Placebo urbī

Автор:  Miriamel

Номинация: Лучший авторский слэш по компьютерным и видеоиграм

Фандом: Мор (Утопия)

Число слов: 5145

Пейринг: Артемий Бурах / Даниил Данковский

Рейтинг: R

Жанр: Drama

Предупреждения: AU

Год: 2016

Место по голосованию жюри: 2

Число просмотров: 790

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Ни бакалавр, ни гаруспик, ни самозванка не преуспели в своих трудах: нет доказательств, что земля под городом отравлена; Уклад не допустит Артемия к священной крови; никто не знает об особых свойствах крови Приближенных. Если не найдётся способ победить мор, Блок сотрёт город с лица земли.

— Нельзя, чтобы нас видели, — сказал Артемий, с трудом ворочая языком. Он потёр красные глаза и принял свёрток с травами.

— Никто меня не заметил — никто из людей, по крайней мере. Но если правду говорят и ваш город живой…

— Я понял.

Всё чаще Артемий обрывал Даниила на полуслове. Тот не сердился: у самого голова гудела от усталости, а ему хотя бы удавалось и побывать на свежем воздухе, и немного поспать — пусть и урывками по часу. Артемий же дневал и ночевал в своей тайной лаборатории под заводами, с самого совета дышал твирью, спиртом и кровью. Никакой толковой вентиляции в этом подвале, конечно, не было.

Развернув тряпицу, Артемий покачал головой. За последние несколько часов Даниил услышал достаточно ворчания по поводу трав, чтобы начать хоть немного, но понимать в них. Эти стебли, без сомнения, показались гаруспику недостаточно свежими.

Даниил выпросил их у Андрея Стаматина, большого ценителя травяных настроек. Для этого пришлось выпить с ним, и до сих пор пары твири витали не только снаружи, но и внутри. Выравнивали осмотическое давление, — так можно было бы пошутить, если бы усталость хоть немного отступила.

— Андрей так и не смог вспомнить, когда выменял их у собирателей. Всё берёг для какого-то эдакого твирина. Он пытался растолковать, что же в нём особенного, но я не слушал.

— Ей не понравилось лежать в тряпье. — Артемий провёл пальцем вдоль жёсткого колючего стебля, будто погладил по спине кошку. — Душно. Хороший экстракт из неё не извлечь.

Даниил осторожно спросил:

— Ты не слишком стараешься? Учитывая наше положение... так ли уж необходимо, чтобы раствор вышел идеальным?

Артемий скрипнул зубами и промолчал. Откуда он брал силы, чтобы бодрствовать вторую ночь подряд? Даниил готов был отключиться хоть на голом полу. Почти так он и поступил: кровати здесь не водилось, только перекинутые через ящики доски да пара одеял поверх.

Остальная лаборатория выглядела не лучше: столы грубо сколочены из разномастных деревяшек, компоненты стояли в вёдрах и облупившихся эмалированных тазах, а на приборы смотреть было страшно: покрытые пылью и липким налётом, собранные из старого хлама, стянутые ржавой проволокой. Тревожащее, досадное несоответствие между важностью задачи и небрежностью обстановки.

Даниил улёгся на доски и поворочался, устраивая себе логово из одеял и накинутого сверху плаща. В следующее, как показалось Даниилу, мгновение он услышал тонкий девичий голос:

— ...растоптали...

— Тихо! Бакалавр спит.

Девичий голос зазвучал тише, но всё равно проникал в самый мозг, прогоняя сон:

— Проснулся.

Даниил сбросил плащ, чтобы посмотреть, с чем пожаловала Клара.

Она тоже принесла твири, только не сушёной, а свежей. Несколько стеблей были изломаны и вымазаны глиной, хотя основная часть выглядела прилично.

— Они топчут драгоценные дары… Не ведают, куда ступают, и не замечают, что погубили.

Они бежали от смерти, спасали себя и семьи, — хотелось возразить Даниилу. Он всей душой сочувствовал тем горожанам, что при первых тревожных слухах побросали вещички и рассеялись по степи. Как бы тяжело им ни приходилось, у них было куда больше возможности выжить, чем у оставшихся.

Но говорить об этом, конечно, не стоило. Они же потоптали твирь.

— Сгодятся-то на лекарство?

— Сгодятся.

Артемий тяжело шагнул к дистиллятору, заполнил ёмкость канистрой спирта — последней из запасов Исидора — и начал нарезать стебли, принесённые Кларой. В углу стояли два ведра, прикрытые досками, — экстракт, который ему удалось извлечь из твири Андрея и из своих собственных сборов, пока Даниил спал.

Болел бок, затекли рука и шея. Даниил не слишком уверенно поднялся на ноги и постарался растиранием вернуть чувствительность онемевшим участкам кожи.

— Пойдём, — обратился он к Кларе. — Теперь ему не до нас.

Действительно, Артемий не обернулся, когда его гости уходили.

Девочке тоже приходилось нелегко — на открытом воздухе заметны стали и тёмные круги под глазами, и красные опухшие веки, и изгрызенные от беспокойства ногти. Захотелось утешить её, сказать что-то ободряющее, и Даниил произнёс неуклюже:

— Теперь можешь отдыхать. Что могла, ты сделала.

— Как я могу отдыхать! Столько жизней нужно спасти, а у меня связаны руки.

— Что ж… Тогда набери ещё твири. Для панацеи, может, хватит и того, что есть, но пока её готовят, нужно сдерживать песчанку, не дать ей заразить тех немногих, кто ещё здоров. Только помни: никому ни слова, что я здесь появляюсь.

Клара подмигнула ему, зажала себе рот ладонями и энергично помотала головой. Понимала ли она, сколь многое стоит на карте? Можно ли ей верить?

Ничего больше не оставалось.

Когда Клара ушла, Даниил закрыл глаза и некоторое время наслаждался свежим воздухом. От запаха цветущей твири было не скрыться, но после провонявшего подвала лёгкий терпкий аромат казался едва ли не приятным.

Давеча он шутил по поводу незримых глаз города, но правда заключалась в том, что он не поручился бы, что в этих опасениях нет зерна истины. Слишком быстро распространялись здесь слухи, слишком многие знали то, что их не касалось. Прикидывая, какой путь к Управе окажется самым безлюдным, Даниил представлял, как на другом конце города шепчутся горожане: «Менху-то наш с упырём столичным снюхался». — «Старик Исидор бы такого не допустил, он-то сделал бы всё как полагается». — «Ох, сомневаюсь я, что он сварит что-то толковое!» — «Не верю я после этого ему, и в панацею его не верю».

Отдышавшись, Даниил поспешил в Управу. Несмотря на подозрения, что это бесполезно, он всё же изрядно попетлял между заборами, чтобы выбраться в город подальше от лаборатории Бураха.

Блок тоже устал: лицо осунулось, веки набрякли, движения казались чуть замедленными. Но щёки его были гладко выбриты, спину он держал прямо, говорил чётко и не производил впечатления человека, готового упасть и уснуть: генералу нужно держать лицо. А может быть, за прошедшие трое суток ему удавалось, как и Даниилу, немного отдохнуть.

— Бакалавр, — кивнул он в ответ на приветствие и указал на стул. Даниил передвинул его и уселся рядом с Блоком, так, чтобы оба видели расправленную по столу карту не вверх ногами и не сбоку.

— «Жильники», — покачал головой Даниил, увидев знак песчанки над полукруглым двором. — С иммуниками опоздали?

— Иммуников не хватило на всех. Антибиотиков хватит до завтрашнего полудня. Под моё слово. Если судьба будет нам благоволить — до вечера, но я бы на её милость не рассчитывал. Дальше нам нечем будет сдерживать болезнь в уже заражённых, и начнутся смерти. Панацея будет готова к завтрашнему утру?

— Артемий делает всё возможное…

— Не сомневаюсь. Бакалавр, вы не отделаетесь общими фразами. Необходимо знать, на какое время рассчитывать. Если панацеи не будет к полудню, я немедленно отдам приказ не тратить антибиотики на тех, кто всё равно не дождётся спасения. Так мы сохраним больше жизней.

— Я понимаю. Я…

Хотелось говорить так же чётко, взвешенно и окончательно, как говорил Блок, но мысли бессвязно роились в голове. Даниил не боялся взять на себя ответственность, не терзался муками выбора, не представлял, что его ошибка может обернуться лишними смертями. Он умел справляться с подобными сложностями. Как врач он научился отодвигать сомнения подальше, чтобы не навредить бездействием. Но сейчас ему недоставало информации, чтобы принять взвешенное решение.

Никогда ещё Даниил не подходил так близко к краю пропасти.

Блок выжидательно смотрел на него, не предлагая отсрочки, не давая поблажки. Даниил заговорил, сперва медленно, но с каждым словом всё увереннее:

— В десять часов утра панацея будет готова. Первая партия составит пятьдесят порций. Велите Рубину отобрать тех, кому нужно получить её как можно скорее. На его усмотрение. И велите также сформировать остальные группы по пятьдесят человек, чтобы не случилось давки. Извините, мне нужно идти.

Выйдя под открытое небо, Даниил снова постоял немного, дыша медленно и глубоко. Это входило в привычку. Он думал о том, что Блок ни словом не упомянул, как трудно ему оставшимися силами — немногочисленными после мятежа — сдерживать горожан, сходящих с ума в мучительном ожидании. Если какой-то дурак пустит слух, что в Управе есть хотя бы одна склянка с панацеей, можно будет похоронить надежды сохранить большую часть тех, кто ещё не успел умереть. Но это — дело армии, и Блок не стал беспокоить своими сложностями медика. Если он не погибнет раньше насильственной смертью, то скончается в пятьдесят от сердечного приступа или от рака — потому что невозможно взять на себя такую ответственность, никогда не выпускать пар и не заполучить ответ от организма.

На военном складе Даниилу выдали пакет сухарей и несколько банок с тушёнкой и консервированными овощами. Также ему передали тридцать четыре флакона с настойкой валерианы лекарственной — всё, что удалось изъять по аптекам.

Вчера прошёл слух, будто панацея пахнет валерианой. Нельзя было допустить, чтобы горожанам показалось, будто бурда, которой их собираются напоить, хоть чем-то отличается от той панацеи, что принесла исцеление заражённому.

Кровь — задача Артемия, а Даниилу нужно было решить вопрос с ёмкостями, чтобы раздать в них хотя бы первую партию панацеи. Можно черпать варево из ведра и разливать по протянутым чашкам, но первые панацеи, те, что Артемий сделал на пробу ещё до совета, все были в красивых стеклянных пузырьках. К счастью, не одинаковых: разного размера, разного цвета; часть из них была с пробкой, часть — с завинчивающейся крышкой.

Сделай Даниил несколько ходок по аптекам, скупи он все подряд настои — об этом тут же начнёт говорить весь город. В Столице он не привык к публичности такого рода. Она связывала руки и раздражала. Сердясь на то, что приходится действовать исподволь, он обошёл Лару Равель, Юлию Люричеву и пустой дом Евы. Он предположил, что провинциальные барышни мало отличаются от столичных, а что у матери, что у сестры, что у родных и двоюродных тёток туалетные столики ломились от духов, нюхательных солей, лосьонов и прочих составов, чьи упаковки подошли бы для целей Даниила.

Он не прогадал: по домам девушек он собрал сорок один пузырёк. Улов в доме Анны Ангел наверняка вышел бы ещё богаче, но обращаться к ней с просьбами он не решился: слишком непредсказуемой она казалась, слишком легкомысленной и, что уж лукавить, в её умение молчать не верилось.

Оставшиеся девять пузырьков он набрал в доме Исидора Бураха, в его домашней аптечке, для чего пришлось вылить из них лекарства, всё равно, впрочем, дешёвые и по большому счёту бесполезные.

Пятьдесят пузырьков нашлось, можно было возвращаться. Конечно, очень кстати вышло бы, если бы удалось достать несколько тысяч. Тогда все заболевшие получили бы лекарство в том виде, в каком ожидали. Но что толку мечтать о том, чего не будет.

Когда стемнело, Даниил — снова кружным путём — отправился обратно в подвал Бураха. Оттягивал руку саквояж, позвякивал военный рюкзак, одолженный на том же военном складе. Оскальзываясь в темноте на влажной глине, Даниил думал о том, что это никогда не кончится, что он до самой смерти будет бродить по обрыдлым улицам во всё более отчаянных попытках спасти тех, к кому он не испытывает никаких тёплых чувств.

Не исключено, что так и выйдет. Может быть, варево никого не вылечит и завтра его растерзает разъярённая толпа.

Ночью в степи было холодно и ветрено, и когда Даниил спустился к Артемию, то в первый момент радость от тепла перевесила отвращение от вони.

Артемий не поднялся навстречу гостю, только шевельнулся в углу и медленно, тщательно выговаривая слова, сообщил:

— Когда отец собирал дистиллятор, он не рассчитывал на такие объёмы. Жаль. Я уложился бы в один приём.

— Что с кровью?

— Всё как договаривались, — Артемий махнул рукой за плечо.

Там стояло деревянное корыто, до краев наполненное кровью: густой, потемневшей, с чёрными сгустками и с тяжёлым металлическим запахом, оседающим на корне языка. Горло сдавило спазмом.

— Мне… помочь с телами?

— Человек уже в яме у кладбища. Быка я утопил в болоте.

— Такого здоровенного? Там же мелко! Ты уверен…

— Я не идиот. Я знаю место, где глубоко. В ближайшие дни его никто не найдёт.

— Извини.

Даниил выгрузил на пол пустые и полные пузырьки, затем, окинув критическим взглядом столы, выложил на «кровать» консервы и сухари. Артемий сосредоточенно возился с приборами — до черноты заросший щетиной, с черными кругами под глазами, с бессмысленным взглядом и болезненной складкой между сдвинутых бровей. Краше в гроб кладут, некстати всплыло в памяти, и как Даниил ни отгонял эти злые слова, они никак не желали уходить.

Может, и положат, только вряд ли краше. Если дойдёт до разъярённой толпы, Артемию тоже не уйти.

Даниил налил в жестяную кружку воды из единственного чистого ведра и, усевшись на перекинутые через ящики доски, принялся грызть сухари. Он посматривал на мясо и овощи, но приступать к ним одному, без Артемия, казалось неправильным: из них двоих тот куда больше заслужил еду и, судя по всему, куда сильнее в ней нуждался.

Жуя сухари и глотая ледяную воду с металлическим привкусом, Даниил смотрел, как Артемий размеренно работает с агрегатом. Он очевидно был собран из подручных материалов, так, что не сходу разберёшь, в чём его предназначение. Узнал Даниил только присоединённый к нему автоклав — безнадёжно устаревший, промышленной сборки. Такие встречаются иногда на складах, списанные, но по недосмотру не выброшенные.

Даниил и Артемий как заворожённые следили, как стрелка медленно ползёт в сторону высокого давления. Когда она добралась до очередного деления, Артемий подкрутил одну из ручек, и давление упало. Стрелка продолжила восхождение, а он потёр шею, затем сделал руками несколько круговых движений, разминаясь, и склонил голову сначала к одному плечу, потом к другому.

— Говори, — тяжёло уронил Артемий, и Даниил вздрогнул: таким неожиданным диссонансом прозвучало это слово среди тихого гудения прибора.

— Что?

— Я не спал две ночи и не буду спать третью. Руки знают своё дело, но голове тяжело. Если тебя ждут дела — иди, нет — отвлеки, не то упаду.

— Отвлечь?

Даниил хмыкнул. Когда просят о чём-нибудь рассказать, сложно выбрать из закромов памяти что-то подходящее случаю. Поэтому он выбрал неподходящее и заговорил о том, о чём готов был говорить всегда: о «Танатике».

Он рассказывал, как разочаровался в методах современной медицины и в какой-то момент понял, что больше не может давать назначения, которые, как он знал, со слишком высокой вероятностью не спасут от смерти и даже не облегчат конца; как однажды его озарило, что на пути учёного он сможет взяться за эту беду с другого края, и как искал единомышленников, которые также не в силах были терпеть, в каком убогом состоянии находилась медицина; как единственной проблемой было отсутствие денег — пока танатологи сидели тихо и не давали о себе знать, — и как Власти обратили на них своё губительное внимание после первой же удачи.

Впервые за долгие месяцы Даниил говорил об этом спокойно. Усталость словно стеной отделяла его от того, что прежде вызывало бессильное возмущение. Он говорил более рассудительно и непредвзято, чем когда-либо прежде.

Он не договорил и до середины, когда Артемий, в очередной раз сбросив давление в автоклаве, выпрямился.

Сидел он на табуретке и даже не мог откинуться назад, чтобы дать отдых спине. Одной рукой держа манометр, другой он скользнул сзади себе под воротник и принялся разминать позвонки у основания шеи.

Даниил прервал свои излияния:

— Что у тебя с шеей? Помочь?

Артемий пожал плечами.

— Стол низкий, приходится наклонять голову. Сначала было терпимо, а сейчас как иголку воткнули.

Даниил не проходил курсы массажа, но его знаний анатомии хватило, чтобы разогнать кровь и ничего при этом не повредить. Musculus trapezius, в соответствии с ожиданиями, были твёрдыми и зажатыми. Начав с лёгких прикосновений, постепенно он увеличивал нажим, пока мышцы не стали поддаваться. Затем поднялся вдоль позвоночника и занялся основанием черепа, стимулируя приток крови к усталому мозгу.

Артемий расслабился, его дыхание сделалось медленнее и глубже. Можно было заканчивать, но Даниил продолжил поглаживать покрасневшую после растирания кожу, теперь прикасаясь легко и нежно, как не прикасаются с медицинской целью.

Человек перед ним в одиночку одолел четверых, но мышцы его оказались не намного объёмнее, чем у любого другого мужчины. Жилистым назвала его горожанка, перепуганная слухами о Потрошителе — таким он и был. Силу он приобрёл явно не в гимнастическом зале и целью его вряд ли был красивый рельеф.

Если бы не гудящий прибор, если бы не стоящая перед ними задача, Даниил ожидал бы, что в ответ на такую ласку Артемий или ударит его, или поцелует. Сейчас они не могли себе позволить ни одного, ни другого, и Даниил продолжал оглаживать шею и плечи Артемия, а тот продолжал сидеть неподвижно.

Сонное тягучее молчание длилось до тех пор, пока не окончилось время автоклавирования. Даниил сделал шаг назад и спрятал руки в карманы, чтобы они не так скоро остыли в холодном воздухе подвала.

Не сказав ни слова, не поблагодарив, Артемий подставил ведро и открыл кран, подозрительно похожий на самоварный. Потекла вязкая вонючая бурда. Когда упали последние тяжёлые капли, Артемий несколько лишних секунд остекленело смотрел на жижу, а затем убрал ведро в угол, накрыл тазом и снова подошёл к агрегату.

Он выдвинул из прибора два опустевших отсека и наполнил их: один — густой створожившейся кровью, второй — спиртовым экстрактом твирина, и запустил процесс. Стрелка манометра поползла вправо.

— И вся технология? Теперь только следить за давлением?

— Мне бы нормальный автоклав, — пробормотал Артемий. — У этого поломался клапан, и давления автоматически не поддерживается. Чувствую себя идиотом. В спокойных условиях и не с такой ценной кровью можно было бы поэкспериментировать со временем автоклавирования. Но сейчас я решил действовать наверняка.

— Уверен, для того, чтобы следить за давлением, не нужно знать ваши степные премудрости. Ляг. Сейчас твоя ясная голова — не только твоё дело: слишком многие от неё зависят.

— После пары часов голова яснее не станет. Я проснуться-то смогу?

— Я прослежу за фазами твоего сна. Во время быстрой проснёшься от лёгкого прикосновения, бодрым и готовым к работе.

Артемий потёр подбородок. Он что, настолько желал себе исключительной роли в спасении города, что предпочёл бы упасть от усталости, но не доверить другому даже такой малой части работы?

Разум взял своё, и Артемий, ни слова не произнеся, рухнул на доски.

В следующие два часа Даниил прочувствовал, насколько неудобен единственный табурет, и как низко стоит прибор, и как надоедает раз в несколько минут повторять одно и то же действие. Он оказался куда менее терпеливым, чем Артемий. Даниил погрузился в воспоминания о славных студентах, каждого из которых можно было бы посадить на рутинную операцию и только изредка проверять, не сбежал ли тот покурить. Со студентов мысли могли бы перекинуться на «Танатику», но воспоминаний о ней на сегодня было и без того довольно.

Даниил обернулся к спящему. Тот лежал в той же позе: на животе, с руками под головой, отвернув лицо к стене. Даже ботинки не снял. Даниил отвёл взгляд и больше старался на него не смотреть: несмотря на то, что Артемий был полностью одет, чувствовалось что-то навязчивое, непристойное в том, чтобы разглядывать его спящим. Чтобы отвлечься, Даниил запоздало обшарил взглядом комнату, но не нашёл ничего, чем можно было бы укрыть Артемия.

Готовящаяся смесь булькала громко, но скрип досок оказался громче. Началась фаза быстрого сна: Артемий повернулся набок, задышал чаще и глубже. Даниил, сбросив давление в автоклаве, пересел на кровать и положил руку Артемию на плечо. Тот не проснулся, только глаза под веками задвигались быстрее, а руки заметались по доскам, будто он ловил что-то ускользающее.

Несмотря на холод, на лбу у него выступил пот, взлохмаченные волосы липли к вискам. По лицу прошла судорога, исказив черты. Что за досада — даже во сне у него не вышло найти хоть немного покоя.

Даниил заметил, что гладит Артемия по плечу — с силой, чтобы почувствовать его тело сквозь несколько слоёв грубой ткани. Глупо. Незачем ни успокаивать спящего, ни настраиваться на лирический лад самому: сейчас не время для нежностей. Даниил сжал пальцы, а когда это не возымело результата, потряс бесчувственное тело. Артемий резко сел, взлохмаченный, с ошалелыми глазами.

— Панацея. Автоклав. Остался час, — Даниил произнёс это медленно и разборчиво. Во взгляде Артемия появилась осмысленность. Он кивнул, а затем нахмурился:

— Не легче.

Пошатываясь, он нашарил кружку и, зачерпнув из ведра, долго и жадно пил.

— Поешь, — предложил Даниил.

Артемий открыл было рот, чтобы возразить, но махнул рукой и послушно принялся хрустеть сухарями. Он тоже не стал открывать консервы.

Пока он ел, Даниил продолжал следить за давлением. Прежде ему казалось, что люди врут и интересничают, когда рассказывают, как почувствовали чужой взгляд. Теперь Даниил растерял часть скепсиса: каждой клеточкой затылка он ощущал, что на него смотрят. Когда он оборачивался, то встречался с тёмным взглядом Артемия. Наркотические вещества могут как расширять, так и сужать зрачки. Интересно, какое влияние оказывает твирь?

Покончив с едой, Артемий жестом велел Даниилу слезть со своего места и тяжело опустился перед автоклавом.

— Я… могу чем-то ещё тебе помочь?

— Спи, — махнул рукой Артемий. Он не обернулся, будто берёг даже такую малость сил, какая требуется для поворота головы.

Всё, что можно было сделать, было сделано. Даниил лёг на доски, ещё не успевшие остыть после того, как Артемий с них поднялся. Спать хотелось куда сильнее, чем вчерашней ночью, и если бока и жаловались на то, как им жёстко, Даниил этого не успел заметить: уснул он сразу и проснулся только оттого, что его трясли за плечо.

— Готово.

— А?..

— Я доварил.

Час, когда всё решится, вдруг оказался пугающе близко. Даниил потянулся, тщательно восстанавливая кровообращение в затёкшем теле, как следует зевнул, сжал и разжал несколько раз кулаки.

Перед агрегатом с автоклавом стояли четыре полных ведра. Тридцать четыре склянки с настоем валерианы оставались нераспечатанными. На полке ждали своего часа несколько порций настоящей панацеи: из той крови, что успели собрать у подножия Многогранника и сцедить у быка, сожжённого позже на пустыре.

— Мы ведь не проверяли, сколько её нужно для того, чтобы вылечить человека.

— Потому что у нас не было возможности, — повторил Даниил то, о чём говорил уже несколько дней назад. — Верь в то, что достаточно самой малой частицы.

«Ведь, может быть, её и правда окажется достаточно».

В ответ Артемий скрипнул зубами.

Они вылили в вёдра валериану. Когда настал черёд настоящей панацеи, Артемий замер над ведром с бурой жижей, сжимая в руках открытую и наклонённую уже склянку.

— Разделишь равномерно — уравняешь шансы. Добавишь всё в первую партию — и…

— Помолчи, — едва не промычал Артемий с мучительной болью в голосе. Впервые за всё время он выказал чувство такой силы, и Даниил замер, испугавшись, что Артемий всё-таки не выдержит того, что на него свалилось. Не выдержит в самый последний момент, и что будет тогда, не мог бы предсказать никто, даже хвалёные сонные хозяйки.

Даниил протянул руку, чтобы положить ему на спину, но замер, так и не коснувшись, а затем и вовсе убрал её за спину. Заговорил он мягко и спокойно:

— Вызови из пятидесяти больных добровольца и отдай ему настоящую панацею. Пусть он выпьет её и исцелится при всех. Остальные панацеи — все, кроме одной, — подели между оставшимися сорока девятью порциями.

Её концентрация окажется не такой уж низкой, — почти сказал Даниил. Не так уж мала вероятность, что её окажется довольно, чтобы без всяких фокусов вылечить. Резонный аргумент, Артемий и сам мог бы его привести. Но не стоит вслух произносить такие слова: сейчас, кажется, что угодно может лишить его последних остатков внутреннего равновесия.

— Последнюю раздели между всей остальной… остальным… между остальными порциями. Я ухожу. Я распоряжусь, чтобы Блок отправил сюда своих солдат. Они доставят всё к Управе.

Артемий не глядя кивнул. Даниил хотел сказать что-то ещё, изнутри рвалось желание каким-то образом облегчить ад, через который проходил Артемий. Но если и существовали слова, которые могли бы помочь, Даниил их не знал.

Следующие часы Даниил места себе не находил. Сделав всё, что от него зависело, он мог только ждать, и это ожидание прожигало его насквозь. Он едва не хватался за голову, пытаясь дословно вспомнить журналы, которые листал походя, потому что они не относились напрямую к его области деятельности. Вспоминал байки, которые во время чаепитий рассказывали коллеги о забавных и неожиданных исследованиях. Тут же, прицепом, в сознании всплывало такое простое и такое прекрасное ощущение чистого тела, тёплой сухой одежды, удобного кресла, яркого света и сытого желудка, не изъеденного горстями устаревших антибиотиков и иммуников с длинным перечнем побочных эффектов.

Позднее Даниил так и не смог восстановить в памяти следующие несколько часов. Отчётливо помнился только ступор и неспособность что-либо чувствовать. Перед глазами стояла словно бы стеклянная стена, уши как будто заложило ватой. Боль в отдавленных ногах, тычки локтями под рёбра — всё это происходило словно бы не с ним, болевые рецепторы регистрировали сигналы, но мозг воспринимал их скорее как показания прибора, чем как что-то, имеющее к нему непосредственное отношение.

От этого дня остались смазанные серые картины — и несколько чётких, до мельчайших подробностей запечатлённых в памяти мгновений. Краткие слова Блока, поднявшийся на возвышение доброволец — и прямой, собранный Артемий с плотно сжатыми губами. Исцеление добровольца, исцеление следующих сорока девяти человек — и рука Блока, вскинутая в твёрдом жесте, приказывающем сохранять спокойствие. Недовольная напирающая толпа, сдерживающие её солдаты, несколько предупредительных выстрелов в воздух — и женщина в двух шагах от него, охнувшая и схватившаяся за беременный живот.

Крики вокруг, возмущение промедлением, проклятия и мольбы — и серое, с проваленными глазами лицо, которое искажалось в гримасе дикой боли, когда подступала очередная схватка. От напряжения вскрывались язвы, усеявшие всю её серую кожу. Густые капли смеси гноя и крови стекали по животу, по бёдрам и по красному темечку показавшейся головы младенца.

До Даниила смутно доносились вопли окружающих, выкрики приказов, очередные выстрелы, но запомнил он, как вливал в рот роженице варево, от которого несло твирью и несвежим мясом. Валериана? Кто её унюхает при таком соседстве!

Следующий момент, который он запомнил — как он сидел на полу в Управе рядом с вымазанной кровью и гноем женщиной. Она баюкала младенца, что-то ему напевала сиплым сорванным голосом. Даниил тупо смотрел на пустую кружку в своих покрытых кровью руках. Время красивых склянок закончилось, теперь «панацею» раздавали в чём придётся. Вздумалось ей рожать именно сейчас! Надо найти Рубина, чтобы сдать ему эту женщину. Где он?

Наверное, он нашёл Рубина. По крайней мере, не хотелось думать, что даже в таком состоянии Даниил оказался способен бросить пациентку. Но твёрдо этого вспомнить он не мог. Следующая картина, всплывающая в памяти — как он бредёт вдоль железной дороги, спотыкаясь о шпалы и путаясь в полах плаща. Он смотрел на едва различимую в глубоких сумерках траву под ногами и думал почему-то о быке, утопленном в болоте. Жалеть людей — слишком больно, наверное, какая-то часть Даниила решила, что с этим он не справится, и оберегала его от этих терзаний. А бык — всего лишь бык. Подумаешь. И вся непрочувствованная вина обрушилась на Даниила. Бык ведь тоже погиб по их нерадению. Артемий тайком от пастухов влил ему в кровь концентрированный раствор с бактериями песчанки, а спустя сутки забрал его кровь, чтобы получить из неё антитела. Даниил относился к животным равнодушно, но сейчас остро переживал, что по его в том числе вине живое стало мёртвым. Это было всё невозможно глупо, но осознание этого факта не помогало избавиться от навязчивых мыслей, от воспоминаний о блестящих бычьих глазах и спокойном любопытстве, с которым бык обнюхал кожаный плащ.

Чавканье глины под ногами, грустный бык, роженица — голова гудела нежеланными образами до тех пор, пока Даниил не перешагнул порог подвала.

Артемий поднял на него взгляд. В темноте не видно было его глаз, тени под бровями казались тёмными провалами черепа.

В голове стало чуточку яснее, настолько, что пришло понимание: сейчас его присутствие тут не требуется и никто его сегодня сюда не звал. Чтобы скрыть неловкость, Даниил кашлянул и открыл было рот, чтобы задать какой-нибудь вопрос о раздаче панацеи, но Артемий его опередил:

— Ни слова. Завтра всё станет ясно, а до тех пор я не желаю об этом говорить.

Может, и не придётся. Может, завтра с утра отчаявшиеся жители, обнаружив, что панацея не сработала, перероют весь город, чтобы найти и покарать того, кто их обманул. По спине пробежал холодок.

— У тебя руки в крови. Вот вода.

Даниил истратил большую часть ведра, чтобы отмыться. От ледяной воды покраснела кожа и стало ломить кости, нечувствительными пальцами никак не удавалось выковырять из-под ногтей все сгустки.

Наконец, когда Даниил закончил, они съели консервы и допили воду. Артемий выволок наружу корыто с остатками крови и составил стопкой вёдра из-под твиринового настоя. Следовало вычистить контейнеры в приборах: несмытые остатки крови воняли ещё не слишком сильно только потому, что в подвале было ужасно холодно. Артемий почесал в затылке, смотря на грязные отсеки, затем покачал головой и, не переводя взгляда, ровно сказал:

— Ляг со мной.

Затем повернулся к Даниилу и добавил:

— Не хочу сегодня оставаться один.

Даниил кивнул. Сердце забилось чаще, но пока Артемий расправлял на досках одеяла, перед глазами стояла картина целого города, ждущего исцеления. Он представлял людей, которые всей душой верили в то, что сын их любимого Исидора Бураха всех спас. Представил, как они благодарят спасителя, как смеются и празднуют, пока песчанка в их телах, лишь слегка усмирённая эрзацем панацеи, готовится нанести последний и окончательный удар.

Артемий потянул его за руку. Он лежал в рубашке и штанах, только скинув куртку и ботинки. Даниил тоже не стал в таком холоде раздеваться целиком, только сбросил плащ, вытащил ремень из брюк, разулся и тоже устроился на досках. Артемий просунул руку ему под голову, вторую положил на грудь и опустил голову ему на плечо.

Усталый после трёх практически бессонных ночей, он, наверное, не хотел сейчас ничего, кроме тепла, но Даниил чувствовал себя получше. Удивительным контрастом к мору, страданиям и к безумному количеству смертей, к холоду вокруг, к страху за собственную жизнь и за судьбу горожан, — кровь быстрее заструилась по его жилам, напоминая о жизни и обещая хотя бы на время вырвать из ловушки, в которой он оказался заперт последние две недели.

Даниил придвинулся ближе, обнял за талию, прикоснулся губами к виску. Артемий потёрся о его шею, царапая щетиной, и, не тратя время, опустил руку на пояс. Лёжа с закрытыми глазами, он неловко и слишком долго возился с пуговицей, прежде чем сумел её расстегнуть и засунуть руку под бельё.

Когда крупная сухая ладонь обхватила его член, Даниил с готовностью толкнулся навстречу. Он закрыл глаза и постарался расслабиться, запретить картинам сегодняшнего дня мелькать перед внутренним взором и не думать ни о чём, кроме волн удовольствия. Он сосредоточился на том, как рука скользила вдоль его ствола — устало, тяжело, как всё, что делал Артемий в эти дни. Проведя от основания до головки, рука замирала, — будто для того, чтобы начать обратное движение, нужно было собраться с силами. Паузы становились всё длиннее, пока Артемий не замер, продолжая сжимать его член, дыша тихо и размеренно. Даниил шевельнулся — сперва тазом, чтобы побудить продолжить ласки, затем повернул голову и посмотрел в лицо Артемия. Тот хмурился так же, как и весь день, его черты ещё не успела тронуть сонная расслабленность. Даниил растерянно хмыкнул и, обхватив поверх руки Артемия свой член, довёл себя до разрядки.

Отдышавшись, он вытер их обоих тряпкой, в которой принёс твирь от Андрея — единственная хоть сколько-нибудь подходящая вещь, до которой он мог дотянуться. Зевая, он накрыл себя и Артемия их верхней одеждой.

Когда он проснулся, Артемий продолжал спать. Он даже не пошевелился, пока Даниил выбирался из его объятий. Хмурился он не так сильно, как накануне, но на его лице продолжали читаться и усталость, и скорбь.

Можно было сидеть в неизвестности и надеяться, что сюда не ворвутся горожане, чтобы устроить самосуд. Но, не имея терпения ждать, Даниил оделся и направился в город, чтобы немедленно выяснить, каков результат вчерашнего дня. На пороге он замер, собираясь с духом, прежде чем распахнуть дверь и выйти наружу.

Стояло раннее утро. Впервые за долгие дни небо прочистилось и над головой не нависали низкие тучи. Лаяла вдалеке собака, громыхало что-то в глубине Боен. Даниил направился к булочной. Встречные мужчины и женщины поглядывали на него равнодушно и недоброжелательно: привыкли, но симпатией не прониклись. В маленьком дворике горбилась старуха с клюкой: искала что-то среди мокрых, слипшихся в плотный слой осенних листьев. Она тыкала в них палкой и бормотала себе под нос. Увидев Даниила, она оставила свои поиски и крикнула ему:

— Чего уставился? Езжай уже в свою Столицу, что ты здесь забыл?

Позднее Даниил будет обдумывать, как же получилось, что их отчаянная авантюра сработала и фальшивая панацея исцелила город не хуже настоящей. Может быть, песчанка оказалась слабой и пала от мизерных концентраций настоящей панацеи? Или, может быть, болезнь неким ещё не известным науке образом имела психологическую, а не физиологическую причину, и бактерия, против которой они с Артемием искали оружие, была не единственным и не главным элементом болезни?

Или правы оказались местные, утверждавшие, что песчанка имеет свою волю? Может быть, она обладала неким подобие разума и потому её саму вышло обмануть?

Даниилу предстояло провести многие часы в подобных размышлениях и так никогда и не найти ответа. Но сейчас он ни о чём таком не думал. Он возвращался к заводам и улыбался.