Авгурей, или Кое-что о смелости

Автор:  Kiss

Номинация: Лучший авторский слэш по вселенной Гарри Поттера

Фандом: Harry Potter

Бета:  kasmunaut

Число слов: 3487

Пейринг: Северус Снейп / Гарри Поттер

Рейтинг: PG-13

Жанр: Drama

Предупреждения: AU, Пост-канон

Год: 2016

Число просмотров: 1561

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Однажды Северус Снейп решает завести редкую фантастическую птицу...

Примечания: Фик написан на фест "Бестиарий в моём багаже" на Polyjuice Potion (2016)

Отдел регулирования магических популяций и контроля над ними занимает целый этаж. Северус медленно идет по вычищенной ковровой дорожке, читает таблички на дверях кабинетов, нервно одергивает идеально выглаженную мантию и спрашивает себя, когда же закончится чертов коридор.

Управление по связям с кентаврами — три кабинета, управление учета оборотней — еще четыре. Северус предполагает, что консультационный отдел — это последняя дверь, у окна, и видит в этом извращенную чиновничью логику. Вдруг посетитель не выдержит, сломается на середине коридора, плюнет на все, откажется от идеи завести питомца, развернется на пятках и сбежит из красноковрового ада — чиновникам будет спокойней. Северус ухмыляется и ускоряет шаг.

Табличка на последней двери в коридоре — той самой, у окна — утверждает, что до перерыва в консультационном отделе осталось пятнадцать минут. Что ж, за пятнадцать минут можно пару раз спасти мир — Поттер тому живое доказательство. Северус резко распахивает дверь, переступает порог.

— Добрый день, — здоровается он с юной ведьмой, которая, видимо, только-только налила в кружку горячий кофе, увеличивая свой перерыв на пресловутые пятнадцать минут. — Мне нужна консультация.

— Оборотни в тридцать третьем кабинете, опасные существа — в сорок первом, — чеканит девчонка, надеясь строгостью отделаться от нежданного посетителя.

— К вам попадают только те, кто выжил? — ухмыляется Северус.

Шутка на слабую троечку, потому не стоит обижаться на недовольное:

— Кто у вас? Хотите зарегистрировать?

— Пока никого. — Северус садится на неудобный стул у стены и расправляет мантию. — Подумываю завести. Хочу узнать, какие нужны документы.

— Шишуга? Низзл? Феникс?

Девчонка достает из ящика стола толстую книгу и призывает щелчком пальцев чернильницу и перо.

— Авгурей.

— М-м-м, — тянет девчонка.

Северус качает головой и смотрит в окно, наверняка зачарованное: оно правдиво отражает погоду снаружи. За небоскребами, вдалеке, черное небо — будет дождь, может, даже гроза. Но сюда, в самое сердце Лондона, тьма еще не добралась, и пока солнечно.

Игра, придуманная давным-давно: если вопрос решится до того, как начнется дождь, можно будет просто, без всяких объяснений, отказаться от визита к Уизли. А если выйти из кабинета и никого не встретить, можно будет уснуть без сонного зелья. Это дешевые приметы, они никогда не срабатывают, но игра последнее время — единственное, что Северуса забавляет.

— Но сэр, тут вот написано… Смотрите: написано, что крик авгурея предвещает смерть.

Девчонка успела разжиться толстенной энциклопедией — и прямо сейчас увеличивает число своих жалких нейронных цепочек: удивляется, узнает новое, растет.

Северус пожимает плечами. Он не знает, почему в отдел, занимающийся магическими существами, берут на работу таких вот миленьких кофеманок. Впрочем, девчонка еще слишком юна: чиновница поопытней рявкнула бы, что авгуреев заводить запрещено — и в жизни не стала бы выяснять, кто такие эти самые авгуреи.

— Это предрассудки, мисс. Там дальше написано, читайте.

— Написано-то написано… — Девчонка качает головой, откладывает энциклопедию и, глядя Северусу в глаза, выпаливает на одном дыхании. — Но их никто не заводит!

— Сейчас это не модно.

— Понятно, — вздыхает девчонка, понимая, что от посетителя так просто не отделаться. — Смотрите: обычно заполняют согласие о неразглашении магглам и документ об осознании полной ответственности за последствия. Еще заявление пишут, наш отдел рассматривает и выдает разрешение.

— Согласие и заявление — в свободной форме?

Туча все ближе и ближе. Надо быстрей закончить с формальностями: скоро начнется дождь.

— Да, — девчонка снова вздыхает, — но — извините, сэр, мне надо уточнить насчет авгуреев. Может, требуются еще какие-то документы, может, не каждому можно их заводить… Я спрошу, но после перерыва. В тринадцатом уже точно никого нет…

— Когда мне зайти, мисс?

Северус поднимается и кивает девчонке: задерживаться в кабинете больше незачем. Вопрос не решить сразу, это значит, что вечером придется выдумывать правдоподобный предлог, чтобы объяснить, почему никак не получится прийти на помолвку к Уизли.

— А не заходите, — голос девчонки звенит от радости: нудный посетитель уходит, слава Мерлину, и перерыв почти не испорчен. — Я пришлю документы совой. Как вас зовут?

— Северус Снейп. Спасибо, мисс.

Северус выходит, аккуратно закрывает за собой дверь — и пытается не думать об изумленном взгляде девчонки. Хватает других проблем.

В коридоре полно народу: шумная толпа не выходит, вытекает из дверей, и Северус идет, глядя под ноги, надеясь затеряться в людском море, скрыться неузнанным.

У него получается.

Открывая дверь дома в тупике Прядильщиков, Северус думает, что, в общем-то, неплохо прогулялся, можно завтра повторить: аппарировать на Диагон-аллею, заказать парочку новых мантий у Малкин, выпить кофе в «Дырявом котле», заглянуть в Гринготтс, а потом свернуть в Лютный. Все знают, что после войны мистер Горбин из «Горбин и Бэркс» боится даже собственной тени, но, может, звонкие галеоны помогут преодолеть страх, развяжут язык — и он подскажет, где бы найти авгурея.

Впрочем, через пару часов любая секретность теряет смысл.

— Я все о тебе узнаю от чужих.

Гарри Поттер стоит у камина, покачиваясь с пятки на носок, и смотрит себе под ноги.

— Говоришь, что у тебя срочная работа. Рону с Гермионой об этом же пишешь — не хочешь идти на помолвку. Ты мне мозг выел своими очень нужными зельями, я верю и не навязываюсь. А ты заводишь дурацких птиц.

— Я никого не завел…

— Мечтаешь о дурацких птицах.

— Немедленно прекрати.

— Я опять не так выражаюсь?

Пергамент с красивым отказом Уизли летит в камин и мгновенно вспыхивает. Двухчасовой труд спасать поздно. Да, два года после войны — очень мало, нервы у Поттера ни к черту: заводится от любого пустяка, вспыхивает, как тот листок, и злится, смотрит сквозь щелочки глаз, цедит слова сквозь зубы, ну а потом, апофеозом, оглушительно хлопает дверью.

Так уже было не раз. Несчастный авгурей — просто повод, очередная отдушина для гнева. Северус принял бы это за поствоенный синдром, если бы не знал о настоящей причине.

— Именно, Поттер. Ты не так выражаешься. Опять.

Во фразе две пощечины: ледяное «Поттер» и резкое «опять». Если не хлопнет дверью, можно добавить еще что-нибудь о слежке, о том, что он, Северус, даже из дома выйти не может, сразу докладывают в аврорат. Припечатать, чтобы уж окончательно, стоит чем-нибудь едким о бывших Пожирателях, которым надо сидеть тихо-тихо и не высовывать нос в новый, прекрасный мир — тогда Поттер точно вылетит из дома, и можно будет выдохнуть, упасть в кресло и призвать из кухни початую бутылку виски.

— Удачи, — бросает Поттер с порога. — Тупой птице — привет.

— Передам, — бормочет Северус. — Всенепременнейше.

Да, всенепременнейше.

Очередное дурацкое слово, так сказал бы Гарри Поттер. Старое, пыльное, нудное словечко — под стать Северусу, не слово, но портрет.

Виски согревает: за первой рюмкой следует вторая, но для полного счастья хочется ощутить роскошь эмоций, острых или сентиментальных - все равно, главное, чтобы пробрало до глубины души.

Где-то в кабинете была коробка с детскими сокровищами. Там, на карточке от шоколадной лягушки, нарисованный рядом с Гулливером Поукби авгурей изредка взмахивает крыльями и открывает клюв в неслышном крике.

Акцио!

Гулливер Поукби сонно моргает, вглядываясь в смотрящего, а изумрудно-зеленый авгурей не оборачивается, быстро выщелкивает клювом что-то из перьев.

Северус любуется птицей, думает, что ее обязательно надо найти, вот как угодно, и кивает в такт собственным мыслям, подмигивая стремительно пустеющей бутылке виски.

Правда, долго искать не приходится.

— Кингсли пообещал, что достанет тебе этого авгурея.

Гарри Поттер стоит на пороге — утреннее солнце путается в его волосах, заставляет близоруко щуриться. То, что чувствует Северус, можно назвать одним словом — нежность. Но слово — не для этого разговора.

— Достанет?

— Да. Он сказал, что авгуреи сейчас — редкость. Но попытаться можно. У тебя защищен дом, соседи-магглы ничего не услышат, так что не нужно никаких разрешений. Ты же не будешь со своим авгуреем гулять. Но…

— Но?

— Но будет обмен, Северус. Я тебе авгурея, а ты мне пообещаешь, вот прямо сейчас, что пойдешь со мной на помолвку к Рону и Гермионе. По рукам?

После ночной грозы мир кажется особенно ярким, будто нарисованным. Глянцевая дорога за спиной Гарри, стена из темно-серого, еще не высохшего камня, ярко-зеленые, спасенные от летней пыли листья старого тополя. Северусу хочется дышать полной грудью, просто стоять на пороге, смотреть — и молчать.

— По рукам? — нервно повторяет Гарри.

— Не опаздываешь? Уже девять.

Отвечать вопросом на вопрос невежливо, но иногда можно пренебречь приличиями. Визит к Уизли — потерянное время: обменивать двухчасовую пытку любезностями пусть даже на авгурея Северус не готов.

— Все понятно.

Гарри разворачивается и медленно идет к калитке. Если обернется, взявшись за железную ручку, то можно будет — черт побери — обсудить условия. Час у Уизли — не более того. И никаких парадных костюмов, никаких торжественных поздравлений лично от него. Цветы мисс Грейнджер — и достаточно.
Исключительно так, не иначе.

Гарри Поттер не оборачивается.

Изредка — а ну-ка сосредоточьтесь, мистер: сколько раз с апреля вы думали об этом? Сто? Двести? Тысячу? — да, изредка Северусу кажется, что он обижает мальчишку. Тогда становится не по себе, и Северус бродит по дому, натыкаясь на углы, бормочет под нос ругательства — и продолжает идти неизвестно куда. Бежать от неловкости.

Он убеждает себя, что действует правильно. В конце концов, надо учитывать разницу в возрасте, осознавать, что, как бы там ни было, Гарри Поттер однажды уйдет. Вовсе не из-за очередной хлесткой фразы, просто уйдет, потому что — у них нет ничего общего.

Нет и не может быть. Северус изумляется, почему так поздно понял совершенно очевидные вещи. Он бы списал недальновидность на остаточное действие змеиного яда, но врать себе глупо.

«Ты совсем дурак, Сопливус, да? — сказал однажды Блэк с неподдельной жалостью в голосе. — Считаешь, что в тебя можно влюбиться? Нет, ты правда так думаешь? Ты на себя хоть смотрел?»

Блэк был прав: Северус совсем дурак, только этим можно объяснить его поведение в Мунго, в последние месяцы девяносто восьмого, когда разрешили визиты, да и потом, после выписки, тоже.

Гарри Поттер приходил каждый день. Это казалось Северусу совершенно естественными, как и то, что Поттер устраивался не на стуле, а на кровати, садился ближе, брал за руку, прожигал глазищами — куда там авгурею до того цвета — и бесконечно повторял: «Вы только держитесь, сэр, ладно? Поправляйтесь, пожалуйста».

Ничего не могло быть правильней быстрых, невесомых поцелуев, тяжелых рук на плечах и нелепого: «Я не знаю, как правильно, оно как будто через меня». Северус слушал — и верил во всякие благоглупости, вроде тех, что мечты всегда сбываются, что, если долго-долго представлял, оно обязательно воплотится — в тонну советов из той духоподъемной литературы, что пылилась на прикроватной тумбочке в его крохотной палате.

Казалось, что вот сейчас, наконец, началась настоящая жизнь, та самая, в которой радует не только каждый новый день, но и предвкушение этого дня. Северус часто просыпался перед рассветом, смотрел, как спит Гарри, зарывшись лицом в подушку, невесомо проводил ладонью по острым, выступающим лопаткам — и тянулся за одеялом, укрывал, согревал, спасал от бившего в окна снега, от метели, от раскачивавшихся под ветром, скрипевших фонарей свое хрупкое, хрустальное, вымечтанное давным-давно счастье.

Апрель звенел капелями, влетал в приоткрытую форточку свежим весенним ветром, приносил в гостиную дома в тупике Прядильщиков запах талого снега и мокрой земли — Северус любил подолгу стоять у окна, и дышать, дышать полной грудью.

Он окончательно оправился от долгой болезни. К нему возвращалась магия. Сначала она легко покалывала в пальцах, потом теплой волной разливалась от плеч по груди — и палочка слушалась, и к середине апреля получались уже не только простые, но и самые сложные заклинания.

Северус чувствовал себя ожившим и полным сил: хотелось действовать, хотелось не день за днем, а минута за минутой доказывать себе, что он может — и все получается.

Пара заказов из Мунго — и первые зелья, приготовленные после двухлетнего перерыва. Такие же, как раньше. Не лучше и не хуже — Северусу хотелось петь.

Он нашел старые записные книжки, забрал из Хогвартса свой архив документов: в планах было новое, лучшее по составу антиликантропное, потом — зелье заказанных снов, ну а затем — давняя-давняя мечта — Феликс Фелицис, усовершенствованное зелье для ежедневного пользования.

— Для ежедневного пользования? Здорово, — вот что сказал Гарри Поттер, забираясь на кресло с ногами. — Давай закроем форточку, а? Зябко.

Форточку Северус сразу же закрыл — и с этого дня больше не допускал оплошностей. Он все так же варил зелья для Мунго, все так же вечерами расспрашивал Гарри о работе, с интересом слушал о новых делах аврората — Северус делал вид, что все хорошо. Это было нетрудно: помогала привычка держать себя в руках в любых обстоятельствах, несмотря ни на что.

Ночами, глядя на спящего Гарри, Северус думал, как, ну как же можно было поверить в любовь — с его-то опытом, в его-то годы. Что общего у него и у этого мальчишки? Прошлое? Радость от того, что спаслись, выжили? Может быть, да, может, и так, по крайней мере, Северус предполагал, что именно радость жизни однажды толкнула их друг к другу, вскружила голову - не опомниться было.

Ладно бы Поттеру, который потерял на войне и блохастого Блэка, и зубастого Люпина, а теперь тянулся к тому единственному, кто связывал тоненькой ниточкой прошлое и настоящее. Мальчишка не думал о разнице в возрасте и интересах, это должно было прийти позже.

Северусу подобная слабость была непростительна: она граничила с глупостью и той наивностью, с которой дети верят, что мир должен дарить им самое лучшее.

«Ты совсем дурак, Сопливус, да?»

Северус был благодарен себе только за то, что опомнился первым, обратил внимание не на фантазии, а на факты, и, собравшись с силами, отбросил иллюзии, честно признал: Гарри Поттеру было с ним невыносимо скучно.

Разговоры об изобретении зелий, о науке, о том, что умеют зарубежные специалисты и не умеют британские, — все, что занимало Северуса, казалось ему по-настоящему важным, то, чему он готов был посвятить жизнь, заставляло Поттера мучительно зевать, прикрывая рот ладонью, и часто-часто моргать, отгоняя сонливость.

Разные, совершенно разные — без точек соприкосновения. Северус теперь трезво смотрел на вещи, понимал, что надо заканчивать отношения, чтобы освободить друг друга. Поттер с дурацким благородством никогда не сделал бы первый шаг, он бы терпел, напоминал себе о прошлом — и со временем привык бы засыпать у камина под монотонное, нудное, стариковское его, Северуса Снейпа, бормотание.

Ход оставался за Северусом, но он медлил, тянул время — не хотел признаваться себе, что терять больно, и отгораживался, откупался от себя мелкими повседневными делами.

Так, затеяв уборку в подвале — Северус лелеял мечту об огромной лаборатории в доме, — он обнаружил среди хлама свой детский тайник с полной коллекцией карточек от шоколадных лягушек. Это было смешно и нелепо: сидеть на полу, среди грязи и пыли, и перебирать старые карточки — Северус знал, как выглядит со стороны, но эта странность по сравнению с жизнью в последние полгода казалась ему совершеннейшим пустяком.

Николас Фламель, Годрик Гриффиндор, Корнелиус Агриппа — Альбус, прости, потом, — Парацельс, Арг Грязный, Бран Кровожадный — Северус улыбался, вспоминая, с каким трудом выменивал редкие карточки. Взять хоть Гулливера Поукби — ради него пришлось пожертвовать Малодорой Гримм, она хоть нечасто, но попадалась.

Гулливер Поукби подмигивал Северусу и гладил широкой ладонью некрасивую, замершую от неожиданной ласки изумрудно-зеленую птицу, авгурея, крик которого, по легенде, предвещал смерть.

Еще в Хогвартсе, выменяв, наконец, вожделенную карточку с авгуреем, Северус задался вопросом, почему люди всегда боятся необычного и даже не пробуют рассуждать. Стоило всего лишь проследить за поведением авгурея, чтобы понять: его крик предвещает не гибель, а грозу. Легко и просто, казалось бы, но люди столетиями жили в страхе, пока Гулливер Поукби, единственный, кто предпочел глупой легенде наблюдения и факты, не опубликовал исследование, которое разрушило стереотип.

Карточку с авгуреем Северус долго использовал вместо закладки в учебнике по защите от темных искусств, а потом все же спрятал в общую коробку, подальше от насмешек.

— Твоя анимагическая форма? — однажды поинтересовался Сириус Блэк, щелкая ногтем по лежавшей на столе Северуса карточке. — Нет? А зря, тебе пойдет. Во-о-от такенный клюв. Авгурей уродец, как ты.

— Авгурей не уродец, — прошипел Северус, накрывая карточку ладонью.

— Прости-прости, он красавец, как ты. — Блэк сдул с носа длинную челку и, прищурившись, взглянул на Северуса. — Что, много сердец разбил? Пол-Хогвартса сохнет, ну?

— Не удивлюсь, если сохнет, — Северус крепко прижал ладонь к столу, чтобы никто не заметил, как дрожат его пальцы.

— Ты совсем дурак, Сопливус, да? — в голосе Блэка звучала неподдельная жалость. — Считаешь, что в тебя можно влюбиться? Нет, ты правда так думаешь? Ты на себя хоть смотрел?

* * *


После тщательной уборки сохранилась только коробка с коллекцией карточек: Северус вынес ее из подвала, поставил на полку в рабочем кабинете, разрешив себе сентиментальность. Это было единственной поблажкой: все остальное, лишнее, надо было убрать.

В день, когда подвал был полностью очищен от мусора, Северус сказал Гарри Поттеру, чтобы тот перебирался к себе, на Гриммо: начат новый проект, нужна постоянная сосредоточенность, новый состав антиликантропного должен быть идеальным, потому нельзя отвлекаться ни на что и ни на кого — крохотная ошибка может обойтись слишком дорого.

Гарри Поттер не спорил, сказал: «Понятно», — и, бросив горсть дымолетного порошка в камин, шагнул в пламя сразу же, не попрощавшись.

Наверное, следовало остановить, объяснить, подобрать другие слова — но Северус знал, что поступает правильно, так, как следует: кто-то должен был сделать первый шаг, это не подвергалось сомнению.

Бессонными ночами, ворочаясь с боку на бок, Северус думал, что все пройдет — затянется, зарубцуется, потом даже вспоминать смешно будет. Начало положено, а дальше всегда проще.

Иногда перед рассветом, когда тяжелое сонное марево накрывало милосердной пеленой, Северусу грезилось, что он неудачно повернулся, упал с кровати, вскрикнул от неожиданности, но услышал не собственный голос, а низкий переливчатый клекот, потому что Северус был уже не Северусом, а большеклювым авгуреем, которому самой природой велено кричать. И Северус кричал, громко, что есть сил, кричал с наслаждением — и просыпался.

* * *


Идея завести авгурея пришла к Северусу не сразу. В мае еще хватало ярких и громких снов, в июне Северус начал ночами перечислять себе любовно собранные факты, которые подтверждали, что все сделано правильно. Разум торжествовал над чувствами, логические выкладки, простые и сложные, доказывали, что решение расстаться было единственно верным, но покой все никак не приходил, и уснуть без сонного зелья уже не получалось.

В начале июля Северус впервые ощутил, как тяготит глухая тишина старого дома. Он как-то вдруг задумался о том, что неплохо бы завести питомца — и мысль об авгурее пришла сама собой. Птица предсказывала бы грозу, из этого можно было бы извлечь пользу — Северус еще не знал, какую, но идея захватывала его все больше и больше. Он уже представлял, как во время сложного эксперимента сверху, со второго этажа, доносится громкий птичий крик, но Северус не злится, он улыбается, взмахивает рукой и шепчет себе под нос: "Пусть кричит, ему можно".

* * *


Мечты красиво воплощаются только у авторов умных книг, позабытых на прикроватной тумбочке в госпитале Мунго. Северус убеждается в этом, когда вечером, открывая дверь Поттеру, отступая в коридор, видит в сложенных ковшом ладонях мальчишки серого, нескладного, большеклювого птенца.

— Он очень милый, — говорит Поттер вместо приветствия. — Кингсли еще утром принес, и мы вот весь день вместе. Этот авгурей такой трогательный, не представляешь — всего боится, дрожит. Или ты взрослого хотел? Взрослых, Кингсли говорит, вообще не достать. А у него связи — ух, сам знаешь, какие. Ты мелкого в клетке будешь держать? Как назовешь? Чем будешь кормить?

Поттер сыплет словами — и не проходит, прокрадывается в дом, медленно, но уверенно. Может, не хочет тревожить птенца, может, привык так прокрадываться — что в дома, что в чужие жизни.

— Я его поил водой из пипетки и кормил салатными листьями, но этого мало, наверное. Надеюсь, ему можно есть эти листья, — Поттер в гостиной осторожно усаживает птенца на столик у камина. — Что ты так смотришь, Северус? Кингсли говорит, что птенцы авгуреев все серые, потом зеленеют, когда меняют оперение. Или авгурей — это шутка? Он что, тебе тоже не нужен?

Северус чувствует, как тянет под ложечкой от ровным тоном произнесенного «тоже». Надо что-то ответить, молчать уже просто неприлично, но Северус до сего дня не задумывался ни о том, что птицы, оказывается, живут в клетках, ни о том, что птицы едят.

Изумрудно-зеленый авгурей был для Северуса символом торжествующего разума. Живой, крохотный авгурей, который, смешно перебирая тонкими ножками, подходит к руке Гарри, пытается забраться в рукав мантии, спрятаться от тяжелого взгляда нового владельца, на такой серьезный символ совсем не похож.

— Мы пойдем тогда, — говорит Гарри и тяжело вздыхает. — Может, взрослым он понравится тебе больше. Принесу потом, когда подрастет. Посмотришь и решишь, договорились?

Он осторожно берет авгурея, поглаживает большим пальцем по крохотной головке — и птица замирает, щурится от удовольствия.

— Мы уже привыкли друг к другу, да? — Гарри смотрит на авгурея и улыбается, смешно морща нос. — Кстати, ты не против, если я назову его Сириусом? Только сразу не злись, просто понимаешь, был Клювик, Сириус его очень любил, и я вот поду…

Северус хохочет так, что сводит живот и слезы текут из глаз. Это ведь даже не ирония, чистый сарказм — Северус пытается оценить всю прелесть, но не может, смех бурлит в груди, даже дыхание перевести трудно.

— Тише-тише, — доносится до Северуса сквозь шум в ушах, — не бойся. Я тоже его не понимаю, но уже как-то привык. И ты привыкнешь потом, честно.

Северус смахивает слезы и видит, как крохотный авгурей бьет крыльями, будто пытаясь взлететь, чтобы спастись, скрыться, а Поттер стоит, растерянный, и закрывает, укутывает птенца ладонями.

Еще с утра под нёбом замирает только одно слово: нежность. Северус больше не медлит: подходит к Гарри, кладет руки на его плечи, зарывается лицом в растрепанные волосы и старается выровнять дыхание.

Северус Снейп считает, что с Гарри Поттером у него нет ничего общего. Бессонными ночами он спорил сам с собой, пытался найти, что останется, когда острые чувства схлынут, — и ничего не находил. Неопределенность, мысли о том, к чему все приведет, желание поставить точку — и робкая надежда, не желающая исчезать даже под натиском идеально продуманных аргументов.

Северус устал от сомнений, и он знает, в чем проблема. Надо не рассчитывать раз за разом, не доказывать себе, а поверить, что решение расстаться — правильное, и жить дальше, не закрываясь от мира иллюзиями, не уподобляясь крохотному птенцу, который замер в теплых ладонях Гарри. Да, Северус знает, в чем проблема, но трехмесячный опыт не говорит, кричит авгуреем, что поверить разумным доводам не получится.

— Мы остаемся или уходим?

Поттер спрашивает почему-то шепотом, и Северусу снова смешно, но он сдерживается, вдыхает глубоко-глубоко, задерживает дыхание — и на выдохе, тоже шепотом, отвечает:

— Остаетесь. Уйдете, когда захотите.