Лириумный красный

Автор:  yisandra

Номинация: Лучший авторский слэш по компьютерным играм

Фандом: Dragon Age

Число слов: 2130

Пейринг: Самсон / Мэддокс

Рейтинг: R

Жанр: Drama

Предупреждения: Нецензурная лексика, Упоминание трансформаций тела, Упоминание употребления наркотиков

Год: 2016

Место по голосованию жюри: 2

Число просмотров: 495

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Мэддокс просто хочет помочь

Примечания: Автор тленно рекомендует для прослушивания с этим текстом трек Ayreon - Comatose (http://pleer.net/tracks/4391099EmDY)

Давным-давно, ещё до всего, когда Самсон был наивным восторженным щенком, строящим воздушные замки из своих воображаемых, никогда не существовавших в действительности перспектив, он не любил смешивать. Даже просто догнаться дешёвым пивом после более-менее приличного эля или водки – считал попросту глупым. Башка-то наутро спасибо не скажет, ещё сам её захочешь отпилить и запереть в тумбочку. Начал пить вино – так пей вино и не выёбывайся. Мешают только идиоты и сопляки.

Этой простенькой мудрости Самсона научил его покойный папаша, и это была одна из немногих вещей, за которые он старику был искренне благодарен. Так и прожил полжизни, брезгливо руководствуясь благочинным принципом сепарации и фильтрации: если допускаешь что-то в свой единственный и отнюдь не казённый организм, пусть оно будет чистым. Особенно, вещества. Особенно, опасные.

В трущобах Нижнего города с брезгливостью быстро пришлось расстаться, как и с кое-какими принципами. Плохо очищенный лириум с неизвестными примесями – всё равно лириум, особенно для наркомана, которому уже нет особенной разницы, сдохнет он от этой дозы или нет.

В мире вообще не осталось ничего чистого, везде была жирная, липкая грязь – под ногами, на стенах, над головами, в головах. И Самсон жил в ней, дышал ею и иногда даже думал, что стал ею.

Грязь, которую невозможно отфильтровать.

***


Потом ему открыли, что, если смешать проклятый голубой минерал со старой-доброй скверной, можно получить надежду, силу и новую жизнь.

Если смешать обещание полноценности, братства, мести и порядка – можно получить очень-очень много последователей среди тех, кого несправедливо вышвырнули из чистенького фильтрованного мира на верную мучительную смерть.

Когда-то все они были наивными восторженными щенками, многие – истово верующими. Задавались вопросами, мучились ответственностью стремились к идеалу и каждый сраный день декламировали кусками зазубренный текст Песни – будто в этих сотни раз перевранных словах можно было найти ответы на все вопросы.

Что ж, красный лириум дал им новую Песнь, а его создатель – новую цель, не лучше и не хуже старой.

Красный лириум был горьким и густым, как смола. Самсон увяз в этой смоле; он был в очень серьёзных отношениях с красным: пил его, ел его, дышал им, слушал его. Оставалось разве что найти способ трахаться с ним, но, к добру или к худу, сексуальная мощь Самсона в тот момент пребывала примерно там же, где и у любого другого наркомана, только что выбравшегося из долгой, тяжёлой ломки.

***


Красный лириум сделал последних первыми, превратил растерянных изгоев в избранных воинов. В цену входила неизбежная телесная трансформация, высокая вероятность смерти и безумия, но их это устраивало. Это было лучше того, на что обрекла их любящая, добродетельная Церковь.

Вместо того, чтобы подохнуть, корчась от боли и жажды в каком-нибудь грязном углу, они могли какое-то время жить и сражаться за новый мир, мир без грязи – а потом просто перестать быть.

***


Мэддокса красный лириум не хотел – живая дышащая зараза могла прорасти на чём угодно, но предпочитала хорошенько тронутый Тенью субстрат. С этой точки зрения Усмирённый был немного предпочтительней неорганических предметов – скал или металла – но однозначно хуже жирного чернозёма или деревьев.

Самые лучшие кристаллы вырастали в магах; разумеется, в живых.

Самсон говорил, что слышит голос, шёпот; другие тоже упоминали об этом. Мэддоксу лириум не пел – Мэддокс не был достаточно интересен. Зато он единственный знал этот живой, напоминающий поведением заразную болезнь минерал по-настоящему, единственный умел работать с ним так, как с обычным лириумом работали формари. Если бы кто-то из сведущих в зачаровывании людей мог изучить созданный им доспех, они были бы поражены его мастерством.

Мэдддокс не думал об этом, он не гордился своей работой, потому что Усмирённые не умеют гордиться, радоваться, печалиться – способность чувствовать отнимают у них вместе со способностью мечтать и видеть сны. Он думал о том, что доспех предназначался Самсону, значит, он должен был быть хорош настолько, насколько Мэддокс в состоянии его сделать. А Мэддокс весьма талантлив и в состоянии сделать многое.

Ни рассудок, ни память от ритуала Усмирения не страдают. Мэддокс отлично помнил, что именно общение с Самсоном стало формальным поводом для его приговора. Однако теперь его это не волновало. Самсон был его другом, он позаботился о Мэддоксе, когда тот не знал, что делать, дал кров, защиту, поделился собственной скудной едой, а затем и планами. Самсон дал ему цель и всё, что Мэддокс попросил для работы, и продолжал заботиться даже теперь, когда убедился, что Усмирённый совсем не беспомощен.

Мэддокс не мог ответить ничем равноценным и понимал, что плох в вещах, связанных с проявлением чувств – одной из таких вещей была дружба. Зато он был хорошим кузнецом и отличным формари. Его доспехи защищали Самсона от ударов врагов и от разрушительного влияния лириума, и Мэддокс был доволен. Это ровное, сухое довольство от правильно выполненной работы всё ещё оставалось ему доступно.

Он хотел помогать Самсону. Он не должен был испытывать эмоций или привязанности, но Самсон был важен, Мэддокс внимательно наблюдал за ним и знал, как и сколько он спит, ест, пьёт, принимает лириум.

Однажды он пришёл к Самсону и предложил заняться сексом. Перечислил причины: он высчитал, что половая функция у Самсона восстановилась три месяца назад, но знает, что тот не вступал в связи с имеющимися под рукой женщинами, вероятно, потому что все они являются его подчинёнными. Мэддокс же, в свою очередь, стоит в стороне от воинской иерархии, к тому же он молод, здоров и не омрачит предполагаемый секс каким-либо эмоционально мотивированными предубеждениями или предожиданиями.

Самсон слушал, как он излагает всё это своим ровным, приятным, немного монотонным голосом, смотрел в полные кротости и терпения глаза, и медленно менялся в лице. Когда Мэддокс договорил, Самсон отчаянно выругался и велел ему убираться.

Мэддокс счёл своим долгом напомнить, что Усмирённые, хоть и не могут испытывать эмоцию любви, сохраняют все характерные для человека физические потребности и возможности. В ответ Самсон швырнул в него сапогом. Мэддокс решил расценить это как отказ.

Чувствовать он, конечно, не мог – по крайней мере, так считал весь мир и сам Мэддокс – но после этого разговора в нём осталось какое-то подспудное неудовольствие. Как будто он зря испортил хорошую заготовку.

Может быть, потому что он не смог решить поставленную перед собой задачу. Может быть, потому что Самсон отнёсся к нему как к неполноценному, неспособному быть партнёром, как к душевнобольному, который только выглядит как взрослый и не понимает, что предлагает – словом, отнёсся так же, как и все остальные.

А может быть, потому что Самсон не захотел его, в то время как для самого Мэддокса секс с ним был бы вполне приемлемым.

Разумеется, он вообще не должен был об этом думать.


***


Сам по себе красный лириум был умеренно-твёрдым – среднестатистический взрослый мужчина мог бы разбить большой кристалл, приложив те же усилия, что и для разрушения не слишком умело сложенной стены толщиной в один кирпич.

Мэддокс предпочитал раскалывать его молотом, предварительно рассчитав точки максимального напряжения – это позволяло прилагать минимум сил и давало на выходе аккуратные кристаллы меньшего размера без излишне острых краёв. Если для конкретных целей требовалась более сложная или более правильная форма, к его услугам были пилы и резцы. В любом случае, работать с чистым лириумом Мэддокс предпочитал сам и в одиночестве – любой помощник от такой работы рисковал получить побочные эффекты от средне-тяжких до смертельных, а самому Мэддоксу достаточно было не поедать осколки и стружку, к чему он и сам был едва ли склонен.

Лучшим временем для работы с красным была ночь – в это время в лагере было тише всего и меньше всего шансов, что кто-нибудь помешает в самый неподходящий момент.

Возможно, Самсон разделял это мнение, потому что, когда он пришёл в палатку к Мэддоксу, тот как раз изучал покоящуюся на столе крупную – размером с двух средней упитанности людей – красную глыбу. И была ночь.

Мэддокс считал нужным быть вежливым с другими людьми. Поэтому он повернулся, поздоровался и только после этого принялся раскладывать по местам инструменты: Самсон выглядел нервным и помятым, так что, вероятно, хотел поговорить, то есть, просто не обращая на него внимания, разметить и расколоть кристалл сейчас было бы несколько неуместно. Так что Мэддокс разложил всё по местам, подошёл к Самсону и с терпением, присущим только Усмирённым и святым, выслушал всю галиматью, которую тот нёс.

Самсон говорил, что ему не нужна благотворительность с заднего крыльца борделя, что он лет с шестнадцати не нуждается в том, чтоб ему помогали организовать себе потрахаться, и что помощь такого характера он вертел на известном органе.

Мэддокс вежливо кивал и смотрел доброжелательно.

Самсон, распалившись, ругался, зачем-то напоминал Мэддоксу, что тот не вещь, нёс что-то про «себя уважать», поминал нецензурно и по именам кое-каких (в основном уже покойных) не самых приятных казематских храмовников с дурными наклонностями, и даже «пользоваться положением» промелькнуло в его речи…

Выловить из этой каши рациональное зерно было вряд ли возможно, но Мэддокс был Усмирённым. Он был ужасен в вопросах чувств, но наблюдателен и умел делать выводы – а за Самсоном он наблюдал очень тщательно и долго. Он понял: Самсон всё обдумал и пришёл сказать, что принимает его приглашение.

Это было хорошо.

При этом Самсон, кажется, злился на него и на себя и испытывал чувство вины за что-то, и это было плохо. Мэддокс не знал, как это исправить, зато он мог сделать кое-что ещё.

- Самсон, - сказал он спокойно. – Пожалуйста, помолчи.

Выполнять обязанности лекаря ему приходилось не так уж редко, и снадобья всегда хранились в полной готовности в удобном дорожном сундуке. Сейчас Мэддокс поставил его на свободный угол стола, открыл, с лёгкостью нашёл сосуд с заживляющей мазью на барсучьем жире, вложил его в руку Самсона и держал, пока тот не сомкнул пальцы.

Можно было взять его за свободную руку и отвести к своей лежанке, слишком узкой для двоих. Можно было поцеловать. Можно было просто начать раздеваться, и надеяться, что этого сигнала будет достаточно. Но Мэддокс чувствовал напряжение во взгляде Самсона. Он не хотел всё испортить.

Улыбка могла бы сработать, люди улыбаются друг другу, чтобы разрядить напряжение; вот только раньше каждый раз, когда Мэддокс пытался улыбнуться и посмеяться, имитируя нормальные человеческие реакции, у Самсона глаза делались совсем больные, так что это даже пробовать не стоило. Мэддокс не был нормальным, и они оба это знали. Он не мог улыбаться, шутить, кокетничать и соблазнять. Но он мог быть честным: честно и прямо предложить себя, свою компанию, своё тело. Как есть, без примесей романтики и обещания эмоций, которых у него давно не было.

Усмирённые не имеют страстей, но они тоже могут желать – без обычной для людей яркости, скорее это похоже на планирование и достижение поставленной задачи плюс ощущение правильности своих действий.

- Я хочу, - сказал Мэддокс своим неизменно ровным голосом; если говорить короткими фразами и не делать между ними одинаковых по длине пауз, голос будет звучать чуть менее монотонно; чуть более живым. – Я взрослый здоровый человек. Не калека. Не идиот. И не ребёнок.

У Самсона губы скривились, будто он хотел что-то сказать, но в последний момент проглотил свои слова.

- Я могу хотеть, - сказал Мэддокс: отчасти Самсону, отчасти себе. – И хочу. Тебя. А ты хочешь?

- Мать твою, Мэддокс! – рявкнул Самсон и с дарованной красным лириумом лёгкостью подхватил его под задницу, закинул на плечо, донёс до лежанки и сбросил на неё, как куль с картошкой, а не взрослого здорового человека.

Мазь он при этом, конечно же, выронил. Не стоило и сомневаться.

***


В конце концов, после того, как Мэддокс ещё раз вывел Самсон из равновесия и нашёл закатившуюся под верстак мазь, они всё-таки занялись сексом: на лежанке (частично), а в основном прямо на земле (за вычетом одеяла, которое Самсон стянул с постели и свернул в подушку под колени Мэддокса), в мерцающем, как огромное окровавленное сердце свете исходящего теплом и паром лириумного кристалла, забытого на столе.

Мэддокс был тихим и ожидаемо послушным: ни одного возражения и минимум собственных предложений. К счастью, Самсон не мог видеть его лица, потому что лицо это оставалось безмятежно-спокойным, лишь порой лёгкое напряжение да выступивший на лбу и над губой пот нарушали привычную картину. Он почти всё время молчал, предоставив партнёру догадываться о его реакциях по учащённому дыханию и сердцебиению, по трепету, инстинктивным движениям и сокращению мышц.

В этом не было ничего утончённого или изощрённого; просто секс, в котором оба участника не страдают от излишнего эгоизма или нетерпения, и впервые узнают тела друг друга. Мэддокс назвал бы его приемлемым или удовлетворительным: Самсон был к нему внимателен и в самом деле позаботился, чтобы Мэддокс получил свою разрядку.

Каждый из них мог дать другому только телесное – или верил в это – но уж с этим телесным у них был полный порядок.

Просто секс, без романтической оправы, ухаживаний, планов на будущее и достойной сервировки, но Самсон не мог отделаться от чувства, будто это самое близкое к превозносимому фривольными романчиками «занятию любовью», что он делал в жизни.

Сепарированная, отфильтрованная близость. Ни с чем не смешанная.

Мэддокс с тихим сбитым вдохом кончил в кулак Самсона и осел, опираясь на него, упал лбом в свою постель.

Нужно было встать и привести в порядок их обоих, но Мэддокс позволил себе какое-то время провести в неловкой, неудобной позе, прижимаясь к липкому от пота и спермы телу крепко обнимающего его Самсона.

Для этого не было никаких логичных причин и объяснений. Ему просто так хотелось.

Самсон тоже не шевелился, только вжался лицом и коротко стриженный затылок Мэддокса и молчал.

Красный лириум светился над ними, пульсируя жаром и цветом смертельной раны.

***