Где начинаются все лестницы

Автор:  Персе

Номинация: Лучший авторский слэш по русскому фандому

Фандом: Отблески Этерны

Беты:  melissakora, Гелий

Число слов: 18062

Пейринг: Рокэ Алва / Ричард Окделл, Ричард Окделл / Катарина Ариго

Рейтинг: NC-17

Жанры: Drama,Romance

Предупреждения: AU, Гет

Год: 2016

Место по голосованию жюри: 3

Число просмотров: 2847

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Каждую эпоху Рокэ и Ричард реинкарнируются. История повторяется.

Примечания: Интертекстуальность и драма. Название из стихотворения Йейтса; цитаты в тексте принадлежат Набокову, Хьюэр, Йейтсу, Хаусману, Уайльду, Неруде, Микеланджело.

Огромное спасибо моим чудесным бетам, которые фактически переписали этот текст, и потрясающему артеру.

Написано по заявке.

артimage

Двое в середине самого жаркого полдня. Пушка, лафет жжёт ладони до красноты. Выстрел, ещё один эхом откуда-то издалека. Золотые ленты вражеского знамени беспомощно падают.


Вот отсюда мы и начнём.


Идёт война. Всегда идёт война, и они вместе корчатся за пушкой. Влажные от пота и чёрные от пороховой пыли волосы лезут Ричарду в глаза, и руки Алвы сжаты в кулаки так, что ногти впиваются в ладонь. Ричард смотрит на него: в сумраке клубов дыма, среди криков, которые мешают видеть, синие глаза слишком яркие. Они жгут не слабее раскалённого металла — пальцы окоченели от ужаса и восторга. Ричард чувствует себя таким юным, почти ребёнком, а под чужим спокойным взглядом — одновременно и старым, почти древним, потому что, с восторгом понимает Ричард, они уже встречались.

В снах Ричард часто видит его. Это первый раз, как они встретились лицом к лицу, но это не впервые.

Я знаю вас, хочет сказать Ричард. Я знал вас всю свою жизнь.

Но молчит. Алва улыбается ему, безмятежный, молчаливый, гладит подушечкой большого пальца внешнюю сторону ладони Ричарда, легко, как будто касается пером — и прицел чуть сдвигается, на полградуса; Ричард не видит, только ощущает.

Один выстрел, эхом среди множества других. Шар на вражеском штандарте разнесён на куски. Чёрные брови довольно приподнимаются, и оглушённый Ричард читает по губам.

«Браво, юноша».

***

(Они вернутся, конечно. Конечно же.

Мы с ними ещё не закончили.)

***

Это уже не Дарамское поле: просторная площадь с разбитым камнем и блохастой собакой, похожей на Лово, которая греет розовое пузо на солнце и гавкает на приближающуюся грозу; нет ни солдат, ни трупов, ни пушек — но они столкнулись именно здесь, пока никто не видит. Всё вокруг будто вымерло — словно после селя, оставившего после себя вспоротую землю и смятые, словно лист бумаги, камни.

Они всегда находят друг друга, и сейчас они на пустой площади святого Фабиана. Все разобрали своих оруженосцев и ушли, потревоженные дождём, который хлещет сейчас их лица, полуоткрытые от крика губы Ричарда. Рокэ стоит покойно, расставив ноги на мокрой земле, лицо холодное, рассматривает что-то прямо над правым плечом Ричарда; руки сложены на груди.

— Потому что ты убил меня своим молчанием, — Ричард кричит, и Рокэ вздрагивает, поводит головой так, что волосы плещутся у белого лица, будто от удара. Глаза Ричарда горят от ярости — в этот раз, — и румянец гнева окрашивает скулы в нежно-розовый, как рассветное солнце в Варасте. В этот раз его волосы короче, но куда как более непослушны, торчат в разные стороны и смешными петухами стоят там, где Ричард нервно запускал в них пальцы, мотая головой. Воздух вокруг них свеж и очень тяжёл.

Беспорядочная паутина облаков на небе, внезапно брызнувший дождь, обретший в пути странную холодность и твёрдость, ранящий в висок, и Ричард наклоняет голову под этим гневом Создателя.

(Это их дуэль, но никто не вооружён).

***

— Я так вас любил, — шепчет Ричард уже в другой раз. Лето, они внутри, за толстыми каменными стенами, лежат, переплетясь руками и ногами, лицом к лицу. Солнце падает сквозь витражи «Ласточкиного гнезда», замка Алва, греет обнажённую спину, подсвечивает всё нежно-розовым, как… Его сбитые от тренировок с оружием руки гладят лицо Алвы, волосы Алвы, такие мягкие под пальцами, такие послушные. Алва дремлет. Во сне он неразборчиво шепчет что-то на чужом языке, который звучит как золото — когда они счастливы, и как сталь и лёд, когда Алва в гневе. Сейчас остались годы до той сцены на площади святого Фабиана, или уже прошли годы. Ричард больше не может вести им счёт.

Кто бы смог?

***

Попробуем ещё раз.

***

Лето 14 года круга Волн. Днём Ричард пишет огромные гневные статьи, выступая против смерти и против войны (потому что всегда идёт война), правительства и тирании правящей верхушки, собирает таких же студентов, и от их общего гомона стаи птиц снимаются с ветвей. Ночью забирается в кровать Алвы и седлает его, насаживается на его член мучительно медленно, томительно, до тех пор пока Алва не задыхается от удовольствия и не шепчет что-то в темноту между ними. Он оставляет синяки на бёдрах Ричарда. Ричард легко проводит кончиками пальцев по его груди, словно касается пером; его выгнутая напряжённая спина — как натянутая тетива.

В этот раз они находят друг друга на улицах яростной весной, когда реки с шумом рвутся из глыб желтоватого льда на свободу, Ричард тащит стопку книг в половину своего роста. Глаза Алвы на солнце такие яркие, что смотреть в них почти больно. На деревьях пульсируют почки, готовые выплеснуться в нежный яблочный цвет, и ветер несёт впереди предчувствие его аромата.

— Это ты, — шепчет Алва в его губы этой ночью, срывается на музыкальный вдох, когда Ричард расстёгивает ему джинсы. Позже они засыпают, как привыкли очень давно, — голова Ричарда с растрёпанными русыми кудрями на руке Алвы, Алва прижимается к его шее, дышит полуоткрытым ртом, пальцы свободной ладони — на чужой груди.

***

Пуля Карваля скрежещет о кость, отдаваясь дрожью в самых кончиках пальцев. Удар такой сильный, что Ричард вынужден опуститься на колени. В голове у него звучит голос, который звучит подозрительно знакомо «и вами больше, чем мной»; звучит как сталь, как лёд…

Потом: ничего.

(Он не знает, в первый ли раз или во второй.)


Всё не всегда одинаково. Имена почти всегда те же самые или, по крайней мере, очень похожи. И всегда между ними что-то есть, невидимая тонкая нить, которая связывает их вместе, снова, снова и снова. Алва всегда находит его, словно Ричард — маяк, чей свет никогда не гаснет. Алва всегда первый.

***

Рокэ больше не пишет стихов; он ими живёт.

Он сидел у древних костров до того, как начался отсчёт лет; после смотрел на царственного Ракана на троне, на яростную Беатрису. Рокэ стоял в толпе прямо напротив неё и был зачарован её красотой, а она так весело смеялась после суда, отправляя невиновного на смерть. И всё же. Рокэ пошёл бы за ней куда угодно. Приговорённый встряхивает светлыми волосами и ловит взгляд Рокэ своим, тёмно-зелёным, как бутылочное стекло.


Война.


Последний год круга Скал, бомбы падают вниз дождём. 250 год, Рокэ едет на мотоцикле вдоль бесконечных сжатых полей, вывернув тумблер радио до предела и подпевая песням на всех волнах сразу.

Когда он ещё раз встречает Ричарда, то получает свою душу назад. Останавливается, делает вдох, начинает снова писать стихи — и уже никому не показывает.

***

(В некоторых жизнях они любят друг друга. В некоторых Ричард его ненавидит, в некоторых Рокэ не обращает на него внимания — или делает вид. В некоторых Ричард любит его до тех пор, пока не перестаёт любить, слишком уставший.)

Всегда кто-то умирает — в основном Рокэ — хотя не всегда тому виной Ричард (он абсурдно за это благодарен). Ричард часто приходит к Рокэ с нескончаемым чужим рефреном «убийца, подонок» на губах, с холодными руками, которыми, не колеблясь, он иногда…

Рокэ никогда не сопротивляется. Когда они целуются, Ричард отстранённо думает, как язык Рокэ не ранит его самого — так остро, порой, он отбривает Ричарда, с ненавистью, похожей на безумие, так стремится его оттолкнуть.

И всё же он неизменно идёт навстречу Ричарду: Рокэ Алва не знает жалости. Но ведь Ричард всегда это знал.

***

Однажды Ричард приносит пластиковую клетку, в которой сидит кот с роскошными пушистыми усами.

— Он принадлежал Джастину. Младший спрут не может его взять, у него аллергия на кошек, он и так обчихал меня всего, когда я заскочил к нему в гости, — говорит Ричард. — Этого красавца зовут Оскар.

— Он здесь не останется.

— Ты сам сказал мне взять щенка?

— Это… — Рокэ неожиданно замолкает, но Ричард мягко продолжает:

— …Всего на несколько дней. Я улечу на семинар, а когда вернусь, мы найдём Оскару передержку.

Кот, как только его освобождают из пластиковой тюрьмы, брякается на барную стойку на кухне и пытается сожрать сигарету, которая дымится в пепельнице. Когда Рокэ вытряхивает пепельницу в плотно закрывающееся помойное ведро, кот провожает его нечитаемым взглядом, тянется лапой и аккуратно сбрасывает на пол, выложенный восхитительно твёрдыми плитками, бутылку вина.

Рокэ мрачно пишет об этом Ричарду и получает в ответ всё то же — клятвенное обещание пристроить кота по приезде. Рокэ очень хочет добавить что-то едкое вроде «знаю я цену вашим клятвам», но вместо этого спрашивает, какого Змея Ричард попёрся с котом к Придду с его аллергией на кошек.

Полученный следом смайлик заставляет рассмеяться — это примиряет его с действительностью, когда он обнаруживает, что кот перекусил струну «Гибсона», пролил галлон молока, поточил когти о любимое Ричардом шератоновское кресло-качалку, пожевал прижизненное издание избранных сонетов Веннена, которыми его стошнило в трагически незакрытом шкафу с чистым бельём. Ночью кот вальяжно располагается прямо в центре кровати, устраивает хвост на подушке, так что Рокэ сдаётся и спит на диване.

Через пару дней кот находит его и там, будит Рокэ своим храпом. Рокэ слушает вдохи и выдохи, а под ними — мягкое тихое мурчание. Он осторожно прижимает кота к себе и возвращается в кровать. Утром Рокэ тянется к его мордочке, но кот меланхолично кусает его за запястье.

— Хорошо, хорошо, — уязвленно говорит Рокэ. — Я тебя понял.

Больше он не пытается его погладить, и после этого они ладят куда лучше.

Ричард возвращается и прижимает предательски ласкового кота к себе, строит ему рожицу и дёргает за усы.

— Как всё было?

Рокэ смотрит на них, улыбается одним краем рта:

— Переговоры с генералом Оскаром зашли в тупик.

— Прошло лучше, чем я ожидал.


— Ненавижу шахматы.

Ричард сворачивается клубком на диване, прижимая к себе стакан с касерой, лениво следит за пламенем в камине. Оскар немедленно усаживается к нему на голову. Его глаза с крошечными зрачками не отрываются от Рокэ.

— Ты когда-нибудь думал, что больше не в силах этого выносить?

— Нет. Пожалуй, нет.

— Ну разумеется. Твои бастионы крепки. Словно Эдвардова стена, выстроенная, чтобы защитить и пережить империи.

— Я иногда могу быть очень мягкосердечным, вечно пригреваю у себя каких-то бродяг.

Ричард неловко пожимает плечами.

— Только люди с крепкой бронёй могут позволить себе мягкосердечие.

— Но ведь это ты постоянно обо всём переживаешь.

— Ничего не могу с этим поделать. Into my heart an air that kills.

— Похоже, кто-то выпил слишком много, читать стихи после нескольких бокалов — исключительно моя прерогатива.

— М-м, — Ричард закрывает глаза. Чёрные ресницы ложатся на щёки, как бабочки. — Вот видишь, почему я бы тоже хотел быть таким… Как ты.

Рокэ осторожно берёт стакан из его тёплой ладони.

— У тебя не получится. Никогда не получалось.

Он кончиками пальцев касается гладкого лба Ричарда, то ли ласкает, то ли благословляет.

— Хотя я не могу винить тебя, правда?

Оскар мягко спрыгивает на пол, походя трётся щекой о его ногу и независимо уходит в спальню — Рокэ печально вспоминает, что опять забыл запереть шкаф. Переводит озадаченный, рассеянный взгляд на спящего Ричарда, склоняет голову; как человек, который смотрит на невиданный прежде инструмент и надеется овладеть незнакомым навыком, не сейчас, но позже, если очень хорошо постараться, когда-нибудь, когда-нибудь…

***

Сагранна — жаркая. Беспощадный край боли, пыли, песка, что коварно прогибается под ногами. Земля распахивает голодную пасть, реки сносят всё на своём пути, камни говорят на языке, которого Ричард не понимает, все здесь враги и всё — враг. Ричард пытается не умереть, и Алва пытается, чтобы Ричард не умер, ругаясь совершенно страшно и улыбаясь при этом. Ричард шарахается от этой улыбки, но пригибается к земле, когда неумолимые руки тянут его вниз.

— Хотели войны? Здесь всегда война, так радуйтесь, — шипит Алва ему в ухо, вцепившись чудовищно сильными пальцами в воротник, и от него пахнет потом, касерой, пылью — Ричарда ведёт от этого запаха, кружит голову; пахнет степью, которая дышит огнём и кровью так близко, что шевелятся упавшие на лоб волосы.

***

Всё вокруг такое смешное, потому что Ричард пьян. Деревянный пол качается под ногами, будто корабельная палуба, и Алва, нахмурившись, сидит над ноутбуком, раздражённо щёлкает языком и печатает так яростно, что странно, как клавиши ещё не посыпались, словно конфетти. Ричард смеётся и хватается за его плечо, опускает голову так, чтобы встретиться глазами.

— Рокэ, — торжественно произносит он заплетающимся языком. — Тебе нужно отдохнуть.

— Не сейчас, — говорит Алва, сдувает со лба Ричарда непослушную прядь. — Я занят.

— Ты совсем испортишь себе зрение. Так говорит матушка. А она. Всегда. Права, — с расстановкой объявляет Ричард, перехватывая и целуя пальцы Алвы. Он позволяет ему, призрак улыбки бьётся в углу рта. —

Их время стремительно истекает.

Рокэ снится, как он закапывает убитого вепря в светлом дубовом лесу. Играет на рояле, и клавиши отходят прямо под его руками, будто ногти с рук человека, который мёртв уже не первую неделю. Карабкается вверх на самую высокую башню «Ласточкиного гнезда», но всё вокруг — мощёный двор, гранаты, даже стены — затоплено горькой морской водой, и вся та вода полна сверкающих рыб, серебристых и тихих в ревущей зелёной волне. Это наводнение — его вина, знает Рокэ, он открыл дверь, разобрал плотину, выдернул затычку, которую не стоило трогать. И он ошибался: это не рыбы, это мертвецы, побитые о прибрежные камни. Рокэ улыбаются синие рты, за ним слепо следят глаза, затянутые мутной опаловой плёнкой.

Рокэ снится, как умирает Ричард. Рокэ просыпается от скрипа собственных зубов, сбрасывает одеяло. Но Ричард здесь, посапывает рядом.

Рокэ не отнимает от него рук всю ночь и говорит сам себе, подожди.

***

Жарко. Ричард щурится. Связанные запястья немилосердно болят, и как он снова оказался под этим жутким солнцем, среди этой мёртвой тишины, среди развалин? Карваль медленно чистит пистолет, прицокивает языком. Лошади ищут траву среди голых камней и не находят её.

Ричард представляет, как пистолет Карваля ловит и отражает солнце, и от этого становится ещё хуже. Теперь к жару прибавляется тошнота. Оскар хотя бы выпил перед смертью, а он так и будет сглатывать густую слюну, облизывать потрескавшиеся губы.

Крик — подожди! — рвётся сквозь небо в ту же секунду, что Карваль нажимает на спусковой крючок.

Алва никогда не может его спасти. Да он и не всегда хочет.

***

Рокэ на взмыленной лошади, которая пала, стоило лишь каблукам коснуться разбитой умирающей земли, — он не успевает. Ричард истекает кровью на его коленях. Рокэ пытается остановить кровь голыми руками, но её так много, словно река разливается по весне алым.

— Только не плачьте, эр Рокэ, — шепчет Ричард, и Рокэ смаргивает слёзы, о которых сам не подозревает. Холодная рука Ричарда находит его горячую от крови ладонь. Они крепко держатся друг за друга, и их пальцы — в цветочной пыльце, в клюквенном варенье от блинчиков (они завтракали на заправке по дороге к Карлосу), в ружейной смазке. В крови. Ричард собирает последние силы и широко улыбается, — глаза отчаянного человека напротив синие, как всегда, но Ричард с трудом может их рассмотреть. Перед ним всё плывёт, даже Рокэ постепенно закрывается облаком, словно дымом от пушек.

— Не оставляй меня снова, — говорит Рокэ, но Ричард уже слишком далеко, чтобы слышать, и читает по его таким же, как у него, обмётанным лихорадкой губам. — Пожалуйста, Дикон.

Ричард молча сжимает его ладонь. Рокэ наклоняется, чтобы впервые поцеловать его.

Когда Рокэ поднимает голову, его рот влажный от крови.

***

Нет, подождите. Попробуем ещё раз.

***


Весна 14 года, круг Волн, и Алва делает Ричарду минет в одном из крошечных баров Олларии. В одном из тех, где не слишком много туристов.

Они впервые встречаются — впервые за несколько десятилетий, и все манеры и здравый смысл покидают их, как только Алва смотрит на него сузившимися синими глазами и хватает за руку так, что книги беззащитно падают на землю.

Ричард протестующе дёргается, но молчит; молча следует за ним, спотыкаясь как молодой жеребёнок, не поднимает головы, когда Алва бросает деньги на стойку первого же бара. В туалетной кабинке тесно, но хотя бы чисто, за это Ричард благодарен. Сердце бьётся где-то внизу живота, щёки багровые и такие горячие, что его волосы словно вьются от одного прикосновения к обжигающей коже.

— Как же долго я этого ждал, — рычит Алва ему в шею и вдруг кусает его, сильно, спускает вниз светлые шорты вместе с бельём и оборачивает узкую ладонь вокруг его члена. Он запрокидывает голову. Алва не столько ласкает его, сколько грубо трёт; больно и всё же приятно, так, что Ричард издаёт стыдный писк. Алва довольно улыбается. Теперь он носит очки в тонкой оправе, линзы сейчас медленно заволакивает влажным туманом. Ричард подаётся в его ладонь.

— Почему мы не можем, — о, Леворукий! — пойти куда-нибудь, где... где нас не увидят — и мы сможем сделать всё — правильно? Не на публике? — Ричард умудряется выдавить в перерывах между стонами и всхлипами, и Алва бесконечно нежно прижимает палец к его полуоткрытым от беззвучного крика губам. Пристально, жадно смотрит на него, глаза ярче, чем солнечный свет, целует его снова, в этот раз медленно, глубоко, вылизывая языком бархатистую внутреннюю сторону рта, игриво проходится по нижней губе, уже распухшей от поцелуя. Медленно опускается на колени.

Ричард прикусывает язык так, что рот наполняется кровью, вплетается пальцами в чёрные волосы, неосознанно тянет на себя. У Алвы такое лицо, словно он думает о коленопреклонении перед святынями, о том, как в темноте собственной спальни слушал чужие молитвы, произнесённые страстным шёпотом; различимые, если прислушаться (в особняке на улице Мимоз стены слишком тонки); думает о жертвах на древних алтарях, «может это — самое священное и чистое из всего, что я делал когда-либо за все свои жизни» ). Он поднимает голову и встречается взглядом с Ричардом, и тот выгибается с долгим прерывистым стоном. Алва проглатывает всё семя до последней капли, чуть морщится, но затем улыбается, напоследок проведя языком вдоль головки, будто знает, какой Ричард чувствительный сразу после того, как кончит...

Ричард следит за ним обожающими глазами, слишком усталый от впечатлений и удовольствия. Алва аккуратно вытирает рот шёлковым платком с монограммой (Пижон, — лениво думает Ричард и наклоняется, целует его не колеблясь). Ричард чувствует собственный вкус, далёкий запах сигарет, ментола, кофе и Рокэ.

— Пойдём ко мне. Пойдём со мной, — тихо говорит Алва. — Прошу тебя.

Ричард может только кивнуть.

— Какое чудное зрелище: Ричард Окделл, не способный вымолвить ни слова. Мне нравится, — шутливо говорит Алва, пытаясь удержать его рядом с собой, но Ричард сопротивляется, фыркает — дыхание пахнет морем и мятой.

— Наслаждайся, пока можешь, — он наконец сдаётся, — в следующий раз я смогу дать тебе равный отпор.

И тянется к Алве так же нетерпеливо, как мгновение назад пытался вырваться из его рук.

Обещание. Оно здесь; Алва гадает, намеренно ли Ричард дал его. В следующий раз.

***

Летний пятнистый день не стесняясь становится ярче и жарче. Солнечный шар горит как неумолимо начищенный медный поднос, на который Ричарду ставили лекарства от простуды: навсегда это воспоминание остаётся в нём хинисто-горьким вкусом и сухой температурой. Матушка видела градусник и прикладывала ладони ко лбу, как будто ей самой становилось жарко, пока в соседней комнате мучительно кашляла и угасала сестра. Ричард тоскливо смотрит на тощие облезлые ели за окном. Там, вне тесной от врачей комнате, было озеро, свобода и путавшиеся между голых пальцев влажные листья и трава, когда пробежишься босиком. Всё это он, конечно, придумывает: в жизни он не ступал в сад без неласкового материнского окрика «оденьте тана!». Мать его не любит, но, к её чести, и не делает вид, что любит. Увы, поместье-майорат и смерть сильного, но болезненного, как сын, мужа накладывают на неё определённые обязательства.

Ричард ёжится, натягивает на запястья манжеты ветхой рубашки, покашливает, — он приезжает на воды «подлатать лёгкие», как деликатно выразился семейный доктор, старый, крашеный под седоватого бобра гоган с фальшивым фельпским акцентом и вечным музыкальным речитативом «одна простуда, один приступ, и всё кончено с вами, молодой человек». Всё, что угодно, только хоть ненадолго сбежать из-под материнской опеки. Ричард трогает щёки — они горят от предвкушения, в груди не тесно, не жарко. Он ещё никогда не чувствовал себя так хорошо.

Ричард много читает, любуется видами, завтракает в общей столовой, прилежно ходит на врачебные приёмы и консилиумы, где его хрипы тщательно слушают, обедает и читает в гостиной у камина, но чаще смотрит на людей, а не в книгу. Ричард никогда не видел столько незнакомцев разом. Даже на ярмарке в Окделле (не то чтобы он часто там бывал, но пока отец был жив, они ещё ездили туда, подальше от холодного гнёта материнского неудовольствия. Неудивительно, что отец сошёл в могилу — когда живёшь с гранитной статуей в юбке, заболеть — плёвое дело).

Чаще всего, конечно, Ричард смотрит на Рокэ Алву, но это естественно: на него смотрят все.

Знаменитый Рокэ Алва, первый, кто смог пересадить человеческое сердце — человек с руками целителя; волшебник. Ричард навсегда запоминает его опущенные плечи, усталый, ленный поворот прекрасной головы, словно на аверсе древнегальтарской монеты; чуткие нервные ладони, которые он осторожно пристраивает на край стола, даже не замечая уже этой нелепой в ком другом деликатности. Читает медицинские журналы или редко — потёртые томики поэзии (тогда он часто отвлекается и невидяще смотрит в пламя, будто переполненный до краёв прекрасными словами, и спустя минуты отдыха снова беспокойно листает страницы). Говорят, он приехал сюда лечить мигрени, от которых не помогает уже ничего — последняя надежда. Какая, право, жалость, такой молодой, такой талантливый…

Ричард бы сказал: гениальный.

И никогда не осмелился бы с ним заговорить, настолько Алва неприкасаемо безупречен — если бы не знание, что Ричарду совершенно нечего терять. Алва, конечно, не обратит на него никакого внимания, как и на всех, но стоит хотя бы попытаться. Сестра всегда говорила, что Ричард упрямее всех их баранов, вместе взятых. Или это говорила не сестра?.. Теперь уже и не вспомнить.

— Вы... Вы забыли, — смущённо говорит Ричард, протягивая ему журнал, который Алва оставил на столе, застенчиво кидает взгляд на бледное лицо, обведённые фиолетовыми синяками глаза, сузившиеся крылья точёного носа, будто Алва вдохнул его, Ричарда: со скверным пиджаком, старательно застиранным клюквенным — то ли кровь, то ли сладость — пятном от на воротнике, потёртыми пыльными локтями, залатанными ботинками.

Алва смотрит на него, будто решает какую-то сложную задачу и пожимает плечами, кивая на соседнее кресло.

— Оставайтесь, юноша. Это место — не праздник в Кэналлоа, тут и умереть со скуки недолго.


Эти две недели — лучшие, что были в жизни Ричарда, но он старается не сильно надоедать Рокэ (Ричард слабо представляет, как Рокэ вообще его терпит. Они вместе почти всё время, если только Ричард не на утомительных и болезненных процедурах). Рокэ… поразительный. Он редко рассказывает что-то, предпочитая помалкивать, иногда комментируя очередную Ричардову глупость, но Ричард не обижается — это сложно, когда Рокэ Алва всегда и во всём прав.

Ночью они выходят на веранду посмотреть звездопад. Последняя неделя Летних Скал. Во тьме нет ничего, кроме огонька от сигареты Рокэ (он никогда не курит рядом с Ричардом, всегда сидит с наветренной стороны) и вычерченной на небе линии жизни сгорающей звезды, за ней ещё и ещё, всё небо — как шахматная доска. Ричард никогда не видел ничего красивее, кроме, разумеется, Рокэ, о чём и сообщает тому без всякого стеснения, греясь после у камина.

Рокэ молчит. Отпивает вина, задумчиво присвистывает — словно повинуясь его команде, тень покорно вытягивается у ног, обернув длинные пальцы тьмы вокруг лодыжки Ричарда.

Лето кончается.


— Мне завтра уезжать, а так не хочется, это правда было потрясающе, конечно, вы сами знаете, я всё время вам об этом говорю, а дома матушка, ну вы помните, да, холодно, но ничего не поделаешь…

Лобастая, похожая на телёнка собака бросается на своё отражение в луже, на мгновение пугается, скребёт когтями по гравию и бежит к Ричарду лизнуть руку — привычка, сложившаяся после щедро подаренного куска ветчины. Сегодня с прогулкой не складывается — Ричарду пора отправляться домой. Настроение безнадёжно испорчено.

Под их ровными шагами похрустывает карамельно-жёлтый песок дорожки. Ричард забегает вперёд, просительно заглядывает в лицо, рассказывает что-то, и его старания награждены разве что усмешкой. Рокэ его не слушает, даже, кажется, не особенно замечает, просто идёт рядом.

И всё же. Привычный холодок приветствия, совместная молчаливая прогулка до городского парка, затем рассеянная партия в тонто, преувеличенно-бодро сверкающая вода в пузатом стакане для Рокэ и хитрый травяной настой с клюквенным джемом для Ричарда. Кислинка омывает рот свежестью, вызывает на глазах слёзы восторга. День всё равно прекрасен.

Рокэ легко сжимает его ладонь при расставании, не отпускает на секунду дольше необходимого. Ричард озадаченно хлопает ресницами и думает, как сказать, как сказать этому человеку...

— Зимой... — задумчиво начинает Ричард, но Рокэ вдруг разворачивается и горячо, страстно говорит:

— Приезжайте ко мне, Окделл. В Кэналлоа я найду вам лучших врачей. Компетентнее здешних шарлатанов. Уж тонто там ничуть не уступает этому гостеприимному месту, а море там словно лечит само, — так, будто уже всё решил; как всегда, придерживая Ричарда за кисти обеих рук, почти счастливо смотрит своими словно припорошенными от боли глазами...

Сложно даже представить, чего стоила Рокэ Алве эта просьба.

В ответ Ричард молча задирает рукав. На запястье — тусклый обручальный браслет. Ричард пожимает плечами, будто извиняясь. Но за что? В конце концов, между ним и Рокэ нет ничего, кроме покровительственного приятельства, которое завязывают на отдыхе скоротать время, правда-правда.

— …болезнь. Мой долг оставить наследника, иначе... Я ведь... Я ведь не... — глупо лепечет он, пытаясь сказать — что? Что никогда не хотел с мужчинами? Сейчас, под жарким солнцем, все эти случайно высказанные вслух давнишные сомнения теряют свою гадливую основательность, которыми наделяет их бессонница в четыре утра и тяжёлая голова. Всё кажется смехотворной самовлюблённой глупостью.

Разумеется, Рокэ не хочет его. Это всё игра воображения: пахнущие загадочным апельсином совместные вечера, стук — ответный стук чужого сердца, бутылка вина между ними как единственная прозрачная стена, ещё чуть-чуть, и finita, горячечно рассыпется хрустальной крошкой в пыль под ломберным столиком, где горничная, засмотревшись на цветы за окном, не убирала никогда.

Сброшенный пиджак и оплетённые вокруг чужого горла чуткие пальцы, рот на чужом рте, горячо, глупо, — incredibilmente — как сказал бы старый доктор, finale grandioso посреди разворошенных карт и осколков, о которые Ричард позже ранит обнажённую ступню. Рокэ медленно сцеловывает единственную алую каплю.

Внезапно упавшая ночь без сомнительных сумерек и аляповатого заката. Они сидят в уютной полутьме, в молочной фонарной мути из окна, доигрывают партию, медленно шурша картами по зелёному сукну.

Задумавшись о своём, Ричард придвигает к себе блестящую чернильницу, ворону или сороку с потёртым от времени брюшком, рассеянно открывает крышку, пачкает самые кончики пальцев и забывчиво тянет их ко рту. Рокэ протягивает ему шёлковый — с монограммой, с равнодушием отмечает нечуткий к красоте и изяществу Ричард, — платок, чтобы отереть пальцы. В тишине запах апельсинов от ткани, кажется, ещё сильнее цветёт между ними.


Ричард торопливо объясняет, с каждым словом понимая: опоздал, безнадёжно, безнадёжно опоздал. Посреди его сбивчивой речи Рокэ разворачивается и уходит прочь.

Ричард возвращается к себе. Натягивает на голову одеяло и погружается в неспокойный сон, полный колоссов с разбитыми глиняными коленями и осколков золота, на которых сидят чайки. Просыпается на рассвете. Равнодушно одевается в спальне, полной скучных неразрезанных журналов.

Рокэ не появляется за завтраком. Ричард не удивлён. Машинально смахивает осу, мечтающую утонуть в золотистых сотах. Неправда это, что раненый зверь идёт умирать к морю — раненый зверь идёт умирать в горы, думает Ричард. Ясными глазами в ресницах, которые так любил пересчитывать Рокэ, смотрит в окно. За стеклом лес, камни, реки, холод. Дом. Матушка, в пожёванном от времени воротничке мерлетти, прямая и застывшая — ничего-то у неё не вышло. И у Ричарда ничего не вышло.

Он оставляет нетронутым и вязкий паштет, и неприятно-хрусткие, как свежие газетные гранки, хлебцы и ныряет в парк. Разувается. Крепко прижимает чистейшие, беззвучного хода туфли к груди с пробуждающимися хрипами, ступает в мокрый после росы лес. Травинки оборачиваются меж босых стоп; и неласковые прикосновения еловых лап, как материнские руки, и душный сладковатый запах холодного сестринского лба под последним торопливым поцелуем — гниющая на берегу лилия, и кровь, которую он вытирает с изорванного кашлем рта, — как в детстве, и всё — детство.

***

На лице наперегонки сменяют друг друга полосы света и тьмы, — они едут через квартал строящихся домов. Скоро небоскрёбы, закрывающие солнце, сменяются хибарами, а через пару часов их машина уже на шоссе, сейчас совершенно пустом.

Секунды на дороге — острые, как разбитое стекло, неуловимого цвета. Оттенок меняется в зависимости от того, через что вы впускаете в себя свет. Ричард потом вспоминает этот момент в осколках алого, опалённого штормом жёлтого неба. Оконное стекло запотевает, когда он прижимается к нему — доказательство жизни и холодного утра за окном.

Дорога (по крайней мере, две хорны с тех пор, как они проехали ржавый знак «Окделл») нетерпеливо несёт их всё ближе к истекающему алым рассветному горизонту. Этим они и занимаются, упрямо несутся к краю земли, надеясь спрыгнуть и оказаться где-то в ином месте.

Рокэ барабанит пальцами по рулю, Ричард вспоминает тысячу таких же мелодий к тысячам дорог, которые они проезжали раньше. Хорны и хорны под обгоревшими от асфальта шинами; синяки и засосы под его, Ричарда, футболками — такая же дорожная карта.

— Остановитесь, — говорит Ричард. — Остановитесь!

Слова застревают в горле.

Рокэ смотрит на него искоса.

— Уверен?

Ричард по пальцам может пересчитать вопросы, которые Рокэ задал ему с тех пор, как они покинули Кэналлоа почти неделю назад, пока оставшиеся Алва, не произнося ни слова, судили их за спиной. Кто-то (Ричард не уверен, кто: было темно, фары горели ярко) поднял руку в молчаливом знаке прощания. Не прощения. Ричард тогда подумал о епископе, к которому в детстве его тащили на службу. Одну руку епископ клал на Эсператию, а другую воздевал вверх, над паствой из нерешительных грешников и недостойных святых.

Ричард прекрасно знает, к какой половине относятся они с Рокэ.

Ричард хлопает дверью машины, идёт по сочной зелёной траве, ныряет под ржавую цепь с табличкой «Частная территория» и ступает на разбитую дорогу. Сам замок впереди, всё такой же массивный, что и тысячу лет назад. Серые камни ледяные даже на вид.

В галереях с полуобвалившимися балками — пусто и тихо, если не считать шуршания древоточцев и шёпота птиц, что всё повторяют друг другу старую легенду о хозяине земель, который приполз домой умирать. Так давно.

Под ногами хрустят кости мелких грызунов, панцири цикад — древние реликвии загадочных цивилизаций.

Ребёнком Ричард боялся странного эха в коридорах, забирался в кровать к матери, и она, такая суровая днём, ночью мягко прижимала его к себе. Боялся вечерних шорохов, порывов ветра, гонявших тёмные, как порох, облака по ночному небу. Днём он валялся в траве широких лугов, щетинившихся кустарником: места сражений прямиком из легенд.

Постарше, Ричард думал об архаичной, атавистической борьбе между добром и злом — армия в сером и армия в чёрном по обе стороны великого молчаливого поля. Холодный ветер путался в его волосах и сдувал вверх непослушную чёлку. Потом он возвращался домой, к белой лошади, зачем-то подаренной ему Первым маршалом; к матери, чьи руки уже не помнили, как утешали сына в детстве. Переодевался к обеду и сидел в абсолютной тишине в стылом зале, а в мыслях у него — только мёртвые, раздавленные копытами на Дарамском поле.

Болота, пастбища, низины и речные овраги, прорезанные ручьями: они с сестрой часами бродили по округе, набив карманы хлебом и сыром, и искали наконечники стрел древних племён, но вместо находили крошечные жёлуди, источенные временем и ветром странные камни. Ричард ещё долго хранил эти детские сокровища в сундуке из ивы. Конечно, это всё было до вызова в Лаик, в те дни, когда Ричард лежал без сна, слушал материнский плач, отцовские шаги — лихорадочно, всю ночь напролёт — и очень боялся, что кашель Айрис не уймётся…

Когда ему было девять, он только и рисовал что замки под осадой. Не слишком талантливый художник он был, но рисунки при всей своей неуклюжести были весьма детальны. Карикатурные фигурки в шлемах, вооружённые луками и пиками, наводили осадные машины, строили лестницы. Люди в замке грозно выставляли на стены котлы со смолой. Сёстры не видели в этой одержимости ничего особенного — как будущий лорд, Дикон обязан знать о защите своих земель всё. Им не казалось странным, что брата преследует лишь один сюжет: крепость, которая пока ещё борется, но уже безнадёжно проигрывает осаде той неумолимой силы, что стирает в пыль неприступные прежде северные скалы.

Ричард оценивающе и равнодушно смотрит на замок: Надор окончательно разрушится, если кто-то в городской управе не одумается и не проведёт мягкие переговоры с наследниками — если такие и остались где-то. А если те будут артачиться, стоит деликатно подключить национальный фонд.

Тяжёлые двери из изрядно поеденного древоточцами дуба с усилием закроются, а когда откроются вновь, то будут уже иными — самую малость подлатанными. Но лишь самую малость. Публика слишком любит свои древности, артефакты и флёр легенд, который их окружает.

В автобусах сюда будут приезжать туристы, обвешанные видеокамерами и фляжками с водой (или кое-чем покрепче). Они пойдут зелёно-зелёными кругами лабиринта из живой изгороди, спустятся вниз по мягкому склону к широкому озеру с причалом для лодок. Когда-то очень давно тот, кто заложил первый камень будущего замка, впервые воткнул меч в эту землю, и из неё забил источник чистейшей воды. В ней изумлённый человек с обветренным ртом и глазами — такими же серыми, что и у Ричарда, только чуть светлее, — омыл лицо и ладони.

Об этом туристы никогда не узнают. Это знание Ричард осторожно, бережно, как слабое пламя свечи, пронесёт через тьму.

Может, в стойлах сделают кафе и сувенирный магазин. Тут будут продавать кинжалы из пластика и брелоки с вепрятами, ароматизированные свечки и скучные книжки, полные вранья о восстании Эгмонта Окделла. Их можно изучать, попивая шадди и заедая сконами с малиновым джемом. За полтора талла вы сможете купить открытку с видом витражей из часовни, карту лабиринта, ветви которого прохладно смыкаются над головой, в нём можно ходить целую вечность… Маленькие дети восковыми карандашами станут отважно прослеживать путь по глянцевой бумаге — он очень прост, словно на обороте коробки кукурузных хлопьев.

Они найдут все выходы, быстро заскучают и выбегут на улицу прочь, снова играть на солнце. Прочь от страшных сказок. Слыхали? Говорят, в старину здесь был проход в Закат, и лиловоглазые твари пожирали любого, кто осмелился шагнуть в чёрный зев.

Здесь Ричард родился. Здесь он маленьким боялся смотреть на запад, за раскалённую грань. Отсюда он сбежал и здесь же умер. Родился заново.

Он мотает головой, возвращается в машину. Рокэ разбирается с навигатором, ругаясь вполголоса.

— Нам налево, — севшим голосом говорит Ричард. — И поехали отсюда быстрее, я прошу тебя.

— Выше нос, это же не Аппиева дорога.

— В какой-то степени она и есть.

Рокэ молча разворачивает машину.

Развалины остаются позади, но Ричард знает — все они по-прежнему бродят в Лабиринте. За окном надорское лето, внутри тихо гудит кондиционер, Рокэ легко гладит его ладонь. Ричард смотрит на него и не может наглядеться — на ум приходит цитата какого-то великого скульптора древности, «я увидел ангела в куске мрамора и резал камень, пока не освободил его».

Он засыпает, прижимая к груди эту ладонь, и видит в их сне бесконечную, убегающую вдаль дорогу.

***

По пути домой они делят одну сигарету на двоих, часом позже — полбутылки вина и одно на двоих кресло на тяжёлых кошачьих лапах, похожее на трон. Но у Рокэ от нетерпения пересыхает в горле: сколько вечностей можно ждать? И спустя две Ричард распят на кровати, бледные руки раскинуты по тёмно-синим простыням как крылья, пока Рокэ не торопясь раскрывает его ртом, осторожными пальцами, успокаивающим восторженным шёпотом чужого наречия, которое Ричард так и не научился понимать; пересчитывая губами каждый позвонок на худой спине. Но. Рокэ хочет видеть его лицо.

В конце концов Ричард сидит у него на коленях, напряжённый член роняет смазку на их животы, грудь прижата к груди. Рокэ прикусывает его за шею, плечо, ключицы, лихорадочно, везде, где может дотянуться, глубже подаётся бёдрами, дышит размеренно, чтобы самому не кончить быстро, как подростку. Губы складываются в улыбку.

— Приятно видеть, что ты ни капли не изменился, — Ричард цепляется за его плечи, не больно, но приятно, хотя и это Рокэ ощущает лишь краем сознания, как во сне, потому что Ричард под его руками, губами, языком, горячий, настоящий.

Рокэ кладёт руки на его бёдра, кожа влажная от пота, трахает его с жадностью, с голодом, сжимает за пояс пальцами, белыми от напряжения, не навреди, но он ждал, желал, тосковал так долго, и Ричард такой горячий и узкий внутри, это преступление. Рокэ заставляет себя сдержаться. Застывает на месте. Берёт это мучительно знакомое, скуластое, вечно нахмуренное лицо в свои ладони, отбрасывает со лба влажные от пота русые волосы, пристально смотрит. Ричард дрожит от напряжения, так хочется продолжить двигаться почти непроизвольно. Царапины на спине Рокэ зудят, наливаются кровью. Ричард смаргивает каплю пота, а потом наклоняет голову, медленно прикасается своим ртом к его, слишком невинно. Прижимается своим лбом ко лбу Рокэ и закрывает глаза. Что хорошего может у нас получиться? Что вообще может у нас…? Отпечаток губ горит на коже как клеймо.

Но теперь ты здесь, думает Рокэ и вскидывает бёдра. Ты здесь, и нам нужно, очень нужно успеть.

Ричард с усилием приподнимается, неуклюже касается члена, чуть выше; чуть ближе, вот… и громко, ликующе кричит.


В доме у Рокэ, с удивлением замечает Ричард, совсем нет фотографий. У других людей есть фотографии с ним, например, у декана университета, где учится Ричард. Висит на почётном месте. Иногда снимки Рокэ появляются в газете — плохого качества, зернистые и чёрно-белые, превращающие лицо в гротескную неузнаваемую маску.

Рокэ не слишком сентиментален, но в подвале его дома, куда Ричард сунул нос в поисках тел мёртвых сказочных жён, развешанных по крюкам, в самом углу лежат коробки со старыми вещами. В одной из коробок обнаруживается и альбом для фотографий. Бархатная обложка в проплешинах, страницы покоробились от влаги и сырости, буквально рассыпаются в пыль. Фотографии приклеены или вставлены в крошечные кармашки почти небрежно, как будто тот, кто занимался альбомом, подумал — а, семейная хроника, наверное, и я должен сделать что-то такое — но так и не понял, зачем это нужно.

Снимки расположены без всякого порядка, без подписей «перед отъездом в Лаик» или чего-то в таком духе. Иногда пропущены целые года: вот крошечный Рокэ в лентах и платьицах вместе с братьями, и вот на следующей уже мрачный подросток с презрительно вздёрнутой нижней губой на фоне убитой на охоте лани; вот его сестра, поразительно похожая на Рокэ в женском варианте, смеётся, сжимая бокал.

Вот фотография с какой-то вечеринки — холтийские бумажные фонарики на лужайке, официанты с подносами игристого вина, Карлос Алва склоняется с поцелуем к девушке с модными тогда короткими пепельными кудряшками и крошечным ртом, сбоку маленький Рокэ и девочка с испуганным лицом, похожим на мордочку грациозной лани с «охотничьей» фотографии... Он — в костюме северного рыцаря, она — в костюме принцессы (ну разумеется).

Ещё несколько лет и несколько фотографий — Рокэ в матроске сидит у рояля, на лице — предельная сосредоточенность. Сначала он учится на слух.

Вот парадный снимок. Высокий, начинающий полнеть мужчина с хищным лицом, крошечная женщина с неуверенной улыбкой и Рокэ рядом с болезненного вида юношей в очках, только семейные чёрные вихры указывает на родство с Алва. Вот ещё одна фотография — Рокэ, уже постарше, снова с отцом. Но на этот раз они одни.

А здесь снова Карлос, уже в новенькой военной форме. Рокэ стоит чуть позади семьи, провожающей старшего — куда? Ричард бы понадеялся, что не на войну, если бы не знал точно.

Рокэ — в пол-оборота от камеры, слишком худой для своего возраста, слишком невысокий. Такой далёкий. Словно окончательно решил для себя: это не тот мир, где бы ему хотелось быть.


Ричард подкладывает руки под голову и смотрит на Рокэ, на его сейчас упрямо поджатый рот, нахмуренные брови; мирское, духовное и всё в середине.

— Изгиб твоих губ… — начинает Ричард и смущённо замолкает, не зная, как объяснить то, что было так очевидно другим поэтам, но сам не в силах подобрать слов.

— Не Дидерих и даже не Веннен? Однако, и вы ещё не безнадёжны.

С порозовевшими щеками и блестящими глазами Рокэ кажется таким молодым, и он — свет, цвет, причина, смысл, всё в одном, человек, которого можно описать стихами, и невозможно при всём этом. Ричард хочет узнать его, того, кто, сколько времени бы ни прошло, смеясь всегда будет за пределами его понимания. Его протянутые руки — мост над пропастью. Ричард шагает без страха.

***

На площади Святого Фабиана тишина, каждых шорох камней и песка с лошадиных копыт под каблуками словно разносится на хорну вокруг. Ричард хватает Рокэ за грудки — пытается, во всяком случае.

— Надеялся, я избавился от вас насовсем, — тёмно-серые глаза наливаются чернотой (Хорошо, что не лиловым, спасибо Создателю за маленькие радости, — отстранённо думает Рокэ). Скалит зубы в том, что только пьяный или безумец посчитал бы за улыбку.

— Вы ошиблись, — шепчет он. — Как всегда.

Воздух вокруг них влажный, тяжёлый. Они так близко, что Рокэ размышляет, может, потянуться и поцеловать его? Окделл бы отпустил его в отвращении… Но чужая хватка уже слабеет.

— Держитесь от меня подальше, — словно плюёт он через плечо, пока уходит прочь. Рокэ поправляет безнадёжно мокрую от дождя рубашку. Так ведь на самом деле лучше. Не встречаться, отвернуться, пройти мимо, наступить на брошенную другим перчатку.

— С удовольствием, — зная, что Ричард всё равно не услышит.

***

Осень 14 года круга Волн. Рокэ тянется, чтобы поцеловать Ричарда на очередном званом ужине, который проводит губернатор, но Ричард мягко отклоняется, в последний момент, прошептав «позже»; остаток ужасного вечера он начисто игнорирует тоскующий взгляд Рокэ.

Ах да, точно.

Не на публике.

***

Постоянно болит голова, будто солнечный удар — ожог, такой, что не слушаются руки, пальцы дрожат, мутно, знобит и в то же время жарко, не стоило оставаться под дождём — хотя так хотелось остаться, смотреть, как среди «жеребят» стоит один, опустив голову, поводя широкими, уже не детскими плечами, медленным, каким-то летним взглядом скользя поверх голов однокорытников, и медовый этот взгляд останавливается на Рокэ, глаза распахиваются, снова сужаются — почти незаметно. Тычет локтем стоящего рядом, показывает подбородком на Рокэ. Спрашивает, кивает и тут же забывает, размахивая руками и разрубая сильной ладонью густой, пропитанным солнечным светом воздух.

Рокэ раскусывает таблетку от головной боли, не запивая, наслаждается горечью.

Не узнал.


Рокэ — президент Попечительского совета Лаик, где пять лет назад ввели совместное обучение (ох, какой был скандал, — довольно вспоминает он), и конечно, вовсе не обязан постоянно шататься по школе. Должность свадебного генерала позволяет приезжать из Олларии лишь в самых крайних случаях. Но как он может не приезжать, когда Ричард здесь —

он морщится, задумчиво касается розового, сухого от жары рта, обводит большим пальцем мягкую нижнюю губу, замирает, покусывая ноготь острыми зубами. Сквозь загар пробивается тёплый румянец, Ричард, забывшись, откидывает волосы, подставляет лучам высокие скулы — ничего особенного, на самом деле. Не красавец, на которого можно заглядеться на улице: неясное лицо, только широкие тёмные брови выделяются, как прочерченные углём, и непонятно, в кого этот мальчишка вырастет, в породистого рысака или смирного жеребчика.

Но Рокэ знает, в кого. Он же видел, чувствовал, обмирая, раскрывал языком этот большой, терпко-сладкий рот, оставлял на плечах отметины от пальцев, белые следы, наливавшиеся розовым, шёл с Ричардом степями, сторожил его сон, сторожил его. (Рокэ не любит вспоминать тот случай.)

Ричарда слишком много. Куда бы Рокэ ни смотрел, везде он. Лицо и шея у него золотистые, но через расстёгнутый воротник виднеется белоснежное плечо с уязвимой ямочкой, выступающие под молочной кожей ключицы, прохладные ещё после умывания, меж ними — нежная, сладкая тень, от которой у Рокэ у пересыхает во рту и сердце начинает биться о рёбра почти оглушительно громко.

Ричард ест яблоко, впиваясь в белую мякоть такими же белыми зубами, перелистывая страницы учебника и держа на отлёте ладонь в яблочном соке с сияющими ровными ногтями, отводит глаза в пышных ресницах, демонстративно не смотрит на Рокэ, о, «возраст нежный и полный своенравия»; но тут же отвлекается от своего представления, смеясь дружеской шутке и по-детски стряхивая с русых кудрей густые, какие-то неправдоподобно витые снежинки — время проходит. Всё проходит, кроме желания Рокэ. Юношеский баритон Ричарда ещё срывается то на басок, то на контральто, но уже гораздо реже…

Рокэ чувствует себя атавизмом, обломком кораблекрушения, как писал один драматург, который вынесло на берег. Он — прежний, с теми же повадками старого лиса среди вырубленного пустого леса. Только и остаётся, уцепиться в кончик хвоста белоснежными зубами и вертеться, мучительно втискивать себя в новые мелкие границы, сидя на цепи старомодной порядочности и личных, стыдливых представлений о чести.


Когда они встречаются лицом к лицу — впервые, близко-близко — у Ричарда разбита губа. Рокэ провожает его долгим взглядом, прежде чем удалиться в свой кабинет. Ричард открытый и искренний, прочесть его не составляет труда, тогда как Рокэ тщательно скрывает свои чувства бронёй, которая распадается на куски — но он чинит её, стиснув зубы, надевает и идёт принимать бой, и продолжает, продолжает. Рокэ хочет Ричарда так, что мутится в голове. Но времена изменились, и они вынуждены меняться вместе с ними. Ричард уж точно — раскованный, наглый, он смотрит в глаза, видит в них жажду, желание; и переходит в наступление.

Рокэ впервые оказывается в непривычной для себя роли, как стареющий актёр, вынужденный играть мальчика в матроске, — преследуемый, загоняемый в ловушку упрямым Ричардом; вкрадчивыми записками, случайным телефонным звонком, букетом фиалок, «посланным не по адресу». Но больше всего — томительным воспоминанием о капле пота над верхней губой, изогнутой, как у матери (ах, Ричард бы удивился: его безымянная мать чинно слегла в могилу, когда он был мальчиком в матроске, и никаких воспоминаний о ней он не сохранил, но Рокэ помнит её раньше).

Рокэ сам виноват — пытаясь доказать, что его тянет к Ричарду только на уровне инстинктов, он сблизился с ним, ответив на очередную записку. И обнаружил — развитый живой ум, сообразительность, смешливость, спокойный юмор, исключительное себялюбие, чудовищную неуверенность, порядочность, лень и мечтательность — коротко говоря, истинное совершенство. Но есть один безусловный изъян... Ричарду едва-едва исполнилось пятнадцать, а Рокэ здесь — тридцать три, самый странный возраст. Им совсем, никак, совершенно нельзя быть вместе, а значит для Рокэ — нельзя даже просто быть.

Ричард здесь вовсе не тот, кого ищет Рокэ. Не тот, кто слепо защищал тирана, в которого верил, просил за сестёр, стыдился тоски по дому и куцехвостого коня, спасал свой жалкий замок, как мог, следил за Рокэ, приоткрыв рот от удивления, не тот — кто был взрослым, смелым, сильным, вздорным, его. Рокэ видит неуклюжего подростка, но помнит взрослого — помнит то, как Ричард был под ним, медленно выдыхал в ночь, распахнув чернильные от уличной тьмы глаза, смеялся над шипением Оскара и обхватывал лицо Рокэ ладонями, медленно, умело целовал, заставив забыть обо всём… и — нельзя, Рокэ.

Поэтому Рокэ скалится в жуткой усмешке, огрызается, делает вид, что не обращает внимания, но Ричард упрям, как все надорские бараны. Эта семейная черта пронесена через сотни лет, отчего закалилась и стала крепче. Он всё равно следует за Рокэ. Сторожит у дверей, независимо поднимая воротник куртки, не идёт гулять с друзьями (у него правда есть друзья, наконец-то: сумрачный равнодушный Придд, который, тем не менее, терпеливо ждёт его после занятий, младший Савиньяк, дочь Арамоны).

Рокэ наблюдает за тем, как он ходит, по-прежнему прямо держа спину — настоящий аристократ, высоко вздёрнув голову, гордый, но не высокомерный, смешливый, но не бесшабашный, как развеваются на ветру волосы до плеч — в Лаик уже два века как перестали обстригать всех «жеребят»; как на левой щеке появляется ямочка, когда он улыбается и сразу же становится серьёзным, только искры горят в глазах.

Лионель, навещая брата, как-то перехватывает взгляд Рокэ, и выражение его лица твердеет. Осторожнее, — он предупреждает без слов. — Ты его подведёшь.

Рокэ пожимает плечами, болезненно улыбается одной стороной рта и продолжает заниматься своими делами, не поднимая головы.

(Кроме того, что он забирает Ричарда домой, самой холодной зимой, разводит огонь в камине, смотрит, как Ричард трёт ладони, пытаясь согреться, облизывает обветренные губы.

Кроме того, что: пальцы стиснуты на руле, потому что Рокэ хочет оставить Ричарда в машине, его, с независимо вздёрнутым носом и непослушными русыми волосами, напряжённым ртом и опущенными глазами.

Кроме: он следит за Ричардом на улице, когда в весеннем, ещё стылом воздухе начинают робко петь птицы, и «жеребята» делают домашнюю работу, сидя во внутреннем дворике — Ричард яростно пишет что-то в тетрадях, грызёт ручку до тех пор, пока у губ не появляются тёмные брызги, будто он ел чернику и запачкался. Изредка он поднимает голову, щурится от холодного ветра, но встречает взгляд Рокэ своим. Рокэ отворачивается.

Улыбка Ричарда стоит всего. Стоит гримас Лионеля, странных взглядов, которые бросают на него преподаватели, стоит тысячи штрафов за превышение скорости, когда Рокэ гонит по тихим дорогам до школы.

Он позволяет себе уснуть и видеть во сне пылающие от ветра щёки, удивлённые тёмные глаза, смех и Ричард Ричард Ричард в его голове почти отгоняют кошмары и воспоминания о прошлом, заключают внутренних демонов в строгие гранитные берега. Рокэ знает, что приговорён, он всегда это знал. Но его не уволокут в Закат насильно, он пойдёт по своей воле, следуя за зовом сияющих серых глаз под чёрными ресницами — как заворожённый.

Рокэ вспоминает крошечного птенца, выпавшего из гнезда у моря. То, как Ричард опустился на корточки рядом с ним, серьёзный. «Я никому не дам тебя в обиду», — обещает себе Рокэ, глядя на них обоих.

Обещания надо выполнять.

Он едет прочь от школы и, когда останавливается, даже приблизительно не может назвать места, где был. Поля вокруг него — зелёные, того самого очень свежего, влажного, весеннего оттенка. Невысокие изгороди из кустарника темнее, усеяны шмелями. Овцы пялятся на него через штакетник.

Рокэ сидит на заборе, болтая длинными ногами: овцы собираются вокруг, как крошечные облака, не боятся его, но деятельно, как могут только животные, интересуются его природой. Он вытягивает к ним ладонь, и они старательно обнюхивают её, мягко тычась бархатными носами. Он позволяет им привыкнуть к своему запаху, будто сам — такое же животное, лишь часть равнодушного пейзажа. Рокэ так устал, так ужасно устал…


Рокэ сажают под «домашний арест» на четыре недели, «и вам очень повезло, молодой человек, что не дольше». Официально это из-за аварии, неофициально — из-за просьбы кого-то из Савиньяков и долгого разговора с Алваро.

— Последствия, — привычно коротко поправляет его Ли. — У всех действий есть последствия, Рокэ. Ты не можешь ездить без водителя и при этом спать за рулём. Ты не можешь общаться с учениками так, как ты общаешься сейчас. Не можешь творить, что хочешь, с кем захочешь. Возможно, скажем, сто лет назад тебе бы всё сошло с рук, но сегодня мы не в состоянии позволить тебе…

Рокэ не в том положении, чтобы спорить.


Ричард приходит к нему с тех пор, как Рокэ перевели из палаты интенсивной терапии. И продолжает приносить всякую ерунду: ириски, книга, которую рекомендовали в толстом приложении к газете, кассеты с фильмами, блюдо печенья, старательно доведённого Селиной до угольков.

Фильмы ужасны — тоскливые документальные передачи, что ведут какие-то клоуны от науки, о которых Рокэ никогда не слышал. Должно быть, Ричард уверен, что Рокэ интересуется этой ерундой лишь потому, что он пару раз помогал с написанием сочинений про так называемый «тёмный период» Талига.

Рокэ останавливает очередной фильм на середине биографии знаменитого Эктора Придда. Не отрываясь от экрана, он напряжённо спрашивает:

— Зачем ты делаешь это?

Ричард потягивает взбитое с мороженым молоко из высокого картонного стакана, деликатно обняв бледными от холода губами соломинку. Жмурится от удовольствия.

— А чем ещё заняться? Каникулы же, а домой я не поехал.

Рокэ вытирает вспотевшие ладони о простыню.

— Что бы ты ни думал, я не… — он сжимает зубы. Молчит. Потом решительно щёлкает пультом, пуская изображение Эктора по экрану. — По крайней мере, в следующий раз принеси что-нибудь, что нравится самому. Было бы не так очевидно.

В следующий раз Ричард притаскивает «Лучшие матчи надорской сборной по регби». Рокэ никак не комментирует, просто достаёт пакет ирисок из шкафчика у кровати.

Ричард открывает банку колы, шутливо салютует:

— Ваше здоровье!

Яркая картинка на экране сменяется сдержанными полутонами хроники — краткое напоминание о знаменитой победе на чемпионате мира восемь лет назад. Сколько лет было Ричарду тогда? Семь? Он гонял мяч по гулкому внутреннему дворику замка, не обращая внимания на окрики экономки, получал второго пони в подарок на Зимний Излом, учился рыбачить в Ивлинке, делал то, что должны делать все мальчишки. Он рос. Дюйм за дюймом.

За мгновение до того, как Рокэ прижимает ладони к глазам, Ричард встаёт на колени у его кровати:

— Не закрывайтесь от меня. Я же… нравлюсь вам.

Очередная несусветная глупость.

В его голосе — напряжённая струна, звенит надсадно, кончиками пальцев, ещё касающихся лба, Рокэ чувствует её холод, её твёрдость, жёсткость — чуть перетянуть колки, и она бесславно лопнет, чуть пережать горло — и она задушит, захлестнёт сверху. Однажды Рокэ пытались убить гитарной струной. Странная то была жизнь, тревожная и незнакомая. Может, потому что Ричарда там не было — если бы был, Рокэ сам накинул бы струну себе на шею, с готовностью дёрнул бы головой — это не больно, если быстро.

Рокэ опускает ладони. Ричард некрасиво кривит губы. Он давно не брился, глаза ввалились; должно быть, часто репетировал своё признание, волновался, и не зря. Можно, наверное, попросить у него вина, «налейте мне и себе тоже», но странно было бы смеяться глупой шутке одному.

— Я очень от вас устал,— проникновенно говорит Рокэ. — Вы даже не представляете, насколько.

Это правильно, это умно, это невыносимо, неизбежно. Но откуда это знать Ричарду, здесь — сейчас — ему всего лишь пятнадцать.

Рокэ поздно спохватился — когда-то и первому Ричарду было всего лишь пятнадцать, но никто об этом почему-то не думал. Все пятнадцатилетние были — взрослые, они все — могли идти умирать, могли драться, пить, жевать сакотту, вызывать на дуэль, трахаться и заниматься любовью. Но за это жестокий мир требовал свою плату. Можно и мучиться похмельем, блевать в ближайшей канаве, орать от дурных болезней, подхваченных у старых шлюх, можно умереть на войне или хуже того — опозориться и проиграть на дуэли, а потом наложить на себя руки, потому что тебе пятнадцать, а не тридцать три, но ты всё равно точно знаешь, что после такого позора жизнь невозможна.

Но здесь другой мир. Пусть даже этим пятнадцатилетним, на самом деле, тоже живётся порой несладко, но Ричард Окделл проживёт хорошую, скучную жизнь без подвигов и дуэлей и умрёт хорошей и скучной смертью, много позже свой странной, первой влюблённости — полузнакомого патрона старой школы…

— Ричард.

Чужое лицо вспыхивает неуверенной, преисполненной надеждой улыбки, такой, что видно ямочку на левой щеке. Рокэ склоняется ближе, спрашивает себя, неужели он и правда способен так поступить с Окделлом? Это ведь не по-рыцарски, а именно вшивым благородством всегда так и восхищался этот юный дурак...

— Ради своего мёртвого отца, держитесь от меня подальше.


Спустя пятнадцать лет Рокэ снова приезжает в Лаик — по какому-то очень важному и неотложному делу, такому важному, что отвертеться от заседания Попечительского совета не получается даже у Рокэ.

Перед заседанием он покупает себе стакан шадди из автомата и перехватывает взгляд сутуловатого молодого человека с русой бородкой. Рокэ нерешительно, неверяще улыбается, а Ричард Окделл, который теперь преподаёт в Лаик вместо ушедшего на покой мэтра Шабли, равнодушно отводит глаза.

Делает вид, что не узнал.

***

— Как ты думаешь, почему мы всё время находим друг друга?

— М-м? — Рокэ поднимает растрёпанную голову, задумчиво трогает пальцем влажное от слюны пятнышко на подушке, где ночью спал, приоткрыв рот, со вздохом перекатывается, чтобы посмотреть на Ричарда. Жалюзи подняты, снаружи он слышит слабый гул пробок, видит отблески огромного города, который с шумом дышит вокруг них, алый, индиго, белый, жёлтый. Он наощупь вытаскивает телефон, морщится от яркого света и стонет.

— Ричард. Четыре утра. Спи. У нас ведь суд завтра, ты не забыл?

— Но неужели тебе не любопытно?

Рокэ вздыхает.

— Не особенно. Я перестал гадать после шестидесятых.

Рука Ричарда находит его лицо, мягко гладит по щеке. Их глаза встречаются во тьме, как всегда, даже когда они не могут видеть друг друга.

— Мне любопытно, — шепчет Ричард. — Я хочу знать.

Рокэ тянется наугад, безошибочно находит чужие бёдра и тянет Ричарда на себя.

— Я интересуюсь только тем, что знаю, — он игриво рычит, голос ещё хриплый ото сна. — А я знаю, что если ты продолжишь болтать, я слишком устану, чтобы трахнуть тебя завтра, — он сжимает ягодицу Ричарда, и тот с шумом вздыхает где-то над ним. Рокэ приподнимает его на руках и мягко кладёт рядом с собой, как ребёнка или присмиревшего с возрастом Оскара. — Так что засыпай.

Ричард замолкает. Рокэ перекатывается к нему ближе, утыкается губами в тёплый затылок, туда, где начинают виться тёмно-русые волосы, нащупывает вялую ладонь и сжимает её. Подносит к губам.

— Не переживай, — шёпотом. — Причина не важна. Мы здесь, и это всё, что имеет значение. Мы вечны.

Ричард фыркает.

— Неужели этот век сделал то, что не смог Дидерих — наполнил тебя клише и забил голову всякой чушью? Мне непонятно, как женщины и мужчины по всему свету всё ещё вздыхают по тебе… — и Рокэ засыпает под звук мягкого смеха Ричарда, спокойный стук чужого сердца под своими губами.

***

— Значит, я могу отсасывать тебе в кабинке какого-то грязного бара, и ты не особенно протестуешь, между прочим, но я даже не могу поцеловать тебя — не перед губернатором, хотя этот индюк ест из моих рук, — но перед друзьями? — бутылка бьётся о камин, алое стекает по белым стенам. Ричард устало забирается с ногами в огромное кресло, галстук мёртвой змеёй валяется под вырезанными в дереве кошачьими лапами. От разлитого вина шёлк намокает, темнеет, становится почти багровым.

— Рокэ…

— Столько — столько лет прошло, а ты всё ещё боишься, хоть раз в своей жизни, открыться в чём-то. Чего ты так боишься?

Этой ночью Рокэ закидывает его ноги себе на плечи, целует внутреннюю сторону колена, там, где нежная кожа влажная от пота, пьяно шепчет что-то, пока Ричард молчит под ним, сильные руки отчаянно цепляются за простыни.

***

Забавно: потому что он умирает, пуля застревает в груди (почему это всегда грудь — он размышляет, устало улыбаясь сквозь рот, полный крови). Какая неудача, они ведь уже победили, они прошли войну и вернулись в ликующую столицу. Как глупо подставиться под пулю Лараков, ради чего?

(Неважно, сколько раз он умирает, Рокэ не перестаёт себе изумляться.)

Ричард плачет. Может быть, столетие назад он был бы счастлив. Его ладони меньше, чем помнит Рокэ; похудел он, что ли, пожалуй, чужое кольцо больше не подойдёт ему, будет свободно болтаться на пальце, так что, Ричард, не проигрывайте фамильный перстень в карты. Наверное, Рокэ произносит это вслух, потому что горячие слёзы Ричарда капают ему на лицо, как воск от свечи в том древнем мифе, пробуждающий ото сна. Ричард зовёт его по имени с таким отчаянием и с такой любовью. Может, действительно, это то единственное, что никогда не менялось.

Ричард гладит его по лицу, откидывает назад волосы, пальцы лёгкие, как птички, мечтательно думает Рокэ. Ричард пытается закрыть эти ужасные раны своими белыми чистыми руками, но Рокэ знает, что это бесполезно. Ричард просит его остаться, монсеньор, как же так, ну пожалуйста, это несправедливо; Ричард ничего не помнит, но Рокэ помнит за них обоих. Не может сдержать улыбку. Утешает его мягко, тихо, сорванным голосом, ему сложно дышать, почему так сложно дышать, отчаянно жалеет, что у него так мало времени.

Мы встретимся снова, юноша, не говорит он. Я в этом уверен.

***

Они приходят в себя в доме Алвы — не пьяны, но уж точно не трезвы.

— Я вас знаю, — говорит Ричард заплетающимся языком. Он опирается о колено Алвы и не помнит, как его рука оказалась там, но колено под его ладонью твёрдое и тёплое, и Ричарду нужно что-то, за что можно держаться.

— Но откуда я вас знаю? — он продолжает. Ему нужно вспомнить. И ответ в его голове никак, совершенно точно никак не может быть правдой.

(Те, кто забывает историю, обречены ее повторять.)

Алва накрывает его руку своей. Переплетает их пальцы, уверенным, привычным движением: их руки находят друг друга. Всегда.

— Мы никогда не встречались, — говорит Алва, но они оба понимают, что это ложь. — Но вы знаете моё имя.

Ричард поводит плечами, как будто летний жар туманит его сознание.

— Слышал где-то. Вы ведь знамениты… — смеётся.

Они целуются, будто знают друг друга целую вечность (так и есть), сильно, настойчиво, жадно. Через минуту они уже на полпути к спальне, полураздетые, неуклюжие. Рот Алвы заставляет Ричарда забыть о звуках пушечных выстрелов.

В первый раз это всегда потрясающе.

Во второй раз всегда лучше.

***

Цветут каштаны, весна повсюду, греет освобождённых от зимы горожан, а Ричард бьёт Рокэ по лицу. Он легко может уклониться от удара, но не делает этого, только морщится, когда кольцо Окделла рассекает скулу. Кровь стекает по щеке, капает на рубашку. Рокэ не поднимает руки, чтобы защититься. Он слишком устал.

— Что вы скрываете? Зачем? — кричит Ричард, голос даёт петуха от ярости. Рокэ улыбается через силу. — Всё, что вы делаете, — это скрываете от меня правду. Чего вы так боитесь? Почему вы не можете быть честным хоть раз за свою лживую жизнь? — и последние слова Ричард выделяет тычками в его грудь.

Кольцо с молнией лежит на столе, полное яда, который не просыпался в вино… В этот раз. Глаза Ричарда полны слёз.

— Я вам верил. Список Дорака. Зачем, ну зачем? За что? За что вы меня — так?

Рокэ даже не знает, почему они ссорятся, но знает, что проигрывает, безнадёжно проигрывает. Он так устал сражаться, устал доказывать, поэтому он касается висков и позволяет Ричарду кричать, громить в ярости комнату, мечтает о том, что когда Ричард утомит себя плачем и обвинениями, Рокэ отнесёт его в постель, успокоит его поцелуями, мягкими словами на кэналлийском, который так завораживает Ричарда, раскроет его скользкими пальцами и займётся с ним любовью, пока Ричард не попросит пощады, смеясь, задыхаясь от восторга, как всегда. В других всегда.

Сейчас всё иначе, и Ричард внезапно — Ричард, который упаковывает свои книги, несколько рубашек, надевает продранный на локтях багровый, тревожного цвета колет, бежит вниз по лестнице, свистит конюху, отрывисто отдаёт короткие приказания — в перерывах между «я вас ненавижу, я всегда вас ненавидел, вы ни капли не изменились, вы никогда не изменитесь, и как они были правы, эр Август», распалённый, как волк на первой охоте, глаза горят мстительным пламенем, и даже Баловник под седлом косится на него со страхом. Голос Рокэ пойман в горле. Он скрещивает на груди руки, прислоняется к двери и сглатывает. Не уходи, не говорит он. Останься со мной. Не покидай меня снова, ты всегда уходишь, пожалуйста, не уходи. Ты мне нужен. Подожди хотя бы минуту. Подожди.

Вот, что он говорит вместо этого: «Ну так езжайте».

И Ричард уезжает.

***

— Почему ты велел мне уйти? — шепчет Ричард однажды в середине лета. Они лежат лицом к лицу, и солнце греет Ричарду спину — снова. — Ты ведь заставил меня уйти.

Разрубленный Змей, годы назад, на площади Святого Фабиана, всё произошло иначе.


Стук каблуков по мостовой словно пулемётная очередь, чьи звуки Рокэ возненавидит потом так же, как вид прямой спины Ричарда, который уходит прочь, сплёвывает на землю «пошёл ты», с красным от злости лицом:

— Ты — трус. Моя кровь на твоих руках.


Сейчас, лёжа в луже света и шёлка, Рокэ молча убирает с лица Ричарда непослушные волосы, и Ричард закрывает глаза. Шепчет «выключи лампу, пожалуйста». Рокэ гладит затылок Ричарда, смотрит, как дрожат ресницы на бледных щеках.

— Я так тебя любил, — тихо. — Мне ни за что не стоило тебя отпускать.

***

Великий замок, гордо стоящий на вершине скалы, словно корона с прямоугольными зубцами, венчающая весь мир, — так оно и было, по крайней мере, для Алва, которые цепко держались за свое, меняли стороны, как перчатки, и каждая измена приносила лишний драгоценный камень в эту корону.

Как странно. Наверное, Фердинанд видел этот замок — и потому взял с Рокэ кровную клятву верности. Но её ведь можно нарушить разными способами...

Гладь воды, прочерченная ветром и плавниками, курится туманом. Свободный чистый воздух начинает опасно дрожать от жара. Отсюда башни гнезда кажутся нестерпимо белыми — клубы тумана, зацепившиеся за скалы, да так и оставшиеся там. Парит.

Весь город белый, только кое-где редкие островки цвета: ставни — зеленые, черепица красная, женщины — смуглые и прекрасные, как жемчуг редчайших оттенков, бугенвиллия — розовая, вырывается из тесных цветочных горшков.

С высоты птичьего полёта, наверное, виден древний перекрёсток ветров, откуда южный ветер гонит льды на деревянные борта и северный нежно сдувает апельсиновый цвет на руки уличных торговцев. Вокруг — покосившиеся от океанского ветра хилые сосны, роскошные гранаты, шелестящая сухая трава и огромное море — никогда Ричард не видел ничего более огромного. Горящее на закате, оно обжигает глаза. Замок высится посреди этого огня, как стариковский перст, гневно пронзающий небеса.

Ричард чувствует дурноту, опускается обратно на бархатные сиденья, закрывает глаза — запах юфтевой кожи и перца забивает морскую соль. Ричард делает глубокий вдох. Судя по гортанным крикам Хуана, скоро конвой доставит его в сердце родовых земель Алва.

Для Ричарда всё тут внове.

В не слишком широких, но длинных комнатах почти нет мебели — сундуки из розового дерева, обитые старинной потемневшей бронзой, вазы со свежими розами. В спальне Ричарда большую часть комнаты занимает роскошная кровать на резных деревянных лапах, очень старомодная. Наверное, её убрали из хозяйской спальни, заменив более изящной, но она Ричарду нравится. Основательная, крепкая, странно не на своём месте в этой тесной комнате — точно как он. На спинке кровати Ричард читает нацарапанное «Д.А», но почерк кажется ему бесполым. Кроме пары фарфоровых безделиц и комода с тазом для умывания в комнате нет ничего.

В комоде лежат пересыпанные лавандой простыни, кем-то забытая, выцветшая голубая лента, которой Ричард решает подвязывать волосы при купании, и алатские рубашки тончайшего полотна — словно Ричард какая-то кукла для богатых детей.

Ричард очень старается не свихнуться от скуки до приезда Алвы, живого и, судя по всему, совершенно здорового. Экономка приводит в порядок его кабинет, снимает чехлы с мебели. Если яд не подействовал, страшно подумать, что случится с эром Августом и Катари… Поэтому Ричард предпочитает не думать и целыми днями бродит по комнатам и коридорам.

Здесь полно чьих-то родственников, которые приезжают погостить, но вечно задерживаются на неопределённый срок. Алва не по родовому имени, но по захиревшим веткам семейного древа. Кузены, сёстры, двоюродные дяди и так далее, Ричард теряет им счёт. Есть Алва мужского пола, есть женского, Алва, которые ещё пешком под стол ходят, и те, у кого в волосах седина, некоторые из них трубно вопят, некоторые говорят полушёпотом и вжимают голову в плечи, есть те, кто смотрят на него сумрачно, есть те, кто не обращают на него внимания, есть даже те, кто поглядывают с интересом.

Есть и одна старушка, которая когда-то потеряла свою единственную дочь от брака с кем-то из Салина — потеряла в наводнении. Она иногда сидит с Ричардом на восточной веранде, обычно пустой, и тихо бормочет про себя, какие ловкие пальчики у Элизы, как она прекрасно вышивает, как любит позднюю, напоённую сладостью малину. Пожалуй, лишь это старая уставшая женщина относится к Ричарду не как к причуде их всесильного родственника, не как к шлюхе Первого маршала (это особенно гадко. Ричард бы никогда!..), не как к преступнику. А как к человеку.

Она ему нравится. Но только она одна. Это дом его врага. Ричард никогда, никогда не позволяет себе забыть этого.

Однажды старушка робко тянет его за собой, заговорщицки прижав дрожащий палец к губам, Ричард идёт за ней, потому что ему больше нечего делать — они спускаются в сад. От тепла прямо на ветках взрываются самые сочные апельсины, и дорожки омыты мякотью, как кровью.

Бархатный мох на влажной каменной кладке ласкает пальцы, Ричард задумчиво выстукивает партитуру модной песенки по изъеденным временем стенам и следует дальше, в бушующую пионами дикость старого сада, словно умирающее лето пытается ещё взять своё.

Среди крепких хмельных ароматов, Ричард чувствует запах снега, розмарина, амаранта, мяты — в дальнем углу сада, в самой тени от каменных стен, оплетённых мелкими розами. Малина уже отцвела, но Ричард опускается на колени и поглаживает жухлые лепестки невесть как занесённых сюда северных травок, храбро выживающих даже под иссушающим солнцем.

Ричард улыбается им словно родным, устало прислоняется головой к стене, как был, на коленях, и тут же широко распахивает глаза. Улыбка исчезает с его губ.

***

Ричард листает страницы, дёргает Рокэ за рукав.

— Но как она закончится?

— Как что закончится? — Рокэ пытается не обращать внимания на тепло чужих пальцев, но получается плохо.

— Пьеса, — закатывая глаза, говорит Ричард. — Я только на половине, но мне уже интересно… Наверное, как всегда у Эйвона — пафосная речь, пойманный шпион, убийство.

— Не забудьте — проигранная война, — добавляет Рокэ, бледно улыбается своим мыслям (Ричард краснеет, глядя на эту улыбку, и смущённо прячет глаза). — Верно… Непременно — проигранная война.


Весенние скалы, земля ещё укрыта снегом. Ричард читает всё ожесточённее.

В глазах Рокэ странное загнанное выражение.

— Не держите от меня тайн, — просит он.

— Я не могу, и потому я должен.

Круг почти завершился, и уже слишком поздно. Всегда будет слишком поздно.

***

Замок небольшой, но поистине прекрасный. Ковры, каждый — целое состояние; отполированные полы из бледного мрамора, на стенах со вкусом подобранные картины — но всё чёрно-белые, словно глаз у художника уставал от буйства красок острова. Лишь одна выделяется среди всех остальных: огромное полотно, залитое закатным солнцем. На ней пирующая толпа, поднимающая кубки в нарочитом веселье. Женщины — прекрасные гарпии с хищными лицами, мужчины — паяцы, одетые в багряное, с багряными же пятнами румянца на бледных лицах. Светловолосый мужчина с самого края — единственный, кто не обращает внимания на сцену словно из «Ликования в чуму». Спокойно смотрит в сторону.

Ричарда передёргивает. Картина пугает и привлекает его, как манит всё, что кажется страшным. Ричард приходит к ней почти каждое утро, подолгу рассматривая выпуклые, тщательно прорисованные камни на кубках, завитки золота в волосах… В оскаленные в мучительных улыбках лица и потухшие глаза Ричард старается не вглядываться.

— Простите…

За спиной раздаётся вежливое покашливание, и Ричард резко оборачивается, отступает назад.

— Я не хотел вам мешать. Я тоже частенько прихожу к ней. Она прекрасна, не правда ли?

Высокий молодой человек доброжелательно улыбается Ричарду, цепко, изучающе смотрит.

— Меня зовут Ренар. Рейнеке, для друзей.

Похоже, его вовсе не смущает, что Ричард вовсе не настроен быть его другом.

— Местная экономка — моя двоюродная тётка. Разрешает мне приходить и изучать картины, я вроде как художник, — он смешно морщит нос. — Во всяком случае, стараюсь. Конечно, эта, вне всяких сомнений, венец коллекции Алва, «Пир» Диамни Коро. Вижу, вы тоже попали под её очарование.

— Это сложно назвать «очарованием», — медленно говорит Ричард, вытягивая руку и не касаясь холста лишь на четверть дюйма. — Видите их лица? Они же в ужасе.

Рейнеке замолкает, словно соглашаясь, но смотрит он не на картину — на Ричарда.

— Послушайте…

— Ричард. Ричард Окделл.

Рейнеке никак не показывает, что имя ему о чём-то говорит, кивает.

— Ричард. Можно мне вас нарисовать?

Ричард отрывается от картины и глядит на него, приподняв брови, слышит в ответ мягкий смех.

— Я живу в порту, но всё равно редко вижу не южан. У вас очень интересное лицо, я к таким не привык… Вот, идите сюда, — он неожиданно крепко хватает Ричарда и волочет к окну. Ричард так изумлён, что даже не сопротивляется, пока ему решительно задирают подбородок, сильной рукой разворачивают к свету.

— Ах, замечательно, — цокает Рейнеке. — У вас потрясающе невыразительные черты, словно чистый холст. На них самих можно рисовать что угодно!

Ричард подумывает обидеться на «невыразительного», но в словах такой искренний восторг, что подмывает рассмеяться. Рейнеке чувствует его улыбку своими пальцами и улыбается в ответ.

— Прощу прощения, я могу быть довольно настойчивым… Но вы правда бы очень меня выручили. Мне не хватает таких редких портретов.

— Почему бы и нет,— пожимает плечами Ричард. Ему тут так скучно, что любое развлечение — как глоток свежего воздуха.

— Отлично! Тогда пойдёмте, моя мастерская —

— Не могу, — Ричард освобождает подбородок, касается места, где кожу нагрели чужие пальцы.

— Это недалеко.

— Дело не в этом. Я не могу покидать замок до приезда моего эра.

Слова отдают горечью, Ричард почти выплёвывает их, не смотрит в лицо этого весёлого парня, который, несомненно, уже вспомнил все слухи, ходившие о соберано и его оруженосце.

Что ж, он будет не так уж и не прав.

— Прошу меня простить.

Ричард уходит, не оборачиваясь, ссутулив плечи. Гнёт стен давит сильнее обычного. Он уходит в библиотеку, надеясь отвлечься, и с ужасом обнаруживает книжные шкафы, вздымающиеся к самому верху, безнадёжно запертыми. Он стягивает декантер «Слёз» со столика и ложится прямо на яркий коврик у неразожжёного камина, как ребёнком валялся на волчьих и медвежьих шкурах дома; проводит щекой по мягкому как трава ворсу.

Просыпается ненадолго глубокой ночью, в своей постели, уже переодетый в ночную рубашку из тонкого кружева, едва прикрывающую бёдра. Надменный аромат благовоний в комнате и связка медных ключей — очевидно, от библиотеки и от многих других комнат — на комоде точно указывают на того, кто принёс его сюда.

Стук в дверь раздаётся в ушах набатом — Ричард стонет, сворачивается в постели клубком. Влетевшая в комнату служанка стаскивает с него одеяло, ловит грозящую выпасть из простыни пустую бутылку вина (напрактиковалась небось на Алве, стерва, — с ненавистью думает Ричард); споро раздвигает занавески и впускает в комнату такой яркий солнечный свет.

— Соберано приехали ввечеру, а вы спали, так и не стали вас будить. А сегодня всё ж спрашивают. Пора, сударь, уже и завтрак подали, — глухо, с рокочущим акцентом произносит она, наполняя таз для умывания водой и раскладывая горячие полотенца и бритвы. — Прислать вам слугу? Или сами справитесь?

Утренние тени дрожат по углам, как наказанные, пока Ричард с шумом ступает по ним босиком, торопливо бреется, брызгает на лицо свежей водой — которая даже пресная имеет солоноватый привкус, словно море вдохнуло себя во все колодцы Кэналлоа.

В Олларии эр почти никогда не завтракал, но Ричарда к такой поразительной аскезе приручить не старался: вот и сейчас перед Алвой дымится одинокая чашка с наполовину выпитым шадди (фарфор такой тонкий, что нарисованный тушью ворон просвечивает насквозь), перед Ричардом, молчаливо созерцающим это великолепие, — мёд, алый на солнце, будто напитанный кровью льва, из тела которого добыли соты; сок из лимонов, шоколад и молоко в высоких чашках, гренки, поджаренный козий сыр, оливки, тончайшие ломтики розовой рыбы, диковинные крошечные томаты и умытая зелень… Тёплые, тяжелые виноградины брызжут свежестью на язык. Алва тоже тянется к винограду: случайно прихваченная горстью оса бьётся о сапфир перстня, рассеянно повернутого камнем внутрь. В этот раз Ричард ест без аппетита, старательно не глядя на Алву. Тот молчит, и молчание между ними — тяжёлое, напряжённое, болезненно растянутое во времени, как пауза между молнией и громом.

Тишина. Мерно тикают часы. Ричард искоса смотрит на Алву и с трудом давит кашель: свет, проходящий сквозь цветные стёкла в частом переплёте, кидает на красивое нервное лицо его эра алые сполохи, словно Алва надел кровавую маску. Но глаза те же — бархатно-синие, прекрасные, глядят на Ричарда безо всякого выражения.

Алва медленно пододвигает к себе графин, наливает бокал вина. Ричарду он не наливает, а тот, естественно, не просит.

— Вы меня звали, эр Рокэ, — хотелось произнести эти слова решительно и твёрдо, но вышло словно каким-то нелепым вопросом, «чего прикажете, монсеньор?».

— Вы хотели меня убить. Расстроены, что не получилось?

Ричард чуть не роняет вилку. Украдкой вытирает взмокшие ладони о штаны, открывает рот, но Алва уже перебивает:

— Впрочем, неважно. Мне показалось, уместно будет сообщить вам о смерти братьев королевы. И скоропостижной кончине эра Августа.

Тишина лопается с громким звоном, Ричард цепляется в скатерть побелевшими пальцами.

— Эр Август?..

— Он самый, — брюзгливо говорит Алва. — Ах, и наша прелестная Талигойская роза ждёт очередного Оллара. Оллара, юноша, не Алву. Я должен был лично поздравить вас с прибавлением в семье столь выдающейся женщины, иначе новый пущенный слух прибавил бы мне бастарда. Скоро я и сам начну в них путаться…

Ричард мотает головой, как телок на бойне. И Катари, и эр Август, и Ги… Всего слишком много, слишком сразу, вынести это невозможно.

— Отпустите меня, отпустите меня отсюда, — вырывается почти стоном, но Ричарду уже не до достоинства. — Отпустите меня!

Он встаёт так стремительно, что падает стул из тяжёлого дерева — с оглушительным стуком, но никто не приходит. Как будто слуги знают: происходящее тут прерывать нельзя ни в коем случае.

Алва делает к нему шаг, кладёт на плечо пылающую ладонь, сжимает пальцы так, что Ричарду кажется, вот-вот разойдётся под ними тонкая рубаха и польётся кровь.

— И куда вы поедете, Ричард? В Агарис?— странным тоном спрашивает Алва. — Я прекрасно знаю, чем это кончится. Разрухой, одиночеством, смертью. Проблемами, которые я буду вынужден решать. Надо было удавить вашего щенка Альдо как можно быстрее, зря я тянул так долго… Останетесь здесь, под охраной — не обессудьте, теперь я не склонен полагаться на ваше честное слово — пока я не решу, что с вами делать.

Каждое его слово будто всаживает в Ричарда дирк, каждая редкая пауза поворачивает лезвие. Снова и снова.

— Оставьте меня в покое. Создателя ради, эр Рокэ, я умоляю вас, — Ричард готов упасть на колени, но Алва стальной рукой подхватывает, прижимает к себе, шипит в ухо:

— Не устраивайте сцен. Вы останетесь здесь, пока я вас не отпущу. Это моё последнее слово. Вы, кажется, завели себе друзей? Так пусть они вас развлекают, и из замка — ни ногой. Узнаю — спущу шкуру с тех, кто вам ещё дорог, и «так и будет», уж поверьте мне.

Ричард смотрит на Алву с почти ужасом, на бледное лицо, раздувающиеся от гнева ноздри, нахмуренные брови.

Смотрит долго. Закрывает глаза.

Наклоняет голову, чтобы отросшие, выгоревшие волосы заслонили от взгляда Алвы застывшее лицо.

— Конечно. Конечно, эр Рокэ

Алва принимает его спокойный голос за смирение, смягчается. Он расслабляет руки, и Ричард осторожно выскальзывает из стальной хватки — забавно, за два дня его схватили дважды, но при каких же разных обстоятельствах это было…

— Когда-то я так хотел показать вам море в Кэналлоа. Но вы совершили очередную глупость и заставили меня уйти, — Алва прикладывает ладонь ко лбу, поглаживает виски.

— Какая разница. Я всё равно увидел, — равнодушно говорит Ричард, — мне кажется, от чего-то столь огромного и вечного нельзя ни уйти, ни убежать, ни умолить… Если реки все пресны, где соль берёт океан?

Алва неожиданно ругается, страшно, крепко. Рассаживает кулак о стену, уходит, хлопнув дверью так сильно, что поток воздуха шевелит волосы на висках. Ричард пустыми глазами смотрит в окно — драгоценного отлива мушка монотонно бьётся о стекло и медленно ломает перламутровые крылья — и он думает обо всех них. О весёлых девушках в яблочно-зелёных платьях — умышленно зелёных, на которых не остаётся травяных следов, с зашитыми в подол мятой и лавром... О мужчинах с мозолистыми руками и петлями бесконечных долгов, о детях, которые гнездятся по замку, как воробьи, вспоминает таких же детей в Надоре — поварятах, конюших, горничных...

Ночью Ричард царапает до крови ключицы, шею, пытаясь стянуть невидимый ошейник, которым его приковало к этому месту, просыпается от крови на пальцах. В следующую ночь всё повторяется. Рейнеке никак не комментирует эти следы, но Ричард всё равно надевает рубашки с высоким воротом. Он позирует у высокого окна, глядя на переливающиеся мятой и изумрудом волны. На сверкающего в вышине альбатроса, будто отчеканенного из серебра, на выжженное жаром небо. Завороженно слушает птичьи трели — только морские соловьи, живущие в соснах на самом берегу, способны так петь — и думает, думает.

Ласточкино гнездо — тюрьма. Островок зелени посреди скал, островок, где слишком много гранатов, слишком много стен и слишком много замков. Слуги всё время при деле, но при виде Ричарда коротко кланяются или торопливо приседают в реверансе. Хуан и его цепные псы ничего не сказали остальным об покушении на их соберано, но даже если бы и проговорились — Ричарду совершенно всё равно. По ночам он слушает скрип сапог из кожи молодого телёнка, которые Хуан предпочитает всем другим, и на самой границе сна узнаёт, когда сторож на мгновение замирает у его двери и идёт дальше.

Иногда Ричард купается в бухте рядом с погребом, где вода холоднее и куда надо долго спускаться по крутым ступеням; слушает перестук крабов и неутомимое вкрадчивое царапанье волн о тесаные камни. Море знает, что когда-нибудь поглотит всё, сколько бы ни сопротивлялся человек. И этот гордый замок, выбеленный под солнцем как кость, медленно тонущий на теплых камнях, рано или поздно умоется морской горечью.

Ричард не может дождаться.

Он думает о том, будто приливная волна, зелёная, как изумруд… словно… редкие сполохи в глазах монсеньора, сметает «Гнездо» с лица земли. Фундамент разбит, доски и обрывки шёлка дрейфуют в море. От этих мыслей в воде не так холодно.

Солнце оставляет на Ричарде свой след — прежде по-северному бледный, он загорает до тёмно-медового, светло-карамельного оттенка. Глаза же, напротив, будто омытые морской водой, светлеют, как и дешёвая серебряная эспера, которую он всё ещё носит; волосы выгорают, лишь ресницы и широкие брови сохраняют свой насыщенный тёмный цвет.

После прилива в бухточке бывает полно медуз. Ричард зачарованно рассматривает их на свет, терпеливо снося ожоги странных щупалец. Когда ему надоедает, он бродит по подвалам замка. Чаще всего они заперты, но что-то ему удаётся открыть ключами, что оставил для него Алва. Например, погреб с самыми редкими винами, которые только есть на свете.

Напротив погреба — ржавые железные клети, выдолбленные в скале камеры; страшный контраст. С Алва всегда так, тонкая линия отделяет от низвержения или возвышения — случайная прихоть. Долго ли будет везти Ричарду?

Он с любопытством изучает гулкие мрачные коридоры: никогда не забывай, по правую руку — удовольствие, бесценные вина, нежные ликёры, по левую — пустынные тесные камеры. Море с одинаковым равнодушием перехлёстывает и через дубовые бочки (в одной из них наверняка все ещё плавает герцог Кларенс), и через прогнившие деревянные колодки. Кэналлоа полон таких контрастов — горы резко обрываются пропастью; всё слишком яркое. Тесное.

Ричард тяготится этой яркостью, скучает по простору Надора, по полям; по тишине, по воздуху такому сладкому, что от него кружится голова; по глиссадо северных пичуг; угнетённым спокойным цветам, рыжим собакам в Оленьем зале и вздымающимся до потолка закопчённым стропилам.

Источенный жарой, словно червём, город вызывает у него почти неприязнь.


— Мне осталось кое-что поправить, буквально пару штрихов, — довольно и устало говорит Рейнеке. — Покрыть лаком, поставить подпись. Думаю, соберано захочет купить портрет: он смотрел на него с большим интересом.

— Тебе нравится твоя работа? — спрашивает Ричард, разминая затёкшую шею.

— Разумеется. Иногда мне кажется, я ещё никогда так не старался.

— Тогда не продавай его. Унеси в мастерскую и спокойно закончи.

— Тебе самому-то по душе? Ты так и молчал, пока я показывал.

Ричард пожимает плечами, и Рейнеке дружески хлопает его по плечу.

— Вы, северяне, ничего не понимаете в искусстве. Если сможешь, спускайся в город. Там сегодня праздник. Так и быть, угощу тебя пивом и познакомлю с женой. Она наглядеться на тебя не может… На портрет, то есть, — с показной обидой говорит Рейнеке и смеётся. — Ну, прощай, Ричард Окделл.

— И ты прощай, Ренар… — церемонно начинает Ричард и сбивается. — А как тебя?..

— Потом, — отмахивается Рейнеке и торопливо обнимает его. — Хороший ты парень, только больно уж холодный. Бывай!

Ричард с улыбкой смотрит на друга, который бережно уносит портрет, переводит взгляд на опостылевший вид за окном. Недавно была гроза. Небо ещё грозно рдеет пурпурным и фиолетовым, но шторм уже прошёл дальше.

Ричард спрыгивает с подоконника и идёт на кухню, тихо зовёт поварёнка (хотя осторожничает он напрасно — кухарки нет, на кухне почти пусто). Розовощёкая девочка старательно шмыгает носом и с любопытством смотрит на него.

— Как тебя зовут?

— Мерседес.

Подумав, добавляет:

— Мерседес, сударь.

— Слушай меня. Соберано передал вот это, — Ричард высыпает в подставленные ладошки всё содержимое собственного кошелька — схваченные второпях ещё в особняке на улице Мимоз «наградные» таллы… как это было давно, — и велел собрать всех детей. Идите на праздник и веселитесь.

Мерседес с опаской смотрит на свои натруженные ручки, полные золота.

— Неужто всех? Даже Хорхе, который всё время заикается и не может и молитву прочитать без запинки?

— Даже Хорхе. Особенно Хорхе. Беги же.

Уговаривать не приходится — Мерседес сбрасывает передник и припускает прочь из кухни, настороженно глядя на Ричарда — вдруг передумает — но он только машет ей рукой. Оставшись в одиночестве, напивается воды из глиняного кувшина, встряхивает головой и идёт давно проторенной тропой, мимо кабинета Алвы, где слышится его приглушённый голос, надиктовывающий секретарю письма; мимо своей спальни, мимо библиотеки, спускается всё ниже и ниже.

За Альдо, его несчастного Ракана, который бьётся, как рыба о сети, и никак не может найти выход.
За надорский голод.
За эра Августа.
За оболганную и опороченную Катарину Ариго.
За её братьев, предательски убитых.

Ниже и ниже, как заводная игрушка. Вода в бухточке беспокойно плещется, ещё густо-синяя после шторма, но сегодня Ричард не будет купаться.

Он встаёт на колени, приникает губами к ледяным камням, нежно, как к возлюбленной.

И начинает шептать.

***

Слова — это свобода. Рокэ понял это, когда высказывал своему отцу всё, что думает о нём, а потом, хохоча, мчался прочь из дома, счастливый и одинокий.

Но слова способны возводить тюрьмы, разрушать миры, Рокэ знает это слишком хорошо.

Вот его жизнь, проносится перед глазами смазанным пятном, тёмным, как капля старого вина на скатерти. Он вытаскивает шпильки из кудрей Марианны; идёт вверх по ступенькам гайифского борделя, дарит цветы светловолосой кроткой дурнушке в Гаунау (на ней Рокэ чуть не женился). Тоска не проходит, новые любовницы и любовники оставляют на его плечах новые царапины от ногтей (или шрамы от кинжалов, бывало и такое) и пропадают из памяти ещё раньше, чем остановится кровь.

Вот человек, который понятия не имеет, чем бы ему заняться, никогда не чувствует себя целым; человек, которому плевать на вашу к нему ненависть, но который предпочёл, чтобы вы его ненавидели, если только вас не затруднит оказать ему эту любезность.

Человек, который алчет свободы и становится своим собственным тюремщиком. Человек, который не единожды менял ход истории одним лишь пущенным со скуки слухом — вот, что способны сделать его слова, если им позволить.

Все взгляды в Олларии прикованы к нему, он — как раздражающий зуд, который невозможно унять, с его старыми сапогами; не по моде, почти неприлично длинными волосами, странными книгами на незнакомых языках, безупречной осанкой и нарочито простонародным говором, которым он, забавляясь, беседует с самыми упрямыми снобами.

Люди летят на него как мотыльки на огонь.

Все взгляды в Олларии прикованы к нему, и он не желал бы ничего другого. Рокэ говорит о своих поражениях громко, смущая победителей, которые стыдятся и смущённо пожимают плечами; ходит с высоко поднятой головой.

Он — герцог Алва, последний своего имени, — значит, может делать, что хочет.


Очередной приём предсказуемо ужасен. Рокэ много пьёт, но с каждым глотком делается всё более трезвым. В зале душно и пахнет потом, пудрой, помадой. Рокэ оттягивает жёсткий крахмальный воротничок, переводит взгляд чуть вбок.

Сначала Рокэ видит его шею — уязвимую, тонкую шею с натёртой, возмутительно огненной полосой от такого же жёсткого воротничка. Рокэ хочется провести языком по алой коже, особенно заметной, когда голова с русыми кудрями с готовностью чуть кланяется очередной эрэа.

Потом — край щеки. Персиковый румянец, дивно здоровый, уголок рта, загнутые вверх чёрные, чёрные ресницы.

Не может быть, чтобы это был… Наверняка ещё один дебютант из захолустья, с узелком материнского печенья и отцовской Эсператией, строго вручённой перед отъездом, которая пылится сейчас в оббитом путешествием чемодане. Мальчишка. Стоит и глазеет с глупой улыбкой на столичных красоток.

Он поворачивается — и улыбка действительно глупая. Мыском левой ноги Окделл постукивает по каменным плитам, чтобы непривычно скрипящий ботинок сел лучше, покусывает нижнюю, розовее, губу с несорванным ещё поцелуем. Чего ещё ждать от Ричарда, такого юного, влюблённо смотрящего на Катарину. Она касается его щеки, и Ричард вжимает голову в плечи.

Рокэ раздражённо морщится. Дура. Не на публике же. Но и сам бы Рокэ не удержался: Ричард… почти не изменился. В углу его рта — крошечная белая искра сливок от яблочного пирога, сочными ломтями нарезанного к шадди. Рокэ хочется слизнуть её.

Мягкий полонез, первые вечерние танцы, реверанс Катарины хозяйке дома является тем, чем выглядит — насмешкой, шуткой, понятной только Рокэ.

Ричард, ошалевший от такого количества людей, которые мимоходом касаются его рук или — наоборот — задерживают его ладонь надолго, разминают пальцы, словно перед игрой на фортепиано, от выпитого нежно заглядывает каждому в глаза и тихо, искренне-радостно здоровается, стыдливо краснея лбом от непривычной ситуации.

Катарина прозорливо стреляет глазами поверх веера, встречается с Рокэ взглядом и будто бы улыбается. Золотистая, сияющая, как капля белого вина на снегу, с почти живыми стрекозами, привязанными золотой нитью к зелёному шёлку платья; Ричард рядом с ней — будто такая же стрекоза, прозрачные серые глаза; взлетающие как крылья ресницы. Она склоняется к нему и мягко о чём-то просит, Ричард пожимает плечами, растворяется в толпе. Катарина уверенно направляется к Рокэ. Сейчас он даже рад ей: вот уже двадцать минут ему надоедает очередной кредитор (кто только допустил такую шваль на приём, неужели хоть один вечер, этот вечер, самый важный, нельзя провести спокойно?)

— Мы с вами незнакомы…

— Не имею никакого желания знакомиться с вами. Я больше заинтересован в вашем спутнике.

Ему скучно, а злить Катарину он любил всегда.

— А, этот? — небрежно говорит Катарина, поигрывая прядью. — Мой дружочек. Неужели вы…

Это отвратительное «дружочек» отдаётся в челюсти зубной болью. Рокэ греет в руке бокал.

— Я бы скорее поимел его, чем вас, моя эрэа, — он наклоняется и тихо, доверительно сообщает ей.

Катарина изумляет его: потянувшись как кошка, она улыбается и тут же прячет улыбку за небольшим старомодным веером:

— Это можно устроить. Я совершенно не против. Ричард, идите же к нам!

— Ричард Окделл, — угодливо представляет Ричарда кредитор, чьё имя Рокэ, конечно, знает (он никогда не забывает имён), но не показывает этого.

Ричард протягивает Алве ладонь для рукопожатия, словно подаёт милостыню, обиженно горбит плечи, увидев, как лежит на плече Рокэ тонкая ручка Катарины в шёлковой перчатке. Пахнет он, как пахнет на солнце нагретый золотистый овёс. Из-за розового уха выбился упрямый тёмно-русый завиток.

— А прекрасная эрэа? — спрашивает Рокэ прилипалу из любопытства — замужем она или уже (ещё) нет.

— Стало быть, Катарина Оллар…

— Премного обязан, — перебивает Рокэ и тянет удивлённого Ричарда за собой, обхватив за талию. Позволяет себе мягкую усмешку и наклоняется близко-близко. — Меня зовут Рокэ Алва. Говорят, я не способен развратить лишь только святого… Но в таком случае ваша северная добродетель со мной в полнейшей безопасности. Предлагаю нам стать друзьями.

— Я не святой. Даже не праведник, — Ричард отвечает с премилым северным акцентом; дифтонги с твёрдыми приступами для Рокэ как музыка; встряхивает головой. В глазах под сурово сведёнными бровями — отбушевавшие штормы, ревниво клокочущие где-то за горизонтом, но губы уже не дрожат и почти улыбаются. Кожа горячая и сквозь ткань рубашки, пульс в запястье под внимательными пальцами бьётся как сумасшедший, и Рокэ болезненно, нервно усмехается:

— Уверен, что это так.


Он влюбляется быстро, но не безболезненно.

Всё, что знает Оллария: беспутный Алва ухлёстывает за замужней аристократкой, которая посмела завести себе не одного, но двух любовников, какой скандал!

Рокэ отправляет Катарине цветы и подарки, но письма — письма идут только Ричарду.

Уедем отсюда, прочь от обезумевшей толпы
, — яростно пишет Рокэ. — Будьте мне светом в этой тьме, ибо сам я не в силах.


Ричард нетерпеливо машет в ответ на его приветствие:

— Не мешайте, я слушаю море.

Рокэ смотрит на плещущийся под глинистым берегом Данар.

— Дикон. До моря сотня хорн.

— Но я слышу в его своих кончиках пальцев, — рассеянно, не вполне трезво отвечает Ричард, упираясь ногами в землю так, что каблуки прочерчивают аккуратные борозды прямо рядом с пустой бутылью — чудо, что Рокэ нашёл его прежде всякого отребья со двора Висельников. В тёмно-русых волосах грязь, рубашка порвана, лоб измазан пылью, и когда Рокэ отнимает от него ладонь, собственные пальцы сливаются с ночью.

— Вставай и поехали домой. Ради Создателя, Дикон, только прими ванну, — Рокэ закидывает безвольную руку Ричарда себе на плечо, и тот на секунду поднимает голову, улыбается одним ртом, не глазами:

— Мне кажется, или вы всего-навсего желаете уговорить меня раздеться?

— Как смеешь ты, — Дикон тяжёлый, но Рокэ готов нести его хоть до края света. — Никаких уговоров и не требуется, верно?..


Они переезжают в Ургот — как бы ни сильна была Катарина, она устаёт от сплетен, хотя её язычок по-прежнему остёр как бритва, и смешинки в глазах всегда танцуют. К счастью, она знает, чего хочет Рокэ, и не чинит никаких препятствий. В этом они пришли к радушному пониманию.

А вот с Ричардом всё сложнее — неудивительно, когда он таким хвостом ходит за Катариной.

— Ч-что ты имеешь в виду? — спрашивает Ричард в первый же вечер. Катарина вздыхает, улыбается мягко и устало.

— Поцелуй его, милый Ричард.

— Но ты же в комнате, Катари, — звонким от удивления голосом возражает Ричард, и Катарина смеётся.

— Ричард, в этом и смысл. Не правда ли, Рокэ?

Рокэ поглаживает шею под завитками тяжёлых тёмно-русых волос, позволяет себе нежно прикусить зубами тонкую кожу, ловко ловит Ричарда, когда у того подгибаются колени, и соглашается — поцелуем.

В постели Ричард всегда напряжён — рот выстанывает такое, отчего в иной ситуации он сам бы залился краской — глаза выжидательно распахнуты. Он послушный, гибкий, отзывчивый, — но когда кончает, цепляясь за простыни, всегда закрывает глаза, шепчет чужое имя.

Под одеждой он не такой хрупкий, каким кажется в — мускулистый, плотный, с широкими ровными плечами и неожиданно узкими бёдрами, тонко стонущий, как щенок, когда Рокэ медленно вводит палец за пальцем, и уже на втором Ричард срывается с писка, ломая голос и покусывая ровными зубами подушку, несущую их общий лёгкий запах.

— Я Анакреон, воспеваю тебя, — говорит Рокэ ему в бок, губами до дрожи щекоча родинку на изгибе талии, обводит языком головку члена, ниже, замирает. Ричард под его губами неподвижен, только быстро-быстро приподнимается и опускается грудная клетка. Рокэ отнимает губы, напоследок не удержавшись и поцеловав в бедро, — Ричард крупно вздрагивает, словно лошадь перед финальным забегом, он весь белый, белый как мел, лицо — занесенное снегом поле, даже загар сошёл в один миг, лишь обласканные Рокэ соски всё ещё упрямо алого цвета. Разгорячённый, он пахнет тафтой, чужим — женским — одеколоном с ароматом ириса, потом; Рокэ дышит им, вдыхает его, упираясь лбом, пересчитывая губами дюймы кожи, благословляя, благословляясь. Прикосновение его русой пряди к пальцам обжигает, словно медная проволка под электричеством, этой новомодной забавой скучающих аристократов (обе категории лишены всяческого будущего, по мнению Рокэ).

Ричард выворачивается из объятий, дурашливо бодает его головой, по-собачьи тычется носом в бок, лижет впадину плеча, оставляя влажную полоску кожи и эхо блеска белых зубов, спускается ниже, неумело касается члена Рокэ, замирает; Рокэ невозмутимо ждёт.

Ричард всё-таки его. Неловкий, шумно вздыхающий над слезливыми историями, обидчивый, с подёрнутыми мечтательной поволокой глазами, резкими движениями рук, опасливо изучающий сейчас тело Рокэ — с плохо скрытым восторгом. Он — его, а вовсе не Катарины, но разве можно это объяснить словами?

Ричард любит пить кофе в постели. В его спальне вечный каварадак; в ванной тоже: брошенный помазок, несколько тёмно-русых крошечных волосков, избороздивших фарфоровый бок раковины с потрёпанной зубной щёткой в треснутом стакане и идеально правильным кубом словно такого же фарфорового мыла. Юноша явно не служил в армии, его почтенная родительница не допустила и этого. А вот Катарина не выносит ни крошек, ни пыли. В её будуаре аскетичный, военный порядок.

Ричард много времени проводит с Рокэ, сначала ищет его общества почти неуверенно, с опаской, но потом заходит всё чаще. Предвкушение добавляет блеска в его всегда тёмные глаза. Катарина или играет на вечно расстроенном от морских ветров клавесине, или гуляет одна, постукивая веером по затянутой в жёсткую перчатку ладони, неотрывно смотрит на горизонт.

Ричард скатывает чулки вниз по красивым икрам и подставляет солнцу белые колени с бледнеющими синяками.

Катарина говорит правду с улыбкой и лжёт, рыдая в батистовый платок — Ричард лжёт всегда.

Рокэ ещё никогда не любил его сильнее, чем сейчас, когда встрепанный, обнажённый, он забывается, подняв голову, и ищет в окне покоев Рокэ далёкий изящный силуэт с золотистой короной кос.


— Наш Ричард опять сбежал, — роняет Рокэ, и Катарина хмурится, откладывает в сторону щипцы, которыми завивает свои светлые, слабые, почти русалочьи волосы.

— Я надеялась, вы будете держать его подальше от моря, Рокэ.

— Это мне не по силам. Тем более, мне всегда хотелось показать ему…— говорит он, наблюдая, как играет свет в глубине изумрудной броши в виде лошади: та встаёт на дыбы, будто выиграла забег, но Рокэ упорно кажется, что лошадь умирает у финиша, кося измученными зелёными глазами.

— Он и пришёл ко мне, потому что вы попросили. Знаете, вы куда хитрее, чем я думал.

Катарина щиплет себя за щёки, чтобы прилила кровь, и на коже появился румянец.

— Люди часто мне это говорят. Я попросила Ричарда прийти один раз. Возвращается он уже не ради моих просьб, если это послужит вам утешением.

— Зачем вам вообще это нужно?

Она ловит его взгляд в отражении. Пожимает аккуратными плечиками.

— Я хочу ребёнка, Рокэ. Я хочу ребёнка от своего мужа. Хочу жить с ним в небольшом поместье в цветущей долине, хочу состариться с внуками и злобным терьером, который вцепляется в задники домашних туфель под общий детский смех.

— Вы задумали зачать ребёнка от мужа, сбежав с любовником? Интересный способ.

— Увидите, — безмятежно улыбается Катарина. — Для всех остальных, конечно, это всё вздорные прихоти скучающей богачки, которая покинула родное гнёздышко. Но мне плевать на то, что они думают, и в этом вы похожи на меня.

— Это вы похожи на меня.

— Пусть так. Не могли бы вы позвать горничную? Она не отвечает на звонки, а Дикон как назло снова приволок мне букет. Мне же не с руки…

Кивком головы она указывает на небрежно сброшенные на секретер неловкие лохматые пионы. Они смотрятся тут инородно. Совершенно неуместно розовые, теряющие блеск в сравнении с искусственными цветами, которыми Катарина украшает волосы.

— Я передам, — отзывается Рокэ. — Не утруждайте себя.

Подхватывает букет, осторожно затворяет за собой дверь и прижимается лицом к золотому цвету, пламенеющему в чашечках. Прикосновение лепестков прохладное и чистое, как поцелуй.


Рокэ чувствует бурю, тихую и вкрадчивую, которая приближается с каждым днём — он вздрагивает, когда Катарина касается его плеч; целует Ричарда с такой отчаянной силой, что тот не может стоять прямо и цепляется за Рокэ. Глаза Ричарда тёплые, как теплы оставленные на солнце гладкие камни — которые стремительно остывают, если на них падает тень. Засосы на коже Катарины выделяются, словно чёрные созвездия над бледным горизонтом, и ревность прокатывается внутри Рокэ зелёной морской волной.

И однажды буря всё-таки разражается:

Катарина — острое лисье личико, полуопущенные белесые ресницы, сильные ладони, предусмотрительно обёрнутые в бархат, чтобы ненароком не выдать, не выдать себя — находит его в библиотеке. По сияющему взгляду и небольшому чемоданчику шагреневой кожи на полу Рокэ всё понимает. Сегодня на ней платье из белого муслина и белые же туфельки на пуговичных застёжках. Волосы, наспех подвязанные голубой лентой, свободно струятся по плечам — вся она словно безмятежная утопленница, раскинувшаяся в прибрежных камышах, ни сетки, ни вуалей, ни даже помады. Никакой брони. Если бы Рокэ уже не знал, что внутри она — сплошная сталь, гранит и хитиновый панцирь, он мог бы и обмануться.

— Стало быть, возвращение блудной овечки к своему пастырю назначено на сегодня?

— Вчера, — она перехватывает его подачу, улыбнувшись быстро и и холодно. Лунный блик, отражённый от лезвия.

— Мы встретились вчера, но вы пропустили это…

— Как вам удалось всё устроить?

— Мой муж очень занятой человек. Бесконечно воюет за свою империю с одним влиятельным стариком, куда здесь найти время на жену. Стоило сбежать с любовником, чтобы он понял, чего лишился. Но мне пришлось ловить вас, самого завидного жениха в Талиге, чтобы всё выглядело убедительно. А Рокэ Алва, в свою очередь, будет заинтересован лишь в одном человеке. Младшем Окделле.

— Откуда вы знали?.. А впрочем, неважно. Получилось, как вы рассчитывали?

— Ну разумеется. Супруг приехал, как только узнал, где мы. Мне осталось лишь милостиво даровать ему своё прощение. Он желал вызвать на дуэль Дикона, но увидел, как тот запускает на пляже воздушных змеев, и сказал, что не стреляет в детей.

Рокэ морщится.

— А потом он хотел стреляться с вами, но это было бы печальное зрелище. Я умолила его этого не делать.

— Вы его спасли. Подвиг, достойный горожанок Вайнсберга. Вы случайно родом не из Дриксен?

— Нет, — она произносит без выражения, — я спасала не его. Он бы убил вас, Рокэ.

— Катари... Я бы мог вас любить, наверное. За это — мог бы, — задумчиво говорит Рокэ. — Если бы не знал лучшей участи.

Катарина качает головой, её серьги в виде выточенных из жемчуга малиновок ловят и удерживают свет.

— Если вы думаете, что Ричард — лучшая участь... — Рокэ перебивает её.

— Вы использовали Ричарда. Зачем, Катари?

— А вы использовали меня, чтобы быть с ним. Но я не ставлю тут моралите и не назначаю себе епитимью. Я не виновата... Я почти не виновата, что он влюблён не в вас. Не горжусь собой, но каждый сражается, как умеет. Кто-то пушками против кавалерии, кто-то гасит пламя фанатиками от веры, кто-то подбрасывает яд в вино своему монсеньору.

Рокэ замирает, облизывая пересохшие губы, смотрит на неё с изумлением.

— О, я же говорила, что способна вас удивить. Рокэ. Хотела бы пожелать вам счастья, но чувствую, что вы не умеете быть счастливым и бежите радостей, словно морового поветрия. Простите мне эту маленькую месть. Будем считать, мы с вами расквитались за «яблоки Талига», Багерлее и смерть вашего короля на плахе.

Катарина медленно, палец за пальцем, стягивает перчатки и впервые притрагивается к руке Рокэ — и сразу же отдёргивает тёплую ладонь, исчезает из поля зрения, словно брошенный в львиную пасть донос. Закрыв глаза, Рокэ как наяву видит её в ночь злополучного приёма, её беззаботную улыбку, сжатый веер, сполохи светлых кос в темноте, лохмотья истерзанных танцами розовых туфелек… В голове бьётся только одна мысль — Ричард; не вынесет. Не вынесет её предательства, не вынесет, не вынесет.

Лёгок на помине, Ричард с шумом врывается в библиотеку, звонко целует Рокэ в щёку и вываливает на полированный письменный стол пригоршни камней и ракушек, влажно сияющих даже под слоем песка, рассказывает о чайках и посреди «а потом она как выхватит своим клювом кусок хлеба» наклоняет голову и бесхитростно спрашивает:

— А где Катари?..

***

История не повторяет сама себя. Но она — привычный порядок давно понятных шагов, всегда одних и тех же.

Ричард переживает покушение на себя, а Алва нет. Ричард не уезжает обратно домой, остаётся в Олларии, где так… странно. По инерции празднование по поводу победы над Кагетой продолжается, но кровь Алвы пятнает камень, а на лица надвигаются тени. На одних — траурные повязки, другие бросают розы под ноги победителям, они истекают соком под копытами белых коней.

Ричард опускает голову на руки. Алва зачем-то написал завещание, прямо перед отъездом. Дом достаётся Ричарду, всё, что в нём, тоже. Ричард лежит в чужой постели и дышит через раз. Несмотря на смерть Алвы, на слухи, на Людей Чести, которые отворачиваются от него — конечно, ради кого Ворон стал бы жертвовать жизнью? Ричард видит их злорадные спины, слышит тосты, которые они поднимают вполголоса, радуются, как стервятники — несмотря на всё это Ричард остаётся в столице.

Слуги слушаются его беспрекословно. Никто не винит его в смерти Алвы.

Это хуже всего.

***

— Мы всё встречаемся, — говорит Ричард, уткнувшись ему в плечо. — Интересно, что в этот раз пойдёт не так?

Рокэ думает, Ричард разговаривает во сне, но серые глаза широко распахнуты. Зрачки ловят и задерживают свет лампы. Рокэ изучает документы, ничего не говорит, только воздевает брови в ожидании.

— Бесконечный цикл, — откликается Ричард по-прежнему откуда-то из-под плеча Рокэ. Словно признаётся, что с ними не всё… нормально.

Ладонь Ричарда движется вверх, проводит вдоль груди, останавливается. Пальцем он очерчивает идеально ровный круг напротив четвёртого ребра.

— Прямо вот здесь, — одними губами говорит Ричард. — Тебя всегда… сюда.

— Не понимаю, о чём ты говоришь.

Ричард не обращает внимания на эту ложь.

— Я помню обрывки. Временами весьма смутно. Но вы всё знаете. Может, потому что вы сильнее? Думаете, лучше забыть? Я ведь… совершал такие страшные вещи... Страшные вещи. Но притворимся, что вы не и правда не понимаете, о чём я, и я — просто случайный любовник.

— Ты не случаен, — говорит Рокэ. И всё.

Рокэ перехватывает его ледяные пальцы, Ричард жалко улыбается, его губы дрожат, складываются в слова — я не хотел? я не смог?


Они не говорят о прошлом. Ричард сознательно переступает заветы неписаного кодекса, где их встречи измеряются не расставаниями, а узнаванием и пожатием ладони украдкой. Но если они порознь, то каждый рассвет приближает их друг к другу со стремительностью несущегося под откос поезда.

Ричард так устал бежать. Застывший на месте, он чувствует себя хрупким, словно незаконченным, Рокэ проводит руками по его рёбрам, словно придаёт ему форму, и от каждого его движения Ричарда бросает в дрожь.

Рокэ двигает пальцами, вопросительно приподнимает брови, — без усмешки — открыто и чуть застенчиво, словно помолодевший. Ричард кивает, гладит его волосы, наматывает на пальцы — как шёлковые, мягкие, они послушно лежат под руками, чёрные-чёрные. Ни у кого Ричард не видел таких волос — да и вообще таких, как Рокэ. Нет таких. Не будет.

Сколько же воспоминаний они оставили в прошлом, словно старый чемодан или куцехвостую лошадь, грустно косящую фиолетовым влажным глазом? И каждый раз, каждый раз, смутно в полусне думает Ричард, каждый раз по кругу из Круга в Круг одно и то же, двое, площадь ли, война, но они вместе. Конечно, ничуть не странно, что Рокэ у него — самое главное, но так странно, мучительно и стыдно, что и у Рокэ он — главное.

«Как его угораздило», — невесело и сонно думает Ричард, поводя влажными от пота лопатками. Навалившийся со спины Рокэ — жаркий, как угли, и лишь кисти рук неизменно прохладные, будто только-только вытащенные из воды. Завтра Рокэ обещал повести в его открытое море.

***

— Ты — то единственное, что постоянно в моей жизни, — говорит Ричард однажды, свернувшись за пушкой, глазами ястреба наблюдая за бесконечно взлетающим штандартом.

Алва смотрит на него искоса, вытирает рукавом с лица сажу, ругается вполголоса.

— Благодарю.

— Это не комплимент.

— Всё равно благодарю, — на закопчённом лице белоснежная улыбка почти ослепляет.

***

Ричард просыпается от звуков воды в душе и приглушённого пения Рокэ: что-то медленное и меланхоличное, но слов Ричард разобрать не может. Ещё рано. Ричард позволяет себе откинуться на подушку и закрыть глаза, заснуть и видеть сны.


Тогда:

Его мягко трясут, и Рокэ негромко говорит:

— Дикон. Нужна твоя помощь.

Ричард зевает. Рокэ в костюме, терпеливо стоит у изголовья кровати — неясный свет из коридора заставляет силуэт словно мерцать по краям, растворяться во мраке. Ричард вытирает испарину со лба, неохотно садится.

— Что случилось?

— Ничего не случилось. Просто нужна твоя помощь, — Рокэ протягивает Ричарду пару запонок, вздёргивает бровь.

Ричард неуверенно возится с запонками, потом проходится по рукаву костюма, стряхивая невидимые пылинки. Дорогая шерсть ласкает пальцы. Рокэ перехватывает его ладонь и переплетает свои пальцы с его.

— Когда ты вернёшься?

— Когда… — не если, только когда. — Когда вынесут оправдательный вердикт — пожалуй, где-то в районе восьми. Если Катарина не закатит истерику и судья не окажется падким на крокодиловы слёзы.

И сразу же, гладко:

— Нам стоит поужинать вместе.

— Звучит замечательно. Закажу столик.

Рокэ гладит его щеке, задерживает ладонь у губ Ричарда. Неохотно отнимает руку.

— Я буду тебя ждать. Не смей им проиграть, — говорит Ричард.

***

— Создатель внутри всех нас, — шепчет мать, переворачивая страницы Эсператии (мать молится даже на пляже, куда они приехали на старой проржавевшей машине, единственной их ценности). — Божественное пламя горит во всех Его созданиях.

— И во мне? — перебивает Ричард. Он уже знает: сегодняшнюю субботу в лености и праздности придётся завтра отработать на воскресной службе. Он думает о забитых нахохлившимися мрачными людьми скамьях. Ненавистный заунывный бубнёж монотонного гальтарского — Ричард так и останется равнодушен к музыке мёртвых языков, вместо этого находя радость в безупречно-стройных арках уравнений.

— Особенно в тебе, Ричард, — усталая, мать ласково улыбается ему и щёлкает его по носу. Сонная Айри на тощих материнских коленях недовольно возится, и Ричард замолкает.

Ричард смотрит на муравьёв, которые исследуют его ступню и щекотно идут дальше, по щиколотке, голени, заползают на колено. Вывороченные из песка камни лаково и влажно блестят. Устав от мельтешения насекомых, Ричард приваливается лбом к прохладному берегу и на полчаса засыпает — будит его не шум, но жажда, остро снующая между пересохших губ, словно ящерица, что спряталась от рокота волн.

Осторожно придерживая кончиком языка хрупкий молочный зуб, который грозится выпасть со дня на день, Ричард ловит взгляд подростка, сидящего рядом. Ричард изучает его в ответ.

Подросток смотрит на него равнодушно — он, в отличие от многих, не сюсюкает с ним, не гладит по волосам, вообще не прикасается к Ричарду, только наклоняется, пока их глаза не оказываются на одном уровне, и говорит:

— Рокэ Алва.

— Ричард Окделл, — церемонно отвечает Ричард.

— Приятно познакомиться… познакомится с вами.

Его лицо совершенно непроницаемо, глаза, спокойные, как вода. Ричард думает, что уже видел его раньше.

— Всё удовольствие принадлежит мне, — вежливо говорит Ричард. На мгновение Рокэ улыбается, словно солнце выходит из-за туч.

Ричард предлагает ему построить замок из песка, а в полдень, когда солнце становится совсем лютым и матушка дремлет в тени своей огромной шляпы, они идут за мороженым. Они переходят дорогу до тележки мороженщика, Рокэ крепко держит Ричарда за руку, и это правильно.

— Смотри, — Ричард подбегает к крошечному комку перьев, лежащему на обочине, падает на колени.

— Дикон, не трогай его.

— Ему надо помочь!

Рокэ пожимает плечами, но сдаётся. Осторожно обматывает ладонь носовым платком, поискав взглядом гнездо, залезает на старое, разлапистое дерево и осторожно кладёт птенца обратно. Ричард бинтует царапины от коры полоской ткани от своей рубашки (ох и попадёт же потом от матери), но Рокэ так смотрит на эту неумелую перевязку, что Ричард думает — стоит того.

День кончается, когда перепачканный шоколадом и ошалевший от солнца и моря Ричард засыпает у Рокэ на плече. Потом он жалеет, что так и не смог попрощаться по-настоящему.

Годы, целые годы Ричард о нём не думает, пока однажды не находит в лавке старьевщика прямо под «Рафиановыми притчами» книгу об истории Талига — восемьсот страниц мелким шрифтом за авторством Катарины Ариго. Ричард покупает книгу из любопытства (и ещё из-за того, что Катарина вернула себе девичью фамилию). Ей всегда нравилось копаться в старых легендах, странно, что они так и не сошлись с Рокэ по-настоящему.

Он листает до подраздела Кэналлоа — разумеется. Великому Ренару Нальпа посвящены монографии, сотни трудов, даже несколько фильмов (его играет совершенно смехотворный чопорный человечек, вовсе не такой, каким был Рейнеке на самом деле), но и здесь Катарина писала о нём довольно подробно.

Одна из первых работ мастера, открывающая его «Северный цикл», сохранилась буквально чудом. За день до самого чудовищного стихийного бедствия в истории острова Нальпа унёс картину в мастерскую в Нижнем городе, к счастью, не пострадавшем при обвале. Землетрясение, природа которого до сих пор неясна, разрушило «Ласточкино гнездо» до основания и положило конец сразу двум древним ветвям аристократии Талига. Что интересно, мать и сёстры Ричарда Окделла, единственного наследника Окделлов по мужской линии, спустя всего несколько недель также погибли в аналогичном землетрясении, уничтожившем значительную часть провинции Надор и…


Дальше Ричард читать не стал. Иногда гибель Рокэ для Ричарда — благословение, иногда проклятие.

Чаще проклятие.

***

Когда Ричард смотрит на Рокэ, положив подбородок на колени, он видит — убийцу, он видит — героя, он видит — спасителя, он видит — того, кто столкнёт их обоих в бездну, счастливо хохоча; он видит человека, с которым хочет засыпать каждую ночь и просыпаться каждое утро.

Ничему-то они не учатся. Рокэ ерошит его волосы улыбаясь, и Ричард целует его первым.

***

Ричард Окделл — вселенная во всей своей простоте, противоречие всему существующему, святость, непристойное богохульство. Непокорное зло живёт в нём, как волк, жажда разрушения, противоречия; глупость и упрямство, раз за разом заставляющие его идти за каким-нибудь альдо или хуже — вести таких же упрямцев за собой.

Но Ричард Окделл и всегда был — любовь. Созидание. Ричард Окделл, несущий смерть, лишь хранит в себе больше горечи и ещё больше любви, чем кто-либо другой.

После войн и восстания, убийств и предательств Ричард Окделл совершает научное открытие, способное спасти тысячи жизней, и никто не гордится им сильнее семьи и однокорытников из Лаик.

Маленький Ричард Окделл идёт по пляжу, облизывая мороженое. Ричард — старше — сквозь ресницы улыбается Рокэ, не в своей постели, не в постели Рокэ, а в конюшне, смотрит на Сону с крошечным чёрным жеребёнком, который едва-едва стоит на тонких ногах. Тогда Рокэ спокойно понимает то, о чём только догадывался.

Ричард Окделл — начало, конец, всё в середине — был и всегда будет.

А потом Рокэ велит кухарке поджарить гренки и налить молока. Злобный волк или нет, а внутри Ричард Окделл всё тот же вспыльчивый подросток, особенно когда вваливается в дом, вытряхивая из волос сено, и требует завтрак, или, кошки подери, он обязательно «разнесёт резиденцию Алвы по камешку».

Они принадлежат друг другу, обломки прекрасной страшной эпохи, и Рокэ бы записал их историю, если бы смог — о розовых губах Катарины, её мести Рокэ за давние обиды; о Ричарде с его ядом, русыми волосами, мягко спадающими на лоб, и бесхитростной улыбкой счастливого человека, — но люди, подобные Рокэ Алве, не пишут книг.

Книги пишут о них.

Если судьба действительно существует, то это, конечно: бесконечная война впереди, чужой красный галстук, стянутый утром из шкафа и повязанный на собственной шее. Они не напишут книг об истории — они и есть история.

В одной реальности они наконец целуются, и звёзды не падают, и земля не проваливается под ногами. В другой Рокэ готов сжечь весь мир, чтобы добраться до него, но Ричард исчезает первым. В другой они лишь незнакомцы на людной улице, проходят мимо друг друга так близко, что едва-едва не сталкиваются. Где-то есть финал, обязательно должен быть, где пощёчина Рокэ и вызов на дуэль — кульминация невыносимо длинной эпической саги; где их губы, встречающиеся в поцелуе, заставляют всех вокруг затаить дыхание.

— Все эти миры полны чудес. Круг назад могли ли мы мечтать о том, чтобы взлететь? Так смотри, как далеко, как смело мы пойдём вперёд. Я это вынесу, — спокойно говорит Рокэ, — вытерплю всё, если это будет означать, что тебе не придётся терпеть, Ричард. Если это не тот мир, что же. Я могу с этим жить.

Оглянись через плечо и посмотри, может быть, мы снова встретимся на повороте столетия. Может быть.

Я поставлю всё, что у меня есть, на это «может быть».

***

Двое мужчин встречаются за вингардом. Один совсем молоденький, сероглазый и испуганный, ошарашенный громом, смертью, пьяный от крови — опасное сочетание. Другой, с грязным лицом и широкой улыбкой, по-светски протягивает ему руку, пахнущую лошадьми, порохом и почему-то апельсинами.

Юноша хлопает глазами и пытается перекричать Закат вокруг:

— Мы встречались с вами раньше? Я уверен, что уже видел вас раньше… У вас нет в Торке младшего брата?

— А вы прибыли из Торки? Судя блаженному лицу и открытому рту, младший Окделл? Теперь на войну и детей отпускают, ты подумай.

Юноша было обижается, но тут же с готовностью жмёт протянутую руку.

— Только прибыл и сразу сюда…

— Тогда мне очень повезло, что вы пришли ко мне на помощь. Видите эту пушку? Попробуйте-ка сбить вон тот штандарт. Не промахнитесь.

Юноша наклоняет голову, и тень узнавания проносится по его лицу, призрак улыбки бьётся в уголке рта, и он торопливо прокашливается.

— Разумеется. С удовольствием.

Комментарии

Васса 2016-09-21 00:43:25 +0300

Оо, так вот чья эта прелесть!
image

Персе 2016-09-21 00:58:21 +0300

авв, *-* скажешь тоже. *скромничает, но счастлива*
всё хорошее от бет, всё плохое - ну, понятно от кого хд
спасибо, котик ))

Васса 2016-09-21 01:06:22 +0300

Все плохое от Штанцлера)))

Персе 2016-09-21 01:31:35 +0300

не могу-у, люблю его очень )) человек спокойно делал свою работу, пёр вперёд першероном, никаких сомнений, раскаяния и страданий.
гвозди б делать из этих людей.

Васса 2016-09-21 01:42:50 +0300

нуок, уговорила))

Персе 2016-09-21 02:00:46 +0300

*няшит* спасибо тебе )

Васса 2016-11-05 19:06:14 +0300

Поздравляю!

Персе 2016-11-06 02:07:09 +0300

я короч даже не ожидала, вообще ))
ужасно приятно, страшно и всё сразу ))

спасибо, мой хороший < 3 это очень ценно и важно < 33

Васса 2016-11-06 16:37:35 +0300

жаль что ты по ОЭ пишешь) читать я еще могу, а вот рисовать уже давно не прет

Персе 2016-11-06 22:43:37 +0300

меня периодически сносит в аниме, только не в новые )) но тоже мимо, думаю ))
любовь зла. *вздох

Васса 2016-11-06 22:45:49 +0300

аниме совсем мимо, да((