:

— А ты же еще будешь приходить?

— Конечно.

— Опять неожиданно, да?

— Да.

Прощаясь с ним в тот день, Стейблер пожал ему руку. И сказал: «Удачи тебе». Сухо и спокойно, как ничего особенного. И Эван вышел из дверей спецкорпуса с ноутом под мышкой, и долго-долго смотрел в ярко-синее июльское небо без единого облака, и чувствовал себя не то охуенно везучим, не то... как будто на каникулах.

Это ощущение каникул не отпускало его весь остаток июля и август. Эван приходил в спецкорпус раз в неделю, отмечался, отвечал на вопросы. Один раз его послали в лабораторию — проверяться на наркотики. И еще один раз к нему привязалась Бенсон: хотела знать, как Эван реагирует на близость к школе, часто ли сталкивается с детьми, какие чувства это вызывает. И был ли Эван у психиатра, и собирается ли. И случаются ли все еще провалы в памяти, как раньше.

С Бенсон Эван разговаривал очень сдержанно. Шутить или огрызаться не было ни малейшего желания — Бенсон его пугала почище Стейблера. Эвану все казалось, что она вынюхивает в нем второго Холта или что-то в этом роде. Так что он спокойно ответил, что с детьми почти не сталкивается, чувств это никаких не вызывает, провалов в памяти нет. И к психиатру он не ходил.

— Почему? — спросила Бенсон.

— Ну... так. Суд же решил, что я не сумасшедший, поскольку меня все-таки отправили в тюрьму, а не на лечение. Ну и — наверное, правильно. И я... Короче, я, кажется, уже смирился с этим. С тем, что я не болел, а просто совершил преступление, меня наказали — и отпустили вот. И разрешили жить дальше. Что я и делаю.

Бенсон оставила его в покое и больше его не допрашивала — дальнейшие беседы проводил снова Стейблер. И иногда Эвану казалось, что тот уже ему верит... или хотя бы начинает. Но только иногда. Чаще Стейблер заводился из-за какой-то херни. Один раз, еще в июле, Эван купил в китайской лавке две карамельки, по пять центов за штуку. Одну слопал по дороге в спецкорпус, а вторую бросил Стейблеру через стол и сказал: «Угощайся». Стейблер взбесился завел разговор о конфетах. Часто ли у Эвана в карманах конфеты, кого он угощает, где и так далее. Эван терпеливо отвечал, что нечасто, никого, нигде, что купил только сегодня и только две штуки. И одну сам вот съел. И предложил Стейблеру лично провести вскрытие и посмотреть, «только потом зашей обратно, чтоб все как было — у меня ночная смена сегодня». Стейблер не оценил юмора, но все-таки отвязался. Правда, ириску сунул в пластиковый пакет, как для вещественных доказательств. А Эван закрыл лицо ладонью.

Второй раз Стейблер завелся по-крупному, когда в очередной раз пришел с проверкой. Это было уже в конце августа, Стейблер зашел в квартиру и увидел под потолком синий воздушный шарик, наполненный гелием. И тут же разверзся ад: где купил, сколько купил, где нес, где раздавал и кому, сколько… Эван отвечал, отвечал, отвечал — и в конце концов не выдержал: вспрыгнул на стул, подцепил шарик и проткнул авторучкой. А потом торжественно вручил Стейблеру синий обвислый клок резины и сказал:

— Это тебе для вещественных доказательств. Так и запиши, что купил в «Эс-Марте» за двадцать пять центов, потому что на тортик и свечки не было времени.

Стейблер какое-то время просчитывал что-то в уме, потом уточнил:

— У тебя день рождения же, да?

— Неважно, — досадливо буркнул Эван. — Все, считай, отпраздновали.

За шарик было досадно еще где-то дня три. А потом все забылось: была профориентация в Джулиарде, нужно было записываться на курсы, составлять расписание, покупать учебники и ноты, оплачивать учебу. И Эван потерялся в шумной толпе. Флаер с его портретом висел на доске объявлений в школе, но народу было столько, что его никто не узнавал и даже не замечал. И в студенческой резиденции его тоже не замечали: пять этажей по двадцать квартир на каждом, сто человек — и никто не приходил знакомиться, никто ничего не спрашивал, а если кто-то стучался в дверь к соседу, то только по одному поводу — потребовать убавить звук у телека или радио. К Эвану никто не приходил: для Ямахи у него уже были наушники, он никому не мешал — и как будто не существовал.

Ему впервые показалось, что он все-таки существует, на первой неделе в Джулиарде. Эван сидел за компьютером в библиотеке и не заметил, что зарезервированное время закончилось и пора сваливать. Понял только когда кто-то постучал по столу сжатым кулаком, и девичий голос спросил с тихой злобой:

— Ты уже скоро? Или ты считаешь, что ты единственный здесь?

Эван развернулся на стуле. И увидел юное розовощекое веснушчатое личико, рыжие косички. И еще подумал, что это если бы у него когда-то в детстве было желание подергать за косички — эти были бы идеальными.

— Да, — сказал Эван спокойно и немного нагло, глядя в бешеные синие глаза. — Я вообще думаю, что я единственный такой во всем мире.

А потом выгрузился из емайла, поднялся со стула и отдал компьютер девчонке. И просто ушел — и думать забыл про этот случай до самого конца учебного дня, когда рыжая оказалась с ним в одном-единственном классе, который вообще не имел особого отношения к музыке, а назывался «Этика и совесть». Рыжая Эвана тоже заметила, мрачно покосилась в его сторону и уткнулась носом в учебник.

Когда занятие закончилось, она нагнала его в коридоре. Посмотрела ему в глаза и очень спокойным голосом сказала:

— Извини.

Вышло у нее сухо и слишком ровно — как заученная фраза, которую приходилось иногда повторять, но не очень хотелось. И Эван снова заулыбался.

— Сразу же все извиняю — на годы вперед. А если еще скажешь, за что — буду вообще счастлив.

—За библиотеку. Проблемы у меня. С общением. — Рыженькая нахмурилась и добавила вполголоса: — Мой терапевт говорит, что мне надо быть менее агрессивной в общении. С противоположным полом. Не всегда получается.

— Ничего, — Эван все еще улыбался. — Можешь практиковаться на мне. Я все равно не замечу разницы.

Девчонка тоже ответила ему улыбкой — неумелой и неловкой.

— Так если не заметишь, какой смысл?

Эван пожал плечами.

— Главное — чтобы тебя саму результат удовлетворял.

Девчонка задумалась. А потом сделала над собой явное усилие и протянула ему руку:

— Марисса Элдберг.

— Эван Паркс, — Эван ответил на рукопожатие. А потом спохватился и спросил: — Слушай, сколько тебе лет?

— Ты чего? — немного опешила Марисса.

— Ну... просто выглядишь... короче, алкоголь я бы тебе не продал.

— Мне девятнадцать! — Марисса с силой вырвала руку из его ладони. — Может, тебе еще и документы показать?

— А покажи? — попросил Эван.

Марисса вспыхнула, покопалась в кармане и сунула ему под нос студенческую карточку. Эван глянул. Ну, что. Действительно, девятнадцать. И Стейблеру не к чему придраться, если что. А потом Эвана снова озарило — и он задал еще один вопрос:

— Слушай. А у тебя есть дети?

Марисса моргнула.

— Ты вообще офигел?

— Просто если у тебя есть дети, я не буду с тобой... короче, дружить особо не буду.

Марисса какое-то время разглядывала его, поджав губы. А потом заявила:

— Ты, мне кажется, заглядываешь слишком далеко в будущее. И слишком оптимистично настроен!

В её голосе было столько яда и столько презрения, что Эван растерялся. И даже не сразу понял, о чем речь. А когда до него дошло, захотелось стукнуться головой об стену, потому что вышло действительно по-идиотски. И еще непонятно, что хуже — мудак, который не хочет общаться с матерью-одиночкой, или преступление класса «Д» с регистрацией на пятнадцать лет.

— Мне запрещен контакт с детьми, — объяснил Эван. — Я поэтому и возраст спрашивал. Короче... видишь, тоже — проблемы с общением.

Он смутился, перебросил рюкзак на плечах и зашагал к выходу.

— У меня нет детей, — сказала ему в спину Марисса. А потом нагнала его и тряхнула за плечо. И добавила: — Ты знаешь, здесь единственный ребенок — это мистер Болг. Профессор наш. Мне говорили, он в прошлом году принес на лекцию про античный Вавилон кубики и плюшевого жирафа.

— Какой прекрасный класс я все-таки выбрал, — хмыкнул Эван. И подумал, что надо будет предупредить Стейблера про жирафа. Так, на всякий случай — мало ли что.

— Ага, я тоже. Единственный класс у меня в этом году...

— А что ты вообще сейчас делаешь? — с интересом спросил Эван.

— Да так, — неохотно сказала Марисса. — Ничего я особо не делаю...

Про Мариссу Эван рассказал Стейблеру на той же неделе, когда отмечался. Сказал, что спросил возраст. И нет ли детей. И все было нормально в этом смысле. Девятнадцать, без детей. Стейблер выслушал его вполне безразлично. И, кажется, не очень даже удивился. Только спокойно спросил, будет ли Эван водить эту самую Мариссу домой.

Эван немного удивился вопросу. А потом вроде бы понял. Если старшей дочери Стейблера было сейчас столько же, сколько Мариссе, можно было только представить, как его перекашивает от мысли, что кто-то вроде Эвана будет трогать своими грязными лапами что-то такое. Юное, чистое и невинное — хотя именно трогать он даже и не собирался. Но если Стейблера и перекашивало, держался он вполне прилично — и виду не подал. Только мирно спросил еще раз:

— Так будешь?

Эван мотнул головой — мысль о том, чтобы привести кого-то домой, немного пугала, он даже не очень понимал, почему.

— Ладно, — сказал Стейблер. — Если будешь, скажешь. — А потом сообщил Эвану, что тот может быть свободен на неделю и повел к выходу. Уже в дверях Эвана окликнул незнакомый голос — окликнул по имени, и Эван развернулся. Увидел в нескольких шагах высокого широкоплечего незнакомца лет пятидесяти — в синей форме с тремя звездочками на плечах.

Эван озадаченно моргнул.

— Руперт Вайли, — незнакомец протянул ему руку. — Начальник бюро.

Эван невольно вздрогнул, но все-таки ответил на рукопожатие, которое вышло вполне спокойным, в меру крепким, в меру кратким. И лицо у Вайли было тоже спокойным. И немного усталым.

— И из-за этого мальчишки столько шума? — сухо спросил Вайли у Стейблера. — Как он хоть?

— На данный момент все в порядке, сэр, — спокойно ответил Стейблер. — Работает, учится. Отмечается. Местное население известили, жалоб не было.

— Отрадно слышать. Буду это помнить, когда случится очередной круглый стол с активистами и обеспокоенным местным населением. — Вайли слабо улыбнулся и добавил: — Одно хорошо — через пятнадцать лет эта нервотрепка закончится. Может, я даже и доживу.

— Доживете, сэр, — не думая, брякнул Эван, — какие ваши годы!

Стейблер, казалось, немного опешил от такой прыти. Развернул Эвана за плечо и достаточно твердо подтолкнул к дверям. А Вайли сдержанно посмеялся за его спиной.

Вечером, перед работой, Эван не выдержал — стал копаться в интернете, словив ноутом соседский вай-фай.

С работой и учебой он благополучно пропустил все новости. Телевизора не было, газет он не читал — и поэтому даже не знал, что из-за него был какой-то шум — все это просто обходило его стороной. Но, как выяснилось, шум все-таки был. С одной стороны, местная группа активистов, достаточно бойкая, требовала, чтобы Манхеттен оставался свободным от педофилов и хищников. И добивались принудительного переселения всех, зарегестрированных за преступления на половой почве, в какой-нибудь другой район. Группа называлась «Кид-сейф» и, насколько можно было судить по видику на ютубе, была достаточно разномастной — и белые, и черные, и азиаты, и профессора, и адвокаты, и учителя, и обычные трудяги. И даже пара бездомных, которые разделяли всеобщее возмущение и исправно ходили на митинги. В реабилитацию кид-сейфы не верили, предупреждали, что меры нужны более строгие, а регистрация на пятнадцать лет — это даже не серьезно.

А с другой стороны был Руперт Вайли, который спокойно отвечал на вопросы и говорил, что он несет ответственность не только за Манхеттен, но и за остальные районы тоже, и с его точки зрения просьбы о том, чтобы принудить кого-то переехать, не имеют смысла. Еще говорил, что полицейский департамент старается, есть система надзора, есть регулярные проверки, есть диалог с местным населением, и он понимает все опасения и все возражения — и нет, ни в коем случае не отмахивается от них. Просто доверяет работе спецкорпуса Манхеттена, и у него нет никаких сомнений в их верности и компетентности.

Эвана немного передернуло, и он почти пожалел, что смотрел и читал. А через пару недель жалел уже от души — ему снова начала сниться тюрьма.

Сначала снились пустые камеры. Эвана вели одного по коридору и говорили — вот, занимай любую, выбор за тобой. Потом снился Кон — и в этих снах Кон выкручивал ему руки, держал и говорил: «Начинайте». И Эван задыхался и орал, и пытался вырваться. А Кон смеялся: «Ну, что же ты как маленький?» А потом Эвану снова предлагали выбирать: «Что делать-то сегодня будем с тобой? Морду бить или трахать?» — и Эван обмякал в огромных руках, и, изнывая от ужаса, выбирал, и даже просил. Просил, чтобы били. А потом — просыпался.

Но чаще снился Стейблер. Снился профессором, вместо Болга — и Эван даже не сразу замечал разницу, а замечал только когда Стейблер начинал показывать слайды. Черно-белые, как из видеокадров, и Эван видел себя с шестилетним Джонатаном на огромном белом экране. И понимал, что бежать поздно, и только натягивал на голову капюшон толстовки, надеясь, что его хотя бы никто не узнает...

А несколько раз ему приснилось, что Стейблер его обыскивал — очень равнодушно, очень спокойно. Он был занят, торопился и поэтому обыск проводил прямо в рабочем помещении спецкорпуса и при всех. Сначала выворачивал карманы, потом заставлял нагнуться над рабочим столом, стаскивал с Эвана брюки и трусы. И надевал резиновую перчатку на правую руку. И Эван раздвигал ноги, и прогибался в пояснице, и отдавался, и издыхал от стыда, к которому добавлялась какая-то совершенно необъяснимая нежность — когда он чувствовал теплую широкую ладонь у себя на спине... Иногда он даже кончал прямо во сне и, проснувшись, брел в душ, тоскливо думая, что еще немного — и созреет для психиатра.

А на следующий день он видел в школе Мариссу и про психиатра забывал сразу же. Потому что с Мариссой он чувствовал себя почти нормальным. Не младшим, которому помогают и за которым все-таки немного присматривают — как было с Карлом, Кларком, Миксом и Тулом. А почти на равных... или даже старшим. Тем, кто должен защищать, оберегать или что-то такое.

Иногда он начинал пугаться от этого — казалось, что если он будет думать о ней, как о младшей, то её у него отнимут. Не разрешит дружить. Эван знал, что это бред, что никто не может запретить двадцатипятилетнему парню дружить с девятнадцатилетней девчонкой, но все равно пугался.

Правда, больше все-таки он беспокоился за Мариссу. Ловил себя на том, что беспокоится, когда та пропускает занятия. И иногда спрашивал, все ли нормально. Но в целом тревожиться было не о чем: Марисса не училась, просто записалась на прослушивание курса, «потому что нафиг не нужен на самом деле, просто интересно, а прослушивать — дешевле». Защищать её было уже тоже не от кого — Марисса свалила от отца полгода назад.

— Это ничего, что я тебя домой не приглашаю? — как-то спросила Марисса.

— Ничего, конечно, — сказал Эван. — Я же тебя тоже не приглашаю.

Он действительно не приглашал. И не хотел — от мысли, что к нему может кто-то зайти, становилось неуютно. Квартира была чем-то слишком личным. Пригласить кого-то к себе, туда, где был зеленый рабочий стол и розовый ноут — это было все равно, что трусы снять.
Но Эван и вообще никого не приглашал. Даже соседа, которого звали Ким и который давал Эвану ловить у него вай-фай. Эван берег это место, где был только он. Даже слишком берег, наверное — до паранойи. И пару раз ловил себя на том, что не открывал дверь, когда в коридоре был кто-то из соседей. Ждал, пока уйдут. Не хотел, чтобы к нему даже заглядывали — того, что заглядывают Стейблер и Бенсон, ему вполне хватало. Но к Стейблеру он уже привык, а Бенсон, наверное, даже за отдельного человека не считалась. Была вроде как неотъемлемой частью Стейблера, и с ней Эван тоже смирился.

— Я просто обещала сестре и Джеку — Джек это муж её, — объяснила Марисса. — Обещала, что не буду никого приводить. Потому что места мало, и Джек в ночную смену работает...

Она была из Луизианы. Отец лупил — кулаками и ремнем, как уж приходилось. И в кровь. И сестра — Джой — сбежала первая. А три года спустя вернулась. Не одна — с Джеком, который был выше отца на две головы и нехорошо улыбался, стоя в дверях, пока Джой торопила Мариссу и велела собирать вещи. И Марисса вот неплохо теперь. Нормально живет, только особо ничего не делает. Ходит к терапевту, которого оплачивает сестра, ходит в спортзал. И посещает один-единственный курс, и тот— только с прослушиванием.

— Но я, кажется, больше бы все равно не успела, — добавила Марисса, — я не понимаю, как люди все успевают. Джой например. Или — ты вот...

Эван немного смутился. И буркнул:

— Это сейчас я разошелся. Видела бы ты меня в девятнадцать.

А потом рассказал ей про Холта. И про судимость.

Марисса выслушала. И не скривилась, не выразила никакого отвращения. Впрочем, особого сочувствия тоже не выразила. Только на следующем уроке подсела поближе к Эвану. А когда у него была свободная пара, поволокла его в парк. Эван отбивался, говорил, что в Центральный парк не надо, вдруг там дети, то есть, именно в парк ему можно, но все равно лучше не надо. Марисса сказала ему, что знает место, где вообще никого не будет. И действительно — каких-то десять кварталов до крошечного сквера у набережной, и вокруг — ни души. Только чайки орали у причалов и рыжие листья шуршали под ногами.

Они ходили в этот сквер весь остаток сентября и весь октябрь. Даже когда стало достаточно холодно — все равно ходили. И на обоих были куртки на два размера больше нужного — Марисса былa в старой куртке Джой, а Эван — Карла. И они немного смеялись друг на другом. И бросались друг в друга листьями, совсем по-детски. Пару раз Эван отключился и уснул — прямо в груде листьев, пока Марисса сидела рядом, и спалось рядом с ней хорошо и спокойно.

Он очень хотел её сфотографировать, но она не давалась, говорила, что терпеть не может — еще со школы, где постоянно были какие-то мероприятия с фотографиями, а она — то с синяком, то с разбитой губой. «А потом нос вообще кривой стал — не видно, что ли?» Эван присмотрелся к этому веснушчатому носику и ничего такого не увидел. А потом все-таки сфоткал её — насильно. Марисса предсказуемо взбесилась, но Эван тут же показал ей фотографию и сказал: «Вот, смотри. Видишь? Самый прекрасный нос в мире, лучше ни у кого нет. Разве что у самого Эллиота Стейблера — но и то, если соревноваться носами, вышла бы ничья...»

Потом разговор плавно перешел на Стейблера. Марисса слушала и в основном отмалчивалась. Только пару раз назвала Стейблера мудаком. А Эван зачем-то спорил, говорил: нет, Стейблер хороший.

— Не вижу ничего хорошего, — отмахнулась Марисса.

— Да ну, просто работа такая. Ну и вообще. Как Болг говорит, какая это Матрица без системы контроля...

— Ну, ага. — засмеялась Марисса. И спросила, черный ли Стейблер, и похож ли на Глорию Фостер.

Тут уже ржал Эван. Представлял Стейблера в зеленом платье, с дамской сумочкой в руках и сигаретой в зубах — и долго не мог остановиться.

Они много разговаривали. Эван пытался объяснить ей какой-то отрывок из Библии — для класса Болга, и даже немного заставлял, говоря, что понимает, что её никто не оценивает, но если уж она ходит на уроки, надо взять оттуда все, что можно. Марисса сначала отмахивалась, а потом втянулась. И даже сказала Эвану, что тот был бы хорошим учителем.

— А мне тоже так кажется, — сказал Эван. — Ты знаешь, я ведь уже не тот, что был четыре года назад. Когда в голове был такой бардак, я как в тумане ходил все время. А потом... знаешь, как прояснилось все. Я точно знаю, как надо. И как нельзя. И — всё.

Марисса кивнула.

— Угу. И ты же не сам такой. Это ведь... потому что... Холт — и...

— Да, — сказал Эван. — Я точно знаю, что не родился таким.

— Я тоже.

— Что?

— Не родилась с желанием отстреливать всех мужиков вокруг. А когда мне было восемнадцать, очень хотелось. Но сейчас уже тоже не хочется, — поспешно добавила Марисса: — С Джеком вообще нормально все. И мистер Болг — тоже ничего так.

Эван чуть-чуть потянул её за рыжую косичку и очень серьезно спросил:

— А я?

— А ты — вообще как девчонка, — бездумно бросила Марисса и улыбнулась.

— Угу, — Эван вздохнул и отпустил косичку. — В тюрьме тоже так говорили.

Он поднялся на ноги, подхватил рюкзак и побрел обратно к школе. А Марисса догнала его, толкнула локтем в бок и спросила:

— Обиделся, что ли?

Эван остановился. Быстро поцеловал её в веснушчатый лоб и сказал, что на неё невозможно обижаться, она — самый лучший парень в мире.

Марисса фыркнула и сказала:

— Ладно, считай, что отомстил!

Эван и сам не знал, откуда у него берется энергия. На работе все было отлично — Кларк повысил зарплату на пятьдесят центов в час, Карл делился с Эваном кофе и пончиками и рассказывал про Аляску, где он работал десять лет, женился, начал пить, развелся... а потом вернулся в Нью-Йорк. К отцу. И как-то все нормально теперь. В Джулиарде Купер Микс, как обещал, консультировал по полчаса в неделю, хвалил Эвана за высокие баллы и к середине ноября сказал, что «Стену» можно считать законченной и начинать работать над новым проектом. Эвану даже казалось, что он высыпается, хотя в течение недели он спал не больше пяти часов в сутки. Зато по субботам дрых, как убитый — целый день и целую ночь. Даже спецкорпус не очень действовал на нервы, хотя один раз он все-таки взбесился, но на этот раз — с Бенсон. Та снова привязалась, хотела знать, как Эван справляется со стрессом, что ему помогает. Эван не мог ничего толком ответить на это, Бенсон не отставала, и в конце концов Эван не выдержал и спросил, что именно её волнует.

— Стресс часто может вызвать рецидив, — сказала Бенсон. — Я хочу знать, не начал ли ты испытывать влечение к детям последнее время.

Эван сказал, что нет, не замечал.

— Что ты будешь делать, если заметишь это за собой?

Эван развел руками.

— Детектив, я даже не знаю, что вам сказать, чтобы вы были счастливы. Что тут же пойду и утоплюсь, так, что ли? Не будет у меня влечения к детям. Мне это не надо.

Бенсон окинула его внимательным взглядом, но не отпустила — снова переправила к Стейблеру. А со Стейблером Эван уже не сдерживался и высказал все, что думает о постоянных вопросах на тему «а что, если». Потому что никакого «если» быть не может. Точка.

— Хорошо, — согласился Стейблер, — но вопрос Бенсон задала хороший. Как ты справляешься со стрессом?

Эван немного подумал, а потом с вызовом сказал Стейблеру, что поцеловал Мариссу.

— И она тебе разрешила? — уточнил Стейблер.

— Ну не насильно же я её целовал! — разозлился Эван. — Ты чего вообще?

Стейблер молча посмотрел на него и ничего не сказал.

— Если ты завидуешь, то хоть скажи — мне или ей? — хмыкнул Эван.

— Я не завидую, — мирно сказал Стейблер. — Просто удивляюсь.

— Я её поцеловал один раз. В лоб. Формально, в письменном виде разрешения не спрашивал. Но, как мне показалось, она не против. По крайней мере, отмываться не побежала.

— Хорошо, — спокойно сказал Стейблер. — Другие друзья у тебя есть?

— Ну... — Эван задумался. — Карл. На работе. И его я не целовал пока, если что.

— Хорошо, — повторил Стейблер. И снова замолк.

— Знаешь, — добавил Эван, — ты одного не понимаешь, мне кажется. Ты считаешь, что учеба для меня — это стресс. Нихрена. Это восемь часов в день чистого спасения. И это то, о чем я думал все четыре года, пока сидел. И это — все, чего я когда-либо хотел. Или почти все. И я только что дописал свою первую работу. Понимаешь?

Стейблер снова помолчал. Потом сказал:

— Если так, то я рад.

— Я могу быть свободен на сегодня?

— Да. Спасибо.

Стейблер пришел с очередной проверкой в конце ноября. Постучался, дождался, пока Эван встанет, оденется, откроет дверь. Все было, как обычно — Стейблер спросил про детей, про порнографию… Потом, правда, попросил перевернуть матрас на кровати и показать рабочий стол. И сел проверять ноут. Это тоже было нормально и Эвана не смущало. До такого маразма, как записывать собственные сны в дневнике на компьютере, он еще не дошел, а больше у него ничего не было. Только школьные эссе, материалы для чтения в формате PDF, файлы с музыкой и программа для тренировки голоса. Эван просто ждал, стоял у Стейблера за спиной, заглядывал в экран через его плечо, но ни о чем особо не беспокоился. Пока не увидел, что Стейблер нашел скрытую папку с документами, которые тут же вывел из режима «невидимки».

В глазах зарябило. Эван отшатнулся от экрана, споткнулся и сел на кровать. И замотал головой:

— Это не моё!

— А чьё — моё, что ли? — раздраженно бросил Стейблер.

— Но... но я же не… я не...

— Паркс, — перебил его Стейблер. — Будь добр, помолчи, пока я зачитываю тебе права.

Через полчаса они уже были в спецкорпусе. Обошлись без наручников, но Стейблер не спускал с Эвана глаз. Завел его в кабинет для частных переговоров, прикрыл дверь и зло бросил:

— Выкладывай.

— Это не моё, — еще раз сказал Эван. — Я впервые увидел эти файлы, когда ты их вывел. Я не посещал сайты, ты же можешь проверить, что я посещал, я...

— Ладно, — сказал Стейблер. — Откуда они могут быть у тебя?

— Твой компьютер, ты мне скажи! — взбесился Эван.

— Во-первых, я отформатировал жесткий диск и перезагрузил...

— Отлично отформатировал, блядь!

— Во-вторых, он не мой. Он принадлежал моей дочери. Ты хочешь сказать, эти файлы от неё остались?

— Нет, — неохотно признал Эван. — Нет. Но, может, кто-то в школе у неё пользовался её ноутом, и...

— И создал скрытую папку на её компьютере? С какой целью?

Эван развел руками.

— Ладно, — еще раз сказал Стейблер. — Эксперты сейчас проверяют временной код на файлах. Через пару часов будут результаты. Подождем?

— Куда же мы денемся, — вздохнул Эван.

Через полчаса пришли результаты: число и время загрузки файлов. Третье ноября, семь часов и пятьдесят три минуты утра.

— Я в это время бегу с работы в школу, — сказал Эван. — Дома не останавливаюсь. Работа заканчивается в семь, первый класс — в восемь.

— Твои профессора отмечают посещаемость на уроках?

— Нет, конечно. В моих классах по двести человек, всех каждый раз заебешься отмечать. — Эван вздохнул. — Ну и — мы же не в детском саду. Если кто-то хочет платить деньги и прогуливать — его личное дело.

— Ясно. Сколько времени занимает дорога от твоего дома до школы? И до работы?

— До работы — полчаса. До школы — ну... десять минут, наверное.

— Если автобусом с работы до дома — сколько?

— Не знаю. Я везде пешком. Я даже автобусные билеты не покупал с тех пор, как вышел.

Стейблер промолчал.

— Стейблер, — тихо сказал Эван. — Только честно, а? Ты мне не веришь?

— Нет.

— Я понимаю, наверное. Оно действительно выглядит хреново. И я не знаю, что сказать. Чисто по времени, это действительно мог быть я. Но я клянусь тебе, я их не загружал. Я могу взять полиграф, что хочешь, и...

— И — что? — устало спросил Стейблер.

— Я не знаю. Просто... я даже не прошу тебя поверить мне. Просто представь себе, что ты мне веришь. И расследуй это — как ты бы расследовал, если бы обвинили кого-то, кому ты веришь. Крагена. Бенсон. Посмотри еще, потому что это был действительно не я! Я действительно не знаю — но ты же... ты же...

— Хорошо, — согласился Стейблер. — Давай поговорим. Ты носил ноут в школу?

— Нет.

— Кто к тебе приходил домой?

— Только ты и Бенсон. Больше никто.

— Марисса?

— Нет. Я её не приглашал. Она не напрашивалась.

— Ты кому-нибудь давал код к твоей квартире?

— Нет, никому. Только тебе и Бенсон. Только разве что если вы его кому-то дали. Или в мой файл все-таки сунули.

— Мы этого не делали, — сказал Стейблер.

— Тогда все.

— Даже Мариссе не давал? — уточнил Стейблер.

— Я уже сказал, что не давал! — разозлился Эван. — Оставь её в покое!

— Хорошо. У кого еще был код?

— Ну... — Эван задумался. — В офисе. То есть, там они его распечатывают с компьютера, и листок выползает прямо к нам, они даже не смотрят. Но я уверен, что у них код сохранен. Там шесть человек работает. Трое на полную ставку, и еще трое — так. Как придется. По идее, они знают моё расписание. Знают, когда я ухожу, когда возвращаюсь.

— И ты думаешь, что кто-то из них захотел от тебя избавиться таким эксцентричным способом? — уточнил Стейблер.

— Я не знаю! — отчаялся Эван. — Я не знаю, кто это мог быть, я просто прошу тебя проверить, потому что я действительно... — Он запнулся. — Я бы не стал. Никогда. И даже не потому, что мне пиздец как страшно возвращаться в тюрьму — хотя я действительно боюсь, и меня все еще передергивает, как вспомню. И даже не потому, что я боюсь потерять школу и работу. Просто потому, что я понимаю, что это нельзя — и я не хочу смотреть, как мучают детей, a на таких сайтах, как я понимаю, всегда кто-то ловит прибыль от посещаемости, а даже если и нет — дети не хотят, чтобы на них вот так смотрели просто из любопытства или чтобы словить кайф, и это гадко — и это... ну, нельзя это! Даже если бы мне хотелось! А мне не хотелось!

Выпалив это все, Эван замолк и опасливо глянул на Стейблера. Тот тоже молчал, но не выглядел озлобившимся или раздраженным. Скорее задумчивым. Побарабанил пальцами по столу и сказал:

— Ладно. Ты прав, нужно проверить все возможные варианты. Скажи мне еще раз, ты точно никому не давал код, кроме нас с Бенсон?

— Нет.

— Где он у тебя был записан?

Эван постучал указательным пальцем по лбу.

— Тот листок, который я тебе вернул, ты нигде не выронил?

— Нет... — Эван невесело усмехнулся. — Смыл в унитаз... а когда будет слушание по поводу залога? Мне же на работу надо. И в школу.

— Слушание будет завтра днем.

— То есть, сегодня я пропускаю работу, да? — уныло уточнил Эван. — И завтр школу? Дай я хоть Кларку позвоню...

Остаток вечера и ночь Эван провел в предварительном. Камера была одиночная, с решетчатой дверью. Через коридор и ровно напротив была еще одна решетчатая дверь, и высокий бритоголовый мужик с интересом наблюдал за тем, как Эвана ведут и запирают. Когда охранники удалились, бритоголовый окликнул его:

— Паркс.

Эван повернул голову. Бритоголовый послал ему воздушный поцелуй. И сопроводил его непристойным жестом. Эван вздрогнул и отвернулся.

Бритоголовый заржал и сказал:

— Покажи сейчас.

Эван не ответил.

— Нет, серьезно. Покажи попку, тебе жалко, что ли? Все равно через пару недель будем вместе.

Не оборачиваясь, Эван показал ему средний палец.

— А вот это ты уже зря, — укоризненно сказали ему в ответ. — Пальцев у тебя всего десять штук, не надо ими разбрасываться направо и налево.

Всю ночь Эван не сомкнул глаз, а утром потребовал адвоката — как только увидел Стейблера с утра пораньше.

— Хорошо, — согласился Стейблер. — У тебя есть уже кто-то или нужен бесплатный?

— Бесплатный нужен, — вздохнул Эван. — Слушай, а тот чувак, который меня в первый раз защищал? Имени не помню, но я бы с ним опять. Он еще ...

— Я попробую узнать, — сказал Стейблер. И добавил, что сегодня идет в Рейнбоу-хаус. И возьмет с собой эксперта по системам безопасности.

Эван поблагодарил его. И сказал на прощание:

— Стейблер. Я знаю, что ты найдешь... Потому что я действительно не делал этого... а ты... ты всегда до самого конца расследуешь.

Два часа спустя Эван уже знакомился с новым адвокатом. Прежний адвокат ушел в частную практику, и сейчас Эвану достался Хаф Тайлер, молодой, нервный, с дрожью в голосе, которую тот тщательно пытался контролировать, но иногда все-таки не справлялся. Но выслушал Эвана внимательно и сочувственно покивал. Поверил или нет — было непонятно и, в целом, неважно.

— Попроси, чтобы меня выпустили под обязательство, — сказал ему Эван. — Мне нужно в школу и на работу. И денег на залог нет.

— Да, — поспешно сказал Тайлер. — Да, мы, конечно же, попросим...

Эван с сомнением глянул на него и подумал, что если и на слушании адвокат будет держаться так же, то ничего хорошего из этого не выйдет.

Его опасения хотя бы тут не оправдались — на слушании Тайлер выступил неплохо. Не то чтобы блестяще — так, средне, но сказал все, что надо, и даже не очень заикался. Беда была в том, что соревновался Тайлер с новым младшим прокурором, которой оказалась какая-то белобрысая стерва с хищным лицом и квадратным подбородком. Эван посмотрел на неё и тут же пожалел, что прежнего прокурора уже не было, тот казался — ну, нет, не мягким, но вменяемым, что ли. Кабот, так звали хищницу, была каким-то совсем непонятным животным. Она смерила Эвана насмешливым взглядом. А потом вполне четко и вполне спокойно сказала, что если у мальчика есть пятьдесят тысяч в год на учебу в Джулиарде, то должны найтись и еще пятьдесят — на залог.

— У меня стипендия! — в отчаянии выкрикнул Эван. И тут же схлопотал предупреждение, а Кабот улыбнулась уголком рта.

Тайлер поспорил еще немного: говорил про работу, про учебу, говорил, что у Эвана есть постоянное место жительства и он не сбежит. И что отмечается регулярно. На это Кабот ответила, что все, конечно, ужасно трогательно, но речь идет о детской порнографии, добрая четверть которой содержала сцены насилия и нанесения тяжелых увечий. И что для мистера Паркса, который даже полгода не продержался без рецидива, она намерена требовать максимальный срок — пять лет лишения свободы.

— Хорошо, — устало сказал судья, — но вы же не сейчас будете этот срок требовать. Давайте поговорим про залог. Вы хотите пятьдесят тысяч?

— Да, — твердо сказала Кабот.

— Мистер Тайлер, встречное предложение? И не надо меня смешить, убеждая выпустить мистера Паркса под устное обязательство. Мы все знаем, что этого не случится.

— Две тысячи? — неуверенно сказал Тайлер.

Кабот еще раз улыбнулась.

Эван даже не очень удивился, когда залог установили в двадцать пять тысяч. А двадцати пяти у него не было точно так же, как и пятидесяти.

Во второй половине дня Эван уже беседовал со Стейблером — снова в присутствии Тайлера.

Стейблер сказал, что они осмотрели электронную систему в Рейнбоу-Хаусе и не нашли ничего, что могло бы помочь Эвану.

— У Джеффа должен быть код!

— Нет. Эта система не так работает, — терпеливо пояснил Стейблер. — «СмартВатч» не сохраняет коды. Единственное, что служащие офиса могли сделать — это обнулить существующий код и выдать новый.

— А может, там была какая-то компьютерная программа, которая улавливала коды! — не отставал Эван.

— Это мы тоже проверили. Никакой программы не было. Вирусов не было. — Стейблер поморщился и добавил: — К сожалению, камер наблюдения тоже нет. Но это ты и сам знаешь.

Эван потер лоб ладонью.

— Слушай, я не знаю, что сказать. Я ловил вай-фай у сосдеа...

— Мы поговорили с Кимом. Он добровольно согласился дать компьютер на экспертизу — и...

— Все чисто, да? — уточнил Эван.

— Да.

Эван подумал еще немного. И неуверенно спросил:

— Окно?

— На высоте третьего этажа? — сухо уточнил Стейблер. — Эван, ты думаешь, что кто-то мог бы воспользоваться специальным оборудованием, приобрести лестницу высотой в пятьдесят футов, с риском для жизни забраться к тебе в окно через световую шахту шириной в четыре фута, чтобы воспользоваться твоим компьютером в течение пяти минут? Слишком сложно. Даже компьютерный вирус в офисе — ради того, чтобы подкинуть тебе пятьдесят мегабайт детского порно — это слишком сложно. Я даже опережу твой следующий вопрос, который наверняка собирался задать твой адвокат. И скажу, что по требованию могу предъявить рабочие логи за третье ноября — мои и Бенсон, заверенные Крагеном. Наш рабочий день начался в восемь утра. В участке.

Эван мрачно покосился на Тайлера и тут же понял, что тому и в голову не пришло бы спрашивать.

— Наиболее вероятный вариант — это что файлы загрузил ты сам, — добавил Стейблер.

Эван развел руками.

— Окей, но только я этого не делал.

Стейблер посмотрел на него почти с сочувствием.

— Насколько хорошо ты помнишь утро третьего ноября?

— Три недели назад? — взбесился Эван. — У меня каждое утро одинаковое. Работа. Потом я бегу в школу. Потом я возвращаюсь домой, занимаюсь пару часов, ложусь спать.

— Ты не заходишь домой после работы принять душ?

Эван хмыкнул.

— Я пробовал как-то. Уснул прямо в душевой кабинке и проспал все занятия.

— Хорошо, — прервал их Тайлер, — мистер Стейблер, что вы можете предложить?

— Что значит «предложить»? — снова взбесился Эван. — Я не виноват! Я не собираюсь садиться за то, чего я не делал!

Тайлер неловко улыбнулся, пододвинулся к Эвану ближе и забубнил ему на ухо:

— Я всё понимаю, просто не знаю, как еще я могу тебе помочь, учитывая количество улик против тебя. Если быть реалистичным...

Эван вскочил на ноги.

— Докажи, что я не виноват! Я не мог бы, я бы не стал! Вызови меня давать показания, в конце концов!

— Эван, — негромко окликнул его Стейблер, — это не поможет. Вещественные доказательства против тебя.

— Я рискну! Это вся моя жизнь, блядь... и школа, и работа, и друзья —и я же действительно этого не делал!

— Как хочешь, — сказал Стейблер. — Только это не риск, а самоубийство. И если дело дойдет до суда, я уверяю тебя, что ты снова сядешь. На все пять лет, которые будет требовать мисс Кабот. У которой, кстати, очень высокий процент выигрышей.

Эван покосился в сторону Тайлера. Тот едва заметно кивнул. Потянул Эвана за рукав, заставил сесть обратно и снова зашептал:

— Выбор за тобой, Эван. Я сделаю всё возможное, но...

— Но проиграешь, да? — горько спросил Эван.

— Я просто не вижу, как это можно выиграть. Давай мы его выслушаем? И потом ты уже будешь решать.

— Год условно, — сказал Стейблер. — Ни дня тюрьмы. Тысяча часов общественно-полезных работ. Согласие посещать терапевта.

— Ага, — сказал Эван.

— И перевод в список второй категории. Регистрация на двадцать пять лет.

— То есть прощай школа, прощай работа, а из списка меня исключат, когда мне будет пятьдесят, да? — уточнил Эван.

— Если не будет рецидива.

— Эван, — снова забубнил Тайлер, — это хорошее предложение. Очень хорошее. Это действительно мягко, по сравнению с тем, что ...

Эван хмуро глянул на Стейблера.

— А у тебя есть полномочия это предлагать?

— Да. Я говорил с Кабот.

— То есть всех всё устраивает, — зло бросил Эван. — А то, что я не виноват, никого уже не интересует, да? — Когда ему не ответили, Эван спросил: — А чего так мягко вышло, Стейблер? Железная пиранья была сентиментально настроена?

Стейблер поколебался. И неохотно сказал:

— Я говорил с ней. Мне кажется, что ты был искренним в своем нежелании вредить детям. И что ты сорвался ненамеренно и, скорее всего, снова забыл. И если так, то усиленный надзор и терапия помогут больше, чем пять лет заключения.

Эван подумал еще немного. Перед глазами мелькнули фрагменты старого сна — пустые камеры с решетками: выбирай любую…

— Tы действительно думаешь, что я сорвался и забыл? И что меня посадят на пять лет?

— Я не вижу никаких других вариантов, — сказал Стейблер. — Полгода после освобождения, порнография со сценами насилия... это плохо, Эван.

— Я не хочу обратно в тюрьму, — сказал Эван. — Мне кажется, я не смогу еще раз...

— Тогда бери то, с чем можешь жить, — негромко сказал Тайлер.

— Я оставлю вас наедине, — сказал Стейблер. — Сделка действительна в течение часа.

Полчаса спустя Эван все-таки согласился на сделку. Подписал признание, они подтвердили условия соглашения с Кабот. Тайлер проверил документы, сказал, что все в порядке, попрощался с Эваном, пожал руку Стейблеру и поспешно свалил.

Когда дверь за ним захлопнулась, Эван буркнул Стейблеру:

— Ты доволен?

— Я просто пытался найти решение, с которым все могут жить, — сказал Стейблер. — И мне действительно кажется, что терапевт тебе поможет больше, чем заключение.

— Ты действительно думаешь, что я опасен? Могу подрочить на что-то такое, а потом забыть?

— Я думаю, что ты искренне стараешься делать все правильно. Но я думаю, ты недостаточно трезво оцениваешь собственные возможности.

— Например? — вскинулся Эван.

— Например, ты все еще считаешь, например, что сможешь работать с детьми...

Какое-то время Эван проигрывал в голове все разговоры со Стейблером и Бенсон. И ничего не приходило на память — кроме...

— Я думал, что мог бы стать хорошим учителем, — медленно сказал Эван. — Но я это говорил только Мариссе.

— Да, — согласился Стейблер.

Эван обалдело посмотрел на Стейблера.

— Погоди... вы что, прослушивали, что ли?

— Нет.

Перехватило дыхание, и Эван замотал головой.

— Не... не может быть. Ты хочешь сказать, что… она — одна из вас?

— Нет, конечно. У нас нет такого количества человеко-часов, чтобы приставить к тебе копа под прикрытием. Активистка, из «Кид-сейфа».

— Вы офигели, ставить девятнадцатилетних девочек делать вашу работу! — взвился Эван.

— Во-первых, ей почти тридцать. — Встретившись с неверящим взглядом Эвана, Стейблер пояснил: — Внешность удачная. Она поэтому часто участвует в подобных проектах. Но все это было её личной инициативой. Завела знакомство, узнала, что могла. И уже потом сообщила о своих находках в штаб-квартиру на одной из встреч.

Эван зажмурился. Перед глазами пронеслись дурацкие воспоминания — желтые листья в сквере у набережной, куртка, на два размера больше, рыжие косички, рассказы про Джой и Джека... А их и не было ведь — ни Джой, ни Джека. Ничего не было.

— Жаль, — тихо сказал Эван. — Жаль, что она не одна из вас.

— В смысле? — немного удивился Стейблер.

— Знаешь... когда вы вот так… как-то не так обидно. Потому что вы — все равно что небожители. Вам все можно. А когда обычный смертный такое начинает вытворять — просто потому что захотелось — это хуже почему-то.

— Мы не небожители, — сказал Стейблер.

— Угу. Чего она хоть про меня наговорила?

Стейблер промолчал.

— Я хочу знать, что про меня говорили! — Эван двинул по столу рукой со всей дури. — Я имею право знать все, что про меня говорили — и на основании чего меня судили, пока еще ничего даже не было! Я имею право знать все, что против меня использовалось!

— Тебя никто не судил на основе её слов, — сказал Стейблер.

— Ага, только впечатление составляли! Мне адвоката позвать, или так скажешь?

— Да в целом ничего особенного, — спокойно ответил Стейблер. — Сказала, что ты хорошо социализирован в целом, интеллект выше среднего. А поведение зачастую инфантильное.

— Ну да, мы листьями друг в друга бросались! Но я что — знал, что меня оценивает весь Манхэттен?

— И некоторые проблемы с уважением личных границ.

— Когда? — охренел Эван. — Когда я не уважал её личные границы?

— Ты не помнишь?

— Я вообще не знаю, о чем речь! — выпалил Эван. А потом закрыл лицо ладонью: — Нет, знаю все-таки. Я сфоткал её насильно... Блядь. Ну и чего, я бы стер... но мы уже о другом говорили... мать твою. Окей. Что еще? Что я хочу стать учителем?

— Нет. Но что ты считаешь, что мог бы.

— И что еще?

— Что ты считаешь, будто события пятилетней давности были вызваны ситуативными факторами и в них нет твоей личной ответственности, — добавил Стейблер.

— А вот это уже вырвано из контекста, — буркнул Эван. — Я, ты знаешь, мог бы сейчас написать эссе про ситуативные факторы и личную ответственность. Лично тебе, потому что в школу уже не надо будет... Ты знал, да? Ты знал, что она... кто она?

— Не сразу. Узнал уже в конце октября.

Ага. Знал. И даже спрашивал, есть ли другие друзья. И удивлялся, что дала поцеловать...

И ждал результатов.

Эван усмехнулся.

— Знаешь, Стейблер, я, кажется, начинаю понимать педофилов. Тех, кто тянется к детям и хочет заводить с ними отношения. По крайней мере, дети не способны на предательство.

— Эван. Не надо, — негромко сказал Стейблер.

— А чего? — удивился Эван. — Еще год накинешь?

— Не надо создавать себе идеализированное представления о детях. Которые тоже люди и вполне способны на предательство.

— Окей, — Эван вскинул руки. — Ты прав. Тут я погорячился.

— Хорошо, — согласился Стейблер.

Эван засмеялся.

— Кстати, спасибо за сделку, Стейблер. Ты прав, это дело я бы не выиграл. Уж очень ты хорошо все продумал.

— В смысле? — немного растерялся Стейблер.

— Ну — я что, не вижу что ли? Ты видишь, как педофил бродит на свободе, живет в тысяче десяти футах от школы. И шарики покупает. И поведение инфантильное. И никакой, блядь, личной ответственности, да? А через десять лет, не дай бог, может стать учителем. А этого же никак нельзя допустить, правда? Особенно если у тебя есть возможность это предотвратить. Ради будущего. Задуши Холта в зародыше, спаси сотню детей. И именно сажать ты меня все-таки пожалел ни за что. Просто решил, что надо бы надзор усилить, из школы убрать, занять руки общественно-полезными работами. Тайлер был прав, это все очень мягко. Спасибо тебе, короче.

— Ты думаешь, я тебе это подбросил? — уточнил Стейблер.

— Ну, а кто еще? Простая математика. Один плюс один плюс один. А Бенсон все-таки не стала бы этого делать. Она, конечно, доебывалась ужасно, но для неё все-таки это не было таким личным. А для тебя вот...

— Паркс! — Чуть ли не впервые за месяцы Стейблер повысил на него голос. — Ты хочешь посмотреть наши рабочие логи? Я принесу!

— Брось. Это даже не смешно. Отсюда до моего дома — пять минут ехать. Может, семь. Если ты опоздал на десять минут, а отметился вовремя — тебе что, кто-нибудь хоть слово скажет? Учитывая, какое это для тебя все личное и сколько сверхурочных ты работаешь? Это — если кто-нибудь заметит, а...

— Есть вещи, — перебил его Стейблер, — которые я бы не стал делать. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Мы так не работаем, Эван.

Эван снова рассмеялся.

— Да ладно. Я же теперь вижу, как я выгляжу со стороны. Спасибо Мариссе. Инфантильный и без личной ответственности. Честно, я даже все понимаю. И почему, и зачем. Но ты же меня извинишь, если я тебе не поверю, а?

— Это неважно, веришь ты мне или нет.

— Ага. Верю, что неважно. Слушай, но раз такие дела. Раз уж ты ни в чем себе не отказываешь, я, наверное, тоже перестану сдерживаться. — Эван поднялся на ноги. — Не имеет смысла, мне кажется.

Эван не знал, как он успел. По идее, не должен был успеть — потому что у Стейблера было дохуя времени, чтобы встать или просто двинуть в морду. Или даже пристрелить. Но Стейблер так и остался на месте, поставив локти на стол. И Эван просто подошел к нему и поцеловал его в лоб — кратко и легко.

А Стейблер не отшатнулся и не оттолкнул. Просто рассеянно потер лоб ладонью и посмотрел куда-то в сторону.

— Давно хотел, — тихо сказал Эван. — Ты тоже ведь не очень представляешь, как ты выглядишь со стороны.

Стейблер не ответил.

— А я не представляю, наверное, насколько тебе надо было заебаться, чтобы стать таким. Каким ты сейчас стал. А я… — Эван пожал плечами. — Я все равно буду все делать, как надо. Буду ходить к терапевту, мусор в парке собирать, такие дела. Если ты действительно считаешь, что мне так надо — я этот спор не выиграю. И я не буду заставлять вас искать меня. Буду отмечаться, и вообще. Все, как надо, будет, Стейблер. А сейчас — я пойду в предварительное, можно? Увидимся на суде.


(2)


Ночью снилась Марисса — немного хмурая, с неумелой улыбкой на губах, в слишком просторной куртке на узких плечах. Эван шел за ней следом, о чем-то спрашивал и не сразу понял, что Мариссы не было. Вернее — девчонки не было. Она была просто соткана из рыжих осенних листьев, а вместо глаз блестело ноябрьское небо — синее и безоблачное. А потом ноябрь закончился, листья разлетелись, небо затянуло тучами и пошел снег. И Эван стоял один в маленьком сквере и рассеянно поддевал носком ботинка огромную куртку. А когда проснулся — то подскочил на кровати с воплем, потому что понял, что опоздал на экзамен, плюс нихера не занимался. И к тому же не сразу понял, где он, в чьей квартире и сколько отсюда ехать до Джулиарда... Понял только через полминуты, когда первая дизориентация прошла. Не надо никуда ехать. И экзаменов нет никаких. Все закончилось.

Все закончилось еще в конце декабря. Суд состоялся восьмого числа, признание приняли, на условный срок согласились. Единственной неудачей было то, что Эвану все-таки присудили два года условно вместо одного запрошенного. Тайлер уже начал высказывать возражения, но Эван потянул его за рукав и сказал: «Забей. Неважно». И это действительно было неважно — сколько условного срока. По крайней мере, планов больших не было никаких.

Стейблер тоже был на суде. Наблюдал за происходящим, а потом ушел в сопровождении Бенсон. А выражение на его лице было не совсем понятным. Не то сожаление, не то сомнение — Эван так и не разобрал. Понял только, что он все-таки не знает это лицо как следует.

Уведомление об исключении из школы пришло двенадцатого. Эван не очень удивился. Он подумал о том, что надо бы зайти все-таки в школу. Поговорить хотя бы с Миксом, поблагодарить. За поддержку и доверие. И так далее. И он даже собирался, но так и не зашел — слишком стыдно было.

Зато на работу Эван все-таки вернулся. Просто пришел ближе к вечеру, нашел Кларка и сказал, что вот — был суд, дали условный срок. А он всё еще хочет работать. Если можно... и оказалось, что можно. Эван снова пришел к одинадцати, как обычно — и его встретил Карл. Карл, который держал в руке новый флаер с фоткой Эвана, к которому добавилась еще одна строка судимости, и категория была другая. Вторая.

— За что? — спросил Карл.

Эван захотел было сказать, что он не виноват, и его подставили — а потом передумал. Потому что раз уж подписал признание, глупо, наверное, говорить что-то другое.

— Детское порно нашли у меня на компьютере, — сказал Эван.

Карл кивнул и закатал рукава. И избил так, как даже в тюрьме редко бывало — морду в мясо, в живот отпинал. А потом швырнул Эвану мокрое полотенце, велел утереться и идти работать. И на этом как-то все закончилось — не было никаких воспитательных бесед, ничего. На следующий день все было, как раньше. Даже кофе вместе пили, как обычно. Только морда все еще болела и была немного всмятку три дня спустя, когда Эван пошел в участок отмечаться. Стейблер потребовал рассказать, что случилось. А Эван улыбнулся и сказал, что споткнулся по дороге в спецкорпус. И добавил:

— Так спешил тебя увидеть, что вообще не смотрел, куда иду.

Общественно-полезные работы Эван нашел в тот же день, когда его исключили из школы. Бесплатная кухня в Гарлеме, и работа была именно на кухне. Просто готовка, мытьё посуды, уборка и никакого контакта с клиентами. Эвана взяли, и он понял, что ему это нравится — и гигантские кастрюли, и посудомоечная машина, от которой валил жар, как в сауне. И готовить понравилось, а за время готовки он успевал так напробоваться, что потом уже долго жрать не хотелось. Смены там были по четыре часа, но Эван оставался еще и на вторую смену. Не потому, что хотел отработать быстрее, а просто... уже привык, что шестнадцать часов в день чем-то заняты. Он скоблил, отмывал, дезинфицировал, разбирал, и это было тоже хорошо — что руки чем-то заняты, а в голове не было никаких особых мыслей. Он теперь руками думал. А неделю спустя сумел приятно удивить девушек, которые заведовали кухней. Они все не понимали, почему не могут вывести тараканов — вроде и мыли все каждый день, и все продукты в контейнерах, и службу дезинсекции вызывали — и ничерта. Эван сказал, что может эту проблему решить без промедления, но предупредил: «Чур, не визжать сейчас».

Когда визг поутих, Эван закончил ржать и добавил:

— Короче, мы все поняли, да? Главное не лениться отодвигать холодильник от стены!

Двадцать второго, когда Эван вернулся в Рейнбоу-Хаус после очередного рабочего дня, то понял, что его код сменили. Он задумчиво почесал затылок, зашел в офис и спросил Джеффа, что за херня. Джефф сказал, что выселяют. Напомнил, что жильё для студентов.

— А предупредить?

— Я оставлял тебе записку на двери. Трижды.

— А, — Эван кивнул. — Точно. Я даже не прочитал. Думал, это на январь. Я, кстати, сегодня аренду принес платить за декабрь — зарплата была... тебе платить?

Джефф махнул рукой.

— Не надо ничего. Залог можешь переписать, и сойдет. Я не хочу конфликтов.

— Окей. Вещи мои как, уже выбросили?

Джефф немного смутился.

— Мы сохранили то, что имело ценность, как нам показалось. Пианино вот твоё упаковали. И одежду, бельё. Книги, тетради, и так далее.

— Ага, — сказал Эван. — А мебель что?

— Ну... мебель — нет. — Джефф добавил: — Правда, стол твой зеленый Ким забрал. Твой сосед. Сказал, жаль такое чудо выбрасывать, и если ты захочешь его обратно — отдаст.

Эван заулыбался.

— Не, пусть пользуется. В хорошие руки не жалко. Слушай, спасибо, ладно? Я понимаю, что ты рисковал, сдавая мне. Ну и… мне жаль. Что так вот.

— Ничего, — сказал Джефф.

— Я просто еще хочу попросить. Ты не подержишь пианино еще немного? Пару-другую недель, наверное. Все остальное можешь выкинуть. Ну, или раздать. Учебники точно разберут. А пианино да, я бы забрал. Потом. Подержите?

— Конечно, подержим, — согласился Джефф. — В офисе его прямо пристроили. Приходи, как сможешь.

— Ага. Спасибо еще раз.

О том, что адрес изменился и теперь Эван должен был быть зарегистрирован без постоянного места жительства, он сообщил Стейблеру на следующий день. Стейблер с сомнением посмотрел на Эвана и спросил, где тот намерен спать.

— А, — сказал Эван. — Ничего, знаю место.

— Какое место?

— Церковь святого Марка. Католическая. Там прямо на скамье можно спать днем. Правда, тогда с общественной работой придется перерыв взять...

— Ага, — сказал Стейблер.

Эван уже собирался идти, но Стейблер велел подождать. Эван ждал и ждал, изредка выглядывая из окна в рабочее помещение, где бродил Стейблер, названивая кому-то на мобильник. Потом привлек к делу Тутуолу. И Бенсон. И в итоге даже Крагена, который высунулся из своего кабинета и заговорил со всеми присутствующими. Слов было не слышно, но жест был вполне красноречивым — «какой хуйней вы тут все занимаетесь?»

Что это была за хуйня, стало понятно три часа спустя, когда Стейблер вернулся в кабинет и устало бросил Парксу:

— Поехали!

— Куда? Топить? Отстреливать? — с интересом отозвался Эван.

— Не умничай, — рявкнул Стейблер. — Жилье тебе нашел.

— Какое еще жилье? — недоверчиво спросил Эван, но все же пошел за Стейблером следом. Как по привычке, наверное.

— Нормальную вроде бы. Краген сказал, приличное место.

— Окей, — Эван немного замедлил шаг. — Слушай, спасибо тебе, конечно, но если там те, кто только что вышел, лучше бы не надо.

— Нет, — сказал Стейблер. — И неопределенно добавил: — Другое это.

— Что еще за другое?

— Люди с психическими расстройствами, — пояснил Стейблер, усаживая Эвана в машину.

— У меня нет психического расстройства, — зло бросил Эван. — И я не поеду в психушку.

— Это не психушка, — уже спокойнее сказал Стейблер. — Просто резиденция. Маленькая. Частная. И люди там... мирные. Без склонностей к агрессии. Все на лекарствах.

— И ты хочешь, чтобы меня тоже стали колоть и кормить таблетками, да? Я недостаточно тихий для тебя, так, что ли?

— Никто не будет тебя там колоть и кормить таблетками! — снова разозлился Стейблер. — Тебе даже в ночь на работу не запретят выходить! Тебя подержат минимум два месяца, как обещали Крагену! А когда станет понятно, что эта программа тебе нахер не нужна, выпрут. Но к тому времени ты уже найдешь другое жильё. — Стейблер немного сбавил тон. — Это действительно очень хорошее место — и тихое, и чистое, и там всего двенадцать человек. И что Крагену пришлось наобещать совету директоров, чтобы тебя взяли, я даже спрашивать не хочу!

Эван улыбнулся и покосился на Стейблера.

— И ты считаешь, это правильно, да? Забрать место, которое вообще-то нужнее какому-нибудь действительно больному человеку, и отдать мне?

Стейблер вздохнул.

— Я считаю, что тебе нужно где-то спать. Где-то, где бы тебе не били морду.

— Ладно, — сдался Эван. — Это на Манхэттене?

— Да, — сказал Стейблер. — Я, правда, все еще не понимаю, что тебя здесь держит.

Эван не ответил.

А полчаса спустя понял, что зря спорил вообще-то. Это был вполне себе приличный дом, трехэтажный, с двенадцатью комнатами, офисом, огромной кухней. И первым человеком, с которым Эван познакомился, был сорокалетний мужик в трикотажных штанах и ярко-желтых тапочках. Он пожал Эвану руку, и сказал, что его зовут Гэлли. И тут же пояснил: «Это сокращенно от Галилея!»

Эван ответил на рукопожатие и спросил:

— Вы здесь работаете?

— Нет, конечно, — оскорбился Гэлли, — я гораздо важнее. Я создаю работу.

Потом был прием, который занял в целом пятнадцать минут. Эвана записал Роберт, молодой соцработник с зелеными перьями в выбеленных волосах. Выдал три пушистых полотенца и подушку, отвел в комнату. И сказал:

— Знаешь, единственное что — комнаты не запираются. Ни изнутри, ни снаружи. Если у кого-то нервный срыв или еще что, мы должны иметь возможность зайти сразу же.

— Ага, — согласился Эван. — Нормально.

А потом обернулся и понял, что Стейблер шел за ними следом. И когда Роберт удалился обратно в офис, Стейблер шагнул к Эвану в комнату. Постоял в дверях, оглядел маленькую односпальную кровать, икеевскую этажерку, стул, стенной шкаф. И окно, выходившее в сад. И неуверенно сказал:

— А вроде ничего так...

— Ага, — согласился Эван. И выдавил еще одно спасибо, которое далось с таким трудом, что легче было бы зуб вытащить. От которого стало невыносимо и почти по-детски обидно, и больше всего хотелось разреветься.

Но реветь он не стал. Просто подошел к Стейблеру и ткнулся лбом ему в плечо. И подумал, что если Стейблер начнет возмущаться или отпихнет, тогда... тогда Эван просто скажет: «Я же предупреждал, что больше не сдерживаюсь». Стейблер ничего такого не сделал, просто потрепал его по плечу. Быстро так. И едва заметно — просто широкая ладонь легла на плечо, немного сжала и отпустила. И обида тоже начала отступать, и Эван выдохнул.

— У тебя есть мой телефон? — спросил Стейблер.

— Личный мобильник? — уточнил Эван.

— Да.

— Если он не изменился за четыре с половиной года, то я его помню.

— Не изменился. Если что, звони мне, ладно?

Эван хотел ответить гадостью. Там, сказать, что если он проснется посреди ночи и почувствует влечение к детям, то тут же позвонит. И скажет что-нибудь вроде: «Стейблер, накатило. Приезжай немедленно, привози два гигабайта детского порно и наручники — развлечемся».

Захотел — и не смог. Он все еще чувствовал дыхание Стейблера и тепло его тела, и помнил, как ладонь касалась плеча. И не смог вообще ничего сказать.

Потом Стейблер ушел. Эван остался один и какое-то время все еще рассеянно трогал себя за плечо, там, где к нему прикоснулся Стейблер.

А комната действительно была хорошей. И еще — тихо было очень всегда, даже днем. Только иногда Эван все еще просыпался с мыслью, что пропустил экзамены. Или проспал на лекцию. И каждый раз у него занимало около полуминуты сориентироваться и понять, нет. Ничего он не пропустил. Все нормально.

Начало января все равно далось с трудом. Несмотря на занятость, несмотря на то, что уставал — он все еще думал про Джулиард. А когда забрал пианино в Рейнбоу-Хаусе, понял, что скучает просто бешено — по классам, по Болгу. По Миксу, с которым все-таки надо было поговорить, иначе выходило совсем уж по-скотски — вроде как пришел, взял пять тысяч, попользовался — а потом...

Эван долго собирался — где-то до середины января. А потом все-таки послал смс Миксу:
«Мы можем встретиться?»

И Микс ответил. Написал, что можно, да. У него в офисе. И даже время назначил — четыре-тридцать, в четверг. Эван хотел было попросить, можно ли где-нибудь в другом месте, не в кампусе. В Старбаксе, например. Но решил, что это уж будет совсем нагло, и пришел в офис, как сказали.

Микс был такой же, как обычно — просто открыл дверь, запустил, предложил сесть. Все цивилизованно и спокойно — и даже спросил совершенно спокойно:

— А мы ведь думали, что у тебя получится. Чего же тебе не хватило, а?

Эван не выдержал и начал плакать. Молча.

Микс сунул ему коробку с клинексом и бутылку воды. Подождал, пока Эван проревется и сказал:

— Я действительно не понимаю. То есть, влечение, я так понимаю, оно или есть, или нет. Но даже если есть, должны же мозги привлекаться какие-то — если уж не совесть. Просто мозги — ты же знал, что тебя проверяют.

Это был не я, — вытирая слезы кулаком, сказал Эван.

— А что? Копы, что ли, подставили, улики подбросили? — недоверчиво спросил Микс.

— Да... и сказали, что если не подпишу признание, то сяду снова... я испугался очень. И сам... сам подписал... — Эван втянул воздух сквозь сжатые зубы. — Все так говорят, наверное, да?

— Почти все, насколько я понимаю. — Микс усмехнулся. — Впрочем, жаль. В любом случае, жаль. Если ты болен и не стал лечиться, то мне жаль. Очень. Но жаль вдвойне, если ты действительно невиновен — и испугался настолько, что не стал отстаивать своё будущее. И продал своё первородство за чечевичную похлебку, которой теперь тебе на двадцать пять лет должно хватить. И не только тебе.

— Не понял, — хмуро буркнул Эван.

— Серьезно? — удивился Микс. — А вроде бы это должно быть понятно и без объяснений. Когда невиновный расплачивается за чужие преступления, он же не один это делает. Вместе с ним расплачиваются и будущие жертвы, и те, кто просто рядом стоял...

Эван моргнул.

— У вас будут проблемы?

— Конкретно сейчас — нет. Через полтора года, когда придет время составлять обращение за новым грантом, могут возникнуть. Если будут инсинуации, что часть моего гранта была потрачена на потребителя детской порнографии.

— Я не подумал, — убитым голосом признал Эван. — Мне жаль.

Микс пожал плечами.

— Да я не к тому, чтобы ты сейчас жалел о том, что испугался. Испугался и испугался. Сейчас уже поздно жалеть — ты подписал признание, согласился на чечевицу. Это я тебе на будущее говорю, понимаешь? Чтобы ты, когда в следующий раз испугаешься, думал. О том, кто еще с тобой вместе будет платить.

— Я просто не знаю, что я бы смог сделать, — вяло огрызнулся Эван. — Адвокат у меня был... ну ... такой вот. Бесплатный, короче. Очень бесплатный. А хороший — он бы денег стоил. Больших...

— Хороший — да, — согласился Микс. — Но в таких случаях надо брать не хорошего, а лучшего. Потому что хороший да, дорого встанет. А лучший — если ты действительно невиновен, — сам найдет, с кого деньги стрясти. Например, с полицейского департамента. Со штата Нью-Йорк. И так далее.

— А такие есть, что ли? — недоверчиво спросил Эван. — Те, кто судят штат и выигрывают?

— Встречаются. Пять лет назад, например, было очень громкое дело в Вашингтоне — ты не слышал, что ли?

— Нет... — Эван вздохнул. — Пять лет назад я вообще ничего не слышал...

— А. Подробности я уже точно не помню. Женщина, мать-одиночка, с четырьмя детьми. Было нелегальное выселение зимой, они погибли в итоге. Вроде бы насмерть замерзли... Мордехай Грин и его компания взялись и за юридическую контору, которая занималась выселениями, и за штат — кого только они ни судили. И выбили что-то около пяти миллионов, если я не ошибаюсь. Большинство пошло родственникам этой женщины, какой-то процент — Грину, за услуги.

— Угу. Хорошо. Только тоже... поздно.

— Да, поздно, — согласился Микс. — И до «поздно» доводить не надо бы.

Он задумчиво улыбнулся. А потом немного рассказал про Грина, которого как-то видел. Вернее, слышал. Эван слушал с открытым ртом — и ловил каждое слово. И если верить Миксу, то Грин был даже не человеком, а каким-то мифологическим существо: семь футов росту, и голос громоподобный, и говорил он так, что даже Микс потерял остатки разума и орал вместе с беснующейся черной толпой: «Аминь, брат! Проповедуй, брат!»

— Наверное, это у нас, ниггеров, в крови уже, — подмигнул Микс.

Эван улыбнулся. А Микс сверился со временем и сказал, что ему пора.

— Хочешь последний совет? — спросил Микс, запирая дверь кабинета. — Бесплатный.

— Хочу, конечно.

— Обращайся в школу снова. На следующий год.

— Так а смысл какой? — не понял Эван.

— А смысл такой, что будешь брать вечерние классы. Потихоньку. По одному в год.

— И что, я закончу четырехлетнуюю программу как раз к сорока годам, да?

Микс вздохнул.

— Ты знаешь, через пятнадцать лет тебе так или иначе будет сорок. С дипломом или нет — это уже твой выбор. И над музыкой ты все равно работай, ладно? Виноват, не виноват, болен, не болен — мне кажется, от этого может только лучше стать.

— Ага, — тихо сказал Эван. — Я тогда еще немного над «Стеной» поработаю.

— А чего над ней работать? — удивился Микс. — Закончена она. Идеальная штука.

— Нет... — Эван смутился. — Мне кажется, там должно быть что-то еще... или что-то другое. Только что, я никак не пойму...

К середине января Эван начал искать постоянное жильё и пожалел, что ждал так долго. И еще — оценил, как охуенно ему в своё время повезло с Рейнбоу-Хаусом. Приличные квартиры и даже более или менее нормальные комнаты ему не хотели сдавать — не спасал даже хорошо подвешенный язык и рекомендации Кларка и Карла, в противовес которым были отсутствие кредитной истории, отсутствие машины и регистрация в списке второй категории.

В конце концов Эван сдался и решил, что надо снимать там, куда пустят. И когда ему отказали в очередном клоповнике, даже не очень чистом, в дверях которого толпились проститутки, Эван отвел клерка в сторону и тихо спросил:

— Слушай. А есть какое-нибудь место, куда вообще всех пускают? Без разбора?

Молодой латино оскалился.

— Четыре квартала отсюда, по Гроув-Серкл. Вывеску увидишь. Гроув-Хотел называется. Какое говно там водится, никому не снилось.

— Ага. Понял, спасибо.

И Эван помчалса в Гроув-Хотел, дождался, пока клерк закончит трепаться по телефону и спросил, есть ли квартиры. И показал документы. И сразу же сказал, что он зарегистрированный за преступления против детей, уровень второй, но собирается жить тихо и никого не трогать.

— Тихо — это хорошо, — задумчиво сказал грузный мужик с розовыми щеками, поднимаясь на ноги. — Здесь у нас два правила. Первое — платишь аренду вовремя. Наличными. Никаких чеков, никаких денежных переводов. И только мне или хозяину. Второе — не лезешь не в своё дело. Все, что происходит вне твоей комнаты — тебя не касается. Все ясно?

Эван кивнул, пожал розовощекому потную руку. Тот представился Отто и повел Эвана смотреть комнату.

Комната оказалась достаточно большoй, но на этом её достоинства заканчивались. В воздухе стоял острый запах мочи и пестицидов. Окно было треснувшим и не открывалось. С потолка капало на пол — прямо посреди комнаты. Грязный ковер чавкал под ногами, а из мебели был только старый матрас, покрытый дохлыми и не очень клопами. Замок не работал, мойка в туалете была разобрана.

Эван тоскливо покосился на кухню и спросил:

— Холодильник и плита работают?

— На плите одна горелка работает. Холодильник в порядке.

— Окей. Сколько?

— Тысяча пятьсот в месяц, первый и последний месяц вперед, залог тысяча.

Эван прихренел.

— За что?

— За то, что пустили, — ухмыльнулся Отто.

— Почини замок и выброси это вот, — Эван указал подбородком на матрас, — и залог восемьсот. И идет.

— Залог тысяча, — безразлично отозвался Отто. — Ничего чинить я не буду, что захочешь, сам починишь. Матрас сам выставишь в коридор.

— Чтобы это говно по всему коридору расползлось? — разозлился Эван. — Вынеси на улицу!

Отто смерил его насмешливым взглядом.

— Мальчик. Ты, мне кажется, не понимаешь, как здесь дела обстоят. Расценки не обсуждаются, условия тоже. Мы не любим спорить. Ты или берешь, или идешь себе дальше.

— Окей, — сказал Эван.

— Что — Окей?

— Я беру.

С финансами Эван разобрался быстро — занял триста у Карла на залог — и, что удивительно, тот дал — в тот же день. Просто вышел в банкомат, вернулся через десять минут с деньгами. Потом Эван привязался к Кларку. И сказал, что позарез надо лишних двести баксов в месяц. И можно ли работать лишних три часа в день. Без сверхурочных, просто вот. Очень надо потому что. Кларк окинул Эвана исполненным сомнением взглядом и спросил:

— А не сдохнешь?

— Это я-то?

— А, ну да. Работай, мне не жалко.

Эван выдохнул с облегчением — все складывалось. Тысяча пятьсот на жильё, пятьдесят на мобильник, пятьдесят — Карлу. Все остальное — как обычно. Бесплатно...

Когда Эван пришел в спецкорпус регистрировать новое место жительства, Стейблер увидел адрес и взбесился не на шутку.

— Ты с ума сошел?

— А что такого? — удивился Эван. — Если в этом доме проходят ежедневные собрания бойскаутов, клянусь — не заметил.

— Я не знаю другого места в Гарлеме — и вообще в Нью-Йорке, где торговля наркотиками и похищенными товарами, прoституция и бог знает, что еще, достигали бы таких масштабов!

Эван равнодушно пожал плечами.

— Стейблер, ты меня извини, но это, мне кажется, не моя проблема, а твоя. Я там просто живу.

— В прошлом году умерла проститутка на четвертом этаже. Её нашли через месяц и выносили по частям.

— Ага, — без особого интереса отозвался Эван. — Я не понял — ты меня пугаешь сейчас, что ли?

— Я не пугаю. Я просто не хочу зайти с проверкой в один прекрасный день и понять, что тебя тоже придется выносить по частям.

Эван невольно улыбнулся.

— Знаешь, Стейблер, это издержки твоей работы. Иногда приходится делать то, что не хочешь. А сейчас уже поздно мне мозг трахать — я живу там, где живу.

— Ничего другого не было?

— Если и было, то не нашел.

— Ладно, — устало сказал Стейблер. — Но, даже если так, еще не поздно. Даже если ты уже заплатил залог и плату — можно получить хотя бы часть денег обратно. И можно найти что-нибудь другое. Я мог бы помочь с этим.

Эван посмотрел на Стейблера. Казалось, что это лицо, когда-то знакомое, изменилось почти до неузнаваемости за последние полгода. Не то постарело, не то разучилось улыбаться. Впрочем, злиться оно тоже как разучилось — даже когда Стейблер повышал голос, выражение на лице не менялось почти... Захотелось попросить: да, помоги мне. Посели меня где-нибудь, раз уж ты решил мне так изменить жизнь — найди мне все забесплатно по второму разу — и вообще... скажи, как жить дальше, если ты решил, что так, как было раньше — нельзя...

— Паркс? — окликнул его Стейблер.

— Не надо, — сказал в конце концов Эван. — Другое у меня уже было — но, сам видишь, не сложилось. А мне нормально сейчас.

— Хорошо, — сдался Стейблер. — Если передумаешь, скажи.

— Ладно.

— К терапевту ходишь?

— Мать твою, — искренне выпалил Эван. — Забыл нахер. — Он с интересом глянул на Стейблера: — Будешь записывать нарушение?

— Нет. Но надо ходить. У тебя есть кто-нибудь?

— Нет.

— Если хочешь, я поговорю с Хуангом. Наш штатный психиатр. Он смог бы...

Эван тут же мотнул головой.

— Стейблер, прости меня, но я вот... короче, я лучше сам найду, ладно? Если у меня будут в мозгах копаться, лучше бы, чтоб не кто-то из вас. Окей?

— Конечно, — согласился Стейблер. — Могу дать тебе список одобренных судом терапевтов.

— А, вот это хорошо, — сказал Эван. — Давай, конечно.

Эван и сам не понял, как жизнь снова тронулась с места, вошла в колею и побежала. Он был все время занят — обустраивался на новом месте. Нашел бесплатную мебель, раковину починил сам, выклянчив у Кларка гидрозатвор и инструменты. Потом начал трахаться с ковром, который отказывался отмываться, вставал на дыбы и отслаивался от пола. Эван прожужжал Карлу все уши на рабочих перерывах про этот самый блядский ковер. Карл слушал молча с нарастающим раздражением и в конце концов не выдержал и рявкнул:

— Надо отодрать!

— Меня? — уточнил Эван.

— Ковер.

— Так я не знаю, что там под ковром!

— Что бы ни было, хуже не будет, — философски ответил Карл. — Даже если там вход в преисподнюю.

— Ну... — Эван засомневался. — Но нельзя же. Наверное.

Карл усмехнулся.

— А ты не спрашивай.

Эван восхитился этой простой мысли и действительно отодрал и ковер, и прослойку, и все железные скобы. Что удивительно, никто ни слова не сказал, пока Эван вытаскивал рулоны старого покрытия в мусорный контейнер. Эван смутно подозревал, что если бы он вытаскивал трупы, реакция была бы примерно такая же. Потом он покрасил пол в темно-болотный цвет, когда дотащил до дому единственную бадью краски, с которой Кларк согласился расстаться задаром. Потом покрасил и стены, и потолок — вышло очень странно, но результат Эвану понравился. Как нора какая-то, поросшая мхом.

Потом появились и кровать, и стул. И икеевские этажерки, которые он тоже выкрасил той самой зеленой краской, решив, что последовательность — штука хорошая. Последним мазком в этом шедевре была огромная пальма в кадке. Её выбросили из какого-то офиса посреди февраля, и Эван вцепился в неё, как в небесный дар. Доволок до квартиры и поставил там, где капало с потолка. Это было идеальным решением и для пальмы, которую теперь не надо было поливать, и для Эвана, которому теперь не надо было собирать воду в пластиковый контейнер. Эван так проникся, что даже дал пальме имя: сказал ей, что она теперь будет Глория. И добавил: «Это в честь Стейблера, но мы ему не скажем, почему. А ты, как настоящая леди, будешь хранить секреты, правда?»

Единственное, что смущало — это замок. Эван пытался починить сам, потом подумал, не вставить ли новый, но дверь была треснувшая, рама повреждена, и он не знал, что с этим делать. И снова привязался к Отто, чтобы починил.

Отто отмахнулся.

— Там всю дверь надо чинить. Это триста баксов минимум.

— Слушай, где твоя совесть! Если меня убьют, ты разве не будешь жалеть?

— Чего жалеть-то, если аренда уплачена? — удивился Отто.

Эван обреченно вздохнул.

— Ты не переживай так, — сказал Отто. — Прежний парень жил полгода без замка, никто его не трогал. И не грабил. Просто закрывай дверь за собой, когда уходишь — и все. Люди видят, что закрыто — и думают, что заперто. И не лезут. Потому что за такие развлечения здесь можно и с зубами попрощаться. И не только с зубами.

Эван махнул рукой и решил, что сойдет и так. Просто, когда устанавливал электропианино в комнате, прибил его к полу железными скобами. А наушники все время носил с собой — и все дела. Больше ничего важного у него не было... Глория разве что. Но он сомневался, что на Глорию кто-нибудь позарится.

Бенсон и Стейблер начали приходить с проверками — теперь еженедельными. Приходили всегда вдвоем — видимо, страховались, и задавала вопросы в основном Бенсон, которая первым же делом поинтересовалась, есть ли компьютер. И телевизор. И видеопроигрыватель.

— Нет, — сказал Эван, глядя в глаза — не ей, Стейблеру. — Решил, что лучше жить жизнью, свободной от всяческих соблазнов.

Бенсон кивала в ответ, что-то записывая в блокнот.

— Подробнее об этом?

Эван улыбнулся уголком рта.

— Знаете, детектив. Иногда вот есть адское, почти невыносимое желание... — он выдержал паузу, перед тем, как завершить мысль: — посмотреть мультик. Но я не хочу волновать Стейблера лишний раз. Он в прошлый раз так расстроился из-за шарика.

— Ты ходишь к терапевту? — оборвал его Стейблер.

— Да, — сказал Эван.

Он действительно ходил, впихнув это между общественно-полезными работами и трудовыми ночами у Кларка. И терапевта выбрал, как ему казалось, неплохого — Мария Вальдес слушала его вполуха, не напрягала вопросами, изредка спрашивала, чем может помочь и какие у Эвана планы на будущее. Планы у Эвана были самые простые — расплатиться с Карлом, закончить общественно-полезные работы, найти вторую работу, накопить денег на один вечерний курс в Джулиарде — как-то так. И, может, найти другое жильё, подешевле. Когда будет возможность и когда будет кредитная история. Вальдес кивала и все время говорила Эвану, что у него очень хорошие успехи — правда, в чем эти самые успехи заключались, он так и не понял. Но не спорил.

Иногда Эвану начиналось казаться, что спорить было вообще не с чем. Новая жизнь его устраивала, была нормальной. И еще — Эван думал: а черт его знает, может, действительно, так лучше. И кто знает, сколько всего разного Стейблер видел за свои двадцать лет работы. Может, уже был у него в подопечных такой же, как Эван. Был — и стал чудовищем. И если так — может, Стейблер видел что-то, что можно было увидеть только со стороны... И если так — то пусть. И если так — то, наверное, не очень жалко... И даже стыд за новую судимость почти отступил.

Стыдно становилось только во сне: Стейблер все еще снился, снилась тюрьма, и Стейблер вел Эвана по коридору — совершенно голого, со скованными за спиной руками. Эван издыхал от стыда, потому что к нему из-за решеток тянулись чужие руки — но к стыду примешивалось почти невыносимое блаженство, когда Эван прикрывал глаза и чувствовал ладонь Стейблера у себя на спине. А потом Стейблер заталкивал Эвана в камеру, отдавал в чужие руки, сам оставался по ту сторону решетки и говорил ему, что так надо. И Эван становился на колени, открывал рот, прогибался в пояснице, протягивал руки, чтобы кому-то дрочить — и последнее, что он успевал сказать перед тем, как взять в рот, было всегда: «Ты только не уходи, ладно? Ты же будешь смотреть?»

А один раз приснилось другое. Снова тюрьма, камера с незнакомыми людьми, было страшно и тоскливо, и Эван сидел на полу, забившись в угол, и избегал на кого-либо смотреть. А потом поднял взгляд и увидел Стейблера на нижней койке... Стейблер приподнялся на локте, улыбнулся — мягко, как бывало раньше, и спросил: «Будешь моей сучкой, да?» И Эван задохнулся от восторга, и торопливо закивал, и пополз к нему, чувствуя себя совершенно счастливым. Он залез к нему в койку и под него, изнывая от нежности, и терялся — не мог поверить, как ему стало тепло, какие сильные руки держали его. Он метался, охватывал Стейблера за шею, прятал лицо на теплой груди, терся стояком о живот, а потом начал плакать — и не мог понять, почему. И тогда Стейблер навалился на него всем телом и зашептал ему на ухо: «Ну, ты что же, а? Не бойся. Ты не будешь один — ты же всяко раньше меня выйдешь. Сам видишь — я-то здесь надолго...» Эван заорал от ужаса и проснулся, а потом долго не мог успокоиться. Отошел только к вечеру, когда надо было уже идти на работу. Отошел — и порадовался, что сны с Марией Вальдес можно не обсуждать.

К концу марта Эван уже признавал, что скучает. Скучает по тем временам, когда Стейблер приходил один. И удивлялся, что скучает по этому — учитывая, как блестяще все прошло в последний раз, когда Стейблер пришел проверять в одиночку, и чем все закончилось.

Почему именно Стейблер перестал проверять в одиночку, дошло до Эвана не сразу — но все-таки пару недель спустя он уловил кое-что из обрывков разговоров в спецкорпусе. Стейблером очень интересовался отдел внутренних расследований. Бенсон тоже перепало немного внимания, но, насколько Эван мог понять, мурыжили в основном Стейблера, и еще с ноября. Правда, что в чем было дело, Эван так и не понял. Но вроде бы всё закончилось ничем, и Стейблера оставили в покое.

Наверное, его лицо, посеревшее и помертвевшее, как раз покой и выражало. Эван смотрел на него и едва удерживался от того, чтобы подойти и сказать: «Стейблер. Идем со мной, а? Дай мне забрать тебя отсюда, ты же сдох уже совсем. Или вот-вот. Живи у меня, я даже не замечу, что ты там — спать мы все равно будем в разное время, жратва у меня бесплатная, и её столько, что я сам не помню, какой сэндвич уже начинал грызть. И я не буду тебя напрягать. А если у вас что-то будет с Глорией, то даже ревновать не стану. И злиться не буду, честно, на то, что ты решил, что мне надо — вот так, потому что это все равно нормально... И хрен его знает, может, действительно так и и надо было, и мы просто забьем на все, что было — и на все, чего не было, а могло бы быть...»

Конечно же, он ничего не говорил Стейблеру — не имело смысла.

А в начале апреля к Эвану в дверь постучали, и, открыв, он обнаружил на пороге незнакомца.

Человек в черном деловом костюме улыбнулся сухой крокодильей улыбкой, протянул Эвану руку и представился Эдом Такером. Эван ответил на рукопожатие. Посмотрел на предъявленный бейдж, но не сдвинулся с порога, пока Такер не попросил разрешения зайти.

— Заходите, — согласился Эван. И прикрыл за ним в дверь. И даже предложил ему единственный стул в квартире, чтобы быть вежливым, а сам сел на кровать.

— Я из отдела внутренних расследований, — сказал Такер. — Я хотел бы поговорить с тобой о Стейблере.

— Говорите, конечно, — великодушно согласился Эван.

Такер совершенно не оценил попытки юмора. Только очень странно глянул на Эвана и сказал:

— Меня больше интересует, что ты мне можешь рассказать.

Эван пожал плечами.

— Шесть футов росту, телосложение среднее. Цвет глаз не помню.

Такер все-таки усмехнулся. И снова посмотрел на Эвана, задумчиво склонив голову.

— Паркс. Я ведь понимаю, что давать показания против копов — это... всегда немного тревожно. Боишься, что никто не поверит, что только сделаешь себе хуже и так далее. Но я мог бы тебе помочь, если бы ты согласился.

— Согласился на что? — уточнил Эван.

— Рассказать.

— Что именно?

— Правду. — Помолчав, Такер добавил: — И подать жалобу. Официально.

Эван моргнул. На долю секунды ему показалось, что это какой-то еще один бесплатный подарок. И что — можно, можно попробовать. Просто рассказать все, потребовать новое расследование, спросить, можно ли отозвать признание... Он сам не ожидал, насколько бешено захочется вернуть все, что было, обратно.

— Паркс? — окликнул его Такер.

Эван опустил голову. Потер рукой губы — и вспомнил, как целовал Стейблера в лоб.

Глупо, подумал он. Как все-таки глупо.

— Мне не на что жаловаться, — сказал Эван. — Обычный он мудак, ебанутый, такой же, как и все вы. Это я могу в суде хоть сегодня подтвердить.

Такер снова улыбнулся своей крокодильей улыбкой.

— И в чем заключалось его мудачество?

— Не поверишь. Шарик у меня отнял, — спокойно ответил Эван. — И это в мой день рождения. Вот скажи, это нормально?

Когда Такер ушел, хлопнув дверью на прощание, Эван откинулся на кровати и едва удержался от того, чтобы рассмеяться. Все-таки сдержался — на тот случай, если Такер все еще стоял за дверью и прислушивался; Эвану показалось, что такой, как он — может.

А работать над «Стеной» Эван так и не начал. Он просто мысленно проигрывал «Стену» у себя в голове, и знал, что чего-то не хватает, что-то нужно изменить, но не знал, что именно. Как будто внутри не хватало чего-то, что еще не было прожито...

Потом он все-таки заставил себя играть. Немного — по полчаса в день. А в последнюю субботу апреля просидел за цифровым пианино весь день. Написал в итоге мелочь какую-то, но самому вроде нравилось. Эван назвал ее «Глория» и представлял он себе эту самую мелочь тоже какой-то такой. Живой, зеленой, с лохматым стволом — и мерной капелью из протекающей трубы над потолком.

На что-то более серьезное в смысле музыки не было ни времени, ни сил. Он вкалывал на складе по двенадцать часов в сутки, отрабатывал свои общественно-полезные часы в бесплатной кухне, ходил к терапевту, ходил в спецкорпус отмечаться. И когда возвращался домой, то больше всего хотелось уснуть.

К концу мая бесплатную кухню прикрыли: обнаружились какие-то неполадки в электропроводке, их срочно чинили, а Эвана и остальных добровольцев распустили по домам на две недели. Эван не расстроился, решил, что за две недели, которые выпали вот так, неожиданно, можно будет отоспаться. Все равно из предписанной судом тысячи отработал уже семьсот. Каким образом — Эван сам не мог понять. И смутно подозревал, что девицы, заведовавшие кухней, не скупились, когда отмечали его карточку — и бывало, набрасывали лишних полчаса то тут, то там. Так что Эван вернулся домой в неприлично раннее для него время — девять утра. Открыл холодильник. Нашел надкушенный сэндвич, тупо посмотрел на него, сжевал половину. Побрел к кровати и отключился, едва голова коснулась подушки.

Его разбудил стук в дверь.

Эван заморгал, потянулся к мобильнику и посмотрел на время — одиннадцать утра. Какого хрена Бенсон и Стейблер заявились в одиннадцать, Эван не знал, но ничего, кроме раздражения, это не вызвало. Он уже привык к проверкам в шесть вечера: как раз перед работой, и Стейблера и Бенсон это особо вроде не напрягало. А сбои в рутине всегда немного злили. Вроде ты тут серьезным делом занят, свой камень на гору вкатываешь, а в тебя при этом стреляют из водяного пистолета.

— Эван, я же знаю, что ты дома, — спокойно сообщила Бенсон из-за двери. — Нам позвонили, сказали, что кухня закрыта на две недели. Отто сказал, что ты вернулся. Открой, пожалуйста.

— Не заперто, — крикнул Эван. — Заходите.

Он не стал вставать, только изогнул шею, чтобы посмотреть на Бенсон и Стейблера снизу вверх. И спросил:

— Кровать проверять будете?

— Будем, — сказал Стейблер.

Эван поднялся с кровати. Сам отбросил одеяло, перевернул матрас, тряхнул подушку. Потом Бенсон задала обычные вопросы про детей, про наркотики, порнографию. Эван ответил нет, нет, нет. Бенсон кивнула в ответ, направилась к стенному шкафу рядом с туалетом. Стейблер потянулся за ней следом, но тут же отпрянул — Эван даже не успел увидеть, почему — развернулся, ухватил его под мышки и впечатал мордой в стену.

— Господи, — раздался голос Бенсон. — Эл, ты его держишь?

— Держу, — сказал Стейблер у Эвана за спиной.

Потом Эван услышал, как Бенсон вызывает парамедиков: один пострадавший, пол мужской, возраст — пять лет. Эван все понял — и ничему не поверил. Просто — не поверил, как тогда, когда увидел детское порно у себя на компьютере.

— Я сейчас вынесу его отсюда, — сказала Бенсон.

— Да, — ответил Стейблер.

Эван попытался изогнуть шею, посмотреть — что там. Кто там.

Стейблер ухватил его за загривок и развернул лицом обратно к стене. И очень четко сказал:

— Только попробуй еще раз посмотреть на этого ребенка — и это будет последним, что ты увидишь в своей жизни.

Эван обмяк его в руках. Того, что он увидел, ему хватило и так: Бенсон выносила из комнаты кого-то очень маленького, закутанного в собственный пиджак. Из пиджака была видна только детская рука с полупрозрачной кабельной стяжкой вокруг запястья.


В кабинете для частных переговоров Эвану пришлось ждать около четырех часов
с перерывом на сбор вещественных доказательств: скоблили под ногтями, фотографировали, тыкали ватными палочками. Тайлер прибыл после четырех дня. Эван его не звал — но, как выяснилось, это за него сделал Стейблер. С какого хрена, было не очень понятно, пока Тайлер не расставил точки над i:

— Ты сейчас отбываешь условный срок. Я все еще числюсь твоим адвокатом — без меня тебя нельзя допрашивать.

— О как, — глухо сказал Эван. — И... э-э… что сейчас?

— Сейчас ждем, — сообщил Тайлер. И добавил, что состояние ребенка было более серьезным, чем казалось на первый взгляд. Разрыв селезенки, требовалась операция. И теперь мисс Кабот была твердо намерена выдвинуть обвинения в покушении на убийство — это в дополнение к похищению, изнасилованию и нападению при отягчающих обстоятельствах. И настаивать на том, чтобы все приговоры отбывались последовательно.

— Ага, — сказал Эван. — Я этого не делал...

Тайлер не ответил.

— А уже известно, откуда этот ребенок взялся там? — спросил Эван. — Я его никогда раньше не видел.

— Серьезно? Он жил на твоем этаже. С отцом.... отец снимал квартирку типа твоей, только чуть побольше размером. Две комнатки.

Отец ребенка, Майлз Дейли, работал таксистом в ночную смену, днем спал, как убитый, даже не услышал, как ребенка выманили куда-то. Когда к нему в дверь постучались и сказали, что его сын в пути в больницу, замотал головой. И сказал: «Что за бред, Кай здесь! Со мной он, телек смотрит вон...» И, действительно, телек в соседней комнате все еще был включен — мультики показывал.

Эван потер лоб ладонью. И сказал:

— Ты знаешь, у меня дверь в комнату не запиралась. В смысле — замок не работал. Любой мог зайти.

— Ясно, — сказал Тайлер. И ничего не добавил. Вообще ничего не спрашивал.

— Я этого не делал, — сказал ему Эван.

Слова, казалось, прошли мимо ушей. Все равно, что со стеной разговаривать.

К восьми стало известно, что состояние Кая стабильно. Лаборатория работала над анализами ДНК, но предварительные результаты ожидались не раньше утра. Тайлер ушел домой, а Эвана отправили в предварительное заключение.

В предварительном Эван обалдел окончательно: на этот раз оно было не просто переполнено — забито. Ни о какой одиночке не могло быть и речи — его впихнули в камеру, рассчитанную на четверых, где уже было семь человек. Эван тут же развернулся и прислонился лбом к решетке. И решил, что простоять всю ночь выйдет дешевле, чем лицо показывать.

К утру Эван начал засыпать — прямо на ногах, привалившись лицом к решетке, и все-таки задремал. И не успел отвернуться, когда в камеру втолкнули пополнение.

— Эй, знаете, кто здесь с нами? — завопил новоприбывший, как только охранник скрылся в конце коридора. — Известный человек! Что, Паркс, снова деток трогал? Что же у тебя все рукам неймется в карманах?

Потом была свалка. Какое-то время Эван еще цеплялся за решетку, но выпустил, когда ему пообещали оторвать пальцы — один за другим. Уворачиваться, когда его начали раздевать, тоже перестал. Ему сначала казалось, что он орет не своим голосом — а потом до дошло, что нет. Он не орал, не звал на помощь — просто хватал воздух открытым ртом и вздрагивал каждый раз, когда кто-то пинком раздвигал ноги, придавливал ботинком шею, плевал на задницу, а кто-то еще говорил: «Что бы ему такое туда вставить, чтоб на всю жизнь запомнил, а?». А потом Эвану показалось, что он слышит голос Стейблера.

Тогда он все-таки закричал. И орал до тех пор, пока действительно не понял, что Стейблер где-то рядом, просто не видит его за чужими спинами.

— Открывайте! — в конце концов рявкнул Стейблер. — И давайте мейс, пока я всех не перестрелял к чертовой матери!

Что именно произвело такое впечатление на сокамерников — упоминание слезоточивого газа или обещание бойни, было не очень ясно, но Эвана дружными усилиями подобрали с пола и вышвырнули из камеры в коридор — в чем мать родила. Прямо под ноги Стейблеру и охранникам.

— Одежду! — взревел Стейблер и двинул кулаком по открытой решетке. Трусы и брюки вылетели секундой позже. Потом разодранная надвое рубашка. Потом уже выбросили и ботинки — один угодил в затылок, другой попал в спину между лопаток. Дверь в камеру снова захлопнулось, но из-за решетки все еще тянулись руки, кто-то все еще орал, обещал, что все впереди. Эван молча сидел на полу и тупо таращился на ботинки Стейблера. И не решался поднять головы. Он знал, что Стейблер ему что-то говорит, но не мог понять, что именно. А потом все-таки услышал, сквозь звон в ушах:

— Эван. Одевайся.

Эван очнулся. Поднялся на ноги, встретился со Стейблером взглядом. И начал собирать одежду с пола.

Полчаса спустя они снова сидели в кабинете для частных переговоров. Тайлер опаздывал, Бенсон было сунулась, но Стейблер мотнул головой, и её не стало.

— Эван.

— Тебе нельзя со мной разговаривать без адвоката.

— Я не об этом. О том, что случилось в предварительном.

— Рубашку жаль, конечно, — ровно ответил Эван. — Но ничего, майка вот зато целая. — Он улыбнулся уголком рта. — Лэрри всегда говорил, когда погода переменчива, одевайся слоями. Сейчас вот думаю: знал, сука, о чем говорит.

— Эван, — одернул его Стейблер. — Надо возбудить уголовное дело.

— Против кого? — удивился Эван.

— Против тех, кто совершил на тебя нападение.

Эван устало покачал головой.

— Забей, Стейблер. Не имеет смысла.

— Имеет.

— Не. — Эван встретился с ним взглядом и спокойно добавил: — Другой мир, Стейблер. Их восемь, я один.

— И что с того?

— Да ничего, — устало сказал Эван. — Такое у меня уже было. Их трое, я один. В итоге они сказали, что я сам разделся, сам попросил секса, а потом сам затолкал себе в задницу ножку от стула. На спор.

— И им поверили?

— Чего бы нет. Зато я потом неделю кровью ссал.

— Это еще не тюрьма. Это предварительное, и...

— И ничего, — оборвал его Эван. — Что ты сейчас вдруг заволновался, я не понимаю? Тоже амнезия — забыл, кто я?

— Да неважно это, кто ты! — рявкнул Стейблер во всю глотку. — Есть вещи, которые ни с кем делать нельзя!

Эван уже было хотел снова съязвить, сказать что-то вроде «золотые слова» — но не успел. В кабинет для частных переговоров зашел Тайлер, сияющий и счастливый.

И попросил Стейблера оставить их наедине.

Стейблер тут же удалился, кивнув Эвану на прощание. Тайлер подсел к Эвану и сказал, что есть новости. Хорошие новости.

— Да? — сказал Эван.

— Во-первых, мисс Кабот согласилась отозвать обвинения в покушении на убийство.

— Ага.

— Во-вторых, предложила вполне разумную сделку, учитывая обстоятельства. Пятнадцать лет лишения свободы, регистрация пожи...

— Ты вообще меня слышал?! — заорал на него Эван. — Ты вообще хоть слово из того, что я говорил, слышал?! Ты хоть что-нибудь умеешь, кроме как бумажки заполнять и сделки заключать? Я не делал этого! Я не виноват, и я нихуя не буду подписывать! А Кабот пусть засунет себе свой список так глубоко, как даже у меня не бывало!

Тайлер поспешно отодвинулся от него и быстро-быстро заморгал светлыми глазами.

— Эван. Учитывая обстоятельства...

— У меня дверь в комнату, сука, не запиралась! И меня дома не бывало по шестнадцать часов в сутки — и иногда больше! Кто угодно мог войти! У меня могли ритуальные жертвоприношения проводить в квартире, и я бы нихуя не знал!

— Эван, — одернул его Тайлер. — Кай опознал тебя. Выбрал тебя из ряда фотографий. И сказал, что был с тобой. И все это — делал с ним ты. И не один раз. И не два.

Эван задохнулся. В глазах потемнело от бешенства.

— Врешь. Скотина. Врешь. — Эван двинул кулаком в стекло перегородочного окна. — Стейблер!

— Эван, — одернул его Тайлер.

— Стейблер! — снова заорал Эван. — Вернись!

— Эван. Пожалуйста...

— А ты уволен! Пошел вон! Не знаю, на какой помойке тебя подобрали, но можешь возвращаться туда, пока я тебя не пришиб!

Тайлер выметнулся из кабинета, столкнулся со Стейблером в дверях, желчно бросил: «Удачи вам», — и исчез. Дверь захлопнулась, и Стейблер устало посмотрел на Эвана.

— Что?

В голове прояснилось. По крайней мере, Эван уже не думал, что Тайлер врал. Или был подослан полицейским департаментом, чтобы посадить Эвана за преступление, которого тот не совершал.

— Кай меня назвал, да? — спросил Эван.

— Кай выбрал твою фотографию из фото-ряда.

— Это что — вместо очной ставки сейчас?

— Да. С фото-рядом ошибок меньше, кстати, чем при очной ставке.

— А ДНК...

— Пока есть только предварительные результаты. На ребенке твоего ДНК не было. Вообще постороннего ДНК не было — ребенка отмыли. Кровать, одежду, бельё сейчас анализируют.

— Это был не я! — снова взвился Эван. — Стейблер, как ты это себе представляешь вообще? Я — что? Его трахнул, вымыл, сунул в шкаф, а сам спать лег? Когда?! Вам так не терпится, что ли, меня посадить, что уже вообще все равно, за что и что на самом деле случилось?

— Эван, — одернул его Стейблер. — Ты можешь остановиться на секунду и посмотреть на это хотя бы немного отстраненно? И хотя бы признать, что это не первый раз, когда ты чего-то не помнишь? Потому что если тебе верить, то сначала, через полгода после того, как ты вышел, два копа с двадцатилетним стажем подкинули тебе детское порно! А сейчас, еще полгода спустя, тебе кто-то сунул в шкаф ребенка, пока ты спал, так, что ли?

— Блядь, Стейблер! — заорал Эван. — Ну прекрати, а? Прекрати! Ты же знаешь...

Он задохнулся, вскочил, ухватил Стейблера за руку и сжал его пальцы в ладони.

—Ты же знаешь! Ты же знаешь, блядь, ты же знаешь, что в тот раз, с теми картинками это был не я, и ты единственный, кто это знает! И ты поэтому должен понимать, что вот сейчас — это не я... Стейблер, я знаю, что у тебя карьера, и вообще — но, пожалуйста, не дай мне сесть за что-то, чего я не делал, а? Я не знаю, как — но сделай же что-нибудь! Ты же знаешь! И ты знаешь, что второй раз я уже не выйду, и ты знаешь, какой я ... и — и что я тебя...

Эван не договорил — дыхание снова перехватило, и он постыдно разревелся, все еще держа Стейблера за руку.

Стейблер усадил Эвана обратно за стол. Сел рядом, придерживая за плечи, дал прореветься.

— Ты… — едва слышно выдавил Эван.

— Я верю тебе, — сказал Стейблер. — Пиздец в том, что я верю, что ты не хотел причинять никому зла. И не хочешь. И что ты искренне нихера не помнишь — как и в первый раз. И второй. И третий. Но у тебя был год на то, чтобы найти нормального терапевта, а не ходить к этой дуре Вальдес с дипломом рисования пищевой краской по скатерти! Я Хуанга предлагал — и я не понимаю, почему ты отказался, почему ты довел себя до такого состояния вместо того, чтобы понять, что с тобой происходит! Потому что здесь много вариантов — это может быть органика, опухоль, расщепление личности, шизофрения в начальной стадии — и все это совершенно устранимо... и никто бы тебя не винил, понимаешь? Вообще никто. И мы, наверное, виноваты, что не поймали это пять лет назад, но ты попроси обследование сейчас хотя бы, а? Эван?

Эван опустил голову. Ладони Стейблера давили на плечи, и Эван сгорбился под их тяжестью. Хотелось лечь грудью на стол и уснуть.

— Иди нахер, — Эван стряхнул его руки с плеч. — Я, кажется, все понял.

— Что ты понял на этот раз? — устало спросил Стейблер.

— Что ты уже был уверен, что я больной, когда начал меня проверять, — зло бросил Эван. — И поэтому и подсунул те картинки. Чтобы заставить меня лечиться, да? И сейчас, наверное, чувствуешь себя глубоко правым в том, что сделал!

— Да не подсовывал я тебе картинки, как ты не можешь этого понять! — заорал Стейблер. — Во-первых, я так не работаю! Во-вторых, ты действительно думаешь, что я бы загрузил детское порно на ноут, который когда-то принадлежал моей дочери? Да у меня бы рука не поднялась!

— Ага. Зато поднялась бы мне отдать этот самый ноут, — зло бросил Эван. — Я помню еще, как удивился. Что ты не пожалел. Для меня. Иди нахер, Стейблер.

— Ладно, — устало согласился Стейблер. — Я что-то могу сейчас для тебя сделать?

Эван усмехнулся.

— Хочешь помочь мне еще раз? Раз уж ты такой добрый? Дай мне свой мобильник. Звонок надо сделать междугородний. Ты переживешь?

— Переживу, — Стейблер протянул ему мобильник. — Почему междугородний?

— Звоню моему новому адвокату. Мордехаю Грину. И когда он с вами покончит, от тебя даже мокрого места не останется, Стейблер. А если что останется, я потом подотру, чтоб люди не пачкались.

Стейблер закрыл лицо ладонью.

— Паркс. У Мордехая Грина, если речь о том самом Грине, который живет в Вашингтоне, нет права оказывать юридическую помощь в штате Нью-Йорк. И нет ни малейшего шанса, что он возьмется за твоё дело.

Эван пожал плечами.

— Тебе не все равно, что ли?

— Все равно, конечно, — согласился Стейблер. — Звони на здоровье.

Полтора часа спустя Эван должен был признать поражение. Телефон бесплатной юридической конторы Грина Эван нашел, но все звонки шли на автоответчик. Эван перезванивал каждые пять минут, довел батарейку Стейблера до отметки двадцать процентов, оставил сообщение. И попросил перезвонить в спецкорпус Манхэттена.

Стейблер забрал у него мобильник.

— Я подожду здесь, ладно? — хмуро спросил Эван. — Может, он прямо сегодня перезвонит.

Стейблер согласился. Выходя из кабинета для переговоров, он пристегнул Эвана наручником к стулу и сказал, что если захочется поесть или выйти в туалет, чтобы позвать кого-нибудь. Прибегут по первому зову, выгуляют, покормят.

— По первому зову, да?

— Да весь спецкорпус уже целый год вращается вокруг тебя, как Земля вокруг солнца, — буркнул Стейблер. — Почему сегодняшний день должен стать исключением?

К четырем дня Эвану перезвонил Майкл Брок. Сказал, что из конторы Грина и спросил, чем может быть полезен.

— Я хотел поговорить с Грином лично! — взбесился Эван, когда понял, что потратил пять часов только ради того, чтобы поговорить с каким-то никому не известным типом.

— Мордехай Грин работает в Вашингтоне, — сообщил Брок. — У него на данный момент есть четыре филиала, я заведую нью-йоркским. Если ты хочешь нашу помощь, тебе, к моему глубочайшему сожалению, придется работать со мной.

— Я не знаю, — засомневался Эван. — Просто у меня все очень сложно. И я хотел Грина, потому что я слышал, что он выиграл дело против штата, когда та женщина и её дети погибли...

Брок досадливо крякнул.

— Ты про Лонте Бертон, что ли? Так то дело я, можно сказать, лично раскрыл и выиграл. А помнят только Грина.

— Лично, говоришь? — задумался Эван. — Ну, ладно.

— Мне приезжать?

— Да. В спецкорпус Манхэттена.

— Окей.

— И у меня совсем нет денег, — счел нужным предупредить Эван.

— Да я уж понял. Это как обычно.

Брок приехал через полчаса. Представился. Эван ответил на рукопожатие свободной рукой — левой. Увидев Брока, он немного воспрял духом: молодой, подтянутый, самоуверенный, тот показался ему мужской версией Кабот. Еще одна пиранья — и Эван был уверен, что этот на суде заикаться не будет.

— Рассказывай, — велел Брок.

Это заняло около часа. Эван начал с Холта и дальше рассказал вообще про все сразу. И про шарик, и про Джулиард, и про порнографию, которую он не загружал, и про потерянную школу. Умолчал он только о том, что целовал Стейблера в лоб, а Стейблер обнимал его, когда поселил в доме для психов. Брок выслушал, не задавая никаких вопросов, и спросил:

— Ты действительно невиновен? Мне ты можешь сказать, я так или иначе буду тебя защищать.

— Я действительно невиновен! — снова разозлился Эван.

— Ладно. Для начала нужно разобраться с главной проблемой. Во-первых, нужно добиться разумного залога. Сколько ты сможешь наскрести?

Эван задумался

— Я даже и не знаю. У меня, наверное, тысяча есть в банке. Если продать пианино... хотя кому оно нахер нужно... если отказаться от квартиры, может Отто вернет хоть что-нибудь? Карл, может, пару сотен одолжит...

— Ясно. Ладно. Но ты не беспокойся. Будем решать проблемы поэтапно. А дело хорошее. Очень хорошее. И когда мы докажем твою невиновность и вытащим тебя отсюда, я думаю, мы с тобой будем судить штат Нью-Йорка, полицейский департамент и Стейблера лично — за всё сразу. И за некомпетентность в деле Холта, и за признание под давлением, и за злонамеренное преследование. По миллиону за каждый потерянный год жизни, пять миллионов общем и целом. — Брок хищно ухмыльнулся. — А потом уже похороним карьеру твоего Стейблера. С почестями.

— Вау, — с невольным уважением сказал Эван.

— Должен предупредить, мой гонорар — двадцать процентов.

— Да неважно. Ты серьезно думаешь, что можно выиграть?

— Я знаю, что можно выиграть. Главное — не сдавать позиции.

— Ага. Кстати, — добавил Эван, — Во внутренних расследованиях Стейблером уже сильно интересовались. Ты не можешь узнать, за что?

— Сложно, — сказал Брок. — Но я попробую. Слушание по поводу залога у нас завтра, во второй половине дня. Я принесу тебе костюм какой-нибудь. Чтобы ты не в разодранной рубашке там был. Давай, Паркс, держись. Все нормально у тебя будет, я уверен.

Вечером Стейблер доставил Эвана обратно в предварительное заключение. Там было как обычно: переполненные камеры, шум, знакомые и незнакомые лица за решетками. Эвана передали охранникам, Стейблер остался в приемной, и кто-то завопил из ближайшей камеры:

— Смотрите, Паркса ведут!

Эван невольно вздрогнул. Всю уверенность, которую он успел почерпнуть от Брока, как рукой сняло — сколько угодно можно было храбриться днем, а ночь... ночь была совершенно другим делом. Эван прикрыл глаза, попытался напомнить себе, что одна ночь — это херня, после четырех лет-то — но чем больше пытался успокоить себя, тем вернее чувствовал начало истерики.

Секундой позже его остановили.

— Соскучился, сладенький? — вкрадчиво спросил чей-то голос из соседней камеры. Метко плюнули под ноги из-за решетки, а охранник шибанул по решетке дубинкой.

К ним присоединился еще один охранник, что-то шепнул первому на ухо. Эвана снова ухватили за плечо, развернули, снова повели — и он не понял, куда именно его ведут, пока не оказался в приемной предварительного, где его передали обратно Стейблеру.

Эван озадаченно моргнул. Стейблер вздохнул, ухватил Эвана за скованные руки и повел к автомобильной стоянке. Эван молча шел за ним следом — не чувствуя ничего, кроме совершенно постыдного облегчения, хотел что-то сказать, но не мог выдавить ни слова. И только когда оказался на пассажирском сидении, спросил:

— Ты чего? Куда меня?

— На допрос, — невозмутимо сообщил Стейблер, вставляя ключ в зажигание.

— И долго... будешь допрашивать? — поинтересовался Эван. И постарался, чтобы вопрос прозвучал как можно более равнодушно, но вышло все равно фигово, потому что Стейблер тут же его успокоил:

— Всю ночь. И все утро.

— Тебе нельзя меня допрашивать без адвоката, — счел нужным напомнить Эван.

— Твой адвокат тоже приглашается, — ухмыльнулся Стейблер. — Пусть берет верхнюю койку в крибе.

Они молчали всю дорогу, а когда уже подъезжали к зданию спецкорпуса, Эван зачем-то сказал:

— А я на тебя в суд подаю.

— Да ну? — Стейблер улыбнулся уголком рта. — А сколько ты хочешь?

— Пять миллионов.

Стейблер немного опешил — на пару секунд. А потом расхохотался — совершенно беззаботно и легко, как будто Эван сказал что-то очень забавное.

— Ты зря ржешь, — сказал ему Эван, подавив подступившую ярость. — И зря меня забрал, наверное. Может, тебе повезло бы, и меня бы просто кончили в предварительном. Без меня никакого иска не было бы уже.

— Не зря, — высаживая его из машины, Стейблер хлопнул Эвана по плечу. — Мне просто не могло так охуенно повезти. Скорее всего, тебе бы просто сломали позвоночник, и ты бы ползал за мной в инвалидном кресле до конца моих дней.

— Нахуй ты мне сдался! — окончательно взбесился Эван.

Стейблер снова заржал. Еще раз хлопнул Эвана по плечу и повел в опустевшее рабочее помещение.

— Паркс, знаешь, что я тебе скажу: пять миллионов — это мощно. Я постараюсь оправдать твоё доверие.

Когда они зашли в криб, Стейблер затолкнул Эвана на нижнюю койку одной из кроватей и бесцеремонно пристегнул наручником к железной раме.

— Все. Спи, если можешь.

Потом подключил мобильник к зарядке и свалился на соседнюю койку прямо поверх одеяла. Эван какое-то время смотрел на четкий профиль в полумраке. А потом окликнул:

— Стейблер?

— Да?

— Спасибо.

Стейблер не ответил.

— Ты все еще думаешь, что это я, да? — после минутной паузы спросил Эван.

— Паркс. Отъебись.

— Ты можешь мне хотя бы сказать... что про меня говорил Кай?

— Нет. Не могу.

— Ты же все равно должен будешь передать все материалы обвинения моему адвокату.

— Вот твой адвокат придет, и передам. Вернее, передаст Кабот, когда я составлю отчет.

— Скажи сейчас мне. Все равно же придется. А я ... сейчас я просто хочу понять. Есть что-то еще? Ты говорил с соседями? Ты...

— Я говорил со всеми, кто согласился разговаривать. Вручил повестки в суд тем, кто отказался. Криминалисты прошерстили твою квартиру. Провели еще дну беседу с Каем.

— И... что сказал Кай? — Стейблер молчал. — Просто... если ты все еще хочешь, чтобы я обследовался у психиатра, я хочу понять, почему. И я хочу понять, почему ты так зациклился на мне. Стейблер, честное слово: если ты меня убедишь, я соглашусь на обследование у Хуанга. Я клянусь тебе. И если вы докажете мне, что я больной, что я это сделал с Каем — я буду лечиться. Если не утоплюсь раньше. И вообще — какая разница, сейчас я узнаю, или завтра вечером, а?

— Никакой, наверное, — сказал Стейблер.

— Ну... так скажи, а?

— В квартире отпечатки пальцев были только твои и Кая. Больше никого. В твоей кровати — ДНК только твоё и Кая. На твоем полотенце в ванной — ДНК — твоё и...

— Кая? — тихо спросил Эван.

— Да.

— А... что он сказал? Если он просто выбрал мою фотку из фото-ряда, мне кажется, этого все равно...

— Не просто, — глухо сказал Стейблер.

— А... а что тогда? — дрогнувшим голосом спросил Эван.

— Когда он говорил о тебе при отце, он почти ничего не сказал. Только показал, где ты его трогал и как. Наедине Кай говорил о тебе с привязанностью, — неохотно ответил Стейблер. — Говорил, что ты был ласковым. Что ты пускал его к себе в постель. Что ты его любишь, что вы — лучшие друзья. И что ты никогда его не бил — он сам нечаянно поскользнулся и очень сильно ушибся.

— Это как, нахуй, надо было поскользнуться, — автоматически отозвался Эван. В висках стучало, и он почти не услышал собственных слов.

— И он знал про тебя слишком много, Эван. Он знал, что у тебя родимое пятно под левым соском и широкий розовый шрам на животе, внизу...

— Нет, — сказал Эван. Накатила безотчетная волна ужаса, и он уткнулся лицом в подушку.

— И что ты плачешь во сне.

— Прекрати.

— Он говорил, что ты его кормил. По дороге в госпиталь его вырвало. В рвоте обнаружились сыр и йогурт, идентичные тем, что были у тебя в холодильнике.

Эван снова задохнулся. Замотал головой, не поднимая лица от подушки. И едва слышно выдавил:

— Лэрри нас... кормил. Мы всегда были голодные.

— Я помню, — сказал Стейблер.

Эван не знал, сколько времени он проревел в подушку. Стейблер все говорил, и Эван старался сосредоточиться на его голосе — и больше ни на чем.

— Эван. Я все помню. Я же знаю, откуда ты вышел. Я знаю, что с тобой было. И я верю тебе, я верю, что ты никогда не хотел причинить вред. Но мне действительно было бы гораздо легче, если бы ты обследовался у Хуанга. Или — господи, у любого нормального психиатра, пусть Брок приведет кого-нибудь... И если ты действительно болен, то я не знаю что. Я бы приходил к тебе в Беллвью каждый день после работы, приносил бы — я не знаю, что там носят. Цветы? Плюшевых медведей?

— Медведей, — едва слышно сказал Эван. — Значит, я все-таки? Да?

— Я не знаю, Эван. Но я очень хочу понять. Я все еще рассматриваю другие варианты, но...

— Слишком сложно, да? — безжизненно отозвался Эван.

— Да. Слишком сложно. Даже когда я думаю о том, что Кая мог бы кто-нибудь охуенно подготовить к этому интервью... И его привязанность к тебе была слишком искренней. Он спрашивал про тебя. Хотел знать, как ты. Скоро ли вернешься. И спрашивал, будет ли у него после операции такой же шрам, как у тебя.

— Вообще, про мой шрам, наверное, могла знать добрая четверть Синг-Синга, — устало сказал Эван. — Включая чувака, который его оставил.

— Все равно слишком сложно, — сказал Стейблер. — Это, знаешь, как та история с твоим компьютером и картинками. Мог ли кто-нибудь подставить лестницу к окну в световой шатхе, забраться в твою квартиру и попользоваться компьютером? Да, мог бы, теоретически. Но слишком сложно. Слишком невероятно. Ответы на такие вопросы всегда исключительно просты. Всегда.

— Ладно, — сказал Эван. — Стейблер. Прости меня? Что я тебя не слушал. И я согласен...

— На что?

— На обследование у Хуанга. Если хочешь, я скажу Броку, что ничего не надо. Хочешь?

— Нет. То есть, мой совет — Брока оставь, не помешает. Сам себя ты защищать не можешь, от бесплатных адвокатов толку мало. С Хуангом поговорим завтра утром. И он очень хороший, Эван. Правда. Профессиональный, уравновешенный, беспристрастный... полная мне противоположность. Я думаю вы поладите.

Эван не улыбнулся, не было сил. Его бросило в жар. Стыд был невыносимым, его трясло. Он откинул одеяло в сторону, попытался заставить себя успокоиться. Дышать с закрытыми глазами, думать о чем-то, кроме ребенка, которого он не помнил, но который знал его... Когда Эван снова приоткрыл глаза, он увидел, что Стейблер тоже не спит. Приподнявшись на локте, Стейблер разглядывал Эвана — пристально, оценивающе. Как будто что-то просчитывал.

— Стейблер, — попросил Эван. — Скажи мне, что я сплю, а? Скажи мне, что все это приснилось и ничего не было? Или что ты это все просто вот сейчас придумал. Как вы иногда врете на допросах. Вам же можно, да? Вам все можно... а голым ты меня уже видел... А?

Стейблер вздохнул, опустился обратно на кровать. Молчал какое-то время, а потом сказал, очень задумчиво:

— Паркс?

— Что?

— Ты не возражаешь, если я задам тебе нескромный вопрос? Я знаю, что не должен ничего спрашивать без адвоката...

— Да ладно.

— Ты иногда спишь голый?

— Бывает. Не совсем голый, так. В трусах. — Эван хмыкнул. — Сначала побаивался, с незапертой дверью. А потом понял, что неважно — все равно никто не заходил...

— Ага.

— Мне всегда жарко, когда засыпаю. Разденусь, разбросаю все нахер — а потом мерзну всю ночь и не понимаю, почему.

— Окей,— сказал Стейблер, поднимаясь на ноги. — Всё, Паркс. Спи сейчас, ладно? А завтра утром все будет нормально, мне кажется. И у тебя, и вообще.

Эван совершенно не знал, о чем речь, но спросить не успел. Секундой позже он уже послушно спал.

Когда Эван проснулся, на соседней нижней койке мирно похрапывал Тутуола, сменивший Стейблера. Эван разбудил его и попросился в туалет. И заодно спросил, где Стейблер. Тутола пожал плечами, отстегивая наручник Эвана от койки. Что происходит, он не знал, знал только, что за остаток ночи Стейблер поставил на уши всех — Крагена, Кабот, Бенсон, Хуанга. Одному Фину повезло: его задача была простой — караулить Эвана. Заодно и выспался.

Брок явился к девяти утра, обменялся рукопожатиями с Кабот, потом спросил Эвана, как тот себя чувствует. И несколько обалдел, когда узнал, что Эван провел всю ночь в спецкорпусе.

— Нет, это нормально как раз, — сказал Эван. — Я даже вроде бы выспался.

— Я надеюсь, Стейблер тебя не допрашивал без меня?

— Не. Так, поговорили немного.

— А держать рот закрытым без адвоката вообще никак, да? — желчно осведомился Брок.

Эван пожал плечами. Но пообещал, что отныне будет.

К десяти в участок вернулись Бенсон и Стейблер, и Эван проследил за ними взглядом, когда они увели Кабот в кабинет для переговоров. Беседа затянулась на добрых полчаса, и Эван издыхал от ужаса, жалея, что не видит ничего за затемненным окном и не знает, о чем там разговаривают.

Кабот вышла первой. Решительным шагом приблизилась к Броку и сообщила, что на данный момент все обвинения отзываются. И в похищении, и в сексуальном насилии, и нападении. Соответственно, Паркс может быть свободным.

— Да ну? — с улыбкой бросил Брок. — Как быстро вас озарило. Не хотите рассказать, что случилось за одну ночь?

— Вы же знаете, что мы не можем обсуждать с вами текущее расследование, — казала Кабот.

— Безусловно, — тут же согласился Брок. — Но мне бы очень хотелось знать, кто именно так удачно перевел стрелки на моего клиента.

— Мы обязательно поделимся с вами информацией при первой же возможности, — заверила Кабот.

— И мы будем ждать с нетерпением, — сказал Брок, положив Эвану руку на плечо. А перед тем, как уйти и вывести Эвана из участка, бросил Крагену: — Кстати, я настоятельно советую сменить наблюдателя у Эвана Паркса. Учитывая, что мы подаем в суд на департамент и Стейблера лично, было бы безумием позволять ему продолжать проверки. Впрочем, я думаю, эти проверки скоро прекратятся.

По дороге к машине Брок спросил:

— Жрать хочешь?

— Помираю, как хочу, — согласился Эван. — И совсем помираю, как хочу знать, что там случилось.

— А вот это, наверное, еще не скоро. Давай купим что-нибудь в «Старбаксе», идет?

Эван со вздохом пошарил в карманах и рассеянно сказал:

— Денег нет.

— Да ладно, — ухмыльнулся Брок, — вычту из твоей доли, когда придет время.

Они выпили кофе. Эван сжевал еще банановый кекс и почувствовал себя почти бодрым.

— О чем говорили-то? — спросил Брок.

Эван хотел было ответить, но передумал. Он, собственно, не знал, насколько Стейблер нарушил протоколы, рассказывая ему о результатах расследования, и не хотел, чтобы именно из-за этого у Стейблера возникли неприятности. Из-за чего-нибудь другого — сколько угодно... наверное.

— Слушай, — сказал Эван, отхлебнув кофе, — я тут подумал. И мне кажется, можно забить. В смысле, в суд подавать. То есть... Сейчас нормально, меня выпустили. Я знаю, что ты потратил на меня уже время, но я могу за это расплатиться с тобой, когда начну работать снова...

— Грузчиком, да? — сухо уточнил Брок.

— Ну... на складе, да. А чего?

— А Джулиард? Ты разве не скучаешь по школе?

— Ну… да, вообще-то.

— Но недостаточно, чтобы пошевелиться и взять обратно?

— Да просто... — Эван пожал плечами. — Видишь, Стейблер меня вытащил все-таки. Не знаю, чего там, но посреди ночи его вдруг озарило, и...

— Ну, ага. — Брок усмехнулся. — То есть, Стейблер увидел, что у тебя наконец-то появился нормальный адвокат. И только тогда он счел необходимым пораскинуть мозгами, сделать свою работу более или менее компетентно и не сажать тебя за то, чего ты не делал. И в благодарность за это ты сейчас хочешь положить к его ногам школу, карьеру и личную жизнь. Я тебя правильно понял, да?

— Ну... — Эван нахмурился.

— А то, что тебя в первый раз посадили совершенно неоправданно, это все равно уже, да? И что тебе Стейблер подсунул картинки детей потихоньку, и лишил тебя школы, и записал тебя еще на пятнадцать лет — это все нормально тоже, да? — продолжал развивать свою мысль Брок.

— Ну... нет, — признал Эван. А потом неуверенно сказал: — Слушай. А если это все-таки не он?

— Если не он, значит Бенсон. И в итоге всё выяснится.

— Мне кажется, сейчас уже ничего не доказать...

Брок усмехнулся.

— А вот это зря тебе кажется.

— Просто...

— Просто надо напрячься и провести нормальное расследование, — оборвал его Брок. — Потому что иначе, пока ты в этом списке, тебя будут дергать каждый раз, когда что-то случается с ребенком поблизости — и даже не очень поблизости. И пока тебя рассекают и рассматривают под микроскопом, никакие другие варианты уже рассматриваться не будут. Или ты все еще этого не видишь?

— Вижу, — уныло согласился Эван.

— Ну и твоей приемной комиссии будет приятно знать, что они все-таки не ошиблись в тебе. Ты же знаешь академиков, они люди ранимые. Ошибаться не любят.

— Угу, — буркнул Эван. — Один из них.. Микс. Мне дал денег из своего гранта.

— Вот. И это — я даже не говорю о том, что тебе бы в школу неплохо вернуться. И сосредоточиться на учебе и не волноваться о том, как заплатить аренду, и где пожрать. Неужели ты не хотел просто учиться, возвращаться домой и — я не знаю, писать музыку? Готовить? Привести друзей?

При упоминании о друзьях Эвана немного замутило — вспомнилась Марисса с рыжими косичками и синими глазами. И то, как Эван целовал её в лоб...

— Все хорошо, — согласился Эван, — только друзей не надо. У меня Глория есть.

— Глория — это кто? — уточнил Брок.

Эван улыбнулся.

— Довезешь до дома — познакомлю.

Брок довез Эвана до Гроув-Хауса, оглядел его с явным сомнением, но прошел вслед за Эваном в его квартиру. Восхитился Глории и ужаснулся всему остальному. И спросил:

— Ты знаешь, что вообще это нелегально? Поселить человека в квартире без замка? Дай, я надавлю на твоего лэндлорда как следует. Зуб даю, после разговора со мной, он и замок поставит, и дверь сменит, и окно вставит.

— Не надо, — отмахнулся Эван.

— Тебя все еще жизнь ничему не учит, да? Все еще собираешься жить с незапертой дверью?

— Не. Я здесь все равно не смогу уже. — Эвана немного передернуло. — Я просто думаю, что этот ребенок был здесь, и... короче, не могу я.

Брок пожал плечами.

— Окей. Залог ты какой заплатил?

— Ну... тысячу.

— Последний месяц тоже оплатил, да?

— Угу.

— Так. Тогда ты забирай Глорию и пианио и тащи к машине. Я тем временем поговорю с Отто. И спрошу его, насколько они готовы к судебному иску за ущерб, полученный вследствие отсутсвия замка на двери.


Эван выволок Глорию и цифровое пианино в вестибюль, где, в дверях оффиса Брок оживленно, но вполне мирно беседовал с Отто. Улыбался во весь рот, шутил, показывал на Эвана и разводил руками. А через полчаса Отто уже отсчитывал купюры Броку и попросил его расписаться.

— Выбил залог и последний месяц обратно, — сообщил Брок, заталкивая купюры Эвану в карман. Мог бы потрахаться, конечно, еще немного, но не стоит это времени — ни моего, ни твоего. Мы с тобой рыбу покрупнее зажарим, да?

— Ага, — согласился Эван, обнимая кадку с многострадальной пальмой.

Брок подхватил цифровое пианино в футляре с пола.

— Все. Поехали.

Во второй половине дня Брок уже вселял Эвана к себе в квартиру, устраивал на диване, знакомил с Меган — миленькой такой блондинкой, которая восприняла и пальму, и цифровое пианино, и самого Эвана вполне спокойно. Только спросила, надолго ли.

— Нет, — отмахнулся Брок, — пару дней. Дальше он свою квартиру снимет.

— Мне никто не сдает, — подал голос Эван. — У меня кредитной истории нет... и — ну, ты меня понял.

— Зато у меня есть.

— И чего?

— И ничего. Главное подписать договор так, чтобы субаренды были разрешены. Дальше — ты вселяешься, и только потом уже регестрируешься на новом месте.

— Ну... а не выселят?

— Вряд ли, — вполне равнодушно сказал Брок. — А если и выселят, то только через долгий и очень нудный судебный процесс. Который займнет не меньше трех месяцев. А к тому времени ты уже свой дом будешь покупать, а?

Эван неловко улыбнулся, но решил не спорить.

А вечером Брок достал из шкафа початую бутылку виски и подмигнул Эвану — «выпьем». И они действительно немного выпили — совсем чуточку. А поговорили прилично. Брок рассказал про дело Лонте Бертон, и Эван слушал его, затаив дыхание. И иногда даже переспрашивал, «правда, что ли?»

— Конечно. Можешь Грину позвонить, спросить, — сказал Брок, откинувшись на спинку дивана. — Ну и я не то чтобы этим особо горжусь по итогам дня — красть файл у работодателя все же не стоит. Даже если очень хочется, и даже если грязь там такая вкусная...

— И ты правда в тюрьме был?

— В предварительном — да, одну ночь. За которую сокамерники меня раздели почти до трусов... Но процесс раздевания был в высшей степени дружеским. Им просто очень понравилась моя одежда.

— Погоди. А как же ты... после того, как тебя...

— Нет, какое всё, ты что. Во-первых, права адвокатской практики меня лишили всего на девять месяцев. Во-вторых, я все равно работал у Грина, и я мог делать все, кроме как на суде выступать. Ну а потом, когда пришло время восстанавливаться, клиникa выросла, были новые громкие дела. И мы решили, что имеет смысл развернуться. И мне было совершенно все равно, где обращаться — в Вашинтгоне или Нью-Йорке.

Эван кивнул, но ему все еще верилось с трудом, что человек, работавший в Дрейк и Суини, готовившийся стать полноправным партнером и получать по миллиону в год, в один пркерасный день просто сорвался до такой степени. И ради того, чтобы разобраться в нелегальных выселениях, попросту спер нужный файл, не заморачиваясь особо. А потом принял лишение праткики и спокойно работал за тридцать тысяч в год кем-то вроде соцработника.

— Я, ты знаешь, конечно очень люблю деньги, — спокойно сказал Брок, — и за год без адвокатского звания я это понял очень хорошо. Но есть вещи, которые я люблю еще больше.

— Я просто думал, что когда лишают адвокатского звания, все уже. Карьера закончена, уже не отмыться.

— А это ты зря. Ничего не закончено. Америка, страна безграничных возможностей... — Брок устало зевнул и сказал, что пойдет спать сейчас.

— Погоди немного, — сказал Эван. — Ты узнал, за что Стейблера расследовали?

— Когда? — удивился Брок. — Я только-только документы подготовил, подавать на пересмотр твоего второго дела.

— А, да. Точно. А... — Эван задумался. — Слушай. Я знаешь еще что хотел спросить... ты не знаешь, у него никто из детей не умер?

— Ты чего вдруг? — удивился Брок.

— Просто... он как будто не в себе, что ли. Он раньше был не таким... Ты не узнаешь?

— Да я уже знаю. Все дети у него живы. Просто не живут с ним. Подробностей не знаю... — Брок покачал головой. — Но, мне кажется, с нашей точки зрения это неважно, что у него там. — Поймав сомневающийся взгляд Эвана, Брок пояснил: — Просто если человек непригоден к работе, надо увольняться или лечиться, а не распространять свою дисфункцию на рабочем месте. Это во-первых.

— Угу, — вздохнул Эван. — А во-вторых?

— А во-вторых, если судить по твоим рассказам, то он каким был, таким и остался. И за пять лет ничего вообще не изменилось. Ничего. — Брок потрепал Эвана по плечу и добавил: — Короче, ты спи сейчас. Завтра-послезавтра мы снимем тебе жильё. Потом начнем работать над твоим делом.

Брок не наврал и снял квартиру на следующий же день. Кстати, в той же многоэтажке, где жил сам с Меган, только двумя этажами выше. Просто поговорил с конторой, заведовавшей домом, сказал, что к нему приезжает друг на несколько месяцев. Возможно, на полгода. А у него дома — неудобно все-таки.

Квартиру ему сдали тут же, подписали документы, выдали ключ. И искренне извинились за то, что там осталась еще старая мебель от предыдущего жильца — и пообещали вывезти. А Брок, когда оглядел квартиру, сказал, что не надо ничего вывозить, пусть остается. А потом шепнул Эвану:

— Диван эта стоит три тысячи, если покупать новую. И телек хорош. Бери, не прогадаешь.

Эван огляделся и сказал, что все хорошо. За восемьсот басков в месяц его все устраивало: квартирка была была крохотной, но безупречно чистой, с блестящим паркетом и широким окном, выходившим на автомобильную стоянку. А из мебели — только тяжелый античный стул, ярко-красная диван, занимавшая добрую четверть квартиры, и гигантский телек с плоским экраном. И от этого создавалось ощущение, что он живет в каком-то старом кинотеатре.

— А тебе.. — Эван смутился. — У тебя проблем не будет?

Брок усмехнулся.

— Нет. А если и будут, проблемы разрешимы. — Он хлопнул Эвана по плечу и вполне искренне сказал: — Тебя нужно беречь, Эван. Ты — мой проездной билет в миллион баксов, как-никак.


Эван вернулся на работу в тот же день. Снова вечером. Долго и униженно извинялся перед Кларком, умолял, чтобы дали попробовать еще раз. И обещал, что все — железно, больше ничего никогда не случится. Честно рассказал про арест, рассказал, что его отпустили, когда поняли, что не виноват. Кларк все еще сомневался, но потом подоспел Карл и буркнул:

— Да что ты ломаешься, все равно никого пока не взял. Давай его, хотя бы уже привылки к нему.

Кларк махнул рукой и сказал, что пусть будет. Только зарплату мстительно понизил обратно. На пятьдесят центов в час.

— Мог бы и поспорить, — сказал Эвану Карл во время рабочего перерыва. — Про зарплату-то.

— Да нет, нормально. Квартира сейчас хорошая у меня, больше ничего не надо вроде бы...

А потом Эван рассказал Карлу обо всем. И про признание, которое у него выбили угрозой тюрьмы — а он ничего не делал, но все равно подписал. И предполагаемый пересмтор дела, и про адвоката, который раньше работал в «Дрейк и Суини». И иск на пять миллионов баксов. Карл слушал с явным интересом, а потом уточнил:

— Так ты теперь богатенький будешь, да?

— Выходит, что так, — согласился Эван.

Карл подумал над этим немного. А потом двинул Эвану кулаком в ухо. Не то чтобы чудовищно двинул — но достаточно сильно, Эван шмякнулся башкой об стнеу, в ушах загудело, и он несчастно взвыл:

— Сейчас-то за что!

— За то, что признание подписывал! — отрезал Карл.

Эван потер ушибленное ухо и больше с Карлом демонстративно не разговаривал. До следующего перерыва, когда они снова пили вместе кофе, и все было как всегда.

Три дня спустя Эван заерегистрировался на новом месте. И, когда отмечался, ему сообщили, что отмечается и проверяется он теперь у Тутуолы и Манча, а контакт со Стейблером ему запрещен. На что Эван вполне спокойно ответил, что контакт со Стейблером ему вообще-то и нахер не нужен. Тутуола вполне спокойно кивнул, ничего не стал спрашивать. Просто задал обычные вопросы — есть ли контакт с детьми, пользуется ли Эван наркотиками, и так далее. Все то же, что спрашивал Стейблер, точь-в-точь, как по давно разработанному сценарию. Эван спокойно исполнил свою часть сценария, сказал, что не контактирует, не хочет, не пользуется, и его отпустили с миром.

Жизнь снова тронулась с места и потекла, уже в третий раз за последний год, только на этот раз все казалось удивительно нормальным. Денег было дохрена, после уплаты аренды оставалось лишних шестьсот в месяц, и Эван не знал, что делать с таким богатством. Купил одежду. Купил цветные стеклянные пузыри-»луковки», которые наполнялись водой — для Глории, которую теперь надо было поливать, а он боялся, что будет забывать. А ярко-красные пузыри он все-таки не давали себе забыть, и он наполнял их водой раз в неделю...

А когда пришло уведомление о выселении, Эван даже не забеспокоился. Просто сложил его вдвое и принес Броку, решив, что это теперь его проблема. И проблему Брок разрешил в тот же вечер — Эван топтался в дверях офиса, пока Брок беседовал с менеджером и описывал ему сложности предстоящего судебного процесса, и уверял, что с его точки зрения выиграть это — как нехер делать. И встречный иск — тоже штука простая очень. И даже объяснил, за что именно.

Менеджер, пожилой мужик, взбешенный до предела, отправил документы в шреддер. Но сказал Броку, что этого он не забудет. Брок весело подмигнул Эвану и сказал ему:

— Зайди ко мне сейчас, ладно? Надо тут обсудить кое-что.

Эван согласился. Но сначала все-таки задержался в офисе и сам поговорил с менеджером. Один на один. И клятвенно заверил, что никаких проблем с ним не будет, сказал, что тот может постучаться к нему, если будут какие-то подозрения, и если кто-то будет жаловаться. И Эван всегда откроет, вегда поговорит. И что он благодарен за возможность. И, наверное, язык у него был подвешен неплохо, потому что менеджер немного смягчился вроде бы. И сказал в ответ:

— Ты вот знаешь, это мне урок на всю жизнь. И если зарегестрированному я, может, и сдам жильё еще раз, когда-нибудь, то адвокату — больше никогда. Удавлюсь скорее.

Эван немного посмеялся, и, пока шел к Броку, все еще улыбался...

А Брок усадил его за обеденный стол, разложил документы и сказал:

— Короче, дружище. Нужно браться за ум. Во-первых, начинаем пересмотр твоего второго дела. И первого заодно. Во-вторых, я уже начал немного потрошить Стейблера...

— Да я уже понял, — сказал Эван. — Ему запретили со мной разговаривать.

— И правильно сделали, — отрезал Брок. — И я тебе запрещаю разговаривать с ним без моего присутствия, ты меня понял?

Эван вздохнул, но кивнул, что — да, понял.

Потом они поговорили еще немного. Брок говорил, что добивается судебных разрешений на просмотр папки с делом Эвана, которая хранилась в спецкорпусе — все, что было и в электронном формате, и в бумажном. И на просмотр телефонных логов Стейблера и Бенсон. И электронной почты. И на просмотр банковских счетов Стейблера — тоже. И проводит интервью со всеми — с Крагеном, с Фином, с Манчем. С Бенсон.

— Только интервью эти ничего не дадут, скорее всего, — счел нужным добавить Брок, — все-таки они против своего слова не скажут. Разве что если их вызвать в большое жюри — тогда да. Тогда еще можно будет чего-нибудь добиться. И то вряд ли.

Эван слушал и кивал. И его немного мутило от того, о чем говорил Брок. Но желание избавиться от двадцатипятилетней регистрации и доказать, что он не грузил нахер никакие картинки, было все-таки сильнее.

— А ты можешь узнать, что случилось с тем делом? Последним? — спросил Эван. — С Каем? Мне же ничего не сказали...

— Пытался, — неохотно сказал Брок. — Узнал только, что в ту ночь, после которой тебя отпустили, было что-то вроде облавы в Гроув-Хотел. Арестовали четырех человек, включая отца Кая. А остальные подробности пока не разглашаются. Вот когда начнется суд, тогда и узнаем все. Я за этим тоже слежу.

— Ага, — согласился Эван. — Ладно... — А потом добавил: — Ты знаешь, он все-таки хорошо работает, мне кажется. Стейблер-то.

— Он может хорошо работать, когда хочет, — возразил Брок. — Но в течение года он не хотел. А потом вдруг — захотел. И за этот год успел довести тебя до абсолютно плачевного состояния.

— Я к тому, что его уважают все-таки. И ты не докажешь, что он меня подставил.

— Докажу, — с уверенностью сказал Брок. — Дело в том, Эван, что эти самые картинки, которые он тебе подсунул — это просто вишенка на торте. И когда я подробно и обстоятельно докажу на суде, как он целенаправленно разрушал тебе жизнь, ни у кого даже сомнений не останется, что он мог бы. Будет и мотив, и возможность — и в конце концов, даже если его за это не посадят, то все будет и так понятно.

— Окей, — согласился Эван. — Ладно. А что мне надо делать?

— У психиатра будешь обследоваться? — спросил Брок.

Эван тут же замотал головой.

— Почему?

— Я не сумасшедший.

— Ну, окей. Но, мне кажется, неплохо было бы провериться. Пройти структуированные интервью, провести томографию, проверить, есть ли склонность к педофилии — знаешь, есть ведь достаточно точные для этого тесты. И все это — в частной клинике, я договорюсь. Никто даже знать не будет.

Эван пожал плечами. Особого доверия к тестам и психиатрам он не испытывал. Впрочем, он ни к чему особого доверия уже не испытывал.

— А если вдруг найдут что-то? — спросил Эван.

— Тогда мы никому не скажем, — спокойно ответил Брок. — Я же твой адвокат, Эван. Это сторона обвинения обязана мне выдавать всю информацию, которая может тебя потенциально оправдать. А у меня нет взаимной обязанности давать им материалы, которые могут тебе навредить. Лгать и пoддерживать ложные показания я не могу, это да. Но я на твоей стороне — и если даже мы узнаем, что у тебя есть влечение к детям, это неважно в целом. Важны действия, а не то, что у тебя в голове. И в голове ты вообще имеешь полное право делать вообще все, что хочешь.

Эван подумал, и спросил, сколько это будет стоять.

— Десять тысяч в целом, — сказал Брок.

— И ты думаешь, что надо?

— Думаю, что надо, да. Мне будет легче работать, если ты согласишься.

Эван боялся тестов, беседы с психиатром, возможных результатов. И не очень понимал, что будет делать, если у него из головы вытащат что-то страшное и чудовищное, чего все время ожидал Стейблер. А потом выяснилось, что бояться было нечего. Все тесты вернули почти нормальные результаты. И интервью тоже.

И в итоге Эвану сказали, что влечения к детям не обнаружено. Имелись некоторые проблемы с гневом, проблемы с доверием, которые граничили с субклинической паранойей. И посттравматическое стрессовое расстройство еще было — в слабой форме.

Брок вцепился в это постравматическое расстройство, как питбуль. Челюсти сомкнулись — и все. Потом Брок только задумчиво жевал и говорил, что использовать ПТСР ради того, чтобы выбить признание — это очень красиво. Очень. И этот шедевр обязательно нужно показать людям.

Несмотря на бурную деятельность, которую развернул Брок, дела шли медленно. Судебный указ на просмотр электронной почты Стейблера не дали. Телефонных логов — и подавно, полицейский департамент сослался на то, что информация конфиденциальна, и суд согласился с ними. Но потом Брок все-таки выцарапал папку с делом Эвана, которую в своё время вел Стейблер. И просматривая записи, Эван ловил себя на том, что почти надеется найти код от своей двери в Рейнбоу-Хаус в этом файле. Просто — что Стейблер записал все-таки, и значит, кто-то мог увидеть и воспользоваться... Но кода там не было. Вообще ничего не было, кроме кратких отчетов — после каждой встречи или проверки.

А сами отчеты были вполне нейтральными. Или даже — положительными, что ли. Стейблер писал, что Э. П. намеревался укорениться там, где вырос, получить образование, вернуть долг обществу. Э. П. высказывал заинтересованность в интимных отношениях с ровесниками (на этом моменте Эван подавился чаем и вслух сказал, что Стейблер себе безбожно льстит). Э. П. работал. Э. П. не был замечен в попытках контактировать с детьми. Э. П. сотрудничал с наблюдателями. И так далее. В файле не были упомянуты ни шарик, ни ириска, ни все те моменты, когда Эван срывался и орал на Стейблера — те случаи были пару раз помечены как «Э. П. успешно контролирует краткие приступы гнева без посторонней помощи».

И прочитав все это, Эван засомневался.

— Слушай, — сказал он Броку. — Мне кажется, что... ну, короче, что он это мне просто мозг трахал, когда был один на один со мной. Чтобы быть уверенным. А когда писал отчеты, все нормально писал про меня. И...

— А мне здесь видится что-то другое, — оборвал его Брок. — Что он видел, что с тобой все нормально, и тем не менее продолжал целенаправленно давить на тебя. И когда понял, что выдавить ничего не сможет, то решил, что нужны более серьезные меры.

— Я не знаю…

— Зря. Когда написанное не совпадает с тем, что происходит на самом деле — ничего хорошего в этом нет.

В результате Брок решил, что материала для повторного суда достаточно – и плевать на телефонные логи. Эван очень боялся — воспоминания о предварительном, о залоге в двадцать пять тысяч, обо всем, чем ему грозили в свое время в случае отказа от признания, были слишком ясными. Но волновался он зря: все прошло очень мирно и по-деловому. Возможно, потому, что Брок провел достаточно подготовительной работы с Кабот, которой, судя по всему, пришли инструкции из офиса окружного прокурора: отозвать обвинения, признать и сделку, и признание недействительными, отказаться от повторного возбуждения дела, перевести Паркса в список первой категории и известить его об этом в письменном виде.

— Покрывают своего, — с уверенностью сказал Брок Эвану после суда. — Знают, что Стейблер натворил дел, и теперь прячут его. И логи хранят, и е-майлы берегут, как зеницу ока. Но ничего. Еще наступит весна.

— В смысле?

— В смысле, снег сойдет, и видно будет, где кто кости закапывал, — сказал Брок.

— Слушай. А что, если Стейблеру там… наверху сказали это сделать?

— А если ему велели тебя подставить, и он послушался — это еще более мерзко, чем если бы ему самому в голову пришло, — отрезал Брок.

Эван не мог не согласиться.

То, что его оправдали, он осознал только две недели спустя, когда сообщил об этом Миксу, и тот велел без промедления заполнять обращение в Джулиард и подавать петицию на восстановление стипендии. Правда, добавил, что хрен знает, восстановят или нет, но попробовать имеет смысл. А потом спросил:

— Что случилось-то на самом деле, ты знаешь?

— Нет, — сказал Эван.

Это было досадно — вообще ничего не знать. Ни что на самом деле случилось с Каем, ни какие процессы пошли в полицейском департаменте после того, как Брок начал заваливать их вызовами в суд.

Брок говорил, что все придет со временем. И они все поймут, все выяснят. И продолжал рыться — «искал кости». Подавал апелляции, требовал доступа к е-майлам Стейблера, но теперь только к тем, что касались Паркса. Полицейский департамент не сдавался, на этот раз ссылаясь на внутреннее расследование. Услышав об этом, Брок рассмеялся и сказал, что конец уже виден. А потом, достаточно быстро и без особых усилий, он получил доступ к личным финансам Стейблера за последний год. И, получив и просмотрев, выдал очень задумчивое и очень уважительное: «Ого!»

— Чего? — хмуро спросил Эван. От мысли, что он сует нос в личные финансы Стейблера, было не по себе. Как будто в трусы заглядывать или таращиться в компьютер через чьё-то плечо.

Как выяснилось, у Стейблера не было ничего. Не просто мало сбережений — а вообще пусто. Не было ни дома, ни средств в пенсионном фонде. Из недвижимости — двухкомнатная квартира на Манхеттене, машина. А из задолженностей — ссуда в триста с лишним тысяч, которую Стейблер теперь потихоньку выплачивал.

Из бесед с бывшими соседями Стейблера и его рабочего досье Брок тоже почерпнул интересную информацию. Два года назад Стейблер развелся и ушел в неоплачиваемый отпуск личного характера на полгода. Объяснений к этому не прилагалось. А потом вернулся и возобновил работу. Примерно в это же время Кейти забрала двух младших детей и уехала из Нью-Йорка.

— Это же надо, как человек оттянулся, — весело сказал Брок. — Он же, выходит, полмиллиона на что-то потратил, как минимум.

— На что можно потратить полмиллиона? — удивился Эван, которому все еще казалось, что даже двадцать баксов за день потратить надо постараться.

— Да на все, что угодно. Азартные игры, наркотики, красивых девушек. — Он покосился на Эвана и весело добавил: — Или красивых мальчиков...

— Гм. — Эван представил себе Стейблера в казино в обнимку с каким-нибудь мальчиком по вызову и мотнул головой — нет, не складывалось.

— Впрочем, есть и другие варианты, — добавил Брок. — Лечение в наркологической клинике, например.

— Или...

— Или очень хороший адвокат. Который пашет на тебя в течение полугода и ничем другим больше не занимается. И если так, хотел бы я знать, что случилось. И что он устроил с собственными детьми.

— Ты ведь так и не узнал, за что на него завели дело во внутренних расследованиях? — спросил Эван.

— Нет, — с сожалением сказал Брок, — все молчат, как рыбы. Проклятье какое-то, в любом месте хоть какие-то сплетни уже можно было бы выудить.

Эван кивнул. И даже было подумал: может, забить на всё нахер? Когда он высказал эту мысль Броку, тот спокойно ответил, что забивать поздно. Во-первых, слишком много работы уже проделано. Во-вторых, они уже близки к успеху. В-третьих, каким образом Эван собирается расплачиваться с клиникой, проводившей тесты, да и с самим Броком, если уж на то пошло: «Я работал на тебя по шестьдесят часов в неделю, иногда больше. Мой обычный тариф — двести в час. Ты точно можешь себе это позволить?»

Эван вздохнул. Спорить не стал — в конце концов, он все еще хотел понять, что именно случилось, но ощущение было немного гадостное. Как будто запустил какой-то гигантский механизм, а остановить этот самый механизм уже не было возможности. Даже если захочется...

Он помнил, что нельзя, и что не надо, и даже понимал, что это глупо. Но все равно не выдержал и, когда отметился в спецкорпусе в очередной раз, не стал возвращаться домой. Ошивался у дверей, потом просто сидел на ступенях широкого крыльца, ждал, пока закончится рабочий день. Проводил взглядом Бенсон, Фина и Манча, которые вышли из дверей вместе. Потом ушел Краген — тот заметил Эвана, нахмурился и позвонил кому-то с мобильника по дороге к машине. Может, даже и Стейблеру: напомнить, чтобы тот не разговаривал с Парксом...

Стейблер вышел последним. Увидел Эвана и остановился в дверях. Эван поднялся на ноги и посмотрел ему в лицо.

— Мне нельзя с тобой разговаривать, — сказал ему Стейблер.

— А мне — с тобой, — тихо ответил Эван.

Стейблер улыбнулся уголком рта. Эван побрел к нему навстречу, не разбирая пути, не видя и не слыша ничего вокруг, пока не подошел вплотную, — и тогда ткнулся лбом ему в плечо, в шершавый синий свитер. И замер, когда почувствовал, что Стейблер почти обнял его в ответ — хотя тот, конечно, не обнял, просто неловко потрепал по спине. И Эван так и стоял — с ощущением, что просто уснул и сейчас видит один из своих снов, где его держали сильные руки, и он чувствовал чужое тепло, и умирал от восторга и стыда. Казалось, что если постоять так вот еще немного, то он научится отличать Стейблера по запаху... как собака.

— Ты чего? — мягко спросил Стейблер.

Эван не ответил. Хотя очень хотелось спросить — «зачем», и «нахуя нам это надо, а, говорить через адвокатов — а с друг другом чтобы было нельзя», и «было бы ради чего...»

Стейблер снова потрепал его по спине. И сказал:

— Ничего. Недолго осталось. Скоро всё закончится.

— Я и начинать-то не хотел, — беспомощно сказал Эван. — А сейчас тебя Брок доест.

Стейблер вполне спокойно ответил:

— Нет. Разве что пожует немного. Но по итогам дня, в этом нет ничего страшного. У нас тоже очень хорошие юристы, у меня — отличный делегат...

— Который тебя уже отмазывал, да? — буркнул Эван. — Не скажешь мне, за что на тебя дело заводили?

— Нет. Не скажу. — Голос Стейблера оставался спокойным.

— Думаешь, я это буду использовать против тебя, да? — Эван чуть отстранился и заглянул ему в лицо.

— Я думаю, что сейчас мне нужно слушаться своего делегата, — мирно сказал Стейблер. — А тебе — своего адвоката. И ты большой молодец, что нашел себе Брока.

— Ага. И звонил ему с твоего мобильника, — буркнул Эван.

Стейблер снова улыбнулся, едва заметно. А Эван вздохнул и потеребил его за рукав свитера. Снова захотелось уткнуться носом Стейблеру в плечо — и он снова вспомнил, как Стейблер забрал его из предварительного, просто вырвал и увел, потому что мог, хотя и не должен был, если бы следовал своим протоколам...

А потом чуть не свел с ума — и даже смог заставить Эвана поверить в то, что он действительно мог бы. Приманить ребенка, накормить, затащить в постель...

— Стейблер?

— Да?

— Скажи... когда ты мне рассказывал про Кая. Ты сколько наврал? Про ДНК, про то, что он говорил?

— Я не могу с тобой это обсуждать. Кая, текущее расследования. Ты же знаешь.

— И не можешь мне сказать, что это вообще было, да?

— Не могу. Подробности пока не подлежат разглашению. Я вообще не должен с тобой ничего обсуждать из работы.

— А если я расскажу Броку, как ты трахал мне мозг? — спросил Эван.

Стейблер пожал плечами.

— Можешь рассказать, если хочешь. Мне это вряд ли повредит.

— Да ну? Почему это? — Эван снова разозлился. — Потому что ты так охуенно встроен в спецкорпус, что тебя не выплюнут, как старую жвачку, когда поймут, насколько ты ебанулся? Или потому, что ты и так уже по уши в дерьме и еще пара дюймов погоды не сделает?

Выражение на лице Стейблера было не совсем понятным. На долю секунды он вроде бы засомневался. А потом мягко сказал:

— Эван. Ты же понимаешь, что это все — часть процесса. И что я действительно не могу сейчас дать тебе ответы. А когда все закончится — смогу.

— А ты уверен, что сможешь? — снова взбесился Эван. — Потому что если тебя посадят за то, что ты подкинул мне детское порно, тебе в тюрьме в первый же день и зубы выбьют, и язык вырвут!

Стейблер глянул на него с искренним интересом.

— Ты этого очень хочешь сейчас, да?

— Нет! — отчаянно крикнул Эван. — Я просто хочу, чтобы ты мне ответил! Если не про то, почему ты так меня охуенно подставил с этими картинками, и не про твои терки с Такером, то хотя бы про Кая расскажи! Я же никому — господи, я просто хочу знать, сколько ты наврал и что там было-то! Почему у меня сидел голый ребенок в шкафу — ты бы на моем месте не хотел знать, а?

— А откуда ты знаешь Такера, да еще и по имени? — удивился Стейблер.

— Так он приходил ко мне. Еще... черт, не знаю, когда. Когда я уже жил в Гроув-Хотеле, короче. В начале апреля, что ли...

— Чего надо было?

— Ну, говорил, что я могу на тебя пожаловаться, если есть на что. Давать показания, такие дела...

— Серьезно? — восхитился Стейблер. — Неутомимый человек. А ты что?

— Да ничего. Нахер его послал, — раздраженно буркнул Эван. — И совершенно зря, насколько я понимаю.

Стейблер неопределенно хмыкнул в ответ.

— Расскажи про Кая, — еще раз попросил Эван. — Стейблер? Я клянусь. Даже если ты мне все наврал. И даже если ты специально мне трахал мозг. Я все равно никому не скажу, понимаешь? Даже Броку. Я же уже обещал, и я никогда тебя не предавал. Честное слово, я просто хочу понять...

Стейблер обреченно махнул рукой и опустился на ступени. Эван сел рядом с ним, привалившись плечом к его плечу.

— Сколько наврал-то? — мирно спросил Эван.

— Нисколько.

— Про ДНК у меня в постели и на полотенце?

— Чистая правда.

— А остальное? — опешил Эван. — Он говорил, что я его кормил и брал в постель? И шрам? И родинка?

— Все так.

— Но... — Эван окончательно растерялся. — Тогда...

— Ты читал сказки в детстве? — спросил Стейблер.

— Ну, да...

— Помнишь про Златовласку и трех медведей?

— Не понял, — растерянно сказал Эван. — То есть помню, но...

— Ты, кажется, был его медведем, — сказал Стейблер.

Эван озадаченно моргнул.

— Он… просто приходил?

— Да. Чаще — пока тебя не было. Ел. Спал в твоей кровати. Пару раз высморкался в твоё полотенце. Когда слышал, что ты возвращаешься, прятался в шкафу.

— Но... у него были на руках кабельные стяжки.

— Если вкратце, его сдавали в аренду. Связывали руки, усаживали перед телеком, и он ждал, пока за ним придут. Его даже предупредили, что если вдруг возникнут какие-то вопросы о том, кто его трогает, и где, и так далее — назвать тебя. Показали твою фотографию на флаере. А он запомнил номер квартиры. Однажды устал ждать, пока за ним придут, и пошел искать квартиру с твоим номером. И нашел.

— И часто он... приходил?

— Насколько я понимаю, пару раз в неделю, в течение двух месяцев. Иногда смотрел, как ты спишь — но ты никогда не просыпался. Собственно, оттуда он знал и про шрам, и про родинку — ты же полуголый спал.

Эван невольно вздрогнул.

— И он действительно к тебе привязался, — сказал Стейблер. — Когда рассказывал про тебя, про то, как ты его кормил, любил, трогал и брал к себе в постель — ему казалось, что он рассказывает что-то очень хорошее про тебя — и во-первых, ему сказали назвать тебя, а во-вторых, другое «хорошее» он себе представить все равно не мог. А на самом деле для него это была идеальная дружба. Ты же просто спал и ничего про него не знал.

Эвана снова передернуло.

— Слушай. А из тех, кто его забирал, и так далее... никто, что ли, не заметил, что он куда-то пропадает?

— Заметили, что пропадает, но где прячется, поняли далеко не сразу.

— Так это... у меня же дверь не запиралась.

— Да в этом доме добрая треть дверей не запиралась. А проверять одну дверь за другой никто не рисковал — за такое можно было и ножом в брюхо получить. Но даже когда поняли, не рискнули к тебе заходить.

— Почему?

— Да вот...— Стейблер улыбнулся. — Побаивались там тебя, как выяснилось.

— Меня? — окончательно обалдел Эван.

— Да. Как-то ты очень круто себя поставил. Сильный, молодой, здоровый, нихрена никого не боялся, плевать хотел на то, что ты в списке — единственный во всем Манхеттене. И пропадал где-то все время, как будто эта комната тебе особо и не нужна была. Не знаю, что про тебя придумали там, но все были уверены, что ты с оружием.

Эван вздохнул.

— Стейблер?

— Да?

— Я понимаю, почему ты на меня подумал. И ДНК, и вообще... и умолял меня обследоваться...

Стейблер кивнул.

— Мне показалось, что это уже четвертый раз, что ты забываешь что-то.

— Ты опять про порно? — уточнил Эван, поборов приступ привычного бешенства.

— Да.

— Сука! — разозлился Эван. — Слушай, вот что это такое? Каждый раз, когда я думаю, что ты вроде человек — ты тут же находишь способ убедить меня в обратном! Ты же знаешь, что это не я! Ты — единственный, кто знает! Неужели ты настолько трусливый, что у тебя даже нет остатков совести сказать, что да, заебался, боялся за детей, не думал мозгами, сделал то, что считал нужным?

Стейблер устало вздохнул.

— Этот разговор у нас с тобой уже был, мне кажется. Но я повторю еще раз. Во-первых, как я уже тебе говорил, у меня есть рабочие логи, которые доказывают, что я был на работе в то время, когда эти картинки были загружены на твой компьютер. Бенсон тоже, кстати. Пришли вместе, как обычно. Во-вторых, я действительно этого не стал бы делать. Никогда. Как бы я ни боялся за детей.

— Да ну? Прямо-таки никогда? Даже если бы ты знал, что я убиваю, а доказать бы не мог?

— Если бы я стопроцентно знал, что ты убиваешь, и не мог бы доказать, я бы тебя пристрелил, — спокойно сказал Стейблер. — Наверняка и не раздумывая. А подбрасывать мерзость не стал бы. Мне кажется, ты должен увидеть разницу.

Он поднялся на ноги и, не прощаясь, зашагал к автомобильной стоянке. Эван проводил его взглядом и крикнул в спину:

— Кто тогда, а?

Стейблер молча вскинул руки — «я сдаюсь, не знаю».

(3)


Карл был не в настроении — постоянно дергал Эвана — то велел еще раз пересчитать плееры, то обещал убить, если Эван опять будет сбрасывать пузырчатую упаковку в дверях.

— Слушай, — спросил Эван, сгребая шуршащий пластик в охапку, — ты когда-нибудь забывал что-нибудь?

Карл очень мрачно посмотрел на него. И совершенно не понял вопроса, потому что ответил веским и четким:

— Я тебе забуду!

Эван тут же от него отстал, и уже только в конце смены Карл спросил у Эвана, с каким ковром он на этот раз трахается.

— Не, не ковер, — рассеянно сказал Эван. — Ковер — это вообще было мощно...

— Да, — согласился Карл, — главное никому не говорить и никого не спрашивать.

— Ага, — сказал Эван. И тогда его озарило. Насколько верно, он уже боялся предполагать — и все же задумчиво спросил: — Слушай, а если я рано уйду, в смысле, прямо сейчас, ты меня завтра побьешь?

— Да! — отрезал Карл.

— Сильно?

— Не очень.

— Окей, я тогда побегу сейчас.

Он выскочил из дверей склада на заднюю улицу и помчался сломя голову. И не останавливался, пока не добежал до Рейнбоу-Хауса, где столкнулся в дверях с Джеффом и чуть не сшиб его с ног.

— Тебя тоже с добрым утром, — не очень дружелюбно сказал Джефф. — Чего надо?

Эван извинился. И тут же сказал:

— Слушай, я хотел спросить, кто меня навещал? В смысле, когда я здесь жил?

Джефф вздохнул.

— Тебя уже спрашивали, да?

— Постоянно. И никто к тебе не приходил, кроме тех двоих, которые тебя проверяли. Бенсон и Стейблер. Они же потом и спрашивали, кто еще у тебя был.

— Ага.

— Потом глава спецкорпуса лично приходил, спрашивал. Имени не помню. Потом кто-то в штатском, но с бейджем.

— Такер?

— Может быть... Потом приходила глава «Кидсейфа», с тем же вопросом. Её я запомнил — Джулия Киндер. И твой адвокат еще вот.

— Ага. И больше совсем-совсем никто, да?

— Совсем никто. И сколько раз пришлось логи посетителей копировать, я даже уже и не помню. Ты же знаешь, всех гостей и визиты полиции мы записываем, документы спрашиваем.

— Ага, — согласился Эван. Порылся в кармане, достал мобильник. И нашел фотку Мариссы. Ту самую, «насильную», с нарушением личных границ. — А она разве не приходила?

Джефф прищурился.

— Приходила, да. Помню её. Вроде раза четыре приходила. Но она не к тебе.

— А к кому тогда? — удивился Эван.

— А я не помню, она номер квартиры дала и пошла себе. Она же из какой-то конторы была. По уборке квартир. Приходила в перчатках, с рабочим рюкзаком, распылителем от лизола... Карточка пластиковая на шее, с фотографией.

— И ты не стал её записывать, да? — уточнил Эван.

— Так это, — Джефф растерялся, — когда поставщики услуг приходят, мы не записываем. Многие не хотят, чтобы знали, что к ним медсестра приходит. Или соцработник. Или адвокат. Или даже уборщик...

— Какая умная все-таки девочка, — тихо восхитился Эван. — Была.

Джефф посмотрел на него почти с сочувствием.

— Сперла что-то у тебя, да?

— Да лучше бы сперла! — взбесился Эван.

— Так я же говорил, не надо код от двери никому давать, если не уверен в человеке! А если уж дал и ошибся, сказал бы мне, я бы новый тебе сделал.

— Я и не давал! В смысле — ей не давал. А ты вот... ты зря не записываешь всех!

Джефф помрачнел.

— Слушай, да если бы я знал, сколько мне от тебя будет неприятностей...

— Угу, — буркнул Эван. И мрачно добавил: — Если бы я знал, сколько мне от меня будет неприятностей, я бы вообще побоялся рождаться!

Джефф усмехнулся.

— Да мы бы все так и остались в Гуфе, дураков-то мало...

— В Гуфе?

— Хранилище нерожденных душ, — сказал Джефф, направляясь к офису. — Так. Короче, сваливай. Мне работать надо. А кино посмотри, «Седьмое знамение» называется.

Через полчаса Эван уже разговаривал в «Старбаксе» со Стейблером, которому позвонил из автомата и сказал прийти. И что удивительно, Стейблер пришел. Без делегата, без напарницы. Купил кофе, сел за столик рядом с Эваном и еще раз напомнил, что им нельзя разговаривать.

— Но ты же пришел, — возразил Эван.

— Восполняю нехватку острых ощущений в организме, — ухмыльнулся Стейблер.

— Я знаю, кто это был, — сказал ему Эван. – Мариссa. Но я не знаю, как.

— Иди к своему адвокату, — отрезал Стейблер. — Пусть займется.

Эван прикрыл глаза, пытаясь побороть волну не то ненависти, не то отчаянья.

— Стейблер. Я просто не хочу тебя... короче, если ты...

— Если я — что? — уточнил Стейблер.

— Если ты знал, что я дружу с Мариссой, но не знал еще, кто она. Думал, просто какая-то девочка девятнадцатилетняя дружит с насильником. И если тебе велели дать ей код, потому что...

— Эван, — оборвал его Стейблер. — Во-первых, если бы я это сделал, я бы уже рассказал это, понимаешь? Еще в ноябре прошлого года, когда мы выясняли, у кого мог бы быть код. Во-вторых, я не знал Мариссу. Я узнал о том, кто она, только в конце октября. Я с ней не общался, не разговаривал, не переписывался. Даже не знал, как выглядит, кроме как с твоих рассказов. Её даже в департаменте не видели, она держалась в стороне от шума и репортеров, не светилась нигде. Информацию передавала через Джулию Киндер. В третьих, я бы не стал, потому что так не делается.

Эван бросил на него хмурый взгляд.

— Точно не делается? Даже если тебе приказали? И велели молчать, иначе — конец карьере? Точно мог бы позволить себе такую роскошь? У тебя, я так понимаю, денежные проблемы сейчас.

Эван ужаснулся собственным словам, как только понял, как они прозвучали. А Стейблер беззлобно улыбнулся.

— Ты, мне кажется, сделал неверные выводы из просмотра моих финансов. Штука в том, что именно сейчас, как никогда раньше, я действительно могу позволить себе любую роскошь. И поэтому я и встречаюсь с тобой без делегата, и — ну, ты меня понял. А вот ты — точно не можешь позволить себе разбрасываться информацией направо и налево. И я не понимаю, почему ты пошел ко мне, а не к Броку.

— Не знаю, — устало сказал Эван.

Потому что я все еще боюсь, что ты накосячил — и если так, если ты просто ошибся, я все равно не хочу тебя доедать.

Или просто — привычка. Я же всегда прихожу к тебе. Мне все кажется, что ты можешь — и вот-вот что-то сделаешь и спасешь...

— Наверное, я просто хочу, чтобы это был ты, — сказал Эван.

Стейблер кратко кивнул.

— Я попробую. Начну со своей стороны. Во-первых, нужно связаться с криминалистами — посмотреть, не найдем ли чьего-нибудь еще ДНК на ноуте. Который все еще хранится в вещественных доказательствах.

— Год спустя-то? — хмыкнул Эван.

— Попробовать имеет смысл. Ты не представляешь, сколько себя человек оставляет, когда где-то находится. Мы же все время что-то теряем — волосы, ресницы, клетки кожи...

Эвана немного передернуло. Но он признал, что да, попробовать надо. И добавил:

— Знаешь, можно еще к Киму зайти. Моему бывшему соседу. Он мой стол зеленый забрал — может, на нем тоже что-то осталось...

— Хорошо, — согласился Стейблер. — Начнем с этого. А ты все-таки поговори с Броком. Пусть за эти предполагаемые пять миллионов поднапряжется и выбьет мои е-майлы из полицейского департамента.

— А сам ты их не можешь отдать, да? — уточнил Эван.

— Нет.

— Хоть скажи, что выбивать! — взмолился Эван, — он уже дважды обращался, и ему каждый раз говорят, нет, слишком обширные параметры, надо сузить.

— Так сузь, — посоветовал Стейблер, — кто тебе мешает? Ты же знаешь, с кем я переписывался. Или можешь догадаться сам, мне кажется.

Эван действительно догадался — сразу же, как только Стейблер ушел. А через три недели Брок все-таки выбил переписку Стейблера с Рупертом Вайли, в которой упоминался Эван Паркс, и принес домой стопку компьютерных распечаток.

***

Перевести в Бруклин, безотлагательно.
И. М.

Настаивал. Предлагал. ЭП отказался. Выбрал Мнх.
Э. Ст.

И теперь он будет жить рядом со школой, да? Ты совсем не мог его заставить подыскать что-то другое?
И. М.

Тысяча десять футов.
Э. Ст.

Что ты будешь делать, если вокруг него начнут исчезать дети?
И. М.

Работать.
Э. Ст.

Может, сам хочешь поговорить с активистами из «Кидсейфа»? И объяснить им, что тысяча футов тебя устраивает, как отца четверых детей.
И. М.

Могу только сказать, что статистически риск рецидива ниже, когда есть жильё и работа
Э. Ст.

Ок
И. М.


Требую пояснения протокола. Э. П. дал мне и Бенсон код от своей двери. Просил не добавлять в личное дело.
Э. Ст.

Все равно добавь. Или сообщи мне.
И.М.

Э. П. не давал на это согласия.
Э. Ст.

Это действительно отклонение от протокола — владеть информацией, которая не добавляется в личное дело.
И. М.

Скажу Э. П., чтобы сменил код тогда, да?
Э. Ст.

Нет. Пусть хотя бы у тебя будет.
И. М.

Ты уже проверял, когда Э. П не было дома?
И.М.

Нет.
Э. Ст.

Бенсон пусть проверит хотя бы один раз, когда он под ногами не путается. У тебя, мне кажется, глаз замылился.
И. М.

ОК.
Э. Ст.

Результаты?
И. М.

Лив говорит, отличная квартира, завидует черной завистью.
Э. Ст.

ЛОЛ. Но все чисто, точно? И ноут, и кровать, и книги?
И. М.

Да.
Э. Ст.


Спасибо. Личное твоё мнение — как он?
И. М.

Мне кажется, все нормально. Склонности к рецидиву не вижу.
Э. Ст.

Cлава богу. Успокою истеричных активистов завтра. А ты все-таки не расслабляйся с проверками.
И. М.

Я не расслабляюсь.
Э. Ст.

— Нехрен было код кому попало от двери давать, — зло бросил Брок. — Когда даешь код, это подразумевает согласие на посещение.

— Да я понимаю... Но... черт. Бенсон, что ли? — Эван нахмурился. — Мне все-таки кажется, она не стала бы. Слишком правильная какая-то.

— Ты, можно подумать, её знаешь.

— Не знаю, — признал Эван. — Но что тогда там делала Марисса?

— Все поймем со временем, — пообещал Брок. — Кстати, как ты знал, с кем Стейблер переписывался?

— Да я не знал. Догадался. Я этого... Руперта Вайли встречал же в участке. Он лично приходил, спрашивал про меня. Рукопожатиями обменялись.

— Ясно.

— Я только не понимаю, — добавил Эван, — почему он подписывается «Ай Эм».

— А, — Брок улыбнулся. — В этом нет большой тайны. Вайли заебался окончательно, переправил большинство круглых столов, встреч с активистами и переписку со Стейблером своему заместителю — Инго Миккола. Тот даже отвечал на его е-майлы. Только подписывался собственными инициалами, чтобы указать, кто отвечал...

— А. Да, это я понимаю, вообще пиздец — сколько времени все занимало у них. Я видики смотрел на ютубе, кто-то телефоном снимал...

— Я вот думаю знаешь, что? — перебил его Брок. — Жаль, что телефонных логов нет.

— Почему? — удивился Эван.

— Потому что если, к примеру, Бенсон когда проверяла одна, забыла код, а Стейблер ей его послал по телефону, сообщение могли бы перехватить в полиции. Причем без их ведома. И круг подозреваемых расширяется.

— Но... тогда... — Эван споткнулся. — Слушай. Но если так... то — если еще не в ноябре, хотя бы сейчас-то Стейблер уже должен был догадаться, в чем дело! Или хотя бы заподозрить!

Брок уставился на него с веселым недоумением.

— И что? Ты думаешь, он побежит тебе рассказывать, что ли? Стейблер как человек глубоко разумный и заботящийся о собственной карьере будет обсуждать это со своим делегатом. И уж точно не с тем, кто сейчас предъявляет к нему судебный иск.

Эван махнул рукой.

— Просто мне показалось...

Брок внимательно посмотрел на него и сказал:

— Эван. Ты все еще общаешься с ним, что ли? Без моего ведома?

— Нет, — уныло сказал Эван. — Ни с кем я не общаюсь.

В течение следующей недели Эвана все не отпускало ощущение, что он погружается в какое-то болото, на дне которого лежали обещанные деньги. И не очень понимал, нахуя ему четыре миллиона баксов на дне болота. Брок, естественно, не разделял его уныния — он пытался вырвать логи телефонных разговоров и готовил документы к предварительному слушанию в гражданском суде, которое было назначено на конец августа.

— Понимаешь, основания для иска все равно есть, и немалые, — объяснил Брок Эвану, — даже если Стейблер ничего тебе не подбрасывал, это все равно было злонамеренное преследование. И даже если Стейблер был просто небрежен в том, как разбрасывался СМС-ками, которые могли перехватить, он все равно должен был знать, что это возможно. И известить об этом твоего адвоката. Если не известил, то он скотина и скрывал материалы, которые могут тебя потенциально оправдать. Если не подумал — идиот. Выбирай тот вариант, который тебя больше утешит, и не грусти уж очень.

— Может, и не идиот, — рассеянно сказал Эван. — Просто не подумал, что так может быть.

— Должен был подумать, — отрезал Брок. — Если у кого-то есть возможность, надо быть готовым, что этой возможностью могут воспользоваться!

— Слушай, — устало сказал Эван, — если ты как-нибудь вернешься домой и застанешь Меган в постели с незнакомым мужиком, а на кредитной карте — долг в десять тысяч, ты удивишься? Вот честно? Или скажешь себе, что надо было быть готовым?

Брок посмотрел на него с отвращением.

— Это ты к чему?

— Я к тому, что у вас есть какие-то процессы, в которые ты веришь. Что если ей нужны деньги, она скажет. И если ты её не устраиваешь чем-то, она предупредит. И ты не ожидаешь чего-то уж очень странного. У Стейблера и его департамента тоже вот, есть какие-то процессы, в которые он верит. И поэтому, наверное, в голову не пришло.

Брок мотнул головой и сказал, что это не одно и то же. А если Стейблер доверяет процессам департамента, как родным людям, то это какое-то очень, очень печальное отклонение в психике. Эван хотел было поспорить, но Брок остановил его.

— Эван? Не надо.

— Что не надо?

— Не надо пытаться придумывать ему оправдания. Оправдывать его будет его делегат, его адвокат, его капитан — и, насколько я понял, за его спиной весь спецкорпус стоит дружными рядами.

— Я просто…

— Не надо пытаться ему что-то дать, — мягко сказал Брок. — Ему ничего не надо от тебя лично, понимаешь? И ему, по большому счету, все равно, что ты про него думаешь, прощаешь ты его или нет, оправдываешь ты его или нет. Ему даже в смысле финансов будет все равно, потому что из него лично нихера мы не вытрясем, а если и вытрясем, никогда не соберем. И трясти здесь нужно полицейский департамент и штат на основании поведения Стейблера, и пусть они уже сами с ним разбираются потом.

— Просто он...

— Что — он?

Эван очень хотел объяснить - про то, как Стейблер вытащил его из предварительного.

И нашел ему жильё, уже когда думал, что Эван виноват.

И дал звонить со своего мобильника Грину.

И сам сделал фотку сам, когда у Эвана не было денег на снимок.

И рассказал про Кая...

— Не знаю. Просто он помогал мне.

— Эван, — оборвал его Брок. — Он допомогался тебе до потери стипендии, исключения из школы, нападения на тебя в камере предварительного заключения, плюс тебя чуть не посадили на пятнадцать лет. Я уже не говорю ничего про дело Холта и Джонатана Рейни, в котором тебя выплюнули, как только ты стал не нужен, вместо того чтобы придерживаться условий соглашения. Вне зависимости от личных намерений Стейблера, тебя удовлетворяет результат? Только честно.

— Нет, но...

— Слушай. Какое тут может быть «но»?

Эван не стал ничего объяснять, смутно подозревая, что если он начнет объяснять, как благодарен за то, что Стейблер не отдал его в клетку, откуда к нему тянулись чужие руки и слышались восторженные вопли, то Брок его просто засмеет. Или скажет, что, если бы Стейблер Эвана туда сунул, то он бы от Стейблера не оставил бы не только мокрого места — а даже воспоминания о таковом.

В конце июля Брок погнал Эвана на медосмотр, посетовав на то, что не сделал этого раньше. Эван удивился — нахрена надо, но Брок пояснил, что для судебного иска. По поводу повреждений, нанесенных в тюрьме. Эван сказал, вроде никаких повреждений нет — все зажило. Кроме шрама на животе, но не то чтобы Эван собирался становиться моделью. Брок ничего не сказал в ответ, но по его лицу было явно видно, что он очень серьезно обдумывает дальнейшие действия: застрелиться самому или прибить Эвана.

— Я не к тому, что мне понравился процесс его получения, — огрызнулся Эван, — а просто за этот шрам никто не даст даже двадцать баксов!

— Ты почки проверял? — взревел Брок. — Печень? Сердце? Более интимные вопросы я даже не задаю!

Эван смутился и буркнул что-то неопределенное в ответ.

— Если не проверял — иди, — отрезал Брок.

Эван проверялся несколько дней, через неделю получил результаты. Сердце было в порядке, печень тоже. И даже позвоночник. Что было — так это опущение почки первой стадии — скорее всего, вызванное травмой и временной потерей веса. В утешение Эвану сказали, что он очень хорошо поработал над собой. Все делал, как надо — и вес набрал обратно, и укрепил мышцы живота и спины. И даже спросили в каком спортзале. Эван улыбнулся при мысли о складе «Эс-Марта» и нагло сказал:

— Эксклюзивная оздоровительная программа, четыреста баксов в неделю. Но вас не возьмут, наверное.

Он отдал отчеты Броку, который посмотрел на них и буркнул: «Слава богу». За что именно тот благодарил Всевышнего — за то, что все было в порядке, или за то, что хоть какие-то болячки остались, за которые можно было вытянуть деньги, Эван не стал спрашивать. Он вообще старался не думать о том, что когда-нибудь на суде придется рассказывать, за что именно и при каких обстоятельствах он получил по почкам — потому что, когда думал, становилось тошно.

В начале августа Брок сообщил Эвану, что их приглашают на беседу с Рупертом Вайли и юристами полицейского департамента. Завершилось какое-то внутреннее расследование, о результатах которого их теперь извещали.

Брок где-то около часа терроризировал Эвана — велел явиться вовремя, выглядеть прилично, не отвечать ни на какие вопросы. И кисло добавил, что был бы рад побеседовать с юристами лично, а Эвана оставить в стороне — чтоб не мешался. Эван клятвенно обещал, что вообще не будет мешать.

— Впрочем, твоего любимого Стейблера там не будет, — добавил Брок, — так что, может, ты не потеряешь остатки разума.

Брок оказался прав. В просторном переговорном зале не было никого, кроме них с Броком, Вайли и двух юристов, имена которых Эван забыл тут же. Вайли спросил, нет ли возражений по поводу того, чтобы записывать беседу. Брок сказал, что возражений нет с его стороны — и он рад ответить взаимностью. И положил на стол диктофон.

Руперт Вайли переглянулся с юристами и заговорил:

— Во-первых, от лица департамента я приношу глубочайшие и искренние извинения за действия моего подчиненного. И за собственные действия тоже, которые заключались в недостатке контроля и надзора за действиями департамента. В результате, во-первых, некоторые подробности личного дела Эвана попали в руки гражданских лиц. Во-вторых, в папку с делом Эвана Паркса была помещена конфиденциальная информация без его согласия.

— Код от моей двери в Рейнбоу-Хаус, да? — уточнил Эван.

Брок настороженно покосился на него, но не остановил.

— Да, — согласился Вайли.

— Спецкорпус изъял этот код перед тем, как передать нам папку? — уточнил Брок.

— Нет, — сказал Вайли. — В папке спецкорпуса этого кода не было. Я имею в виду ту папку с делом Эвана, которая хранилась в моем офисе. В ней были копии отчетов Стейблера и Бенсон, переписка, касавшаяся дела Эвана. Код от двери туда поместил мой заместитель, Инго Миккола.

— Откуда? — тут же спросил Брок.

— В июле прошлого года, когда ты поселился в Рейнбоу-Хаус, я попросил Микколу взять на себя ответственность за большую часть связей с общественностью, за контролем работы детективов Стейблера и Бенсон в том, что касалось наблюдения за Эваном Парксом. И проявить инициативу. К моему глубочайшему сожалению, Миккола проявил инициативу, установив втайне от департамента и служащих Рейнбоу-Хауса нелегальную камеру наблюдения. Камера была направлена на коммутационную панель двери Эвана в надежде поймать нелегальное или подозрительное поведение и в надежде считать входной код.

Брок озадаченно моргнул.

— Погодите. Тогда зачем он просил Бенсон совершить проверку в отсутствие Паркса?

— Потому что я ебаный параноик и все время закрывал панель рукой, даже когда рядом никого не было, — зло бросил Эван. — А психически нормальному человеку вроде Бенсон в голову бы не пришло.

Брок убил его взглядом. Вайли только кивнул в ответ и ограничился кратким: «Да».

— Наверное, это глупо спрашивать, — снова подал голос Эван, — но я все-таки спрошу. Зачем ему нужен был код от моей двери?

— Миккола так и не смог обстоятельно ответить на этот вопрос, — сказал Вайли. — Он не собирался проводить личные проверки, не планировал никаких оперативных экспериментов. Как он сказал сам, он просто привык накапливать информацию — на всякий случай, без четких планов её использовать. Его беспокоило, что Стейблер и Бенсон владеют информацией, доступа к которой у него нет.

Брок кивнул и уточнил:

— Миккола выдал код Мариссе Элдберг?

— В конечном счете да, хотя и не намеревался этого делать. Он не общался с Элдберг лично и даже не знал о её существовании до середины октября. У Микколы был контакт исключительно с Джулией Киндер и директорами «Кидсейфа». В результате Миккола несколько… утратил связь с реальностью и чувствовал себя лично обязанным не просто пояснить стратегии и процедуры департамента, но и успокоить общественность любыми способами. Во время одной из встреч с Киндер, желая убедить её в том, что полиция серьезно относится к беспокойству, высказываемому «Кидсейфом», Миккола показал ей папку с делом Эвана Паркса. Он намеревался показывать только отчеты Стейблера, но Киндер заметила код и запомнила. И сообщила его Мариссе.

Эван кивнул. И все-таки спросил:

— Что теперь?

— Инго Миккола отстранен от работы до завершения слушания. Мариссе Элдберг на данный момент предъявляются обвинения во взломе и проникновении, распространении детской порнографии и производстве фальшивых документов. Джулия Киндер согласилась на сделку взамен за показания против Элдберг и подписала признание в пособничестве незаконному проникновению второй степени. Алекс Кабот свяжется с тобой в ближайшем будущем, чтобы обсудить твои показания против Элдберг.

Эван молча кивнул в ответ.

— Эван, — сказал Руперт Вайли. — Я так понимаю, процесс в гражданском суде начинается через две недели. Я бы хотел назначить встречу на завтра, во второй половине дня. Там будут присутствовать я, адвокаты департамента и Ллойд Гриви — заместитель губернатора. И его юристы. У Гриви есть полномочия вести переговоры от имени штата. Мы хотим попробовать добиться компромисса, который будет приемлемым для обеих сторон.

— Нет, — тут же сказал Брок. — Мы благодарим за возможность, но с этим разговором ничего не изменилось, и компромисс нас не интересует.

Эван повернулся к Броку и шепнул ему на ухо:

— Давай поговорим, а?

— Эван, это действительно неважно сейчас, потому что ничего они не смогут предложить такого, чего я не добьюсь через суд.

— Давай просто выслушаем их! Тебе жалко, что ли? Неужели тебе не интересно?

— Эван...

— Я хочу их выслушать! Я этого хочу, понимаешь? Адвокат ты мой или что?

— Хорошо, — в конце концов неохотно сказал Брок.

По пути домой он счел нужным сообщить Эвану, что, если тот позволит себя уболтать и согласится на какую-нибудь херню, то он, Брок, спустит с него шкуру. И продаст.

— Да ладно, много ли моя шкура стоит, — отмахнулся Эван.

— Во-первых, отличная шкура, — мрачно сказал Брок. — А во-вторых, это уже дело принципа.

Дома Эван не выдержал и позвонил Кларку — отпроситься с работы на две ночи.

— Опять арестовали? — с интересом спросил Кларк.

— Нет. Я просто вот. Завтра встреча важная.

— А послезавтра что?

— А ничего, если честно. Не болею, ничего страшного. Я просто зверски хочу лишний выходной. Дашь?

— Бери. В понедельник вернешься?

— Да, конечно.

Эван поблагодарил Кларка и попрощался. Он был дико рад, что его отпустили — он мог бы выйти, но впервые за долгое время просто не хотелось. Хотелось нажраться, отоспаться перед переговорами… а больше всего хотелось снова пойти к Стейблеру. Потому что, наверное, сейчас уже было можно.

Только не нужно, подумал Эван. И еще подумал, что Брок как в воду глядел: Стейблеру не нужно было от Эвана ничего. А вот наоборот — да... все еще что-то нужно, даже когда выяснилось, что Стейблер вообще был как бы и ни при чем.

Было тоскливо. И стыдно все-таки. Хотелось не то извиняться за то, что обвинял в предательстве, не то просто сунуть голову Стейблеру под мышку и повыть чуть-чуть. И попросить, чтобы не злился, наверное. Хотя Стейблер вроде бы и не злился — наверное, верил в эти их процессы все-таки... А может, не злился потому, что всё это не было для него чем-то уж очень личным. Мало ли кто из уголовников обвинял его в чем-то. Наверняка ведь не в первый раз у него это. И, может, даже и не второй.

Жрать хотелось невозможным образом. Эван позвонил в «Domino’s», заказал пиццу. Пока ждал, побродил по квартире, наполнил водой пузыри для Глории и потрепал её по лохматому стволу. И задумчиво сказал:

— Одна ты меня понимаешь.

Когда в дверь позвонили из вестибюля, Эван нажал кнопку и впустил звонивших, не спрашивая, только успел удивиться, что пицца как-то уж очень быстро приехала. Но приоткрыл дверь, покопался в бумажнике, нашел двадцатку. И так и встретил Стейблера в дверях с двадцатидолларовой купюрой в руке.

Стейблер посмотрел на купюру. И Эвану даже показалось, что Стейблер хотел пошутить, сказать что-то вроде: «Это все мне?» — но шутить не стал. Просто спокойно спросил:

— Можно?

— Да, — спохватился Эван и отступил в сторону. — Заходи, конечно. Ты голодный? А то я тут пиццу заказал...

— У меня мало времени сегодня. — Стейблер шагнул в прихожую, закрыл за собой дверь. И немного улыбнувшись, пояснил: — Ну, и официально мне все еще нельзя с тобой разговаривать. Мой делегат меня убьет, если узнает, что я пришел к тебе домой.

— Ага, — тихо сказал Эван. И виновато посмотрел на Стейблера исподлобья. — Я рад, что ты пришел… Но неофициально-то можно уже, да?

— Неофициально, — задумчиво сказал Стейблер, — неофициально — можно, да. И более того. Если очень неофициально, и в устной форме, и очень ненавязчиво, и совершенно недоказуемо, меня в департаменте сегодня попросили об огромном одолжении. Если вдруг так выйдет, что я увижу тебя сегодня без Брока — то поговорить с тобой и попросить тебя отозвать претензии ко мне лично и к полицейскому департаменту на завтрашней встрече.

Эван замер на месте, почувствовав, что сердце как будто пропустило удар. На пару секунд он почувствовал себя не то снова счастливым, не то просто везучим и торопливо закивал, боясь, что Стейблер снова передумает, что ему снова будет ничего не нужно — а хотелось, так хотелось, чтобы можно было что-то отдать. Что-то действительно нужное. А не такое вот — совсем уж идиотское, как прощение за вымышленные обиды или желание спасти от несуществующих угроз.

— Я отзову, — сказал ему Эван. — Завтра будет встреча — ну, ты же знаешь. На тебя я все равно не стал бы жаловаться уже — сам понимаешь, не на что. А про департамент я тоже все равно думал, так что... короче, это даже не совсем из-за тебя, ладно? И еще ...

Стейблер неопределенно хмыкнул.

— Паркс. Помнишь, я говорил тебе, что за ошибки надо платить?

Под сердцем заныло, и Эван резко выдохнул.

— Да. Но я же старался...

— Речь вообще-то не о тебе сейчас, — оборвал его Стейблер. — Это относится ко всем. К полицейскому департаменту Нью-Йорка тоже. И ты меня не дослушал. Я пришел тебе посоветовать, совершенно неофициально и недоказуемо, чтобы ты не отзывал никаких претензий, которые у тебя все еще есть. Ни ко мне, ни к департаменту.

— А ты... — Эван запнулся. — Тебе...

— У меня так или иначе все будет в порядке, — тут же заверил его Стейблер. — У меня отличный делегат, который знает, что делает. Большинство претензий, которые у тебя могут быть ко мне, в итоге вернутся к процедурам и правилам департамента, понимаешь? Вот их пусть и пересматривают, если захотят.

Эван неловко улыбнулся.

— Просто... ты же тоже...

— Да. Но я не настолько съехал с катушек, чтобы отождествлять себя с работой в каком-то очень личном смысле. Друзья, напарница — это да, безусловно, личное. А к правилам и процедурам департамента и даже к его репутации у меня нет очень сильной привязанности.

Эван неуверенно мотнул головой.

— Я просто не хочу, чтобы у тебя были проблемы какие-то. И чтобы в итоге тебя...

— Ты понимаешь, в чем дело-то, — мягко сказал Стейблер. — Меня же не уволят. И даже в звании не понизят. — Встретившись взглядом с Эваном, Стейблер добавил: — Я клянусь тебе — я трезво оцениваю ситуацию, и мне ничего не грозит. А нарушений протокола у меня за все время надзора за тобой — две штуки. Первое — это то, что я взял у тебя код. Я должен был отказаться.

— А Миккола...

— Он посоветовал мне отклониться от протокола. И ничего хорошего из этого не вышло.

Эван вздохнул.

— А второе?

— А ты не помнишь, что ли?

— Нет...

— Я угрожал тебе мозги вышибить при аресте.

— А, да. — Эван снова вздохнул. — Я забыл.

— Зато сейчас помнишь, — спокойно сказал Стейблер. — И можешь смело об этом говорить на суде тоже. И мне все равно ничего ужасного не грозит, понимаешь? Да, это нарушение, но ненамеренное, и к нему в целом отнесутся с пониманием. И максимум, что мне за это будет — оплаченный недельный семинар управления гневом. С бесплатными ланчами. Согласись, это не так уж страшно?

— Я же видел твои финансы, — напомнил ему Эван. — Сдается мне, что если я сейчас лишу тебя недели отпуска и бесплатных ланчей, ты мне этого не простишь.

— Никогда в жизни, — серьезно подтвердил Стейблер. И снова поймал его взгляд. — Эван, ты молодец, я тебе уже говорил об этом. Что ты нашел Брока — это хорошо. Сейчас, когда можешь, бери всё, что тебе нужно. Школу, репутацию. Если есть проблемы со здоровьем после тюрьмы — деньги на лечение. Понимаешь? Скажи мне, что ты меня понимаешь.

— Угу, — согласился Эван. И еще раз уточнил: — А тебе точно ничего не будет?

— Точно. Клянусь. Эван, все, мне пора идти. Если хочешь, я зайду завтра.

— Хочу. — Эван шагнул к нему, хотел пройти мимо и открыть дверь. А вместо этого встал рядом. И потерся щекой о его плечо. И виновато сказал: — Стейблер?

— Что?

— Прости, ладно? Что я... короче, что я был такой. И обвинял тебя, и...

Стейблер положил ладонь на его плечо и сжал пальцы. И мягко сказал:

— Я, можно подумать, не обвинял тебя, а?


Эван зажмурился. И подумал: а ведь еще немного — и он потащится сейчас вслед за Стейблером.

— Ну... а ты все равно в меня верил. Даже когда обвинял. И не дал быть бездомным. И вообще-то ты меня спас все-таки. Если уж совсем честно.

Стейблер притянул его к себе. Ненадолго — на секунду-другую, но Эван успел почувствовать и чужое тепло, и дыхание, и биение сердца.

— А ты, даже когда ты думал, что я тебя предал... — Стейблер мотнул головой и не договорил. И тут же отпустил его, еще раз сказав, что ему пора.

Эван проводил его до лифта, и, пока они ждали, хотел спросить про расследование — но не решился и вместо этого сказал:

— Стейблер. Можно я… короче, я просто хотел спросить. У тебя... вернее, у твоих детей все в порядке? — Он поспешно добавил: — Если не хочешь, не отвечай.

Стейблер немного удивился, но ответил сразу же:

— У детей все отлично, Эван. Спасибо, что спросил.

Утром к Эвану забежал Брок: еще раз серьезно поговорил с ним, чтобы убедиться, что тот не наделает глупостей и будет слушаться. Этот разговор был похож на дрессировку щенка — Эван не знал, сколько раз он пообещал, что не наделает херни и подтвердил, что помнит, сколько он должен. И Броку. И клинике. И за медосмотр. И самому себе тоже должен. И да, он помнит, что почки на улице не валяются. А сама встреча была вечером. В переговорном зале их ждали адвокаты, Руперт Вайли и Ллойд Гриви, который казался совсем молодым для такой должности. Не старше Брока. Он поздоровался с Эваном, пожал ему руку и сказал, что благодарит за возможность поговорить вне суда. Эван сказал, что тоже рад этой возможности. И тут же поймал очень внимательный взгляд Брока, в котором явно читались указания сесть и закрыть рот.

Эван послушно сел и заткнулся, а Руперт Вайли начал беседу. Сначала он высказывал сожаления. Потом спросил, можно ли задать Эвану несколько вопросов, потому что хотелось бы оценить границы разногласий. На слове «разногласия» Брока немного перекосило — ровно настолько, чтобы Вайли заметил.

— Во-первых, — сказал Вайли, — я хочу установить содержание претензий к лейтенанту Стейблеру. Насколько я понимаю, ты считаешь, что это было злонамеренное преследование с его стороны?

Эван сглотнул. Он уже не смотрел ни на Брока, ни на Вайли, просто думал: Стейблер говорил, что ничего ему не будет, но, блядь, было же это гребаное расследование, и что, если Стейблер ошибается? Если переоценивает собственные возможности и возможности своего делегата? И...

Эван вздохнул и краем уха услышал шепот Брока: «Не отвечай сейчас».

— Мне действительно так казалось. Он был почти невыносимо строгим. Я иногда думал, что съеду с катушек, какой это был пиздец все-таки. — Эван поймал задумчивый взгляд Вайли, спохватился и добавил: — Простите.

— Нет-нет, продолжай, — спокойно сказал Вайли.

Брок коснулся колена Эвана. А потом ткнул, явно давая понять, что все, хватит, уже наговорил на полмиллиона, если не меньше.

Но Эван не заткнулся. Он говорил, что Стейблер был строг, и трахал мозг настолько, что хотелось бежать из Манхеттена, куда глаза глядят, и был подозрителен на грани паранойи, и требовал доказательств, что рецидива не будет — и иногда так, что доказать это вообще не представлялось возможным. А еще — все-таки не забывал о том, что Эван был тоже человеком. Не дал стать бездомным. Когда на Эвана напали в предварительном, Стейблер убеждал его подавать жалобу. Не выдавал личную информацию Эвана без его согласия — даже работодателю, когда тот позвонил…

Эвана выслушали, покивали немного. А потом Вайли спросил:

— Хорошо, Эван. Давай поговорим теперь про претензии к департаменту, если таковые есть.

— А претензии к департаменту у меня есть все-таки, — спокойно ответил Эван. — И к штату тоже.

— И ты видишь злонамеренность в действиях департамента?

— Я не знаю, — сказал Эван. — Но даже если это была не злонамеренность, ошибок было много. И я не хочу платить за них один. Я все-таки очень много потерял за последний год. За последние пять лет вообще-то.

Он рассказал про дело Холта, про то, как никто не настаивал на осмотре у психиатра, даже когда было ясно, что у Эвана обнаружилась амнезия: «Я сам тоже не попросил — но мне в голову не пришло, я вообще как с необитаемого острова вышел же». Рассказал о том, как прокурор отказался от обещанной сделки, когда ему пригрозили скандалом в прессе. Рассказал про нападение в тюрьме, после которого до сих пор остались хронические проблемы со здоровьем. Про потерю школы и стипендии. И про то, как его адвокат, оплаченный конторой юридической помощи, не верил в его невиновность и толкал на подписание сделки. И в первом случае, и во-втором.

— Хорошо, — сказал Гриви, когда Эван замолк. — Мы можем обсудить возможность решения, которое удовлетворит все заинтересованные стороны?

— Например? — спокойно спросил Эван.

— Например, насколько важно для тебя повторное открытие твоего первого дела и судебный процесс?

Эван пожал плечами. Покосился на Брока и сказал:

— Вы знаете, мне кажется, что он выиграет.

— Возможно, — признал Гриви, — а может и проиграть, если не повезет.

— Бросьте, — сухо сказал Брок, — это невозможно проиграть.

— С другой стороны, все можно сделать гораздо проще и быстрее, — невозмутимо добавил Гриви. — У меня есть полномочия предлагать помилование от лица губернатора. И закрытие записей. Естественно, с исключением из списка. Эван, тебя бы это удовлетворило? Или ты действительно хочешь провести следующий год в судах? Ты действительно хочешь, чтобы свидетели обвинения привели Джонатана для дачи показаний? Ему сейчас одиннадцать...

— Гриви, прекратите, — оборвал его Брок. — Как попытка манипуляции — это совершенно беспомощно. Никто не заставляет прокурора бегать за одиннадцатилетним ребенком и тащить его в суд ради заведомо проигрышного дела. Прокурор может признать, что его офис совершил ошибку, и отозвать обвинения.

— Да, безусловно, — согласился Гриви, — и это было бы моей рекомендацией. Но у прокуратуры есть достаточная свобода действий, и я не могу гарантировать, что ко мне прислушаются.

— Я мог бы согласиться на помилование и закрытие записей, — сказал Эван. — Мне надо будет посоветоваться с моим адвокатом.

Обсуждение затянулось до семи вечера, заняв около трех часов, включая тридцатиминутный перерыв. Брок то и дело порывался прекратить обсуждение, а потом, смирившись с тем, что судебного процесса уже не будет, подключился к дискуссии. А когда они с Эваном выходили на улицу, злобно спросил:

— Ты понял, что ты сейчас просрал пять миллионов баксов? Ты мне скажи, ты это осознаешь или нет?

— Четыре, — счел нужным возразить Эван, — один все равно был твой.

— Не напоминай! — рявкнул Брок. — Скажи, почему ты такой долбоеб, а?

— Не, мне нормально. Ты не очень расстроился?

— А ты как думаешь?!

— Я думаю, что ты должен быть доволен, — сказал Эван. — Ты теперь лучший друг Ллойда Гриви... номерами телефонов обменялись, в гольф будете играть. Губернатора встретишь, руку пожмешь. Согласись, это не так уж ужасно?

— Иди нахер, — окончательно обозлился Брок. И когда Эван послушно затопал прочь от автомобильной стоянки, ухватил его за шкирку. — Куда пошел? Садись, домой довезу.

— Я не понимаю, чего ты так расстраиваешься, — сказал ему Эван по дороге. — Ты же сам говорил, что есть такие штуки, которые ты любишь больше, чем деньги.

— Есть, — согласился Брок, — но их мало.

— Но есть же! И теперь вместо миллиона ты можешь любить меня! — щедро предложил Эван, раскинув руки и чуть не угодив Броку в ухо.

— Тебя я никогда бы не смог, — отрезал Брок, оттолкнув его руку в сторону. — Ты возбуждаешь во мне самые низменные инстинкты.

Эван вздохнул. А потом задумчиво спросил:

— Слушай, а если я найду другой способ заработать тебе миллион баксов, ты меня простишь?

— Иди нахер, — еще раз сказал Брок. — Знаю я твой способ. Сорок лет работать на складе «Эс-Марта» и ничего не тратить. Молчи уже.

Вылезая из машины, Эван еще раз поблагодарил Брока, еще раз был послан, но уже не так злобно, и решил не искушать судьбу — слинял к себе. Побродил по квартире, потом включил мобильник и к собственному удивлению нашел смс-ку от Стейблера, который говорил, что сегодня не сможет прийти — работы очень много. И спрашивал, можно ли прийти завтра.

Эван написал, что, конечно, можно. И даже умудрился уснуть, вытянувшись на диване и включив телек, но поспать не удалось — часов в восемь ему снова позвонили, и Эван громко зевнул в телефон вместо приветствия.

— Я звоню в неудобное время? — осведомился знакомый женский голос.

Эван прикрыл глаза, прижимая мобильник к уху, и заулыбался. И нахально сказал, что для такой прекрасной женщины — любое время удобно.

— Мы могли бы встретиться? Если вы завтра свободны, я могла бы подъехать.

— А телефон чем вас не устраивает, мисс Кабот?

— Я хочу обсудить ваши показания против Мариссы Элдберг. Ей предъявлены обвинения в распространении детской порнографии, взломе и проникновении.

— А, — сказал Эван. — Я могу подписать заявление, что не давал ей код от своей квартиры.

— Этого вряд ли будет достаточно. Потребуется ваше присутствие на суде.

Эван подумал еще немного. Перед глазами мелькнули рыжие косички, и ворох пестрых листьев, и куртка на два размера больше, чем надо...

— Это невозможно, к сожалению.

— Почему?

— Потому что я не хочу, — спокойно сказал Эван. — Доброй ночи.

— Эван, подожди.

Эван задержал руку, не нажав на кнопку.

— Я хотела бы встретиться лично, — еще раз сказала Кабот. — Это возможно?

— Да, но ничего не изменит.

Кабот помолчала немного, а потом сухо спросила:

— Ты её жалеешь, что ли? — Слово «жалеешь» она произнесла с явным скептицизмом.

— Нет, — честно ответил Эван. — А себя — ужасно.

— И тебя не интересует шанс восстановить справедливость и наказать виновного?

Эван фыркнул.

— Мисс Кабот, если вы будете выступать в качестве обвинителя, она и так живой не уйдет, мне кажется.

— Ты можешь хотя бы объяснить, почему ты отказываешься?

— Да я и сам не очень понимаю, если честно. Просто не хочу — и все.

После того, как он простился с Кабот, сна уже не было ни в одном глазу. Эван потоптался немного в пустой квартире, а потом вышел из дома. Он бесцельно слонялся по улицам, смотрел на сияющие витрины, вдыхал запах кофе, прислушивался к чужим голосам и просто радовался, что — все. Все закончилось. Такое дело можно было и отпраздновать — только как праздновать, он не знал и в итоге не придумал ничего лучше, чем купить маленький DVD-плеер. Портативный, с экранчиком — как для путешествий. А потом еще взял диск с «Седьмым знамением» и просто сидел в кофе-шопе и смотрел себе кино. Как свой личный кинотеатр, или что-то в этом роде...

Потом кофе-шоп закрылся. Эвана турнули — и он снова побрел по улице, не очень понимая, куда именно он идет. Зато стало понятно, почему не хочет ничего: потому что если вот так, начистоту, то он до сих пор до конца не смирился с тем, что первая его дружба, когда казалось, что он стал для кого-то старшим, и все понимает, и готов защищать и беречь — оказалась ведь чистой воды хуйней. А все равно иногда кажется, что приснится старый дом в Луизиане и рыжая напуганная девчонка, за которой приехала сестра с мужем, чтобы забрать её оттуда... дом, которого не было.

Это можно будет написать как-нибудь, подумал Эван. «Дом, которого не было». Он уже даже представлял, как это будет — и знал, как закончится: просто уйдет, истончится, исчезнет, как дорога, которая становится точкой на горизонте.

Потому он и отказался встречаться с Кабот. Да, дома не было, Джой и Джека не было, даже Мариссы — девятнадцатилетней — не было. Ничего не было, кроме его привязанности — но хоть она-то была настоящей. И ее хотелось сохранить, не топить в грязи. Жалко…

А потом Эван понял, что дошел до здания спекцорпуса. В окнах горел свет, и он решил подождать, так, на всякий случай, потому что делать больше все равно было нечего. И еще потому, что хотелось увидеть его. Не завтра — сегодня.

Стейблер вышел из дверей спецкорпуса где-то в одиннадцать и, увидев Эвана, остановился в дверях. И тут же спросил:

— Что случилось?

— Ничего, — сказал Эван. И смутился, когда до него все-таки дошло, насколько это глупо и жалко — просто сидеть и ждать, когда сказали «не сегодня». — Я тут. Все равно мимо шел.

— Ага, — устало сказал Стейблер. — А я сейчас все равно мимо твоего дома проеду. Довезти тебя?

— Окей, — согласился Эван. И, забираясь в машину, спросил: — А как твой день прошел?

Стейблер зевнул, сжимая руль в руках.

— Да вот... нормально он прошел, по итогам.

Эван покосился на него.

— Ты всю прошлую ночь не спал, что ли?

— Спал. Мало.

— Что было-то? Или опять рассказывать не можешь?

— Да почему не могу — все даже в новостях было.

— Я не смотрел...

— А. Вчера, как я ушел от тебя — сразу же на встречу с розыскным и спецкорпусом Куинс. Всех подняли на уши, хотели объявить код Эмбер, но оснований не было. Обошлись горячей линией и объявлением в новостях.

— А что случилось?

— Кай.

— Его нашли? — тут же спросил Эван.

— Да, конечно. К трем утра нашли, через полчаса доставили в больницу — все в целом нормально, говорю же. Я даже поспал до семи утра.

Потом Стейблер рассказал про Кая. Которого определили в семейный приют, где все сначала шло просто отлично, по крайней мере, семья, временно принимавшая детей на воспитание, не могла на него нарадоваться. Трое остальных приемышей Морганов были «трудными». А Кай — спокойным, послушным, ласковым. Любил, когда его гладили по голове, давал держать себя за руку, никогда не настаивал на том, что он уже «взрослый мальчик», в еде был не привередлив, не спорил, не капризничал. Он даже не сквернословил, что вообще было удивительно. Единственное что — мог иногда отбиться от остальных в парке или торговом центре и заблудиться. Терялся он уже дважды — но каждый раз его находили в течение пятнадцати минут. А тут — пропал. Причем не во время прогулки, а прямо из дома во второй половине дня. Морганы не сразу заметили, и сначала обыскивали дом, потом бегали по соседям, через час признали поражение и позвонили в полицию.

— Я, понимаешь, сразу подумал на этот ебаный Гроув-Хотел, — сказал Стейблер. — То есть — вроде всех мудаков мы там взяли, но вдруг пропустили кого? И чем черт не шутит, может, кто-то зациклился на Кае и отследил ребенка как-то. И я всю встречу с розыскным говорил — да, в Куинс тоже надо искать, но проверьте Гроув-Хотел! А на меня смотрели, как на идиота.

— Ты его нашел? — спросил Эван. — В Гроув-Хотел, да?

— Да.

— И что, кого-то пропустил все-таки?

— Да нет вроде бы, — растерянно сказал Стейблер. — Кай клялся, что всё сам. — Он покачал головой. — Слушай, я не понимаю — это вообще возможно? Пятилетнему ребенку самому доехать от Куинс до Гарлема?

— А чего нет-то? — пожал плечами Эван. — В час пик если — вообще легко. Мы с Рики как-то до Нью-Джерси добрались вместе... У нас даже система была: притворяешься, что ты с кем-то из взрослых, можно даже подержаться немного, если что. А если на тебя косо смотрят, ты тихонько так говоришь типа — ой, вы не моя мама, извините! И идешь к следующему...

— Вау.

Потом Стейблер рассказал, как он обыскивал Гроув-Хотел в одиночку, и уже не помнит, кому он угрожал и чем, но в итоге Кая все-таки нашел.

— В твоей старой комнате. В которой, кстати, эти суки все еще не поставили замок.

— Он чего, просто в комнату вернулся? — уточнил Эван.

— Ну. — Стейблер хмыкнул. — В шкафу сидел. Его никто не тронул — не заметили, что он там. Впрочем, меня эта парочка тоже не заметила, когда я к ним зашел, настолько были обкурены. Но все нормально, если не считать того, что он все-таки отравился, если можно так сказать. Обожрался шоколадного пирожного.

— И этим отравился?

— С гашишем, — мрачно добавил Стейблер. — И главное, никто не мог понять, с чего он так. То есть — ничто же не предвещало, все хорошо шло у него, прогресс был прекрасный, адаптация без проблем, и семья хорошая, и вообще...

— А ты понял, да?

Стейблер неохотно кивнул.

— Ты вроде как-то говорил. Первый человек после необитаемого острова...

— Угу. — Эван посмотрел на горящие окна и фонари за окном машины и задумчиво предложил: — Давай я возьму его себе?

На что Стейблер ответил предсказуемо раздраженным:

— Ты думаешь, это все равно что хомяка завести, да?

— Не. За хомяком уход нужен. А этот — вообще, как моя пальма. Поставил её там, где уже капает с потолка — и все дела. — Он покосился на Стейблера и добавил: — Слушай, не злись. Я тоже очень устал, я херню несу, пошутил неудачно. Стейблер, включи мозги — кто мне даст заводить ребенка?

— А чего нет-то? — пожал плечами Стейблер, — я так понимаю, этот этап твоей жизни завершен, вы там все подписали, обо всем договорились. Единственное что — пара недель на закрытие записей, удаление из списка... и если ты думаешь, что твоё лицо на флаере все уже запомнили, то ты себе безбожно льстишь. Дни твоей славы минули безвозвратно.

— А. Ты уже знаешь, да?

— Еще бы. — Стейблер усмехнулся. — То есть знаю, что департамент охуеть как дешево отделался, и все наверху уверены, что это благодаря мне. А подробностей не знаю. Сколько дали-то тебе в итоге?

— В смысле — вот чисто денег?

— Ну.

— Пять тысяч.

Стейблер посмотрел на Эвана очень внимательно и спросил:

— Шутишь, что ли?

Эван вытащил из кармана чек и показал ему. И добавил:

— Мне так кажется, губернатор сам раскошелился. Потому что чек выписывал его личный адвокат.

Стейблер промолчал. Эван увидел выражение его лица и заржал.

— Самое обидное знаешь, что? Вечер пятницы! Я в банк опоздал! Я уверен, что вот этот чек, который я не могу обналичить до понедельника — это часть тех самых систематических издевательств…

— Сука, — с чувством сказал Стейблер. — И ты. И Брок — что не зашил тебе рот перед этой встречей.

— Стейблер, ну как ты не понимаешь: нельзя такой охуенный рот зашивать!

Стейблер промолчал.

— Слушай, — сказал ему Эван. — Ты зря расстраиваешься. Ты же сам говорил мне — брать то, что мне нужно. А я действительно много очень взял.

— Что?

— Ну, про помилование и исключение ты уже знаешь. Потом они выплачивают все мои судебные издержки. Короче, Броку заплатят за его работу — и это хорошо, потому что я сам бы заебался с ним расплачиваться, он же на сорок с лишним тысяч наработал. Плюс они оплатили счета клиники. За медосмотры. И еще оформили какой-то охуенный страховочный полис — на случай, если в будущем вдруг возникнут осложнения. Ну и — губернатор будет говорить лично с администрацией Джулиарда, и восстановят все. И стипендию тоже. Не в следующем году, а в этом уже. Заодно там есть какой-то частный благотворительный фонд, из которого мне еще подкинут немного, чтобы оплатить остаток учебы и материалы. Так что я через пару недель возвращаюсь в школу. И лишний год не теряю. — Эван глянул на Стейблера. — Понимаешь, да? Я мог бы потратить этот год в судах и искать четыре миллиона баксов. А могу прямо сейчас жить. И у меня все есть для этого.

— Точно? — спросил Стейблер.

— Конечно, точно. Мне год сейчас дороже.

— Тогда хорошо, — признал Стейблер. — Только Брок, наверное, разочарован. Вместо миллиона — сорок тысяч?

— Он в бешенстве, — сказал Эван. — Был. Но я ему тут подкинул идею, как заработать — ну, может, даже и миллион...

— Как? — с интересом спросил Стейблер.

— Я дал ему имена бывших учеников Холта. И сказал ему, что у Холта было дохрена денег — один дом полтора миллиона стоил, наверное. Плюс коттедж был, плюс сбережения...

— Так Лэрри помер же.

— Ну и что? Претензии к имуществу все еще можно предъявить, насколько я знаю. Но даже если и поздно, Брок найдет способ. Пусть будет коллективный иск. Пусть отспаривают это наследство у его сына, который все, сука, знал, я в этом уверен, просто молчал как рыба.

— Слушай, а точно, — сказал Стейблер. — Мне бы в голову не пришло.

Эван улыбнулся.

— А я вот подумал: Лэрри очень любил нас кормить... ну — пусть кормит и дальше, я считаю.

Стейблер снова кивнул, снова сказал, что хорошо. И опять замолк.

— Ты-то как? — спросил его Эван. — Что там у тебя? Управление гневом, да?

— Если бы, — рассеянно сказал Стейблер. — Нет. Просто очень много всего сейчас пришло в движение. И у нас, и в других участках, и... Миккола, кстати уволился, не дожидаясь слушания. За ним ушли еще люди. Много чего происходит, я даже всего не знаю еще.

— И чего? Тебя переводят, что ли?

— Нет, — сказал Стейблер. — Переводят Крагена. Повышение в должности, работа в штабе, такие дела.

— А ты?

— А мне выдали учебные материалы и велели заниматься и готовиться к экзамену.

Эван внимательно посмотрел на него и рассмеялся.

— Так ты капитаном будешь, да? И я еще за тебя беспокоился.

— Я же говорил, что зря, — сказал Стейблер. И Эван снова увидел улыбку на его губах — мягкую, спокойную.

Когда они подъехали к дому и Стейблер явно собирался высадить его и свалить, Эван задержался и спросил:

— Хочешь зайти ко мне?

Он уже приготовился убеждать — и не очень знал, как, потому что из развлечений у него был только телек, а из угощений — остатки холодной пиццы и кофе. Но никаких уговоров не потребовалось, Стейблер просто сказал: «Хочу», — и пошел за ним следом. Он молчал по пути в дом, в лифте — и Эван все поглядывал на него, притихшего, спокойного, и то замирал от восторга, осознавая, что Стейблер к нему зайдет не по делу, а просто так. И тут же ужасался, когда вспоминал, что у него пусто, блядь, совсем пусто, и нет ни пива, ни что там еще дают гостям, и что вообще с ними делают...

А потом все мысли как-то прекратились разом. Они шагнули в квартиру, Эван включил свет в прихожей, заметил, что Стейблер поморщился, — «слишком ярко, да?» — и тут же повел его дальше, в гостиную где был полумрак, где из открытой форточки тянуло прохладой и шевелила листьями Глория. И спросил, хочет ли Стейблер чего-нибудь. Телек включить, например. Или выпить.

Стейблер только покачал головой — «ничего не надо». И просто сел на диван. Эван сел на полу рядом с ним, привалился спиной к дивану — и, поглядывая то на лохматый ствол Глории, то на профиль Стейблера в полумраке, чувствовал себя потерянным от того, как это было... хорошо. Как тихо.

Как будто все осталось позади — и они сейчас были в том самом хранилище нерожденных душ, из которого жалко выходить.

— Чего на полу-то? — негромко спросил Стейблер.

— Диван на меня плохо действует. Я как сяду, так и усну. Я не хочу спать.

— А, — сказал Стейблер. — А чего хочешь?

Эван не сразу нашелся с ответом и чуть было не сказал: «Нет, все уже, уже не осталось ничего, чего можно было бы хотеть, вот оно, ты говорил, что не сегодня — а все равно пришел…»

— А я одну штуку написал. Меня, собственно, с ней в Джулиард взяли. — Он снова смутился и добавил: — Она про тебя... немного. «Стена» называется. Хочешь, сыграю?

Стейблер задумчиво посмотрел на него.

— Вот музыку про меня еще никто не писал.

— Так хочешь?

— Хочу, конечно.

Эван поднялся на ноги и, пока волок с грохотом этот гребаный античный стул к цифровому пианино — издыхал от ужаса, к которому примешивалась бешеная надежда — вдруг... вдруг можно будет сказать что-то еще. Без слов — так, что будет понятно. Ему даже казалось, что это невозможно не понять — и выжженную землю с черными провалами, и шаткие иссохшие мосты, и стену, заслонившую собой Мегасити. И нельзя не услышать гула стали ворот под молотком, и не ждать выстрела в конце...

Когда Эван закончил играть, он просто побрел обратно к дивану, избегая смотреть на Стейблера. Снова сел на пол и уткнулся носом в колени.

— А это точно про меня? — задумчиво спросил Стейблер.

— Не понравилось, да?

— Очень понравилось. Просто удивился. Оно очень… такое ...

— Какое?

— Книжка была такая. «Страсти по Лейбовицу». — Стейблер помолчал немного, а потом растерянно пояснил: — Музыка твоя такая же... постапокалиптическая.

Эван улыбнулся, не поднимая головы.

— Ага. Да.

— И обманчивая, — добавил Стейблер

— В смысле?

— Да я ничего плохого не имел в виду. — В голосе Стейблера снова послышалось смущение. — Просто знаешь, тревожное оно очень. И под конец почти страшно становится. Как будто ожидаешь взрыва или чего-то такого. А оно — неожиданно мягко заканчивается. Как будто конец света миновал все-таки.

Эван выдохнул с облегчением.

— Ага.

Он снова уткнулся носом в колени. И почувствовал, что Стейблер не то что гладит его по голове, а — так. Трогает. Просто указательный палец мягко касался темени, скользил, отпускал. И снова возвращался. Эван сидел, бесконечно счастливый и притихший, — и ему казалось, что он просто стал Глорией, которую унесли с мороза и поставили в самое правильное место из всех возможных... и на него сейчас потихоньку капает вода.

Эван зажмурился, когда широкая ладонь коснулась затекшей шеи. И вроде ничего особенного и не было — Стейблер просто растирал и разминал ему шею, сначала мягко, потом жестче, почти встряхивая за загривок, по телу разливалось блаженное тепло, а в паху сладко тянуло, и Эван покачивался в такт движениям его руки и тянулся вслед за его ладонью...

Он даже не сразу понял, что у него встало, может, потому, что в этом не было почти ничего от тех самых снов, где Стейблер его то брал, то кому-то отдавал, то снова забирал себе. Это — было другое. Как в детстве, когда не знаешь ничего про секс, а просто обнаруживаешь, что может быть приятно — там, в тех самых местах, и еще даже не знаешь, что от этого когда-нибудь будет стыдно. Вдруг вспомнился тот спортзал, в который затащил Эвана Рики. Эван все-таки забрался по канату до самого потолка, а потом застрял на самом верху — и не понимал, как теперь слезать. Он орал от ужаса, как кот, застрявший на дереве, и звал на помощь, а Рики казался совсем крошечным внизу и тоже что-то орал. Вроде бы: «Дурак! Как забрался, так и слезай!». А Эван держался за канат что было сил и ревел: «Я сейчас упаду». Рики плюнул и начал таскать гимнастические маты, один за другим, и сваливать в кучу. Чтобы хотя бы падать было мягче. И когда Эван снова посмотрел вниз, то перестал бояться и не упал. Просто соскользнул вниз по канату слишком быстро и немного обалдел, когда между ногами сладко заныло от трения — а потом шмякнулся задницей на гору матов. Приложился прилично, и собирался уже разреветься, когда Рики ухватил его за локоть, стащил на пол и хлопнул по заду... как-то очень удачно хлопнул — так, что реветь расхотелось.

И очень отвлеченно Эван подумал — может, поэтому все нормально вышло. Потому что в первый раз он почувствовал «это» — все-таки не с Лэрри и не с одним из его старших студентов. А вот так. Случайно и глупо, он вообще не понял, что это было — и даже особо не заинтересовался. Просто запомнил — и всё...

Сейчас — как-то так же — Стейблер разминал ему шею. Эван покачивался под его рукой и тоже — запоминал, не очень понимая, что вообще происходит. А что он все-таки кончил, не касаясь себя, осознал, только когда услышал собственный стон – тягучий и жалобный.

Стейблер замер с рукой у него на шее.

— Больно? Я не хотел.

Эвана бросило в жар, уши горели, щеки пылали, он сгорал под ладонью Стейблера, и прикидывал, как бы отползти в сторону и... и сменить штаны, да? Незаметно и непринужденно.

Эван мотнул головой. И тихо сказал в ответ:

— Нет. Ты все сделал очень правильно. И я оценил.

Стейблер какое-то время молчал. Эван поднял голову, заглянул ему в лицо — взгляд у Стейблера был тяжелым, жестким. Потом ладонь легла Эвану на колено и сжала.

— Оценил? — глухо спросил Стейблер.

— Да... — сказал Эван, завороженно глядя ему в глаза.

— Покажи.

Эван кончился от одного этого слова. Поспешно раздвинул ноги, забыл, как дышать, когда увидел, что Стейблер рассматривает его, видит пятно на джинсах — и улыбается. Немного удивленно, как будто... а, ну да. Как будто ожидал просто увидеть стояк. Эвана снова бросило в жар, и рука Стейблера, скользнувшая под воротник майки, показалась почти холодной.

Стейблер погладил его по шее. И мягко спросил:

— Что же с тобой будет, если тебя трахнуть?

Эван выдохнул — шумно, со всхлипом. Он не знал, слышится ли ему в голосе Стейблера насмешка, он не думал об этом. Он вообще перестал думать: только запрокинул голову и потерся затылком о его предплечье. И, глядя Стейблеру в глаза, сказал:

— Не попробуешь — не узнаешь.

Раздеваться Эван начал почти неосознанно. Просто почувствовал руку Стейблера под майкой — сбросил майку. Потом Стейблер нагнулся, сунул руку ему в трусы, и Эван подскочил, начал торопливо стаскивать джинсы, заметался и запутался в штанинах, потому что Стейблер в это время гладил его по голой заднице — легко-легко, водя двумя пальцами поперек ягодиц.

Эван всхлипнул, сбросил ботинки, переступил через джинсы и трусы. Стейблер разглядывал его — внимательно, почти оценивающе. А потом глухо сказал:

— Слушай. Какое же у тебя всё-таки тело.

— Какое? — не понял Эван.

— Красивое очень, — сказал Стейблер. И провел тыльной стороной ладони по невозбужденному члену, заляпанному спермой.

Эван неверяще улыбнулся, ухватил его за руку.

— Хочешь? Стейблер? — Эван сжал его пальцы в ладони. — Хочешь, это тело сейчас тебе отсосет?

— Конечно, хочу, — тут же сказал Стейблер. И, не поднимаясь с дивана, ухватил его за локоть, потащил к себе, заставил нагнуться, поцеловал в губы, прикусил осторожно. А потом надавил на плечи, и Эван почувствовал, что почти падает под тяжестью рук Стейблера. Он опустился на колени, устроился меж ног. Потерся щекой о пах, прямо через брюки, почувствовал затвердевший член — и снова заторопился. Расстегнул ремень, заставил Стейблера приподняться, рывком стащил с него брюки вместе с трусами до колен, заставил раздвинуть ноги. И все-таки опешил на долю секунды, когда его губ коснулась влажная головка...

Он поднял взгляд на Стейблера. Тот смотрел на Эвана — все так же внимательно. А потом улыбнулся и сказал:

— Можешь просто рукой.

Эван мотнул головой:

— Никаких рук. Будет вай-фай, — и положил ладони ему на бедра.

Стейблер улыбнулся и прикрыл глаза.

Он не сосал в прямом смысле этого слова — сосать оказалось невозможным: губы были растянуты до предела, рот наполнен до отказа, и Эван просто задвигал головой, насаживаясь на гигантский член, вбирая его глубже и глубже, пока головка не толкнулась в горло. К глазам подступили невольные слезы. Потом ладонь Стейблера легла на затылок и надавила — чуть-чуть. И Эван начал судорожно глотать.

Он все еще глотал, даже когда член выскользнул из его рта, все еще облизывал губы. Стейблер мягко погладил его по шее, подхватил под мышки, затащил на диван. И снова погладил по заднице, сжал правую ягодицу в ладони.

— Стейблер, — тихо сказал Эван, потершись щекой о его плечо.

— М?

— Оставь меня себе, а? Я буду для тебя вот... хорошей девочкой. Порядочной очень. Даже оргазмы имитировать не стану.

Стейблер глухо рассмеялся. Тут же повалил его на спину, лег сверху, начал целовать — в губы, в подбородок, в шею, трогать, вылизывать соски, и Эван метался под ним, выгибался что было сил, запустил руки ему под рубашку, погладил по напряженной спине, потом обнял за шею, и ему показалось, что он все-таки провалился в один из тех самых снов, где его забирали себе, и теперь у него осталась только одна забота — как бы не проснуться.

Снова встало. Стейблер бесцеремонно перевернул его на живот, поднял на четвереньки, заставил раздвинуть ноги, и Эван застыл в бесстыдной позе, с откляченным задом, пока Стейблер дрочил ему, и терся щекой о его задницу, и гладил промежность свободной рукой, и то и дело трогал дырку большим пальцем, влажным от слюны. Эван кончил еще раз, обессилено упал лицом вниз. Стейблер снова навалился сверху и легонько прикусил его за загривок. Эван чуть-чуть качнул бедрами, почувствовал полувозбужденный член у себя на заднице и заулыбался.

— Стейблер?

— Ага.

— Хочешь меня трахнуть?

— Конечно, хочу. У тебя любрикант есть?

— А. — Эван вздохнул и мотнул головой. — Нет.

— Мы можем поехать ко мне домой, — предложил Стейблер.

— У тебя есть любрикант? — восхитился Эван. — А что еще у тебя есть?

— Ничего у меня нет. Только круглосуточная аптека рядом с домом.

Эван перевернулся на спину и заглянул ему в лицо.

— Стейблер, признайся. Ты специально поселился рядом с аптекой. Потому что знал, что я буду жить с тобой — и так или иначе надо будет. Или за смазкой, или за успокоительными.

Стейблер улыбнулся и начал собирать с пола одежду.
— Тебе завтра никуда не надо?

— Нет.

— Вот это отлично. Возьми тогда зубную щетку с собой. И смену одежды.

— О, то есть какое-то время я все-таки буду одетым? — уточнил Эван, склонившись над коробкой в поисках чистой рубашки. И вильнул задом.

— Нахуй, — тут же отозвался Стейблер. — Одевайся, бери зубную щетку и поехали.

В огромном круглосуточном «ДуэйнРид», с сияющими витринами и длинными галогеновыми лапмами, отражавшимися в до блеска начищенных полах, Эван почувствовал себя, как в Вегасе, и начал хватать все, что попадало под руку: любрикант, массажное масло, вибратор, который был предназначен «для неё», но это единственное, что было. А потом еще взял несколько замороженных обедов — так, на всякий случай.

Стейблер вздохнул, отобрал и поставил на место сначала вибратор, потом обеды. И, хлопнув Эвана по заду, сказал, что это как-то уж сильно пессимистично выглядит — идти в гости с собственным вибратором и собственной едой. А потом поцеловал в макушку, а Эван ткнулся носом ему в плечо и захотел укусить, но вместо этого просто немного пожевал рубашку. И тогда Стейблер погладил его по спине и сказал, что любит.

— А? — Эван вздрогнул, почти уверенный, что ослышался.

Стейблер взял его за подбородок. Похлопал по щеке, посмотрел в глаза и очень отчетливо произнес:

— Люблю. Я тебя люблю.

Эван судорожно сглотнул. И хотел сказать, что он тоже, конечно, и… и… А вместо этого спросил:

— Давно?

— А хрен его знает, — честно ответил Стейблер и поцеловал его прямо в губы. Потом поволок к кассе, пресек все попытки Эвана расплатиться, сгреб покупки в полиэтиленовый пакет и потащил его обратно к машине.

Дом Стейблера оказался через два квартала. Эван сразу заулыбался, когда увидел это здание — пятиэтажное, из красного кирпича, с причудливой односкатной крышей, которая смотрелась немного диковато. А потом не выдержал и все-таки рассмеялся.

— Вот, — сказал Стейблер, не пряча улыбки, повел его к себе, через вестибюль с синими пушистыми коврами к лифту, потом — в квартиру на последнем этаже, и, открывая дверь, шепнул: — Одно дело знать из моих финансовых отчетов, что у меня там. А другое — самому увидеть, правда?

Эван вспыхнул и опустил голову. Хотел было снова извиниться, а Стейблер снова несильно хлопнул его по заду и велел не говорить глупостей.

А квартира Эвану понравилась. Только спланирована была немного необычно, по крайней мере, так Эвану показалось. Узкий коридор, по правую руку гостиная, по левую — спальня с прикрытой дверью. Дальше — кухня и ванная комната, а заканчивался коридор узким окном с видом на соседний дом — точно такой же.

— Хочешь выпить? — спросил Стейблер. — Или голодный?

— Не голодный, — сказал Эван. — А выпить можно немного.

Стебйлер смерил его веселым взглядом и спросил:

— Не уснешь?

Эван пожал плечами.

— Если даже и усну, когда секс начнется — точно проснусь. Мне кажется, такую штуку в заднице невозможно проспать.

— Я что, совсем зверь — трахать спящего? — возмутился Стейблер. Затолкнул Эвана в гостиную и, не дожидаясь ответа, ушел на кухню — за выпивкой.

Эван оглядел гостиную и заулыбался. И подумал: «а как же хорошо у него вышло». Телек — прямо на стене, прикрепленный скобами, на полке над ним — DVD-проигрыватель, в углу у окна — маленький рабочий стол с ноутом. Диван и два кресла. И икеевская этажерка, набитая до отказа чем попало — дисками, журналами, книгами... Эван даже смутился немного за собственное жильё, которое видел Стейблер — и первое, и второе, и третье. По сравнению с квартирой Стейблера все то, что было у Эвана, ему самому показалось каким-то игрушечным: наверное, сразу было понятно, что человек, который это все обустраивал, понятия не имел, какой должна быть жизнь...

Стейблер вернулся в гостиную с бутылкой виски и стаканами. Потянул Эвана обратно на диван, плеснул виски ему и себе. И сел рядом с ним, привалившись к его плечу.

— Ну, что? За свободу пьем? — спросил Эван.

— Можно, да.

Они чокнулись стаканами. Стейблер выпил свой залпом, поставил на пол. Провел ладонью по спине Эвана, сунул руку ему под майку. И начал чесать его — как пса, и Эван снова выгнулся навстречу его руке, уже не очень понимая, от чего именно начинает пьянеть. Стейблер погладил и почесал его еще немного, потом обнял за плечи, поцеловал в висок. И негромко сказал:

— Полгода, наверное.

— Что? — спросил Эван, но до него тут же дошло, о чем речь.

— Я действительно не знаю точно, когда. Только знаю, что когда оставил тебя в этой общаге для психов, чуть сам не свихнулся, — сказал ему Стейблер.

Эван окончательно растерялся.

— Но ты же думал, что ...

— Я действительно думал, что ты болен и нихера не помнишь, — неохотно сказал Стейблер.

— Мало того, что болен — так я же еще...

— А, — Стейблер не дал ему договорить. — Это как раз ничего. С гневом я могу работать, ну, и было бы странно, если бы у тебя его не было. Я же понимал, что, с твоей точки зрения, я тебя подставил и предал... Я, честно, представления не имел, что с этим делать. Я очень хотел приходить чаще, навязывать помощь или еще что, попытаться еще раз доказать, что это был не я — но я очень боялся, что сделаю хуже.

Эван потерся щекой о его плечо и тихонько спросил:

— Слушай. А расскажи, за что Такер заводил на тебя дело?

Стейблер усмехнулся, бесцеремонно сунул ему руку в трусы. И, легонько погладив полувозбужденный член, спокойно сказал:

— Вот за это.

Эван невольно вздрогнул и отполз в сторону.

— Что? В смысле — он думал, что у ... что ты меня… что мы с тобой… Да блядь!

— Вот именно это он и думал, — хмыкнул Стейблер, — только его мысли были оформлены гораздо хуже.

Эван вздохнул, отхлебнул еще виски.

— Ты все-таки записал в мой файл, что я тебе объяснялся в любви, да? Придурок.

— Ты же знаешь, что нет. Ты видел этот файл.

— А, точно. Ну, и чего ты сказал Такеру?

— Сказал, что физический контакт был дважды, но оба раза — без какой-либо сексуальной подоплеки. Один раз я недостаточно быстро сориентировался, второй раз обнял тебя, когда мне показалось, что ты расстроен. И что это было всё.

— А нахуя ты ему об этом рассказывал? — зло бросил Эван.

Стейлбер пожал плечами.

— Первый случай было сложно отрицать, учитывая, что весь спецкорпус видел, как ты целовал меня в лоб.

— А сказать, что смотрели в сторону, была не судьба, да? — окончательно разозлился Эван.

— Мы так не работаем. Иногда, надо сказать, к моему глубочайшему сожалению.

— Ага, — вздохнул Эван. — Теперь понятно, нахера он приходил ко мне... слушай, но все-таки интересно, откуда у него возникла эта идея вообще? Только из-за поцелуя в лоб, что ли?

— Нет. Гораздо раньше, еще когда Марисса Элдберг сообщила в департамент о своих подозрениях, что мы с тобой состоим в интимных отношениях. Но, надо сказать, мой делегат это дело задушил достаточно быстро, — добавил Стейблер. — Не дал даже тебя допрашивать по этому поводу, не дал отстранить меня от наблюдения за тобой — мотивировал тем, что неизвестно на самом деле, что ты говорил ей, и если даже и говорил, то с какой целью. И нельзя отрывать копа от исполнения служебных обязанностей из-за сплетен, цель и источник которых неизвестны...

Эван моргнул. И неуверенно уточнил:

— Слушай. А откуда она это взяла?

— Да хрен её знает, откуда что взялось, — беззаботно ответил Стейлбер, откинувшись на спинку дивана. — Как мне потом передали, ты слишком хорошо обо мне отзывался. И её это насторожило — мало кто из зарегистрированных относится к своему наблюдателю с таким восторгом.

— Господи. Да что же это такое, а?

— Отсюда, собственно, все и началось. И подозрения в излишней мягкости, и намеки Микколы, что я недостаточно хорошо тебя проверяю.

— Угу, — помрачнел Эван. — Отличная девочка. Удивительно, что она не подбросила мне чей-то труп в квартиру — чтобы уже наверняка.

Стейблер нахмурился. Явно хотел что-то сказать, но тут же передумал.

— Ты чего? — спросил Эван.

— Ничего я, — легко ответил Стейблер.

— Ты что-то собирался сказать. Что?

— Откуда ты такой подозрительный? — развеселился Стейблер.

— Клиническая паранойя, — отрезал Эван. — И ради моего блага, не усугубляй. Начал говорить — говори.

— Да я ничего не начинал!

— Тогда начинай сейчас!

Стейблер покачал головой.

— Это... короче, понимаешь, как. Ловила-то она не тебя.

— В смысле? — Эван замер со стаканом виски в руке.

— С картинками этими. Марисса же их подбросила не ради того, чтобы тебя подставить. А чтобы посмотреть, как быстро я их найду и найду ли вообще. Она же была уверена, что имеет дело с грязным копом — и ради такого дела не поскупилась на средства и время. А когда выяснилось, что я все-таки нашел, три недели спустя, решила, что и этот результат её тоже вполне удовлетворяет.

— Блядь! Да что же это за сука такая! — Эван вскочил с дивана, судорожно зашарил в карманах и выматерился, когда понял, что мобильник остался дома — в кармане других джинсов. — Стейблер! Дай мне твой мобильник!

— Ты чего? — Стейблер покосился на него, но не сдвинулся с места.

— Дай!

— Кому это ты собрался звонить сейчас?
— Кабот! Я, блядь, с тем, что знаю сейчас, это выступление в суде не пропущу ни за что в жизни! А если эта тварь не сядет, я её сам прибью!

Стейблер вздохнул, взял его за локоть и заставил снова сесть на диван. Притянул к себе. Эван извернулся, попытался уклониться, но Стейблер ухватил его за загривок, как непослушного пса, и держал, пока Эван не прекратил дергаться и не обмяк в его хватке.

— Три часа ночи, Кабот уже спит, — спокойно сказал ему Стейблер. — Все нормальные люди спят уже. Нам с тобой тоже бы не помешало, наверное, а?

— Угу, — тихо отозвался Эван. — Я только еще немного выпью, ладно?

— Ладно, — согласился Стейблер. И погладил его по спине.

Эван отошел где-то за полчаса. Его трясло, когда он начинал думать о том, что могло бы случиться, если бы Стейблер не нашел, если бы Марисса в нужный момент капнула, что зарегистрированный похвастался, будто ему черт знает что спускают с рук. Но Стейблер не давал ему особо думать. Сначала укусил за ухо, потом снова сунул руку под майку и начал гладить, разминать спину и плечи. А потом притянул его к себе и начал травить какие-то дурацкие анекдоты про морскую пехоту, дал еще немного выпить, и Эвана сморило. Он задремал, привалившись спиной к груди Стейблера. А проснулся, когда понял, что тот, тоже сонный и не очень соображающий, запустил обе руки ему в трусы — и гладит.

— А говорил, спящего не будешь трахать, — подавив зевок, сказал Эван.

— А ты спящий? — Стейблер скользнул пальцем в ложбинку и потрогал дырку. Эван заскулил и замотал головой. — Тогда я не понимаю, чего ты жалуешься.

— А я не жалуюсь, — Эван сбросил ботинки и начал расстегивать джинсы. — Просто хотел сказать: если тебе нравится беспомощность, еще наручники можно.

Он приподнял руки и демонстративно свел запястья вместе. Стейблер легонько погладил его по предплечью, а потом резко сжал оба запястья одной рукой. И шепнул на ухо:

— Зачем наручники-то? Так не удержу, что ли?

Эвана снова бросило в дрожь. Он не стал даже пробовать вырваться, только изогнул шею и уткнулся носом Стейблеру в сгиб руки. А Стейблер начал раздевать его свободной рукой, и ловко стянул с него и джинсы, и трусы, и носки. А потом все-таки отпустил запястья, но только для того, чтобы стащить с Эвана майку. Подцепил с пола стакан с остатками виски и пошел в спальню, волоча Эвана за собой.

Спальня у Стейблера оказалась маленькой и казалась еще меньше благодаря наклонному потолку, который нависал над самым краем двуспальной кровати. Стейблер включил светильник. Эван огляделся, и ему показалось, что в этой комнате чего-то не хватает, но он так и не успел понять, чего именно — Стейблер особо не дал ему раздумывать: положил ладонь ему на грудь и толкнул. Эван упал на кровать и посмотрел на Стейблера снизу вверх. Стейблер, все еще одетый, со стаканом виски в руке, так и не сдвинулся с места. Просто смотрел — тем самым тяжелым, жестким взглядом, от которого по спине снова пробежал озноб. Эван судорожно сглотнул и брякнул:

— Осторожнее с выпивкой. Вот как сейчас напьешься и у тебя не встанет — что тогда будет, а?

Стейблер улыбнулся. И спокойно сказал:

— Тогда еще раз возьмёшь в рот. Да?

Эван заулыбался, закивал в ответ и потянулся к нему, а Стейблер тут же вложил ему в руку тюбик с любрикантом.

— Смажься.

— А ты что будешь делать?

— А я буду смотреть.

Эван не смог выдавить ничего, даже самого простого «окей» — захлебнулся словами, перевернулся на живот, приподнялся, встал на четвереньки. Раздвинул ноги. Его потряхивало, когда он толкал пальцы себе в задницу, двигал рукой, прогибался в пояснице… боялся, что это слишком, что это вот-вот перестанет быть горячим и станет не то откровенно нелепым, не то невыносимо пошлым. Когда ему казалось, что Стейблер молчит слишком долго, он замирал от ужаса, но Стейблер мягко говорил: «Покажись мне», — и тогда Эван вжимался лицом в одеяло, раздвигал ягодицы, чтобы показать полураскрытую дырку, истекающую смазкой. И вздрагивал, когда Стейблер говорил: «Еще».

После очередного «еще» Эван не выдержал. Завалился на бок, снова глянул на Стейблера снизу вверх и сказал ему:

— Не могу больше. Разденься.

И тогда Стейблер поставил свой стакан с виски на комод у стены и разделся, глядя ему в глаза. И Эван снова потерялся от того, как это все было просто — совсем буднично, Стейблер просто снял одежду и стал голым, и пришел к нему в постель. И Эван очень хотел трогать, гладить, ласкать, целовать, но Стейблер не дал — перехватил его поперек груди, поцеловал в затылок, погладил по спине. А потом снова перевернул его на живот, заставил согнуть ноги в коленях и вставил с размаху три пальца, а Эван заскулил, подался назад и, когда Стейблер спросил: «Больно?» — задыхаясь, пробормотал в ответ: «Да. Еще...»

Сжатые пальцы двигались внутри, разминали, растирали, в паху тянуло. Стейблер гладил, склонившись над ним, целовал в спину, ласкал яйца и вставший член, но останавливался, не давая кончить, а когда Эван бездумно начинал дрочить сам, Стейблер тут же отводил его руку в сторону. И в конце концов Эван сдался: сложил руки под подбородок и просто отпустил. Сил не было ни на что — даже на то, чтобы заскулить, когда Стейблер надавил ему ладонью на поясницу, а потом ухватил за бедра и заставил приподнять зад.

Эван слышал только своё дыхание — старательное и ровное — и Стейблера, прерывистое, загнанное. Ему казалось, что все тело застыло в какой-то невозможной позе и что его вот-вот вывернет наизнанку, когда огромный член выскальзывал из задницы — но потом Стейблер снова толкался внутрь, и все снова становилось на свои места. А потом он вцепился Эвану в плечи, сжал пальцы и замер. И от понимания, что Стейблер кончает — кончает в него — у Эвана снова встало. Хотелось упасть, потереться пахом об одеяло, но не было сил. Даже на это — не было. Он просто дал перевернуть себя на спину, покорно раздвинул ноги и терпел, едва слышно поскуливая, когда Стейблер стал водить указательным пальцем по стояку — едва ощутимо. И только безотчетно подавался навстречу его руке.

Потом Эвану показалось, что Стейблер его оставил — по крайней мере, перестал гладить и трогать и сдвинулся куда-то в сторону. Эван не издал не звука, даже не посмотрел в его сторону: просто прикрыл глаза и ждал с раздвинутыми ногами и истекающей спермой задницей. Ждал, когда к нему вернутся. И вздрогнул всем телом, когда на живот что-то плеснулось, потекло. Эван открыл глаза и так и застыл, глядя, как Стейблер вылизывает его живот и собирает губами тонкие струйки виски. Он приподнял бедра, головка члена ткнулась Стейблеру в подбородок. Стейблер провел по ней указательным пальцем и уронил крохотную каплю рядом со щелкой — как огнем обдало, Эван заметался, задышал сквозь сжатые зубы и тихонько завыл, когда Стейблер начал вылизывать головку, а потом кричал и кончал, не помня себя и не чувствуя собственного тела. И когда вышел из беспамятства, понял, что обкончал Стейблеру все лицо.

Стейблер засмеялся. Нашарил светильник на комоде, выключил свет — и комната погрузилась в темноту, и Эван чувствовал, как Стейблер вытягивается на кровати в полный рост. Потом Стейблер притянул его к себе, потерся заляпанным спермой подбородком о его плечо и поцеловал в переносицу. Эван, блаженно зажмурившись, повернулся на бок, спрятал лицо у него на груди. Открыл было рот, но засмущался и выдавил из себя только:

— А…

— Чего? — сонно спросил Стейблер.

— Так.

— А все-таки?

— Слишком нескромный вопрос.

Стейблер снова рассмеялся.

— Да какая тут нахер скромность, а?

— Ну…

— Спрашивай, если хочешь.

— У тебя давно секса не было? — выпалил Эван.

Стейблер ответил не сразу, как будто что-то подсчитывал. Потом выдал более или менее уверенное:

— Три дня. Или нет — четыре все-таки...

Эван ревниво засопел и прихватил его зубами за плечо.

— Или все-таки три, — задумчиво сказал Стейблер.

— Сволочь. — Эван все-таки укусил его.

— Или ты имеешь в виду «с кем-то»? — уточнил Стейблер, ухватив его за подбородок и заставив разжать зубы.

— Блядь, конечно, я имею в виду «с кем-то»!

— А. Тогда три года. — Стейблер устало зевнул. — Все, заканчивай меня жевать. Я тебе еще пригожусь. Наверное.

Эван вздохнул, положил ладонь ему на затылок и потянулся губами.

Эван проснулся следующим утром, один. В спальне было темно — хоть глаз выколи. Он понятия не имел, который час и где Стейблер — но выполз из кровати, нашарил дверь и вышел из комнаты. Из узкого окна в конце коридора лился дневной свет, а откуда-то замечательно пахло беконом и яичницей, и Эван отправился на запах — как был, голышом.

Стейблер, конечно же, уже успел и одеться, и душ принять, и встать у плиты. Он обернулся на звук шагов и улыбнулся Эвану.

— Нихера не помню, где я разделся, — сказал ему Эван. — Скажи мне, что это было у тебя в квартире.

— В гостиной. Вся твоя одежда аккуратно сложена у дивана. Одевайся и завтракать будем. Вернее... — Стейблер сунул руку в карман, вытащил мобильник и покачал головой. — Впрочем, ладно. До часу дня — это еще завтрак, да?

— Ага. Я душ приму, ладно?

— Конечно. Трусы можешь мои взять, носки тоже.

— Ага.

Эван вернулся в спальню, пошарил у Стейблера в комоде, вытащил и носки, и трусы. И заулыбался, как последний придурок, от мысли, что проведет целый день в его трусах. А потом оглядел эту спальню и все-таки понял, чего там не хватало.

— У тебя в спальне нет окна, — сказал он, вытирая мокрые волосы полотенцем.

Стейблер ухмыльнулся и шлепнул на тарелку поджаристый бекон.

— Ну, это вообще-то не комната по идее.

— А что тогда? — растерялся Эван.

— Кладовка.

Эван фыркнул.

— Если бы ты сутки назад сказал мне, что спишь в шкафу...

Стейблер потянулся через стол и щелкнул Эвана по лбу:

— Пришлось притвориться, что квартира двухкомнатная. Иначе банк ссуду не хотел давать. Вернее, не столько, сколько мне надо было.

Эван притих и какое-то время просто жевал яичницу, грыз бекон, пил горький кофе — и счастливо жмурился. Спрашивать не хотелось вообще ни о чем — уж слишком умиротворенным и довольным жизнью выглядел Стейблер. Но все-таки спросил, когда они перебрались обратно в гостиную и устроились на диване. Вернее, попросил:

— А расскажи?

— Что именно? — уточнил Стейблер.

— Так. Что у тебя с детьми вышло, и... вообще, — неуверенно сказал Эван. — То есть, если можешь.

— Могу. Два года с лишним назад мы с Кейти начали процесс развода. К сожалению, мы не смогли сделать так, чтобы это не коснулось детей. У Дикки и Лиззи — это младшие наши — начались проблемы в школе. Были перемены в настроении, они разругались с друзьями — а когда захотели мириться, тем уже было не очень интересно. Мы с Кейти не сразу это заметили и не успели сделать что-то, чтобы помочь. Потом даже приостановили развод — хотели... хотели прежде всего, чтобы с детьми все было нормально.

— Ага, — сказал Эван.

— Но одна подруга у них все-таки была. Роуз. Мы с Кейти её знали, знали её родителей, Кейти и её мать дружили. Роуз было тринадцать, Лиззи и Дикки девять, но Роуз это не смущало. Она водила их в кино, иногда провожала до дома от школы. Иногда помогала с домашними заданиями. Была вот... такая хорошая девочка. Домашняя, тихая. — Стейблер усмехнулся. — По крайней мере, нам так показалось. И мы все не могли нарадоваться, что у них кто-то есть.

— Ага, — еще раз сказал Эван. И его немного замутило — и он сам не знал, почему.

— А потом, в один прекрасный день, Роуз повела Дикки и Лиззи с собой, сказала, что её двоюродный брат приехал в город, довезет их до кино — что-то такое. И они пошли за ней.

— И... и они... и он…

— Нет, — тут же сказал Стейблер. — Слава богу, что нет. Они не стали садиться к нему в машину. Заподозрили неладное, попытались уйти. Этот парень, который, конечно, ничьим двоюродным братом не был, схватил Лиззи, попробовал затащить в машину силой. Дикки набросился на него, двинул камнем в голову, Лиззи царапалась и кусалась, и в итоге они сбежали. И даже номерной знак запомнили, этого Роя Гуэрру арестовали в тот же день. Ну, и Роуз тоже арестовали. Она потом еще призналась, что Рой просил привести ей близнецов. Он очень хотел близнецов... обещал ей айпод, пятьсот долларов — если приведет. И она даже не стала спрашивать, зачем....

Эван судорожно сглотнул. И тихо сказал:

— Все-таки молодцы они у тебя, Стейблер.

— Да, — согласился Стейблер. — Это да. Больше молодцы. Только в школу они после этого отказались ходить. Наотрез. Ни в ту, ни в какую-то другую.

— Страшно было, да?

— Нет, — сказал Стейблер. — Не страшно. Противно очень.

Помолчав, Стейблер добавил:

— Я толком не знал, что делать. Взял отпуск, взял планы домашнего обучения, полгода обучал их на дому. Сам. Вообще-то думал, что, может, Кейти возьмет это на себя — но она сказала, что не справится. Она вообще была не согласна с домашним обучением в принципе, говорила, что недостаточно общения со сверстниками, будут задержки в социальном развитии. — Стейблер нахмурился. — Знаешь, я мог бы их заставить, наверное. Но мне казалось, что нельзя. После этого — нельзя заставлять...

— Ага.

— И эти полгода были очень хорошими. Успеваемость тут же подтянулась. С терапевтом поработали отлично, короче, они даже вели себя нормально, чего я не ожидал. Единственное что — они действительно ни с кем, кроме меня и сестер, не общались. Даже с Кейти не очень — она все пыталась говорить с ними о том, что когда-нибудь придется возвращаться в школу и... короче, этих разногласий мы с ней уже не выдержали. Я думаю, в основном потому, что я знал: она права. Нужно или думать, как построить детям общение со сверстниками, или искать новую школу.

— И ты нашел? — уточнил Эван.

— Нет. Они сами нашли. Я только дал им задание — читать про системы обучения, про разные школы. И в итоге они нашли школу-пансион, которая из рассказов и описаний им понравилась. В Орегоне. Совместное обучение, верховая езда, боевые искусства, фехтование, маленькие классы... понравилась настолько, что они захотели попробовать. — Стейблер улыбнулся. — А студентов там зовут «кадетами», кстати.

— Даже таких мелких?

— Даже, да.

— Типа подготовительная военная академия, да? — спросил Эван.

— Да.

Эван обдумал услышанное. И спросил единственное, что пришло в голову:

— Дорого?

— Шестьдесят тысяч в год.

— На обоих же, да?

— Нет. На каждого.

Эван моргнул.

— Ты же столько не зарабатываешь.

— Нет. Но это не важно. Мы продали дом, я изъял все сбережения, которые были. Добавил к этому ссуду, все сложил в фонд — чтобы, если что-то случится с работой, учеба все равно была обеспечена. Ссуду я эту через пятнадцать лет выплачу, даже особо не напрягаясь.

— Но... — Эван все еще пребывал в растерянности. — Слушай, а ничего дешевле не было? Такого же, но только...

— Может, и было. Но я хотел попробовать дать им то, что они сами захотели. И ты знаешь, они там провели уже полтора года. Они учатся замечательно. У них снова появились друзья. И это отличная школа. Я летал туда — смотрел сам. Знакомился с преподавателями. Видел классы. Это дивное место, и я не могу представить себе ничего лучше.

— И все туда переехали, да? — спросил Эван. — В Орегон?

— Нет. Кейти и Катлин. Морин уже к тому времени поступила в университет, получила стипендию, и, естественно, переезжать отказалась. Я, собственно, в основном поэтому тоже остался, — пояснил Стейблер. — Как представил, что она будет здесь совсем одна...

— Ага, — согласился Эван. — А ты их вообще видишь? В смысле, Лиззи и Дикки? Вы общаетесь?

— Общаемся почти каждый день. И через электронную почту, и скайп поставили. Ну, и видимся, да. Я каждый год забираю их к себе на три недели. Они каждый раз приезжают с собственными спальными мешками и походными матрасами. — Стейблер подмигнул Эвану и рассмеялся. — И ты знаешь, когда собственные дети отдают честь и называют тебя «сэр», это такое зрелище, за которое не жалко заплатить сто двадцать тысяч в год.

Потом Стейблер рассказал немного про Катлин, которая тоже к нему приезжала — в прошлом году, аж на целый месяц. И сперла у него кредитную карточку в первый же день, и напокупала какой-то херни на пять тысяч — «и вот именно так я и узнал, что, оказывается, бывают сумочки из страусиной кожи и сколько они стоят — впрочем, учитывая масштаб бедствия, это уже было не столь важно». Потом она четыре дня была сама не своя, но в итоге вернулась в Орегон вполне себе в нормальном состоянии, только с диагнозом биполярного расстройства и блистерной упаковкой таблеток. Кейти предсказуемо взбесилась, решив, что или Стейблер довел дочь до срыва, или излишне остро отреагировал на обычные перепады в настроении. И, наверное, в отместку этим летом пустила Катлин к отцу всего на неделю. Катлин не стала особо спорить, только мрачно пообещала, что это она запомнит и через два года подаст документы в Колумбийский университет.

Эван засмеялся и спросил, что стало с сумочкой из страусиной кожи.

— Ничего, — ответил Стейблер. — Все еще носит её. Хотела вернуть в магазин, но там разрешали только обмен... я сказал — неважно, пусть служит напоминанием, что надо принимать лекарства. Что интересно, вроде бы работает! Ты знаешь, я когда думал про Лиззи и Дикки — и как все сложилось, то часто вспоминал тебя.

Эван посмотрел в сторону и тихо сказал:

— Ты думал, что я — как Роуз. Так, что ли?

— Нет, — твердо сказал Стейблер. — Никогда я так не думал. Я думал, какой могла бы быть твоя жизнь, если бы тебя в десятилетнем возрасте забрали. Просто — забрали у всех, кто предавал, кому было все равно, кто не смог или не стал защищать. И дали бы тебе — вот тоже. Всё, что возможно. И я поэтому очень хотел, чтобы ты хотя бы сейчас взял себе все, что мог.

— Я и так, — сказал Эван. — Ты же видишь. Хотя сейчас я думаю, я все-таки ошибся, и надо было выбивать четыре миллиона. Выплатил бы твою ссуду...

Стейблер рассмеялся.

— Тебя чем-то не устраивает моя квартира, что ли? Будешь стесняться здесь жить?

Эван опустил взгляд. И очень тихо спросил:

— А ты зовешь?

— А то! Переедешь?

— Ага. Можно, я Глорию и пианино привезу?

Стейблер оскалился.

— Конечно. Скажу больше — даже одежду можно. Вряд ли, конечно, понадобится в ближайшее время, но вдруг?

Эван тут же начал прикидывать, сколько он в месяц может приносить за жильё и еду. Стейблер раздраженно велел ему прекратить и добавил, что «Эс-Март» можно было бы и бросить, потому что нахрена он нужен, если жить в одной квартире? А Эван сказал ему, что не надо недооценивать пользу «Эс-Марта» и задрал на себе майку. И, подойдя вплотную, предложил:

— Потрогай.

— М-м-м. Сейчас не буду. Если потрогаю, мы вообще из дома целый день не выберемся. Но я помню — пресс как каменный.

— Вот, — с удовлетворением сказал Эван. И весело добавил: — А у тебя пузо мягкое!

— Ясно, — задумчиво протянул Стейблер. — То есть второй день отношений, моё мягкое пузо тебя уже не удовлетворяет, причем настолько, что ты лучше будешь проводить ночи на складе. Отличненькое начало, что!

Эван не выдержал и повис у него на шее. И заговорил — неразборчиво, торопливо, бессвязно: что хотел так долго, что даже и не помнит, когда начал хотеть, и что Стейблер — охуенный, единственный, «красивый ты — но ты же знаешь, а я просто не подумал, просто в голову не пришло, что...»

— Что не пришло-то? — мирно спросил Стейблер, похлопывая его по спине.

— Что такое... — Эван смутился. — Что так каждую ночь может быть. Я просто... вот в голову не пришло. Я же раньше никогда... И я все еще не очень понимаю, как это. И...

Стейблер обнял его в ответ. И тихо сказал:

— Я тоже не очень понимаю, как это. Но ты все равно привози и Глорию, и пианино. И мы узнаем, как оно. Ладно?

Они вышли из дома полчаса спустя. Эван проводил Стейблера до машины, спросил, куда он, какие планы на день.

— Никаких огромных планов нет, — ответил Стейблер. — Сначала в больницу, хочу Кая навестить. Поговорить с ним. Сказать, чтобы не бегал больше. Потом ключ сделаю запасной. Ты когда вернешься?

— Я к вечеру, наверное, — сказал Эван. — С Глорией и пианино.

— Ага. А до этого что?

Эван смутился и пожал плечами.

— Ты чего? — мягко спросил Стейблер.

— Так. Я просто что-то вспомнил.

— Что? — тут же потребовал Стейблер.

Эван вздохнул.

— Знаешь... я Рики все-таки хочу найти. Посмотреть, как он там. Последнее, что я помню — это что он кололся и постоянно терял жильё.

— Да, — согласился Стейблер. — Да. Найти — это хорошо.

— Я еще подумал: моя квартира, та, что в доме Брока, еще на полтора месяца оплачена. Так что если ему надо — может, вот. Ну, ты меня понял.

— Я тебя понял, да. Ладно тогда. — Стейблер сжал его руку в ладони. — Если что, звони.

Потом Стейблер захлопнул дверцу машины и уехал, а Эван пошел себе — как обычно, как уже привык за последний год.

Привык и мерить шагами Манхеттен вдоль и поперек и знать, что если куда-то надо позарез — можно в любое место добежать за час. Привык знать, где бесплатные сэндвичи, где школа, знакомые лица, где — вообще всё. И единственное, что было еще непривычным — это то, что вечером его будут ждать. И не захотят никуда отпускать, а каждая ночь может стать чем-то не очень понятным, но абсолютно совершенным — не то безумием, не то беспамятством, не то сном наяву...

«Это тоже надо будет написать, — подумал Эван, шагая по тротуару и глядя себе под ноги. — Наверное, адская штука будет. А назовем мы её «Олд Оверрхолт», как виски. И никому не скажем, почему».


~ FIN

Комментарии

Scandia 2016-09-22 18:49:59 +0300

Замечательный текст! Как и все ваши тексты по этому фандому. Спасибо вам огромное!

evgeniy28 2016-09-22 20:38:54 +0300

Заме/ательный текст! Я редко встречала в слеше настоящие детективы, а я очень люблю этот жанр. Ваша Стена в этом отношении идеальна, настоящий детективный сюжет, расследование с привлечением полиции, адвокатов и т.д. по ходу повествования сердце замирало от жалости, ужаса, надежды, разных противоречивых эмоций, попыток поставить себя на место законопослушных граждан не хотящих жить и работать рядом с педофилом. На мой взгляд это очень сильное литературное произведение, а то место, где Эван сравнивает Края со своей пальмой и говорит, что за хомяком уход требуется, а этот ребёнок сам о себе позаботился - это вообще жесть, это вообще вообще вся правда жизни и педагогики впридачу, все мы действительно дарим своим хомякам, котам, собакам и т.д. больше любви чем получают эти дети, и это по-настоящему страшно, потому что ответят они нам тем же, только многократно увеличив. Ещё впечатлил момент, когда Стейблер, на вопрос Эвана, что бы он сделал если бы был уверен в его вине, но не смог доказать ответил, что прострелил бы его. Такой правильный, единственно возможный для порядочного человека ответ, не подлая фальсификация улик, а Поступок! Да и конечно, выдержанный в лучших американских традициях ход, с возможностью получить свои миллионы с настоящего виновника, это ты хорошо вставила. Только в отечественных детективах все удовлетворяются тем, что справедливость восторжествовала, а здесь пусть Брок копает дальше. И философия Эвана жить и брать от жизни все и сейчас мне очень импонирует. И отличная НЦа, уместная,горячая, такая как надо! Спасибо большое, автор!

Carmine de Vita 2016-09-22 21:52:52 +0300

потрясающая работа image

vposipova 2016-09-24 10:23:24 +0300

Очень тронула работа. Не видела ее в дневнике.

rosenkranz 2016-10-04 02:01:28 +0300

Безумно люблю ваши истории. Спасибо!

marina-italy 2016-10-06 18:31:54 +0300

Вы подарили новое прекрасное произведение по этому фандому и у меня опять сплошные восторги!
И Эвана вы раскрыли/показали, в очередной раз, по другому. И это было очень здорово!

Emily Waters , огромное спасибо за вновь полученное море удовольствия!

indiscriminate 2016-10-07 10:21:21 +0300

Большое спасибо за тексты про Эвана и Эллиота, я их читаю какоридж, и они мне настолько по душе, что и канон не важен) Здесь Эван поувереннее в себе, или просто ему чуть легче дались годы после суда?
Очень хотелось бы прочесть что-то еще. Расписание и Рай бесподобны.

belca77777 2016-10-17 19:44:40 +0300

Присоединяюсь к предыдущему оратору. Автор, Вы бесконечно талантливы.