Твоя гроза меня умчала

Авторы:  Грета Дрейер ,  Флигель-адъютант

Номинация: Лучший ориджинал

Фандом: Original

Число слов: 20701

Пейринг: ОМП / ОМП, ОМП / ОМП

Рейтинг: NC-17

Жанры: Drama,Romance

Предупреждения: Нецензурная лексика, Упоминание употребления наркотиков

Год: 2016

Число просмотров: 3542

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Один - балетный танцовщик на излёте карьеры. Другой - известный дирижёр. Третий не поддаётся логике. Красочный спектакль о горении и выгорании.

Примечания: Время действия – начало две тысячи десятых. Сходство с реальными людьми случайно и непреднамеренно. Название – строчка из стихотворения А. Блока. Все персонажи, вовлеченные в сцены сексуального характера, достигли возраста согласия и совершеннолетия.

Музыка – это искусство выражать невыразимое.
Шарль Мюнш «Я – дирижёр»

Белый цвет балета – цвет абсолюта.
Вадим Гаевский «Дивертисмент»

Мутная пена дней


Сон прервался звонком телефона. Конечно, Давид. Кто мог звонить в шесть утра, если не Давид Полоцкий! Что же у него приключилось: новый кризис, меланхолия, депрессия? Телефон перестал звонить, а через минуту пришло сообщение: «Ты где?????? У меня пробл…» Игорь Елагин усмехнулся и вопреки здравому смыслу отключил телефон.

Он так устал играть в одни ворота: помогать Давиду, прощать его, успокаивать и поддерживать, извиняться за него перед другими… и каждый раз забывать о собственных желаниях. "Да кому они нужны, желания твои, намерения. Кто их слушать будет? Явно не тот, кому ни до чего нет дела, кроме себя".

Когда-нибудь это всё должно закончиться – сейчас, может быть? От этой мысли Игорь успокоился и уснул, а проснулся уже от трели будильника.

По дороге в театр пытался вспомнить, что снилось после звонка Полоцкого. Это было какое-то бесконечное адажио в серых тонах: серые декорации, серые балахоны на танцовщиках. Без музыки, в зудящей тишине, и казалось, сцена должна была закончиться, или хоть обрести динамическое развитие, но она тянулась и тянулась, как провода вдоль железной дороги. Игорь не различил во сне лиц танцовщиков, и решил, что там были они с Давидом: в этом адажио без начала и без конца, всесторонне скучном, технически изнурительном. А потом и забыл про свой сон. От Давида, кстати, пришел ещё с десяток смсок, которые Игорь со смутным удовольствием удалил, не читая.

Когда встретились с Полоцким – а встретились они в репетиционном зале – тот вскинулся, отвернулся к станку, нос задрал. "Жив, цел, и в театр приехал" – подумал Игорь про него, – "Значит, всё у тебя здорово, и нет никаких проблем, кроме выдуманных от безделья".

После класса в премьерскую [1] гримерку ворвался Давид с возгласом, таким не подходящим его красоте, его грации, плавному, чуть высокому голосу с акцентом, обретённым за время учебы в лондонской балетной школе:

– Ты охуел?

– Давид...

– Что – Давид? Что? И я много раз просил не звать меня так! Дэвид, или Дэйв! Почему, когда ты нужен, ты не берешь трубку, а?!

Дверь скрипнула, открывшись и снова закрывшись, – им деликатно дали возможность выяснить отношения наедине. Черт бы побрал такую деликатность! Елагин решил соврать, просто из любопытства:

– Я плохо себя чувствовал. Я всё равно никуда не поехал бы в шесть утра!

– А чего это тебе было плохо? – Давид насторожился. – Ты вчера танцевал Армана [3] на этом закрытом вечере, да? И сегодня стало фигово? Ох, Игорь. Подумаешь, Арман, там партия – всего ничего. Я же видел. Впрочем, я-то моложе, что мне этот Арман, – Он уселся на край стола, тряхнул волосами. – Хотя знаешь, я молодой, а чувствую себя старым. Я иногда чувствую, как из меня высыпается песок. Мне кажется, я уже повидал всё на свете. Всё и всех. А сегодня утром подумал... подумал... типа, I was just feeling frustrated… блядь, как же это по-русски?.. Короче, что всё уходит. – Он понурил голову, и Игорю стало смешно. – Быстротечна, вспомнил! Во! Жизнь быстротечна...

– А звонил зачем?

– Хотел, чтобы ты приехал.

– А, ну разумеется.

– Но ты не взя-ал тру-убку, – пропел Давид, откидываясь локтями на стол – красивое лицо его оказалось против лица Игоря– и сказал зло и обиженно, совсем без своего акцента:

– Ты был мне нужен. А вот я тебе, похоже, не нужен вообще.

– Слезь со стола.

– Ты охуел...

Игорь вскочил и сдернул его со стола, а Дэйв вдруг вцепился, охватил руками и даже ногу одну закинул, и стал целовать – заполошно, сводя на нет всю твердость решения отстраниться от него раз и навсегда – потому что узкие его губы были по-особенному нежны, и пахло от него безрассудством и молодостью, и обнимал он так, словно ураган силился оторвать его от Игоря, а ещё была в нем придурковатая искренность, за которую многое можно было простить.

За дверью послышались шаги, и Игорь оттолкнул Полоцкого. Заглянула костюмерша:

– Через час примерка, Игорь. Я решила, ластовицы в рубахе сделаем поменьше, а то складки висят…

Она говорила, а Елагин делал вид, что слушает, и вспоминал серое адажио во сне, и такая же серая пустота понемногу затекала в душу и застывала там.

– Спустимся в кафе? – предложил Давид, когда костюмерша ушла. – Я хочу есть.

– Нет, извини, дела срочные. За час успею, потом у меня примерка. Увидимся, – Игорь накинул куртку и вышел из гримерки.

Вечером улетали в Нью-Йорк.

На самолет Давид едва не опоздал, хотя Игорь позвонил ему дважды: сначала напомнить, чтобы тот собрался, а потом удостовериться, что он выехал в аэропорт. Позвонил бы еще, но абонент стал недоступен. Уже объявили окончание посадки, и Игорь просматривал расписание самолетов до Нью-Йорка, прикидывая, как Полоцкий будет добираться, если опоздает, но тут он наконец появился в зоне вылета. Бросил посадочный талон на стойку и сказал, словно ни в чем не бывало:

– Прикинь, я не на тот рейс стоял в очереди! Вот всегда, когда ты не сдаешь багаж со мной вместе, происходят какие-то траблы…

Елагин ничего не ответил и пошел по трубе к самолету. Давид не взрослел и в лондонский период, в который Игорь с ним познакомился, не повзрослел и за то время, пока работал в театре Н. – два года назад он пришел в качестве премьера балетной труппы.

Ругать за безответственность Давида, то есть Дэйва – русский вариант своего имени он упорно не признавал – было бесполезно.

Помимо этого, к нему, точно железные опилки к магниту, притягивались проблемы.

Багаж его вечно терялся, и оказывался то в Якутске, то в Каире, терялся сам Давид, он мог в чужом городе забыть адрес театра и приехать на такси в другой театр, банкоматы сжирали его банковские карточки, водители машин окатывали грязью из-под колес, непременно перед важной встречей и непременно с головы до ног, костюмеры кололи иголками, декорации падали…

Это доставляло Игорю миллион хлопот, но и делало Давида в определенной степени очаровательным. Однако бывали и выходки, от которых шевелились волосы на голове.

«Алло, Дэйв, что там у тебя?» Шум ветра в трубке, и голос, тихий и твердый: «Игорь. Я стою на подоконнике в открытом окне». Игорь и сам не помнил, что ответил, но это был вопль, на который люди оглянулись. «О, милый, расслабься. Суисайд… нет, не моё. Игорь, в номере дверь заклинило, не могу открыть! Но ничего, я сейчас перелезу на соседний балкон! Просто, решил позвонить тебе, что опоздаю на репетицию…»

Была марихуана и гашиш, крэк и кокаин, были отвратительные скандалы в труппе, когда Полоцкому не нравилась партнерша, зал, костюм – всё, что угодно, были бесследные исчезновения и нервные срывы педагогов и постановщиков.

Перед премьерой он не являлся на репетиции в назначенное время, хотя жил через улицу от театра, а потом приходил в театр в три ночи, и в пустом зале оттачивал одиночные партии до изнеможения – однажды даже уснул на полу, и проспал, подсунув под голову полотенце, до того, как пришёл заниматься кордебалет.

А потом Дэйв выходил на сцену и танцевал. Тогда он превращался из несносного ребенка в воздушное создание, из трамвайного хама в принца из сказки. Он умел прожить на сцене жизнь, и делал это всякий раз, без остатка оставляя себя там, под взглядом придирчивой, перешептывающейся темноты.

Поэтому Игорь, как и все, с кем Давиду приходилось иметь дело, набирался терпения, чтобы принимать его таким, какой он есть. Жаль только, его, Игоря Елагина, терпение Давид испытывал чаще всех других, оттого оно с каждой выходкой и каждым капризом истончалось и истончалось…

Пока летели, Елагин уснул, а когда проснулся, увидел, что Дэйв в своем кресле сидит хмурый, нахохлившийся – что-то уже успело ввести его в душевный раздрай. По дороге в отель он помрачнел только больше, но зря Игорь пытался его расшевелить – настроение у него менялось непредсказуемо.

И вправду, потом Полоцкий пришёл в себя: после репетиции с Алиной, его партнершей по предстоящему назавтра выступлению, он вышел из зала сияющий. Вечером за ужином спросил Игоря:

– Пойдем куда-нибудь, а? Здесь крутой клуб есть на Парк-авеню. Не в отеле же ночью валяться!

Игорь покачал головой.

– Поздно уже.

– Ну, как всегда! – Давид перегнулся через стол, заговорил, сверкая глазами. – Игорь, darling, оторваться от скучных будней никогда не поздно! Мы в Нью-Йорке, йоу, слышишь, детка, этот бешеный ритм?..

– Ну а завтра будем не в форме. На сцене. И так в часовых поясах разница большая.

Полоцкий рухнул обратно на свой стул, изобразил, вздохнув во всю грудь, как сильно разочарован.

– Я мечтаю – ты обламываешь. Я летать хочу – ты крылья напрочь отрываешь. За каким хреном тебе вообще этот гала-концерт? Как ты собираешься зажигать на сцене, если не хочешь зажечь даже танцпол? Сидел бы в Питере!

– Дэйв, хватит нести ерунду.

– Ой, отвали…

Дэйв выскочил из-за стола, пробубнив, что пенсию дают неспроста.

Фразочка про пенсию ужалила неприятно. В балете стареют больно и стремительно – чтобы тянуть технически сложные партии, с каждым годом приходится тратить больше и больше усилий, и даже если тянешь, ярлык возрастного танцовщика рано или поздно прилепится и уже не отстанет. Игорь никогда не читал балетных рецензий, а ведь наверняка владельцы ядовитого слога уже писали о его «уходящем прыжке» и о натиске молодых.

Давид Полоцкий полетел навстречу ночной жизни, как мотылёк на фонарь, а Игорь в ресторане отеля дождался своего американского менеджера – нужно было обсудить планы на следующий сезон.

Утром на завтрак Давид не вышел. «Наверняка прокутил ночь до утра, а теперь спит, и никакая сила не может вытащить его из постели» – подумал Игорь, и не стал звонить ему – пора было покончить с должностью няньки при королевиче.

За день Полоцкий не позвонил. В репетиционном зале Линкольн-Центра Алина в одиночестве разминалась у станка.

За двадцать минут до начала концерта– по приобретенной в Питере привычке – Дэйв всё же явился. Елагин нашел его за кулисами: он уже переоделся в голубые шальвары для танца и загримировался, но волосы были всклокоченные.

– Ты где болтался? Репетицию пропустил. Алина расстроилась!

– Да, она звонила… Лучше б и не включал телефон, а то началось: вам звонили те, вам звонили эти… Блядь, да чего дергаются?! Всё нормально-о, understand, baby? – протянул Полоцкий, обнажив в улыбке щель между верхними зубами. Игорь внимательно посмотрел на него, а потом резко повернул к лампе – зрачки были широченные. Оторвался, значит, от серых будней… Хотелось треснуть этого дурака, но вокруг было слишком много людей, на них и так уже посматривали.

– Без этого дерьма ты не мог, да? – прошипел Игорь, стиснув его запястье.

– Мутная пена дней, бриллиантовая пыль жарких ночей… Игорь, я всего полдорожечки!

Не было слов, кроме брани, и не было доводов перед его «полдорожечки». Это был Дэйв Полоцкий во всей красе.

– Ну что ты так смотришь, Игорь? Какой ты ску-учный! Ты наверно, давно не имел секс?

Полоцкий расхохотался, и Игорь тряханул его за плечи, а потом, словно обжегшись, отдернул руки. Сказал спокойно и холодно:

– Твой выход через десять минут. Первый в концерте, если ты забыл. Сделай что-нибудь с волосами, а то как метла.

– Ой, конечно, – Дэйв схватился за вихры обеими руками. – Надо не забыть насыпать в волосы блесток. Много-много маленьких блесток…

Он пошел прочь, зацепился за вешалку и едва не свалился с ней вместе.
Игорь с ужасом оглянулся: окажись здесь кто чужой, непременно решит, что Полоцкого нельзя выпускать на сцену ни под каким предлогом, и – хуже не придумаешь! – наткнулся взглядом на дирижера концерта Олега Зорина, который стоял неподалеку и с кем-то разговаривал.

Он, наверное, слышал этот идиотский разговор целиком! И видел, как Игорь чуть не стукнул Дэйва, и как Дэйв снёс вешалку. Вот позорище – на глазах дирижера! Всё равно, что капитан корабля увидит пьяного штурмана…

Странно, что сегодня здесь Зорин – он ведь почти не дирижирует балетами, не работает, как говорится, под ногу. Игорь был когда-то знаком с ним, ещё до того, как сам на восемь лет уехал работать в Штаты. Тогда Игорь был первым солистом в театре Н., где и в какой должности работал Зорин – уже не помнилось, но слава его, темпераментного московского дирижёра, уже гремела здесь и там.

А теперь за именем его – не человек, скорее образ. Про него говорят, что он дает пятьсот концертов в год, что он может утром дирижировать оперой в Питере, вечером в Стокгольме, а во время стыковки рейсов в Москве выступить в филармонии. Кроме того, он художественный руководитель известного московского театра. Нет никаких сомнений, что в сутках Зорина не двадцать четыре часа, а гораздо больше – он успевает столько, сколько обычный человек никак не может успеть.

И именно ему, как назло, попался на глаза Полоцкий! А ведь Зорину ничего не стоит Дэйва поставить на место – загонит такой темп дураку, что едва успевай поворачиваться, испортит ему выступление, и теперь – остается лишь верить, что принципы Зорина не встанут выше творчества.

Примечания:
1. Премьер – ведущий солист балета, исполняющий главные партии в спектаклях балетной труппы; танцовщик высшей категории.


В круге света одном

И все происходит стремительно, в ритме свидания, которое
дано неожиданно и может быть прервано в один
момент, в ритме бешено колотящегося сердца.
В. Гаевский «Дом Петипа»


В семь вечера гала-концерт начался номером Алины Малик и Давида Полоцкого.
Игорь знал: па-де-де из «Корсара» Полоцкий мог станцевать хоть во сне, не то, что под кокаином. Он следил из-за кулис, как Дэйв дарит Алине свою любовь по роли, и как дарит публике целого себя – сверкающего не одними лишь блестками, а всей своей артистической сущностью.

Как выхлестывала из Полоцкого на сцене эта энергия – можно было только удивляться, хорошо зная его в жизни.

Нередко он бывал мрачным, всегда – донельзя изможденным, темные круги вокруг глаз не сходили у него даже на курортах. Скрывать своё недовольство он не умел – как впрочем, не умел скрывать ничего, что испытывал. Казалось бы, не лучшее качество для сцены – но сцена меняла всё: Дэйв выходил, и внутри его включался мощнейший свет.

Однажды после спектакля руководитель труппы сказал ему, мол, хорошо ты станцевал, на что он ответил едва не с обидой:

– А мне не надо хорошо. Мне надо, чтоб все отпали.

И сейчас, танцуя затасканное па-де-де, место которому находится в каждой третьей сборной солянке подобного рода, Полоцкий тянул к себе все до единого взгляды. Он предлагал любоваться собой не менее упоённо, чем он сам собой любовался внутренне, и любить себя так же, как сам себя любит, красивого, грациозного, сильного, с шальными огнями в широких зрачках.

И, как Давид и требовал от публики – все «отпали»: аплодисменты окатили трескучей волной.

Сошел со сцены, наткнулся на Игоря, будто ничего перед собой не видя, обхватил его, положил на его плечо подбородок.

– Я ж говорил, всё нормально будет… А ты психовал…

От частого дыханья ребра у него ходили ходуном. Игорь осторожно отстранил его. Дэйв возбудит в секунду, и таким образом ослабит струну, что натянута сейчас, перед выступлением, внутри – потому нельзя дать мыслям спутаться от близости разгоряченного тела.

Когда Игорь уже переоделся для своего танца, он нашел Полоцкого, чтобы сказать одну вещь – чтобы Дэйв не удивлялся потом собственной плохой репутации:

– Зорин знает про кокаин. Он слышал нас в коридоре.

– Кокаин? – Дэйв моргнул, словно что-то попало ему в глаза. – А… Да ничего страшного. Зорин простил меня.

– С чего это?

– Он сказал.

– Он дирижирует, когда он мог с тобой говорить!

– Сказал. – Полоцкий качнулся с носков на пятки, расплылся в улыбке. – Но не словами… Музыкой сказал – как хорош ты, Дэйв, в этих блядских голубых шароварах.

– Больше он тебе ничего не говорил?

– Хватит зудеть, а? – Давид толкнул Игоря в плечо. – Ты, блин, сейчас – Аполлон! Тебя раз увидишь, и всё - так и будешь всем, чем попало, глушить тоску о прекрасном…

– Ладно тебе, Дэйв. Ты ж меня вчера на пенсию отправлял!

Полоцкий распахнул глаза, закрыл рот ладошкой.

– Игорь, Игорь… Ты же такой красивый! Тебе нельзя стареть, ты что, охуел?

Номер Елагина, сольный отрывок из «Аполлона Мусагета» Баланчина, стоял в начале второго отделения. Когда работал в Нью-Йорке, это была его коронная партия. Она и сейчас нравилась – молодой бог ликует и играет силушкой, красуется, но не перед кем-либо, а сам по себе, оттого, что рожден прекрасным, и свет свой нести предназначен.

Пусть сам Елагин уже не молод был, но грим скрадывал возрастные изъяны, а по сути, они и значения не имели. Лишь бы горели глаза, лишь бы внутри жило ощущение, что сошел с самого Олимпа, чтобы предстать перед невидимым множеством глаз – и тогда станешь танцующим Аполлоном, а не предъявишь публике выученную партию своего героя.

И вот – музыка Стравинского вьется в застывшем воздухе, вызывая из памяти череду движений – канву, по которой вырисовывается Танец. Но не одни лишь прыжки и вращения, не «ронд-плие-батман», а игра – взгляд в зал, мельчайший поворот головы, почти незаметная оттяжка перед тем или иным па – делает выступление живым, и оттого завораживающим.

Немало зависит от дирижера – даст ли он время на это промедление, на красивую позу, почувствует ли, где гнать, где приостановиться, словом, сделает ли так, чтобы музыка и движение на сцене слились, или не сделает – и тогда одно будет мешать другому.

В тот нью-йоркский вечер Игорь отчётливо чувствовал, что мелодия точно обвивала тело, не давила временными рамками, не толкала из стороны в сторону с грубостью – она, очень правильно, с алебастровой гладкостью сыгранная, превращала его танец в череду оживших фресок и фигур с греческих амфор.

Собственно, он не думал об этом, пока танцевал – сам себе на сцене словно не принадлежишь, и нет места мыслям со стороны. После, обливаясь потом, принимал аплодисменты, и чувствовал опустошенность, почти катарсис – как и всякий раз после удачного выступления.

Опустив взгляд к оркестровой яме, увидел дирижёра Олега Зорина, и ощутил прилив благодарности ему – за то, что совместно создали и отдали, за попутный ветер, что надул паруса. Почти рассмеялся, вспомнив Дэйва, который утверждал, что маэстро Зорин простил его и похвалил даже – в музыке! Теперь Игорь сам мог рассказать, как Олег Зорин помог родиться красоте, и сойти ей со сцены к публике – ведь красота тогда называется красотою, когда он отражена – хоть зеркалами, хоть глазами чужими.

Спустя час концерт завершился. После аплодисментов, после поклонов, после того, как все-все-все переобнимались, наговорились и стали понемногу разбредаться, Игорь выглянул в пустой зал.

За открытым занавесом – необъятный черный провал, а на самом краю этого провала, в оркестровой яме стоял за пультом дирижер Зорин и листал партитуру.

Игорь вышел на середину сцены и встал напротив Олега Зорина. В голове мелькнуло: «Может, извиниться за Дэйва, за разговор этот глупый, скандальный, громкий?»

Зорин поднял голову от дирижерского пульта. Долго смотрел на Игоря.
Под взглядом Зорина улетучилось неудобство за Дэйва. Так стояли и молчали, один – в оркестровой яме, там, где за спиной его чернела огромная пустота, другой – на сцене. Пока это длилось, молчание могло стать неловким и неприличным, но отчего-то таким не делалось.

«Он ведь всё про каждого из нас знает, Зорин… Его жестом рождается музыка, которая пройдет сквозь всё, что угодно: сквозь огорчение и неприятие, сквозь усталость – в душу напрямую. И раз он может такую музыку делать, целый оркестр ведя, значит, он знает всё про любого человека, а также знает запредельно высокие сферы. И неужели не поймет дурацкий казус с Давидом?»

Олег Зорин назначен был – небом ли, миром? – искусству. И теперь, видя его, Игорь чувствовал, как объединяло их двоих это предназначение: словно в одном круге света стояли. Потому что сам таким же был: разве не он отдал сцене всего себя?

Зорин закрыл ноты, и выключил подсветку на дирижёрском пульте. «Он же уйдет сейчас, и его перехватят, и потом к нему точно не протолкнешься» – испугался Игорь. Испугался оттого, что ничего ему не сказал, простоял только столбом эти безумные, полные трепета, минуты. Но что говорить?

– Маэстро, – сказал Елагин в растерянности. У него не было хорошо поставленного голоса, как у драматических актеров, и слово это вышло хриплым, драным каким-то, и наверняка оно не вылетело за пределы сцены, но Зорин, который уже уходил, помахал Игорю рукой, улыбаясь. И Игорь почувствовал, как что-то в нем самом завихрилось, пришло в движение – словно перед тем, как буря родится в море, облака начали стягиваться в это место.

На улицу вышел взволнованный. Не вышел – вылетел, и дала шального настроя ночь, полная огней. Вместе с тем Игорь ощущал прочную уверенность: что-то случится. Он словно увидел впереди то, что уже предрешено, и успокоился, хоть и слышал нарастающий гул.

Хотел пройтись по бульвару, поглазеть по сторонам, чтобы унять волнение, совсем непонятное. Когда уже отходил от концертного зала, на выезде с подземной стоянки остановилась машина.

Из здоровенного, угловатого джипа окликнул дирижер Зорин:

– Вас подвезти?

Недолго тянулись грозовые облака, предвещая шторм, и вот закрылся последний клочок чистого неба на горизонте. Игорь сел в авто к Олегу Зорину, и показалось ему, что под колеса лег путь до звезд. Разгон – и ввысь.

– А вы здесь машину напрокат берете? – спросил Игорь, нельзя же продолжать молчать, выставляешься дурак дураком, хотя молчание это великолепно было, наполненное пониманием. И великолепна была неизбежность того, что предрешено – ведь если тучи собрались в зените, значит, родится буря…

– Беру. Люблю сам порулить. Не по мне пассажирское кресло.

– А в Москве у вас какая машина?

Зорин ухмыльнулся, не отводя взгляда от дороги:

– «Гелендваген», тонированный…

– Крутая...

– А удобно-то как, Игорь! Все пропускают, никто не привязывается. Думают, вдруг бандиты едут…

А дальше молчали. Молчали и когда приехали в квартиру на Коламбус-авеню – Зорин не отвез Игоря в гостиницу, он, собственно, даже не спросил, куда ему ехать.

Литавры и медь слышал Игорь внутри себя, и безумное крещендо это достигло вершины, когда входная дверь в квартиру, не то принадлежавшую Зорину, не то арендованную для него, захлопнулась за ними – а дальше момент тишины, словно замерли на излете, перед падением, и Олег Зорин окинул Игоря взглядом, и шагнул к нему...

Словно молодость разлилась в крови, забурлила по жилам: ведь тогда, в двадцать, в двадцать пять, Игорь мог так гореть, мог целоваться взахлеб, забывая и про дыхание, и про разумное соображение.

Он нервничал, когда Зорин натягивал резинку. Казалось, близость переменит слишком многое, окрасит действительность новыми красками. Но позволил взять себя – звеня струной под чуткими пальцами, возможно ли останавливаться…

От беззащитности перед Олегом Зориным, оттого, что вверил ему себя, и на какое-то время принадлежал ему безраздельно – ощущалась дрожь, едва ли не страх. Зорин сначала очень осторожен был, он медленно-медленно вдавливался внутрь, и кровь вскипала от этого промедления. Игорь сжал зубы и подался назад, причинив себе боль, насадился на член до упора.

Ладони Зорина крепко легли на поясницу, сдерживая и направляя, он начал двигаться – пришло вслед за болью такое, что определенно вытрясло бы последний рассудок.

Но вскоре выскользнул, шепнул хрипло:

– Видеть тебя хочу…

И развернул Игоря на спину, сложил надвое – и сталкивались мутные взгляды, губы сминали губы, двое цеплялись друг за друга и летели, как без тормозов под уклон.

После – касались друг друга с шелковой нежностью, и целовались так же, будто успокаивая эту страсть, переплавляя её во что-то пронзительное, и снова молчали, потому что слова, которые могли бы сказать друг другу в тот момент, не говорятся вслух. Это были те же слова, что растворились тем вечером, не сказанные в полутемном пространстве зала Линкольн-центра.

«Я принимаю тебя» – сказал Зорин тогда одними глазами.

Вообще, хорошие дирижеры умеют сказать взглядом немало – Игорь это знал.

«Я принимаю тебя» – говорил он теперь Зорину, и взаимность эта ошарашивала, она обнажала не только тела – души…

Снова сплелись. Игорь сел на бедра Олегу Зорину, и, выгибаясь в его руках, то падая на него, то почти выпуская его из себя, замечал, как тот любуется им.

Видел, как неспешный темп, что он задает, лишает Зорина всякого терпения. Долго он не выдержал: снова, забросив ноги Игоря себе на плечи, вколачивал его в постель.

Казалось, что страсть эта сметет всё, и оттого было по-настоящему страшно. От этого страха перед чем-то огромным, что высвечивалось в темноте неверным лучом, перехватывало горло, как и от нежности, от взаимности.

Потом Игорь и сам не заметил, как выключился. Проснулся всё так же, в обнимку с Зориным: даже во сне не захотел отпустить его от себя.

За задернутыми шторами было светло. Олег спал крепко, и Игорь разглядел его.

У него были морщинки в уголках глаз, и чёрные волосы с проседью, и щетина на щеках пробивалась. Он спал, утомившись от любви,от долгого вечера,и на себя вчерашнего был и похож и не похож одновременно.

Елагин вспомнил, как прошлым вечером сам танцевал на сцене, а Олег Зорин стоял за пультом и дирижировал симфоническим оркестром. Подумал, что человек этот с мировым именем, и огромное число людей знают маэстро Зорина.

А вот сам он Зорина совсем не знает, хотя казалось, что возникло такое понимание, какого мало с кем достигал. Ведь что для него значила эта ночь? Слишком вероятно, что для него значила она куда меньше, чем для самого Игоря, который, не хуже Дэйва Полоцкого с его выходками, поддался порыву, причуде…

И чувство ошибки, грандиозной, точно хоровые сцены Вагнера, и такой же оглушительной, сходило на Елагина с плавностью и неумолимо.

«И вообще, на что это похоже со стороны? Я, без лишних слов, дал известному дирижеру Зорину на какой-то квартире. Как теперь пересекаться с ним в работе, как смотреть в глаза ему, как не провалиться сквозь землю, когда и он, и я, при встрече невольно вспомнят, как катались по кровати, как хватали друг друга, точно голодные собаки? Тряхнул же, блядь, стариной…»

Игорь осторожно выпутался из объятий и встал – Зорин не проснулся. Он оделся и выскользнул из квартиры, и на шумной Коламбус-авеню запрыгнул в такси.

Хабанера на закате

Как далеки мы от людей той профессии,
которая позволяет позабыть все заботы,
заперев двери бюро в шесть часов вечера!
Шарль Мюнш «Я – дирижёр»

Игорю даже смешно стало через некоторое время. Сбежал поутру от случайного любовника, в зеркальном лифте застегивал пуговки на сорочке, разглядывал себя в отражении со всех сторон – не оставила ли чего-нибудь на его облике эта ночь. И переживал, что Зорин подумает!

Да ничего он не подумает, у него концерт за концертом, страна за страной, московский театр под его руководством, ему уж точно не до переживаний, он выкинет из головы всё, что случилось, так не лучше ли самому сделать то же самое?

Так и отрешился в суете дня от прошедшей ночи, и голова уже не кружилась, и до Питера рядом был понурый, сонный Дэйв, с которым можно было болтать о всякой ерунде и не возвращаться снова и снова к мыслям о сумасшедшей, не знавшей пределов близости.

В Питере и вовсе не осталось времени переживать– в театре полным ходом шла подготовка к премьере. В дополнение к программе «Вечера одноактных балетов» ставили «Кармен» Ролана Пети.

Постановщики недовольны были, что сразу два премьера: и Елагин, и Полоцкий, из-за поездки в Америку на четыре дня выпали из репетиций. Теперь приходилось наверстывать. Изначально репетировали с Игорем, а теперь, когда уже начались прогон за прогоном, и общие, и в костюмах – в работу включился Дэйв, добавляя свою хаотичность к всеобщей приготовительной сумятице.

Порядок выступлений был распределен «по старшинству»: в первый день премьеры на сцену вышли Игорь Елагин и главная прима театра Вера Акимова, а второй день был отдан восходящим звездам: Давиду Полоцкому и второй год танцующей в театре Маше Котовой.

Оба дня – праздничная толпа у входа, за сценой – суматоха, доросшая до наивысшего градуса. Общими усилиями все, от режиссёра до электрика, спускали на воду выстроенный корабль.

Только со стороны зрителей премьерный спектакль может показаться гладко прошедшим. С закулисной стороны он – всегда набор непредсказуемых трудностей: ломаются пуанты, разваливаются декорации, реквизит не лежит там, где надо. Как будто выстроенный корабль пустили в плавание, а он тут же попал в бурю, и, треща, клонясь во все стороны, едва не перевернулся.

Ещё остались в крови кураж и тревога первого дня, когда Елагин станцевал Хосе – станцевал с блеском, выжал из себя все, что возможно было, и почти всё, что было невозможно, и вот уже новый вечер, и пришел черед других испытать свой триумф.

У Полоцкого была минута до выхода, и он с Игорем и репетитором Луиджи стояли в левой кулисе. Дэйв, ссутулившись, вертел в руках черный плащ и покачивался с пятки на носок, весь погруженный в себя.

– Удачи! – шепнул Игорь и толкнул Полоцкого в плечо.

– Я уже затрахался, – соврал тот, хлопая честными глазами.

На нужном такте он с вялой улыбкой шагнул навстречу софитам. Раздались аплодисменты, и Полоцкий – как всегда! – переменился.

Вскинул голову, держа руку на отлете, выбежал на середину сцены. Черный плащ развевался за плечом. Игорь не видел лица Давида, но хорошо его себе представлял. «Эй, вы, все – ну-ка любите меня!» – было написано на этом молодом красивом лице.

Первый выход Хосе – без танца. Но есть проход, остановка, взгляд – и всё это подать надо так, чтобы каждый в зале забыл либо вдохнуть, либо выдохнуть.

Это, кстати, несложно, если ты действительно хорош.

Выходишь – сердце начинает стучать сильнее. Танцуешь до онемевших ног, не дышишь – хрипишь, только чтобы чувствовать это. А что – это? Обожание, восторг, желание? Все сразу и много больше, когда сотни взглядов на тебя.

Вариация под музыку «Хабанеры» во второй сцене – незатейливая, из небольших туров и двойных ассамбле, но каждое движение рук – как удар кинжалом. В финале прольется кровь, но запах ее уже здесь и сейчас, в этом танце под сухой стук кастаньет. Это красота на острие ножа.

Игорь, глядя на Дэйва, намечал его движения плечами, кончиками пальцев. Всё, что бурлило в нём со вчерашнего вечера, понемногу оседало с каждой минутой спектакля. Теперь – приходило ощущение, что дело сделано, галочка напротив «станцевать Хосе Ролана Пети» может быть с удовлетворением поставлена.

Он мечтал об этой роли давно, но не подвернулась ни разу возможность её получить. Да и выпади шанс – не решился бы, казалось тогда, что не по возрасту партия. Теперь созрел, и когда худрук сказал ему о намечающейся премьере, не раздумывая, согласился.

А, ведь, наверное, стоило и подумать. Когда начали вместе с партнёршей Верой разучивать дуэты с хитроумными акробатическими поддержками, спина сразу напомнила, что ему уже не двадцать, и даже не тридцать пять. Закралось даже сомнение: «А потяну ли?», но постепенно станцевались, и сложные технические моменты «вошли в ноги». Елагин почувствовал, что роль эта – его, что в ней он чувствует себя на месте. Была в репертуаре театра «Кармен-сюита», в ней он танцевал лет пятнадцать назад. Сюжет тот же, но роли совсем другие: простодушный влюбленный солдатик и женщина-Рок. А здесь Рок, судьба – сам Хосе, он направляет руку с кинжалом. Хосе-одиночка, Хосе-убийца – отталкивает и привлекает одновременно. За что его любить? А не любить нельзя.

Дело выгорело, премьера удалась – судя по вчерашним вызовам на поклон, которые всё никак не кончались – а Игорь, выходя поклониться, едва не валился с ног, потому что отдал все до последнего силы.

Теперь на сцене был Давид Полоцкий, его, Игоря, горе-любовник без царя в голове. Дэйв пропустил весь первый месяц репетиций, отмахиваясь, что все равно он не в первом составе, и вообще ему все это скучно, и некогда, а иногда даже бесит, и плевать он хотел на красавца Хосе, ведь жизнь – блядь, как же это по-русски? – такая быстротечная штука.

А когда в один из дней репетитор прогонял с Игорем и Верой танец в таверне, Полоцкий вдруг выскочил в середину зала и вклинился в дуэт.

Танец этот – секунд двадцать, не более, но повторяли его снова и снова: пусть без кордебалета, который стучит в этот момент ладонями по полу в такт музыке, и без оркестра, который гремит ударными, но дали жару, будто оказались вдруг на корриде, и на арене взбивали ногами песок. Полоцкий танцевал чёрт-те что в попытках повторить движения Игоря, Игорь чувствовал великолепный драйв, как и Вера, а репетитор их, Вадим, до ужаса похожий на Энди Уорхола, пришёл в восторг: носился вокруг них троих и перекрикивал пианиста:

– Танцуйте, коты, танцуйте, как черти в аду выплясывают!..

Тогда-то Полоцкий заинтересовался спектаклем. Выпав из импровизированного трио, он сбросил чёлку со лба и сказал, что Хосе, которого ему предстояло танцевать – просто огонь, а потом сидел в уголке зала и смотрел, как репетировали Игорь и Вера.

Он схватил партию Хосе и сунул в карман: быстро запомнил всё, что требовалось запомнить, согласно кивал, когда ему объясняли, какие эмоции должен показать в той или иной сцене – и, лишив роль вторых, третьих смыслов, которые видели в ней постановщики, репетиторы, сам Елагин – превратил своего Хосе в чистый секс.

Этого хватило, даже с лишком, для оваций.

И сейчас, когда из непроглядной черноты на Полоцкого обрушивались аплодисменты, сложно было не сравнивать его с самим собой; Игорь предавался этим сравнениям, и ледяная пустота разливалась внутри, подкатывая к самому горлу.

Чего греха таить, Дэйв был лучше. У него имелось огромное преимущество – молодость. Полоцкий был вынослив, и отлично выучен в своей лондонской школе, и ему не приходилось скрупулёзно следить за формой, не пропуская ни единого класса, а во время спектаклей рассчитывать силы так, чтобы хватило до самого конца.

Сейчас все это работало на него – а он отрабатывал полчаса одноактного балета с нескрываемой лёгкостью – точно назло стоящему в кулисах Игорю Елагину.

И вдруг уколола, как булавка, невесть как оказавшаяся в костюме, мысль неожиданная и завораживающая:

«Сейчас, после такой шикарной премьеры, стоит покинуть сцену».

Игорь вздрогнул, осененный этой идеей, и понял, что витала она, между прочим, в воздухе все предпоказные дни, кутала лёгким, прозрачным флёром. Потому на премьере столько было энергии – в последний раз ведь! – и теперь мысль оформилась словами, осозналась, и прочно села в сознание.

Ведь лучше, чем сейчас, уже не будет! А хуже – запросто. А соберешь ещё хоть раз себя в кулак так крепко, как ради этой роли – неизвестно, и где сил на это найти?

Следовало взглянуть правде в глаза: ему, Игорю Елагину, сорок два, и время его уходило. Но жизнь с уходом со сцены не кончалась: в два театра звали на место худрука, в одном до сих пор надеялись на положительный ответ. Так почему бы не закатить прощальный бенефис, дотанцевав сезон, и не дать никому увидеть, как постепенно, но без остановки, гаснет блеск артиста Елагина?

Следующий день премьерного блока снова танцевал Игорь, и это выступление было в разы лучше первого – и кто бы мог подумать, что решение уйти с подмостков придаст столько сил? Но раз уж петь лебединую песню, так не жалкую, и не угасать в финале, а на крещендо заканчивать.

На следующий за последним показом день уехали в Гатчину, на дачу к Денису Мельникову, другу Игоря. Денис, когда-то – первый в жизни театральный агент Игоря, теперь – директор продюсерской фирмы, в загородном доме охотно встретил и Игоря, и Давида.

Дэйв, впрочем, за полтора часа от Питера до Гатчины, пока Игорь крутил руль своей «Мазды», выхлестал бутылку шампанского из горлышка, и из хмурого недотёпы превратился в хохочущее обаяние. Так и хохотали с Денисом и его женой до ночи за столом в саду, потом в пристройке для гостей Дэйв напрыгнул на Игоря едва не с разбегу, тащил на холодные белые простыни, и Игорь взял его, ошалелого – от выпивки ли, или от радости, что Игорь от него первый раз за много недель не отворачивался…

Утро началось воплем Полоцкого:

– Тут есть интернет!

– Господи, что ты орешь?

– Ой. Прости, я удивился…

– Удивился он…

Игорь пошевелил ногой и скривился от боли. Дэйв, ни слова не говоря, перекатился по кровати ему в ноги, бросил смартфон рядом, взял в ладони ступню Игоря и стал массировать с самым сосредоточенным видом.

– Хорошо?

Игорь покачал головой. Всё-таки перегрузил себя за дни премьеры. Вчера утром и не было ничего, а к вечеру заболела нога, и Давид не мог не заметить, что Елагин потихоньку хромает.

Игорь заложил руки за голову и стал наблюдать за ним – как тихо сияет он, встрепанный, со сна кажущийся совсем-совсем молодым. Давиду явно нравилось то, что он делал.

Как бы Полоцкий ни старался – на ногу нормально сегодня не встать, и всё тело – тяжелое, деревянное – словно на несмазанных шарнирах поворачивается. Но при этом на душе безмятежно, настроение – что летнее погожее утро. Значит, правильное решение он принял, раз кажется, что впереди – не тоска по покинутой сцене, а такое вечное утро лета. Взамен усталости и усилий на грани возможного, взамен обезболивающих уколов и спортивных таблеток будет новая жизнь, непривычная, но мысли о ней думались светлые.

– Ну, что? – спросил Дэйв, его уже охватывало нетерпение – взгляд его тянулся к смартфону, который лежал на простыне вниз экраном.

– Ничего. Ты же не колдун. Всё равно не потрёшь так, чтобы связки срослись по-нормальному, а не как тогда получилось…

– Может, и не колдун я. А если так? – Он поднес ступню к губам и поцеловал вызолоченную солнцем кожу.

Игорь засмеялся, хотел отдернуть ногу, но Дэйв не отпустил. Теперь уже не растирал – ласкал, заглядывая в лицо, ждал, когда Игорь не выдержит и потянет его на себя.

– Ты ведь в интернет хотел.

– Ой, да, – Дэйв схватил смартфон. – Мне очень надо кое-что посмотреть. Я полночи не спал, думал об этой фигне.

«Конечно, не спал, но думал вряд ли… Губы, бледные всегда, и как нитка, узкие – сегодня припухли и красным налились – от поцелуев, от минета, а ещё оттого, что искусал их – так отчаянно хотел, чтобы я вставил тебе. А я медлил, и распалял тебя и себя самого до предела, я ведь тело твоё знаю вдоль и поперек, в каких местах оно на ласку более всего отзывается...»

– И что ты хотел посмотреть?

– Театральный вестник Санкт-Петербурга! – провозгласил Дэйв, держа смартфон перед лицом, как конферансье – карточку. – Та-ак, что у нас тут? Современные уроды… Концептуальные уроды… Fucking old stars… Пеньки в нашем лесу и то красивее… О, вот и наша «Карменсита»! Рецензия!

Полоцкий ссутулился и стал читать, шевеля губами, и по мере чтения на лицо его находила мрачная тень.

– Что там? – спросил Игорь, вытягивая ногу и гладя бедро Дэйва большим пальцем. Дэйв не оторвался от экрана, он несколько раз вдохнул и выдохнул, как кузнечные меха, а потом, как набрался ярости, выпрямился и прочитал вслух:

– Воспитанник лондонской балетной школы Давид Полоцкий, вопреки ожиданиям, продемонстрировал вовсе не английскую галантность, а пассионар-ность купчинской шпаны, перемежав-шу-ю-ся для пущего… блядь, Игорь, тут написано – для пущего смеха! Пассионарность купчинской шпаны, перемежавшуюся, для пущего смеха, манерными ужимками танцовщика эпохи барокко!

Игорь расхохотался, и не смог остановиться, потому что Дэйв возопил:

– Блядь, я даже ведь не из Купчина!..

Игорь выдавил сквозь смех:

– Не расстраивайся. Просто кто-то тебя, видно, не любит…

– Но не писать же такое! Не нравится – не ешь! Тут и про тебя есть!

– Даже знать не хочу.

– Надо, Федя, надо. Я и сам про тебя ещё не прочёл. Слушай. У народного артиста России Игоря Елагина роль проработана глубже… разработана ширше… короче, всякий ужасный бред. Даже хуже, чем про меня! Сексуальное инферно Хосе-Елагина зовет и манит… Акцентуация на смерть… Блин, дальше я не могу читать!

– Почему?

– Потому что там… Боже мой, боже мой. «Сорок два года – ещё не осень, но первые листья уже пожелтели. Елагин отдает все силы, чтобы блестяще справиться с партией. Это ему удается. А вот его альтер эго и сопернику Полоцкому было очень легко в сколь угодно сложных па, жаль только, что кроме собственного времени, ничего он зрителям не отдал». Тьфу!

Игорь забрал у Дэйва телефон, сам пробежался глазами по раскидистому тексту.

– Дэйв, давай не будем расстраиваться. Тот, кто это писал, недалекого ума, а очень хочет казаться умнее.

– Да конечно, тебе-то с чего расстраиваться? Как интересно получается, ты – красавец, роковой гад, секс-машина, а я кто? Цирковая обезьяна?!

– С изысканно-удлиненными балетными ногами, как тут написано.

– Ну хоть что-то, – протянул Дэйв и неразборчиво выругался. Было видно, что обижен он по-настоящему. Игорь сказал:

– Слушай, а что ты хотел? Люди за деньги пишут статьи чистым ядом. Потому что гадости читать всем любопытно.

– Не хочу гадости, хочу, чтоб хвалили… Игорь, ведь твоя мама не написала бы так!

Мама Игоря Елагина, по образованию искусствовед, работала театральным журналистом – пока пару лет назад не сочла себя, как она говорила, «заслуженной пенсионеркой», и не осела на даче в Жихареве. А в своё время брала интервью у Нуреева, писала рецензии на премьеры Баланчина, даже выпустила монографию о советском балете двадцатых годов, и уж точно не написала бы такой велеречивой ерунды.

– Знаешь, Дэйв, раньше была такая шуточка: наш магазин борется за право называться продуктовым.

– А такие борются за право называться журналистами? – подхватил Дэйв. – Да я бы их… Ух! Легко, говорите, на сложных па? Ничего я там не отдал? Блядь, они за всю жизнь от себя столько не отдали! На это только смотреть – легко…

В возмущении своём Дэйв был забавным, но следом мог оказаться в жесточайшей тоске – с ним уже бывало так после критики, год назад, прошлым летом он расколошматил все вещи у себя дома, прочитав очередной «Театральный вестник». Тогда Елагин отпаивал его корвалолом, потом джином с тоником, а потом Дэйв вытащил откуда-то из бездонного шкафа-купе кусочек гашиша, и вот уже хохотали в разгромленной квартире, среди обломков и осколков, как полоумные. И зияло в красных от гашиша и слёз глазах Полоцкого что-то чёрное, жуткое; пир во время чумы – вот на что нездоровое веселье казалось похожим, и страшно было и за Дэйва, который ни в чём не знал меры, и за себя самого.

А потом, в другие такие случаи, уже и страшно не было. Просто свыкся с мыслью, что у Дэйва порой едет крыша. Приноровился к нему, и теперь связь эта – как разношенные ботинки, которые каждый день надеваешь, жаль только, что в основном приносит она проблемы, не считая таких редких моментов, как это утро…

Игорь снова повёл пальцем ноги по его бедру, сказал ласково:

– Вот, начитался, теперь бесишься. Как и всегда. Зачем было начинать?..

– Нет, между прочим, читать рецензии очень полезно! Только не такие ругачие. Это взгляд на себя в зеркале других глаз. А вот ты – вообще не любишь читать. Ладно рецензии, а какую книжку ты прочитал последней?

– Про лечебную гимнастику при спортивных травмах. А ты, Дэйв?

– Я читал про голодные игры, – ответил он и помрачнел. – Игорь, опять ты про травму… Два года прошло, ты ведь танцуешь в полную ногу… – Он нырнул под бок к Игорю, обхватил его крепко. – Тебя же починили, правда? Ещё много-много потанцуешь. Мы будем болтаться здесь и там, ты и я, ты будешь танцевать, и я… я тоже, мы ведь больше вообще ничего не умеем…

– Дэйв, не мельтеши…

Полоцкий отдернулся и улёгся рядом, сверля Игоря взглядом.

Сейчас с виду всё было по-старому: препирались хоть и шутливо, но задевая острые углы – как всегда. Только вот расстаться с Полоцким раньше не думал. Тогда казалось, что будут долго-долго барахтаться, как две пчелки, влипшие в сладкую патоку. А теперь сладость приелась, и что внутри, около сердца, горело – всё выгорело дотла, и это утро тоже отдаёт пиром во время чумы, хоть и не так сильно, как та страшная ночь, которая началась истерическими рыданиями, а закончилась истерическим хохотом…

«Зачем травишь себя, дурак, зачем хватаешься за изжившее себя? В отношениях – уходя, уходи, не грохая прощальными приёмами, а аккуратно, словно острыми ножницами срезаешь нить».

Сейчас Полоцкий мил, а вчера он вдруг ни с чего орал перед труппой, завтра он опять дорвется до наркотиков, будет пропускать репетиции, грубить в ответ, отключать телефон. Все эти вещи предугадать легче легкого. Нежность его и ласка – такие же причуды, как всё остальное, что он порой вытворяет.

Вопреки здравым рассуждениям Игорь подтянул Давида к себе и стал целовать – запомнить, что ли, хотелось, или самому забыться? Тот вцепился в него, словно только этого и ждал, прижался горячим телом, его возбуждение, которого хватило бы на двоих, передалось мгновенно Игорю. Не прелюдия – короткая схватка, за ней следом Дэйв отпихнул Игоря, чтобы лечь удобней, раздвинул ноги и привычно расслабился, пуская в себя член, охнул и запрокинул голову, когда Игорь нашёл правильный угол. Он, мотая головой по подушке, дёргал бёдрами навстречу, чтобы получалось глубже и резче – ему так нравилось, а разве могло не нравиться ему, словно созданному для секса…

Игорь спустил в него, хоть этого он не терпел. Иной раз Дэйву, чтобы дойти до оргазма, доставало только члена внутри и нескольких движений рукой, но сейчас он надрачивал себе, и его стоило видеть. Игорь отстранился чуть, сжал соски Дэйва и не отпускал, пока тот не выгнулся всем худым крепким телом, не застонал в голос, совсем не помня, что стоит вести себя потише – они-таки в гостях, и окно настежь открыто. Набрызгал спермой на живот – и растёкся в разнеженную позу, так и не сдвинув ноги, оставив на виду выбритый мокрый пах.

Он вытер об одеяло руку, потом одеялом этим обтёр живот, хихикнул:

– Пиздец простыням...

– Вставай.

– Не могу… – Дэйв поблуждал глазами по потолку, потом глянул на Игоря и нахмурился. – А что это мы без резинки?

Игорь пожал плечами: как вышло, так вышло, хотел было встать, но Давид не дал: опрокинул назад в подушки, стиснул в объятьях.

– Ой, Игорь… Значит, ты мне доверяешь… Но вдвоем не страшно болеть. Тогда можно вообще забить на гондоны, – Игорь не мог вставить ни слова, Дэйв залеплял ему рот поцелуями. – Можно любить друг друга до конца, блядь, пока смерть не разлучит нас…

– Хватит выдумывать. Всё будет хорошо...

Через полчаса Игорь фотографировал Дэйва в саду: изящный балетный принц сидит на качелях среди цветов и зелени, и в волосах его, мокрых после душа, белая лилия из хозяйского цветника.

Вспомнился другой момент, который тоже остался на память в виде нескольких фотографий. С месяц назад, когда цвели яблони и вишни, Игорь вместе с Дэйвом ждал в скверике автобус, который должен был увезти их двоих на гастроли, и Давид так же, как теперь, сидел на скамейке, уткнувшись в смартфон, и на голову ему сыпались лепестки с цветущего дерева.

Белели они в тёмных волосах Полоцкого – а сам он совсем не радовался нарядному скверу, чудесному утру; его мучало похмелье, и хотел он только одного: выспаться после ночи в клубе. Таким Игорь и хотел его запечатлеть на фото: золотой мальчик в майском саду еле жив, и оттого полупрозрачен и хрупок.

Таким был Полоцкий: если не утомлён клубами, так помят в постели, словом, что ни день, Дэйв измученный и усталый. В какой-то мере ему было от чего уставать – едва отлепившись от Игоря да опомнившись после секса, за пятнадцать минут до спектакля он бежал бегом в театр Н., благо жил через улицу. Гримировался наспех и вылетал на сцену, и, к счастью, никто из зрителей и подумать не мог, что чуть ранее Полоцкий, мечась в поту, принимал в себя член.

Когда Дэйв наконец оторвался от смартфона и глянул на Игоря, который сел к нему на садовые качели, на лице его расцвела злораднейшая из улыбок.

– Чего там, Давид?

– Nothing special, Игорь, ващ-ще nothing… Просто художника обидеть может каждый. А художник-то может и сдачи дать…

Игорь выхватил смартфон из расслабленной руки Давида и отскочил в сторону. Под ругательной рецензией «Театрального вестника» красовался свеженький комментарий:

«зачем писать что в балете легко если в жизни не сделали ни одного па это вобще не легко это пиздец как сложно сдохнуть можно прям на сцене а вы пишете легко сами ногу к яйцам поднять не можете танцевали последний раз тридцать лет назад и ебались тогда же дрочить легко и в журнал писать легко хуйню и не отвечать за свои слова тоже легко хотя можно получить в ебальник даже а попробуй карячиться всю жизнь чтобы стать звездой…»

Дальше и прочесть не успел: началась драчка, и экран запрыгал перед глазами. Дэйв не захотел, чтобы Игорь удалил его писанину, и не сдался без боя: вот уже катались по стриженой траве, и лилия выпала из волос. Елагин хохотал и больной ногой пинал Дэйва, который, дыша, как разъярённый бык, вцепился на манер греко-римской борьбы. Пытаясь отобрать свой смартфон, он вопил:

– Игорь, миленький, пожалуйста!.. Пожалуйста, не стирай! Я ведь прав… Я правильно всё написал!..

Сингапур-Москва

Прыжковые па беспокойны, и основной
эмоциональный мотив – волнение,
волнение беспокойного ожидания,
волнение сердца, волнение жизни.
Вадим Гаевский «Дом Петипа»


Выступить в Сингапуре на гала-концерте Елагина приглашали с полгода назад. Тогда отказался из-за работы над премьерой, а теперь охватил азарт: захотелось перетанцевать напоследок всё, что можно, раз уж прощание со сценой – дело решённое.

Потому согласился выступить, когда вдруг снова пришло приглашение. А потом случайно узнал, что дирижёр концерта снова Олег Зорин.

У Игоря и раньше были романы длиной с гастроль, и не однажды случалось работать на сцене с теми, с кем провел случайную ночь. Но на этот раз в тщательно воссоздаваемое спокойствие вгрызалась едва ли не злость:

«Проклятущий Зорин снова будет стоять в оркестровой яме, и как столкнешься с ним глазами, так и выплывет в памяти эта картина, где он втрахивает в кровать с таким же точно выражением лица, с каким ведет вверенный ему оркестр в особо эмоциональные моменты… Великие тоже ошибаются, и совсем не обязательно по-великому! Можно и так, устроить бурю в стакане и подпортить жизнь случайному встречному, которому приходится думать теперь о том, как избежать неловкости».

Одно было хорошо: Олег Зорин являлся в концертный зал как обычно, с корабля на бал, за полчаса до начала представления. Хоть репетиция с ним отпадала, а после концерта можно было быстро уехать в отель.

В конце концов, решил Игорь, ерунда эти двадцать четыре минуты с Зориным, которые вовсе не наедине, а на глазах у тысячи людей, с преградой в виде оркестровой ямы и оркестра в ней. И был весьма и весьма спокоен и к полночи, прилетев в Сингапур, и наутро, когда прогоняли с Верой в тесном зальчике «Юношу и смерть», и днем, когда с той же Верой гуляли по бутикам, и вечером, когда гримировались перед выступлением.

Их выход был в начале второго отделения. В антракте рабочие устанавливали декорации, с грохотом тащили стол и кушетку, переговаривались на своем птичьем языке, а посреди сцены на реквизитном стуле сидела Смерть в лимонно-желтом платье и неторопливо канифолила пуанты. Закончив, она распрямилась, откинула волосы со лба, и Игорь залюбовался бездонными, потусторонними глазами на выбеленном лице. Тление и адское пламя, похоть и терпеливое ожидание – вот что были эти глаза! Встретились взглядами и улыбнулись друг другу: она – жадно оскалившись, он – со сладкой обреченностью самоубийцы. То ли палач и жертва, то ли любовники. О, сегодня воздух вокруг них будет гореть, черт возьми!

Зазвучала фуга Баха, половины занавеса потащились в разные стороны. Роман со Смертью начался. И закружило водоворотом, понесло над сценой, она – охотница, он – загнанный зверь, руки как черные змеи, каждый шаг – рывок за край…

Очнулся от роли своей Игорь на поклонах, когда стоял и пытался отдышаться на шаг позади Веры, уже не Черной гостьи, а грациозной прима-балерины, его постоянной партнёрши в театре Н., а заодно и подруги, близкой и милой. В ушах ещё громыхала, вместе с овациями, зловещая фуга в оркестровом переложении.

Игорь глянул на Олега Зорина, и наткнулся на его взгляд, от которого захотелось вовсе не спрятаться за узкую Верину спину и не провалиться сквозь землю.

Игорь даже не понял своего чувства, которое мелькнуло, пока они с Зориным смотрели друг на друга, но успел ощутить себя обнажённым под этим прямым, не знающим неловкости взглядом. Точно побывал на короткую секунду в ночи той, в близости, которая меньше всего была похожа на случайный секс, ни к чему не обязывающий, и вернулся назад, где свет в лицо, где нарядный Зорин стучал по пульту дирижёрской палочкой в качестве аплодисментов.

Со сцены Игорь уходил как во сне. Не дождавшись никого, с кем поехать в отель, вышел в тропическую жару из концертного зала. С восхитительной пустотой в голове, ловя свое отражение в стеклянных витринах, добрёл до ресторана в конце улицы.

Время точно остановилось, а ведь пауза не должна затягиваться, а не то фразы, разделённые ею, оторвутся друг от друга, и тогда не будет стройности, цельности…

Когда мимо ресторана потянулась толпа из концертного зала, Игорь набрал номер одного из организаторов гала, Ричарда Бриджа, с которым хорошо знаком был, и будничным тоном поинтересовался, в каком отеле остановился Зорин, если он, конечно, остался ночевать в Сингапуре.

Отель по адресу, что Рик дал Игорю, оказался стеклянной громадой, теряющейся в черном южном небе. Лифт мягко взлетел на двадцать четвертый этаж. Игорь нашел нужный номер и постучал в дверь, ощущая, что делает нечто правильное.

Щелкнул замок, и Олег Зорин, словно его не удивил поздний визит, поздоровался с улыбкой и посторонился, пропуская Игоря в номер.

Да не в обычный гостиничный номер: посреди огромного пространства, отделенного стеклянной стеной от неба и ночного города, стоял белый рояль.

– У вас тут прямо по-царски, – сказал Игорь. Зорин рассмеялся:

– Ну знаете, здесь нет ни золотых унитазов, ни хрустальной люстры.

– Пожалуйтесь дирекции.

– Я сам дирекция, – ответил он, и Игорь понял, отчего попал-таки на гала-концерт, от которого отказался вначале. Идея пригласить Игоря и Веру, похоже, исходила от самого Зорина, а Игорь даже не удосужился дочитать список всех организаторов. Какой же идиот, ей-богу, правильно Дэйв обзывает танцовщиков спортсменами без единой извилины…

– А хотите, сыграю вам? – предложил Олег Зорин.

– А вы играете? – спросил Игорь. Подумал, что ведь дирижеры играют на всём, чем угодно, а уж он и подавно.

– Играю, как умею. Упростил немного, под свое умение, ноктюрн фа минор Шопена. Который опус пятьдесят пять, номер один. Вот, послушайте.

Он сел за рояль и начал играть мелодию, которую Игорь знал, и даже вспомнил, что она звучала в одном из одноактных балетов Роббинса, что шли в московском музыкальном театре Станиславского – он случайно попал тогда на премьеру.

В мелодии, простой и чистой, звучала та высшая откровенность, что не требует слов.

Не ошибкой ночь была, и не глупостью! Олег Зорин тогда, в ответ на доверие Игоря, себя настоящего ему открыл, и теперь рассказывал об этом, но не голосом своим, хриплым, и, как наждачная бумага, шершавым, а музыкой.

В ответ на ноктюрн следовало дать что-то взамен. Игорь бесшумно сбросил жесткие ботинки и босиком вышел на середину комнаты. Не задумываясь, смотрит ли Зорин на него и что подумает, встал лицом к панорамному окну и стал танцевать то, что шло из души.

Ловя мелодию, он сделал несколько пробных па. «Вздох» рукой, вытянуться на высоких полупальцах и медленно отвести ногу в аттитюд … Его отражение в стекле, тающее в сумерках, на бесконечные два такта замерло, почти оторвавшись от пола.

Тело точно всегда знало, какой танец сплести под музыку, что охватывала Игоря волею Олега Зорина. Позы, сменяющие одна другую, сливались с аккордами рояля.

За стеклом – чужой город в душной тропической ночи, над морем, что чернело дальше верениц огней, озаряли небо сполохи. Молнии? Выходит, буря, что невидимо налетела тогда в Нью-Йорке, из игры воображения приходила в действительность. А значит, всё остальное тоже было по-настоящему…

Рояль разбушевался виртуозной вариацией – зря Зорин говорил о своей игре с пренебрежением, играл он отлично.

Игорь придал своему танцу энергии: пируэт, несколько прыжков, в которых тело вытягивалось струной, но приземлялось бесшумно и мягко.

В ночном небе раскатился гром, в котором утонули аккорды. Следом ливень, стеной, размыл великолепную панораму за стеклом. Зорин закончил играть, уступая стихии место в звуковом пространстве. Игорь в полушутливом поклоне склонился перед ним, взял его руку, жилистую, твердую, и, не сильно-то задумавшись, поцеловал, обдавая дыханьем, частым и жарким после танца, и добавил зачем-то:

– Я здесь, Олег, я здесь…

Зорин руку не отнял.

– Вижу, здесь вы, и никуда пока не сбежали.

– Теперь не сбегу.

Игорь засмеялся, опустил голову, опершись на крышку рояля. Он не мог сказать Зорину, что чувствовал – боялся произвести впечатление человека, окончательно тронувшегося умом.

«Сгораю в этой музыке, которая, благодаря вам, является на свет, и знаю, что смогу возродиться, сгорев – феникс точно. Возродиться сейчас, а потом – безо всякого сомнения – на сцене. Тогда правильно уходить со сцены, когда больше нечего отдать от себя, а если ещё можешь вытащить из души что-то, и силы не иссякли, чтобы выразиться танцем – значит, не пришло время лебединой песни…»

– О чем вы думаете? – спросил Зорин, и Игорь опешил, осознав, что затянул здоровенную паузу в разговоре.

– Знаете, сложно в сорок два столько танцевать, сколько я танцую. И я… я ведь уйти со сцены собрался. Никому не говорил, но для себя решение принял. А вот сейчас кажется, что сил, как у молодого.

– Рано вы себя со счетов списали, Игорь. Танцуйте. Я вот вообще не думаю, сколько мне. Есть силы, и есть возможность делать то, что делаю – и я не останавливаюсь. И жизнь не останавливается. Завтра утром вылетаю в Москву. Из-за разницы во времени у меня будет целых пять часов – для того, чтобы сыграть вечером в консерватории. Играть будем Шостаковича и Брамса. За роялем Гуцулов. Послезавтра в Страсбурге у меня «Лоэнгрин». Через три дня в Вероне «Аида»…

Игорь остался на ночь, и так вышло, что вместе с Олегом Зориным полетел наутро в Москву.

Просто не смогли друг от друга оторваться, и Зорин заказал через своего московского менеджера ещё один билет на тот же рейс, которым летел, и ждал Игоря в такси, пока тот собирался в спешке в своём отеле, а потом сидели рядом в бизнес-классе, и Олег дремал, касаясь Игоря локтем, а Игорь смотрел в иллюминатор и думал.

Шум дождя, и раскаты грома в южном чернильном небе, и ноктюрн Шопена, и хриплый голос Зорина, и его чуткие руки, и он – внутри, с его напором и жаром, всё было, одним словом, правильно. Из нелогичных действий, из смятенья чувств выстроилась изумительная слаженность. Комфортно было и засыпать рядом с Зориным, и просто сидеть с ним в самолете. Потрясающе было отдаваться ему, и плавить его поцелуями, и вот так улетать в Москву вместо Питера ради того, чтобы продлить время, проведенное вместе.

Жаль только, времени недоставало: вечером у Олега выступление с пианистом Гуцуловым, а потом Страсбург и Верона, и не представлялось ни единой причины, по какой Зорин мог притормозить хоть на чуточку. Но всё же, ясно было, что от загруженности обоих не заглохнет музыка, что звучала между ними теперь.

На концерт Игорь не пошел, хоть Олег и звал: показалось, что либо уснет, либо вовсе издохнет от зубодробительной игры Гуцулова после девяти часов лету. Олег привез его в свою квартиру на Тверской, которая напоминала очередной гостиничный номер: в ней пахло свежим ремонтом, она была роскошной и совершенно необжитой.

– Я лучше на тебя вблизи смотреть буду, чем издали, – сказал Игорь, когда Олег упаковывал в чехол костюм, который выбрал для выступления. И сам, будь его воля, не разлучился бы с Олегом Зориным, красивым и в футболке с джинсами вместо смокинга.

– Ладно. Поспи, или если хочешь, компьютер включи. Где-то есть книги с прежней квартиры. В коробках. Чувствуй себя как дома, короче...

Зорин уехал, и Игорь слонялся по комнатам, и, конечно, не чувствовал себя как дома, странно было бродить одному в этой квартире, неуютной, заставленной какими-то коробками, ящиками, картонными подарочными пакетами. Скорее всего, Зорин недавно переехал сюда, а может быть, и давно, просто так и не разобрал вещи с переезда – эти его легендарные пятьсот концертов в год не позволяли помногу бывать дома.

Игорь позвонил Давиду Полоцкому – тот не летал в Сингапур на гала и вообще в те дни не должен был выезжать из Питера. Давид чуть ли не сразу взял трубку, и говорил быстро, суетливо, шмыгая носом за каждой фразой.

– И какого хера ты делаешь в Москве? Ты зачем туда поехал? Тут столько новостей, Игорь, столько новостей. Да нихуя никаких новостей! Цирк наш не сгорел. Эти клоуны ещё не разбежались. Худрук меня достал. Постановщики из Берлина – мудаки и уроды. Когда ты, блин, приедешь?

Игорь спросил, не сомневаясь, что попадет в точку – Полоцкого он знал хорошо:

– Ты что нюхал-то?

– Так…

– Так – это кокаин или «спиды»?

Смешок в трубке, и шмыганье.

– Одно из двух, – сказал Дэйв игриво.

– Позвоню в театр, – ответил Игорь. – Пусть не пускают тебя заниматься.

И вправду нужно было звонить – уже случалось, что Дэйв в амфетаминовом угаре репетировал партии и загонял себя до полусмерти.

– А я туда и не шёл. В театр. Нахуй я там нужен такой?

Навалилась усталость, какой давно не было, словно тонну кирпичей положили на плечи.

– Прости, Дэйв. Я занят, не могу больше говорить. Ты будь осторожен. Я переживаю, вообще-то…

– Какая тебе разница, мы же сегодня не встретимся. А завтра приедешь?

– Не знаю.

– Ох, Игорь. Как же это сказать… Какие отходняки меня ждут!.. Ты уж приезжай скорее – мне ведь будет хуёво.

Значит, «спиды», от кокаина не бывало последствий назавтра. Игорь позвонил худруку, потом уснул на кровати Зорина, делать всё равно было нечего, и отсутствие забот сбивало с толку, а разговор с Давидом свёл хорошее настроение к нулю.

От Дэйва, лишенного особой чуткости, непросто было отделаться – он считал, что Игорь Елагин закреплен за ним и не замечал никаких перемен. А откровенный разговор мог привести к скандалу на весь театр, к тому, что оставаться с ним в одной труппе станет невыносимым. Так пока и жили: можно сказать, что мирно, но в холоде, не считая той поездки на дачу в Гатчину. А Полоцкий разрушал себя страстно и планомерно, и нельзя было не чувствовать вины за это – хотя вины, на деле, не было, а была своя жизнь, вовсе не отданная чужим капризам и слабостям.

А больше и не стоило звонить никому: всё-таки в Москве Игорь оказался спонтанно.

Олег явился куда раньше, чем Игорь ожидал: в пол-одиннадцатого вечера. Он втащил в дверь огромную корзину цветов за хрустящую целлофановую верхушку, и показалось, сам смутился из-за этих цветов, что подарили ему на концерте, потому что так и оставил их среди холла, махнул рукой:

– Да пусть будут…

Зорин, видно, уехал из консерватории домой, едва откланявшись. Он и не переоделся, только закатал рукава белой сорочки, и распустил галстук-бабочку, белая лента ее болталась под воротничком.

Вид у него был взмыленный, и какой-то потерянный. Игорь понял, что Олег испытывал – ему самому хорошо знакомо было это чувство. Когда сходишь со сцены, выложившись до конца, внутри тебя зияет полнейшая пустота, которую в первые минуты не заполнить ничем. Потом-то этот внутренний прогал затягивается, и на самом деле, чтобы опомниться, не так много времени нужно, но пока не пройдет это время, в тебе нестройность целого мира. Приходят мысли, что выступление могло бы получиться куда лучше, чем вышло – но ты слишком вымотан, чтобы по этому поводу расстраиваться. Да и не расстроишься по-настоящему, когда публика оглушила овациями, просто к радости и ужасу от произведенного успеха примешивается и легкая горечь: мог бы лучше, мог больше отдать от себя, а не дал…

– Как сыграли? – спросил Игорь для приличия.

– Старались. А уж что хорошего можно было услышать в "консерве" сегодня – пускай критики пишут...

– Зря вы так говорите, Олег, хорошо ведь играли, – Игорь обнял его, ощущая под ладонями мокрую ткань сорочки.

Отчего снова "вы"? Вчера на "ты", ведь наводит тоску это "вы" после страсти – а сейчас снова, будто Зорин вернулся не собой прежним, а тем, с кем Игорь мало знаком.

– Вы потрясающий дирижёр, Олег. А Гуцулов великий пианист. Так говорите как есть, что играли, как боги! А то – "старались"...

Заполняется эта внутренняя пустота теплыми словами, ведь природа ее отчасти и в том, что до конца в себе не уверен – и нет ничего плохого в такой неуверенности, от нее и репетируешь вдумчивей, и вообще, развиваешься... Хотелось говорить и говорить все эти хорошие вещи маэстро Зорину, раздавшему всего себя и оттого в своей усталости великолепному – а кто еще скажет, если он удрал с поклонов, и кого он будет слушать так, как Игоря, в объятьях, сильных и долгих...

– Я в вас уверен, Олег, больше, чем вы сами в себе уверены. Потому что вижу вас со стороны. И то, что вижу... – Игорь рассмеялся, сжал Зорина крепче в руках, – По мне – так все в вас прекрасно.

– Ох, ладно тебе...

А потом – целовались у корзины цветов в холле, целовались в спальне, и у кровати пошвыряли одежду. Тело Олега Зорина было жаркое-прежаркое, и от запаха чуть влажной кожи Игорь сделался что пьяный. Целовал Олега и точно падал в него, ласкал с жадностью, в полузабытьи метался над ним. Перехватил его запястья и опустился вниз – и вовсе закачалось в голове от ощущения, как проскальзывает по губам, по нёбу, по языку твердый член. Вкус оставался солоноватый, бесстыдный, а главное, Зорину эта ласка нравилась, и можно было заглядывать в глаза ему – впрочем, не ища никакой осмысленности, ради того лишь, чтобы и его и себя распалить больше.

Потом, держась за колени Олега, под его взглядом вгонял в себя член весом своего тела.

Выгорело всё терпение, что медлить давало. Олегу, великолепному маэстро Зорину – отдаваться стоило так, чтобы до тумана в глазах, до оргазма без рук, до полной и безоговорочной капитуляции: вот он я, весь – тебе, принимаю твою плоть и наполняюсь тобой, загораюсь от твоего огня…

Упал Олегу на грудь, впился в его плечи и задвигался яростно, едва ли понимая, что причиняет себе боль, что в этом бешеном темпе не продержатся долго оба. Зорин, может быть, в первый раз послушный чужой воле, хватал ртом воздух, и Игорь ловил губами пульсирующую жилку на его горле.

Потом лежали рядом, оседала золотая дымка, и чуть подрагивало тело после всего, что случилось. Опустошение совсем другого рода, нежели после концерта, пришло к обоим – ни единой мысли, ни единой тревоги, только бы смотреть друг на друга, и вести беззвучный разговор – ведь в такие моменты и без слов всё понятно…

Среди ночи позвонил телефон. Игорь вскочил и вылетел из спальни: звонил Дэйв, а уж что он предпринял, накачавшись амфетамином, и к чему это привело – оставалось только догадываться.

К счастью, ничего плохого не случилось – просто Дэйв с приятелем хотел из одного клуба отправиться в другой – только вот мосты развели. Приятель уехал на такси, а Полоцкий шагал теперь домой по ночной улице и хотел говорить о том и о сём, что у него, взбудораженного наркотиками, на душе было.

– Мне такие цветы на спектакле передали, Игорь! Еле унёс. Такие вонючие, белые – шик! Наверно, кто-то богатый любит меня. Я думал, вдруг в цветах записка. Расковырял к хуям весь букет – нет записки. Я знаю, что это такое, Игорь. Это альтруисты. Только они так делают. Чистая любовь и никакой записки. Поставил эти цветы к тебе в гримерку – ты ведь альтруист тоже. Правда ведь, Игорь, ты альтруист?

Игорь молчал, взбешенный звонком в четыре утра. В трубке слышалось дыханье Давида и даже то, как он топал ботинками по тротуару. Можно было отключить телефон, но какое-то болезненное любопытство заставляло слушать Полоцкого, который после амфетамина никогда заткнуться не мог.

– Пи-и-тер! – протянул Дэйв. – С тех пор, как приехал – ненавижу Питер! Эти гнилые дворы, эти стрёмные подворотни, и повсюду, повсюду – финтифлюшки! Лепнины! Карнизы! А эти мосты? Кто это придумал, что простому человеку ночью нельзя попасть куда надо! А ты помнишь, Игорь, как драл меня под «спидами»? Как я рыдал, потому что, блядь, не выдерживал?

– Не ори ты на всю улицу!..

– Да плевать я хотел на всю улицу! – крикнул Полоцкий, но голос тут же понизил, дал хрипотцы в него. – Всего две дорожечки, и ты – секс-машина, а твой маленький Дэйв на грани сердечного приступа. Ой, блин, сердце останавливалось! А ты – ты не останавливался! Шире ножки, Дэйв! Подожди, Игорь, миленький, подожди, мне так хорошо, что я точно сдохну сейчас, дай мне утереть слёзы, и слюни, и сопли. Тихо-тихо-тихо, Игорь, любовь моя, вера моя, черт возьми, ты как… ты как поршень от этих «спидов», и мне так невыносимо хорошо…

В трубке раздался шум.

– Что там такое?

– Это я прыгаю по улице, – судя по всему, и правда, прыгал, держа телефон около уха. – Я больше не могу идти. Я вообще не могу ходить по Питеру пешком – так он меня бесит.

– А такси?

– Ой, я боюсь. Вдруг меня обворуют. У меня маленькая зарплата. Что с меня воровать. И знаешь, что я хочу знать? Почему ты, Игорь, всегда ебешь меня так, словно мстишь мне за всё? Почему ты со мной, как с хрустальным, всего пару раз? Отвечай!

– Потому что ты не хрустальный, – тихо, чтобы Зорин не услышал вдруг, сказал Игорь и сгрёб в кулак волосы на макушке. «Было бы очень смешно, если бы я сейчас выдрал клок» – отстраненно подумал он.

– Конечно не хрустальный. Я прочный. А ты испытываешь, насколько мне прочности хватит. А ведь может не хватить, слышишь, Игорь, слышишь? – он снова орал, и Игорь чувствовал, что понемногу краснеет от таких разговорчиков дома у Зорина, и надо было всё это заканчивать…

Впрочем, потом Дэйв стал ругать театр Н. и тех, кто работал в нём, на что потом перескочил – Игорь и не запомнил, он только стоял, как прилипший, у окна, слушал и крутил край занавески, а когда с Дэйвом наконец удалось распрощаться, понял, что заснуть теперь точно не сможет.

Осторожно, чтобы не разбудить Зорина, лёг обратно в постель.

– А это кто? – спросил Олег хрипло, почти шёпотом – чтобы говорить со сна нормально, ему надо было как следует прокашляться. Черт возьми, если Олег ревнивый… Впрочем, скрывать от одного его то, что, кажется, знали все и каждый, не было смысла.

– Полоцкий. Из театра. Поговорить он хотел. А не спит он, потому что под «спидами»…

– Послал бы его.

– Так и сделал.

– Семь минут посылал?

Семь минут! Не так уж и много, а Зорин, как дирижер, прекрасно чувствует время. И врать ему невозможно, во-первых, он поймет, где вранье, где нет, а во-вторых, хотелось ему все-все-все о себе рассказывать…

– Я с Полоцким так долго пытаюсь расстаться – не один даже месяц. Как устал от него! Я при нем теперь как нянька – уже и вспомнить сложно, что между нами раньше было. А ведь потрясающе было, как в космос улетали – порой и безо всякой наркоты…

Стоило остановиться, но Игорь почувствовал, как что-то хулиганское не дает ему – не хуже Дэйва! – замолчать.

– Он меня так зацепил поначалу! Безбашенный, артистичный… А потом чем зацепил – тем и оттолкнул. Он везучий парень: в двадцать пять лет никаких мозгов. Так надо уметь. Я вот не умею. А его жизнь ничему не учит, она для него сцена, где он выпендривается, как можно и как нельзя. Он ушёл со страшным скандалом из одной американской труппы, я перетащил его к нам. Он стал моим протеже. И этим-то я его и испортил. Он не взрослеет, пока вокруг него носятся. И получилось, что получилось: в театре теперь от него вешаются, а я вообще не знаю, что делать с ним и со мной тоже…

В темноте выражения лица Зорина было не разобрать, и Игорь подумал, что сейчас он выйдет из себя, и надо бы извиниться. А Олег сказал:

– Теперь тебе остается только уйти из театра.

– Шутишь?!

– Почему же.

– С чего это мне – уходить? Пускай сам уходит!

– А сам он не уйдёт. Поэтому – ты. Переходи ко мне в театр, у нас маловато премьеров. А не то Полоцкий сживёт тебя с бела света.

Ну конечно, Зорин теперь измывается! Игорь дотянулся до его тела, повёл ладонью по горячей коже.

– Сманиваете кадры, Олег Васильевич? Не рановато ли мне после двух… трёх ночей, трудовую книжку к вам перекладывать? Я совсем ведь не знаю вас, театр ваш – знаю, а вас – отнюдь нет…

Игорь лёг на бок, отвернувшись от Зорина. Даже жалко стало, что красивый жест нельзя расценить всерьез: кто приведёт новым премьером немолодого танцовщика? Зорин сжал его плечо.

– Извини. Я уже понял, что ничего не получится. Можно пригласить тебя как guest star, придешь?

Игорь поразился – и промычал в ответ что-то неразборчивое. Вот как бывает! За сутки он у Зорина повсюду: в его постели, в его невероятном графике, а теперь Олег зовет в свой театр, хоть и нет в этом настоящей потребности.

Олег притянул к себе, и лёг между ягодиц его член, горячий и твёрдый. Игорь хотел скользнуть вниз, чтобы снова ртом ласкать его, ощущая гладкость кожи, ища, где более всего чувствительна плоть, но Олег удержал за плечо, обхватил крепко-накрепко, и вошёл безо всякого сопротивления.

Игорь обернул голову, подставляя под поцелуи щёку и угол рта. По правде говоря, было больно, потому что прежде совсем не осторожничали, голодные до близости, угорелые от неё. Игорь хватал воздух сквозь стиснутые зубы. Хотелось, чтобы Олег знал про боль, что причинял сейчас, раскачиваясь внутри: незачем было скрывать её, секс она делала честнее и ближе.

В руках Зорина, да ещё под одеялом, было так жарко, что можно было растаять, и Олег сжимал поперёк груди так тесно, что можно было прирасти к нему. Дурацкая, смешливая гордость посвёркивала искоркой: а ведь маэстро Зорин ревнует! К Полоцкому, к жизни той, что остаётся за пределами его видения. А как по-другому, одно это тело, сильное и гибкое – уже повод для ревности, и безо всякого сомнения, Олег захочет обладать им до последней жилочки. И ведь это правильно – отдавать себя Олегу Зорину, это в картину мира укладывается, потому что и боль, и грядущая через несколько часов разлука ничего не портят – до того хорошо…

На букву «Л»

Стоя там, на эстраде, и отмеривая первые такты
симфонии Шумана или Бетховена, вы становитесь
мишенью для тысячи взглядов, вы –очаг,
из которого каждый черпает свет и тепло.
Шарль Мюнш «Я – дирижёр»

Утром даже будильник взвыл не слишком противно и истошно. Пахло кофе, на постель светило солнце, и Елагин встал с охотой, будто выспался вдоволь, хотя сна на всю ночь пришлось часа три. Он принял душ и оделся, и пришел на кухню к Олегу – тот встал раньше, а теперь сидел за столом и перелистывал толстенную партитуру.

– Поеду сейчас на «Сапсан» – сказал Игорь. – Выписал себе на час дня репетицию. Завтра в «Лебедином озере» танцую!

– Вот как. И у меня завтра про лебедей – «Лоэнгрин».

Игорь распахнул окно, впуская свежесть утра, шум города. Высунулся наружу, вдохнул полной грудью. Поглазев по сторонам, повернулся к Олегу Зорину.

– Что, улетаешь навстречу белым лебедям?

Игорь рассмеялся.

– Уже лечу!

Зорин улыбнулся и снова вернулся к своей партитуре – в некоторые листы её вглядывался подолгу и пристально, где-то карандашом делал пометки под нотными строчками. Игорь пил кофе, прислонившись к подоконнику, и смотрел на него.

Потом поставил чашку, подошёл к Зорину и, взявшись за стул, на котором тот сидел, подтянул его поближе к свету из окна.

– Ты чего?

– Так освещение классно падает, – объяснил Игорь, он вернулся на место, на котором прежде стоял, и увидел, как красиво и мягко теперь подсветились черты лица Олега Зорина.

– Я в этом разбираюсь, – сказал Игорь с гордостью. – Если меня выгонят из театра, я буду работать фотографом на всяких там модных съемках.

Зорин подтащил к себе ноты и пожал плечами:

– Я ночью уже сказал, куда тебе податься, если выгонят из театра…

– Олег, я сделаю фотографию, можно? Маэстро Зорин за работой…

– Потом твой Полоцкий увидит её и подобьет тебе глаз.

– Нет, не надо, не к лицу ревность… – Игорь достал смартфон и ловил рамочкой кадра Олега с партитурой.

В этом летнем утре, безо всяких фильтров цветастом и ярком, Олег Зорин получился на первых кадрах очень серьезным – словно не у себя на кухне сидел, а на собрании руководителей театра. Потом лицо его просветлело.

– Так красиво, – сказал Игорь. – Буду разглядывать в поезде.

– Ты не опоздаешь на поезд-то?

– Если что – я ка-ак побегу! Я бегаю – ух! Я до балетной школы в легкоатлеты хотел. Ой, Олег, такое хорошее настроение… Порой не знаешь, где силы взять, а сегодня – «Сапсан» догоню.

Ответ Олега Зорина поставил всё на место – и сколько надо было иметь чуткости, чтобы так запросто объяснить то, до чего Игорь сам не догадался!

– Ты отдал премьере всего себя. А теперь восстанавливаешься…

– Кармен меня, значит, сгубила?

– Ну не сгубила же.

– Ты не дал…

Потом Олегу позвонили, и он разговаривал, а Игорь ждал, пока он закончит – не уходить же просто так, ни слова не говоря. Маэстро сосредоточен был и деловит, а Игорь чувствовал себя весьма-таки лишним в этом рабочем дне, что начался на кухне за чашечкой кофе, а закончиться должен был в другой стране после нескольких часов за дирижёрским пультом.

Елагин взял сумку и встал в дверях. Олег наконец распрощался с собеседником, и спросил уже у Игоря:

– Ты телефон мой знаешь?

Никакого телефона Игорь не знал – так и уехал бы, словно собирался общаться через флюиды. Он записал номер, сказал:

– Я тебе позвоню, когда лебеди у нас с тобой будут…

Звонил на следующий вечер и ни единого раза не попал на антракт, чтобы Зорин взял трубку. Может, ему, дирижёру, во время спектакля вообще было не до личного телефона.

А «Лебединое озеро» с Игорем Елагиным в роли принца Зигфрида шло своим чередом.

Это «Лебединое» было совсем не такое, как все недавние, где танцевал. Выходил Зигфридом примерно раза четыре каждый год, знал роль умом и телом, но этим вечером точно дебютировал, шёл нехоженой дорогой – она и захватывала, и пугала до холодка по спине, и была, без всякого сомнения, усыпана самыми колючими розами. Стоило пройти через боль к финалу, не оборачиваясь, не сбавляя воодушевления ни на миг, и Игорь знал, что энергии на это у него хватит.

Когда ждал в последнем акте своего выхода – смотрел на сцену, на кружевной узор танца лебедей, и за музыкой слышался стук колес «Сапсана», который набирал скорость, и по мере того, как он удалялся от Москвы и мчался в Санкт-Петербург, натягивалась до предела нить, связавшая двух человек.

Сейчас она звенела от натяжения, эта нить, и на другом конце ее был «Лоэнгрин» у Олега Зорина. Хотелось верить, что и там финал близился, ведь после спектакля нужно будет скорее дозвониться и сказать, что видел внутренним взором, как Олег дирижирует оперой, и картина эта была такая живая и яркая, словно Игорь стоял рядом, или ловил его в объектив фотокамеры.

Хотя такого он точно не скажет.

Он сам не знал, что станет говорить Олегу: всё, что лезло на ум, вряд ли получилось бы произнести вслух. Но разговор – потом, когда из сценического зазеркалья вернешься на твердую землю, когда из принца Зигфрида станешь обычным Елагиным, спустишься на подземную стоянку и залезешь за руль серебристой «Мазды»…

А сейчас – истекает время до выхода на сцену, Олег в другой стране за пультом, и всё, что у них есть на двоих – это музыка.

Вагнер, которому Олег Зорин в этот вечер отдан – его музыка сказочная, не похожая ни на что в жизни обыденной, она – латы рыцаря, красивые и тяжёлые, и Зорин жестом своим оживляет их. И тогда с громом, воем и скрежетом из зыбучих песков поднимается гигант и заслоняет собою солнце, тусклое на дымном небе. Он встает и шагает в этой неповоротливой броне, и уводит за собою: за горизонт, в миры странные и причудливые…

Скрипки – крылатые бестии, медные духовые – древних богов поступь, голоса не земные – заоблачные, и над всем этим – маэстро Зорин, и глаза его черны и яростны, как бушующее над ночным Сингапуром небо…

Между тем, за пять часов, что идёт опера Вагнера, можно здорово замаяться, и, чтобы до финала долететь, а не доползти со спотыканиями – Зорин призывает все силы своей души, собирает волю в кулак – как сам Игорь, проживающий сейчас «Лебединое озеро». Маэстро устал уже весьма и весьма, и у него даже пот с кончика носа капает, но его неудобства малозначимы, потому что сейчас он спускает лавины с гор и вычерчивает в небе молнии.

Так смотреть бы, как он перед многими людьми обнажает свое вдохновение, внутренний огонь, от которого невозможно не вспыхнуть. И от красоты Зорина глаз не отвести: открытое лицо, освещённое сценическим и внутренним светом, лёгкие руки сплетают из воздуха музыку, осанка – точно упругий стержень держит худощавое тело.

Дотянуться бы рукой до Олега! – а не дотянешься, но только отчего-то сейчас кажется, что держишь его душу в ладонях – то ли оттого, что так ясно представляется он за пультом, то ли оттого, что полтора дня, проведенные вместе, до сих пор не провалились в былое.

Поначалу Игорь не придал разлуке никакого значения, но в «Сапсане», наблюдая, как мчится за окном приветливое русское лето, чувствовал запах Олега на коже и вкус его на губах, и сердце, как берег волною, омывало тоской и нежностью. А потом – пустая ночь в пустой постели, и невидимая стена между всей суетой дня и внутренним ощущением себя самого, точно рождавшегося, с болью и радостью, заново…

Два дня назад уверен был, что покинет сцену, а теперь уверенность эта шаталась и рушилась: да неужели можно взять да уйти? Не танцевать «Лебединое», которое обо всём, что чувствует каждый человек в любви; не танцевать другие балеты, любой из которых – целая маленькая жизнь; не выходить на сцену, неся, точно Данко, своё пылающее сердце в руке… Как ошибочны бывают устремления, и как сладко понимать, что, претворяя иную идею в жизнь, успел вовремя остановиться!..

Чуть-чуть до такта, на котором выходишь, и стихает разноголосье мыслей, остается только благодарность Олегу Зорину – за то, что собрал по частям и пустил в новый полёт. Впрочем, благодарность – совсем неправильное слово для Олега, правильно сказать, что хотел бы дышать им, как воздухом, и тогда, может быть, никогда не иссякнут силы, чтобы танцевать, чтобы жить…
А дальше приходит время ступить вперёд – под сценический свет.

Синкопированный ритм

Он играет на похоронах и танцах,
Все зовут – там и тут.
И ни там, ни тут не может он остаться,
Снова ждут – там и тут.
«Машина времени»


Три дня спустя Игорь оказался в Москве – проездом, он подгадал, чтобы между рейсами получился большой промежуток, потому что Олег Зорин тоже был в Москве, и подворачивалась возможность увидеться.

Олег был на репетиции, нужно было взять у него ключи от квартиры на Тверской и там дождаться его. Он сказал, что устроит, чтобы Игоря впустили в здание театра.

Игорь прошёл между рядами неосвещенного партера под оркестровую музыку. На сцене сидели певцы на стульях, сзади них громоздились части декораций.

Картина, что предстала в воображении, когда Игорь танцевал «Лебединое», теперь обрела плоть: перед его глазами Олег Зорин дирижировал оперой. Может, даже репетировали Вагнера – Елагин на слух не узнал.

Но не существом эфемерным, не богом и демоном в едином лице, возвышающимся над стихией, а обычным человеком предстал Олег Зорин, торчавший по плечи из-за бортика оркестровой ямы.

Игорь подошел ближе и сел в зрительское кресло. Сложно было отказать себе в удовольствии посмотреть на Олега в работе. Он не расслышал, что Зорин, перекрывая музыку своим хрипловатым голосом, говорил оркестру, да толком и не понял, доволен был маэстро, или не слишком. Да, всё это было значительно – но не важно.

А важное состояло в том, что Олега Зорина можно было зачерпнуть из воздуха – и заполнить разреженное пространство. Можно было смотреть на него и улыбаться украдкой – благо никто Игоря не видел, сиденья рядом с ним пустовали, а режиссеры, репетиторы, и бог знает, кто ещё – все сидели большой гурьбой в отдалении. А ещё, даже ничего на оперной репетиции не понимая, можно было в очередной раз удостовериться, что Олег принадлежит своей работе – музыке – целиком и полностью, и здесь, за дирижёрским пультом театра, в котором он главный художественный руководитель, он совсем-совсем на своём месте.

Счастье видеть маэстро Зорина выплескивалось, не смешанное с ревностью. Есть право вступать в жизнь Олега – но не тянуть его самого в сторону. Вовсе нет права соизмерять его любовь к музыке с чем бы то ни было. Ревновать – портить золотистую ауру, которая облекла двоих ещё тогда, в роскошном сингапурском отеле.

Олегу пришлось ответить на телефонный звонок, он остановил оркестр и отвернулся от пульта. Пока разговаривал, ерошил волосы на макушке пятернёй левой руки.

Елагин встал и подошёл ближе. Олег, как заприметил его – с честной широкой улыбкой протянул руку. Выудил из кармана джинсов ключи и вручил Игорю под перекрестными взглядами оркестрантов, не задумываясь о произведенном эффекте. А эффект, как показалось Игорю, был: уходя из зала, он ощущал, что к спине липли любопытные взгляды.

«Пойдут теперь сплетни!» – подумал Игорь с раздражением. А как оказался на улице, одернул себя: «Какие сплетни-то? Мало ли, что это были за ключи? У меня же не написано на лбу, что я сплю с маэстро Зориным! Или написано?!»

Пообедал в ресторане, а потом, благо времени свободного было достаточно, пошёл гулять к Красной Площади. Когда через входные ворота увидел залитую солнцем, наводненную людьми ширь её – справа Мавзолей, впереди собор Василия Блаженного, подумал – а когда в последний раз бывал на Красной площади? Ведь так давно – девяносто четвёртый, а может, даже девяносто второй… Была зима, и позёмка стелилась по брусчатке, точно в степи, метель сгоняла с открытых мест случайных прохожих – сейчас казалось, что только сам Игорь и Вадик, тогдашний его любовник, плелись по площади наискосок – а больше никого кругом и не было, вообще в то время было не до беззаботных прогулок…

Напротив мавзолея Вадик протянул Игорю апельсин – большой, ослепительно яркий среди зимы.

– Кстати, с праздником тебя.

– С каким ещё?.. – спросил Елагин едва не с возмущением. Какие к черту праздники, если даже на главной площади страны стыло и так непразднично.

– Сестренке сегодня три года…

Времена после перестройки такими и помнились – словно ветер гулял, не стихая, по улицам и по домам, переворачивал всё кверху дном. Кого замораживал насмерть, кому опустошал душу, а кого отрывал от земли и уносил далеко-далеко…

Интересно, что Олег Зорин делал в то время, каково ему жилось, испытал ли он тогда, как сам Игорь, в награду за служение музам – до боли обидную бедность, испытал ли отчаянье и злость от вида полупустых, выстуженных зрительных залов? За кого и за что цеплялся, чтобы не опустить руки от понимания, что брошенные на произвол судьбы люди отвернулись от «классики» более, чем когда бы то ни было?

В квартире Зорина Игорь увидел цветную фотографию в рамочке, на которой и не узнал вначале Олега – так он был молод. И, хоть фотографировали его сидящим за пианино, походил он не на студента консерватории, а на тощего весёлого цыгана или пирата: чёрные кудри, папироска в зубах, рукава рубашки закатаны. И рубашка ни дать ни взять цыганская, на голубом фоне – красные маки. В кадре обнимала Олега за плечи дама с бокалом, смотрела вперед призывно и пьяно, и даже ножку одну в оранжевой туфле ставила на табуретку, на которой сидел Олег.

Игорь слышал однажды, как сплетничали про дирижёра Зорина, дескать, молодость он провёл «лабухом» в ресторане, да так этим самым «лабухом» по сей день и остался. Игорь забыл тогда этот слушок, потому что не поверил ему ни на секунду.

Хотел спросить про это фото, но когда к одиннадцати вечера Олег приехал, улетучилось из головы все, что хотелось и у него спросить и самому рассказать. Не было никакого терпения. Как соприкоснулись обнажённой кожей, уже были у грани той, за которой начинается безрассудство, потому не слишком осторожничал Олег, когда рухнул на Игоря и внутрь его…

А как пришли в себя, Игорь спросил про фотографию. Олег улыбнулся, откинулся в подушки.

– Моё любимое фото с тех времен... Теплоход «Светлана», восемьдесят шестой год. И страшно подумать: почти тридцать лет уж прошло…

– Ты правда играл на теплоходе?

– И на теплоходе, и в ресторане. Один играл, и в эстрадном ансамбле. Прямо как в песне поётся: он играет на похоронах и танцах. А ещё на свадьбах, банкетах – чаще всего, на банкетах конечно…

– Обалдеть! В жизни бы не поверил, что ты … Такой, каким видишь тебя на сцене, блестящий дирижёр…

– Не блестел за пультом в двадцать своих лет? Так не бывает, Игорь. Я дирижированию тогда только начал учиться. Перестал играть в ресторане, когда стал работать кем-то вроде секретаря у одного артиста. Тогда я уже дирижировал, и времени перестало хватать. К тому же чаевых пианисту стали маловато давать – после перестройки всем плевать стало на ресторанного лабуха.

Елагин поразился этому Олегу Зорину, с которым совсем не был знаком. В голову не придёт представить маэстро молодым в прокуренном банкетном зале, наигрывающим что повеселее, или что попросят по случаю.

– Олег, а всякие идиоты не простили тебе такого прошлого…

– Мне недавно из Америки звонил мой бывший учитель. Хотел в сотый раз поругать меня – какой я был дурак, что попортил себе репутацию смолоду. Он прочитал в журнале критику. Там было написано, что художественный руководитель Зорин в своём театре открывает дверь ногой – по привычке той поры, когда играл в ресторане для клиентов валютных проституток.

– Там что, и валютные проститутки были?

– Самые что ни есть. Гости дорогие сорили деньгами, перепадало порой не только девчонкам, но и пианисту. И знаешь, Игорь, как мало надо было для счастья: соберешь свои чаевые за недельку-другую – целую кучу мелких денег – и купишь в туалете джинсы. Наденешь новые джинсы, сядешь за пианино и как дашь джазу!.. И пускай идёт к чёрту вся политика, от которой тогда спасу не было даже в консерватории. Плевать на неё – у тебя есть всё, что надо: и джинсы, и молодость, и синкопированный ритм…

А потом Олег вскочил с кровати, потащил Игоря в гостиную – там у него стояло электронное пианино с немаленьким количеством ползунков, кнопок, как на звукооператорском пульте. Он накинул рубашку, не озаботившись, впрочем, брюками, сел за пианино и «дал джазу».

Игорь подтащил стул и сел к нему. Играл Зорин зажигательно, хоть в пляс пускайся. Если замедлялся – поворачивался к Игорю и целовал его, не опуская рук с инструмента. Один из поцелуев так и не перешёл в новую каденцию, не прекратился, когда положено было начаться ей, быстрой, как ливень летом – умолк джаз, рванулись друг к другу, и тогда – совсем уже другой ритм, если угодно, алла бреве [1] – вдох-выдох, толчок-возврат, быстрое и сильное биение сердца…

Времени у них было всего четыре часа – потом Игорь уезжал в аэропорт. Четыре часа – меньше, чем длится опера Вагнера, и истекли они быстро-быстро, будто не полагалось почувствовать близость с Олегом сполна – а только огрызок её, чтобы не умереть с голоду. Пока занимались любовью да джазом, пока ели, пили шампанское – чья-то злонамеренная рука точно подталкивала стрелку часов, чтоб спешили, а под конец свидания толкнула её так, что в аэропорт Елагин едва не опоздал, приехал за пять минут до конца регистрации, исцелованный, разнеженный, усталый…

Самолёт оторвался от земли и начал набирать высоту. Тело остывало после ласк, после проникновения, тоска царапала душу. Та расселина, в которую Игорь падал – Олег Зорин был в состоянии её перешагивать. Ведь Олегу легко прощаться было, и Игорь сделал вид, что ему тоже легко. Маэстро перелистнёт этот день, как страничку в своей партитуре, и дальше помчится – а вот сам Игорь долго не сможет выбраться из часов, проведенных с Олегом вместе…

Вылечили гастроли в Болгарии, в которых совершенно переключился, выгнал тоску и ревность прочь, и родной Петербург, который Игорь любил больше любого другого города, обожал возвращаться в него откуда угодно, особенно летом, когда Питер прекрасен был светлым неспокойным небом, зелёными скверами, залитыми солнцем набережными.

Встречи с Олегом Зориным были короткими, как взвизг тормозов – маленькими остановочками Зорина-локомотива. И были они весьма частыми: ни Игорь, ни Олег не отказывали себе в радости, едва освободившись, скататься на несколько часов из Питера в Москву, из Москвы в Питер. Ещё Игорь два раза подряд ездил к Олегу в Германию. В Гамбурге из окна гостиницы видны были порт и стоящие в нём корабли. Через день Игорь из Москвы слетал в Берлин – там успели даже сфотографироваться на Шпионском мостике, благо отель был на штрассе неподалёку, и провели, как на конспиративной явке, у Олега в номере ослепительные три часа...

В болгарскую Варну Олег приезжал к Игорю, и свидание получилось дурацкое. Он опоздал на весь спектакль, в котором Игорь танцевал. А после выступления Елагин чувствовал себя отвратительно – едва стоял на ногах от усталости, да ещё и давление упало. Он уснул в машине – так крепко, что Олег не сразу смог его разбудить.

А потом не пошли даже в гостиницу, потому что времени осталось – всего час до отъезда Олега. Провели этот час в парке. Молчали. Пахло розами, которыми Болгария богата сверх всякой меры. На небе зажглись звёзды, на земле фонари. Не было сил дотронуться до руки Олега Зорина, Игорь лежал на траве и смотрел на него, и этого казалось достаточно – души-то сплетены, души и в разлуке соприкасаются. А с тем, что разлуку хоть ешь большой ложкой, так легко смиряться, когда своего тела почти не ощущаешь – будто растаяло оно наполовину, перевелось на солёный пот, и стало совсем бесплотным и легким, каким и должно казаться в танце…

Так прошёл почти месяц: на репетициях, классах, выступлениях, в согласии с участью, что целая ночь вдвоем с Олегом Зориным – недостижимая роскошь.

А у того начинался большой проект: благотворительный фестиваль «Из Москвы в Петербург». Открывался он в Москве, а потом Олег со своим оркестром последовательно давал много-много концертов: в Твери, Волочке Нижнем и Вышнем, словом, каждый день, а то и дважды в день, в каждом более-менее приметном городе по дороге от Москвы до Питера играли они симфоническую музыку, а завершающий концерт назначен был в филармонии Санкт-Петербурга.

В один вечер Игорь сидел дома и смотрел в интернете, как поехать в эти небольшие города, не затратив при этом целые сутки. Позвонил Олег Зорин:

– Игорь, а ты можешь в окно посмотреть?

У сердца словно птица вспорхнула и взмыла ввысь. Во дворе впихивался на парковочное место чёрный «Гелендваген» Зорина.

– Ух, ты! – крикнул Елагин в трубку от неожиданности. Олег вылез из машины, помахал рукой, не отрывая от уха телефона.

– Вижу, вон ты, беленький…

Страшно было спрашивать, сколько на этот раз в графике маэстро отведено времени на Игоря – он и не спрашивал.

Как закрылась входная дверь за ними, так нельзя было медлить, полыхнуло желание, как сухое дерево, следующая минута – в спальне, другая – раздеты, следом – Олег прижал к простыням, и Игорь дрогнул – нежданная близость была острее прежних.

И перед глазами Игоря – хоть он и успел включить свет, когда Зорин втолкнул его в спальню – стояла тьма, удивительная, непроглядная. В ней вообще ничего не было, кроме Олега, который губами укрывал каждый поочерёдно сосок, пока они не заалели, не заострились, потом ниже и ниже спускался, точно не хотел обойти ни одного уголка тела, точно хотел знать Игоря ощупью, как знает он руль машины или фортепианные клавиши.

Распалённый ласками, Игорь вцепился в простыни и охнул, когда Зорин проскользил губами по его члену вниз и снова наверх. Это ощущение, пробирающее насквозь, и зрелище того, что Олег, впервые за всю их связь, брал в рот – всё было так безрассудочно, так безупречно…

Туман кутал голову. Зорин, лаская плоть горячим ртом, обдавал дыханием пах. После оргазма, который разгорелся почти мучительно и выкрутил тело – приникли к губам Игоря, от частого дыхания высохшим, мокрые губы Олега, отдающие вкус семени…

Можно было направить твёрдый член любовника в себя, но захотелось иначе: Игорь сплюнул в ладонь и пустил руку вниз, меж двух разгорячённых тел. Недолго вёл Олега к высшей точке: скоро напряжение взорвалось судорогой, стоном, излилось в ладонь влагой.

Не слишком соображали, что делали: только бы добраться до вершин, а может, напротив, до глубин взаимности, перепутаться в крепкий узел, когда точно одно на двоих тело на головокружительных волнах выгибается.

Игорь поднес руку к губам Олега Зорина, и зажмурился – ведь невозможно было смотреть, как тот слизывал сперму с перепачканных пальцев. Но открыл глаза, и, хоть кровь прилила к щекам, не сводил взгляда со своей мокрой ладони.
Потом подтянул Олега к себе и целовал так нежно, насколько умел, горячие припухшие губы.

Лежали рядом, перетекая друг в друга, точно сообщающимися сосудами стали.
«Маэстро определённо голову потерял. Я-то всякий раз схожу с ума от него. Когда он только раздевает меня, я уже готов на всё, и так повелось с самого начала, но ведь сегодня всё не так: от близости Зорин пьян куда больше, чем я сам…»

– Олег, когда ты уедешь?

– Утром.

– А почему ты на «гелике»?

– Удобней на своей машине между городами фестиваля ездить. Там же всё близко. Только утром, боюсь, надо будет на «Сапсан» и в Москву. К нам главный спонсор театра приедет.

Игорь прижался теснее. Если Зорин не устал до запределья, то потихоньку заведется от ласки. Раз уж он примчался в Питер – хотя расписаны его дни по часам – глупо растрачивать ночь на сон, и хотелось плавиться от жара, и шалеть от беззащитности, когда Олег станет вдавливаться внутрь, и дойти до исступления под ним – только позже чуть.

Олегу пришлось ответить на телефонный звонок. Обсуждали программу концерта. Речь зашла про «Болеро» Равеля.

«Болеро» Игорь знал, был балет Бежара на эту музыку. Весьма и весьма для солиста сложный – повторяющаяся мелодическая линия, и по ходу её сложно не спутаться.

«Болеро» – музыка-восхождение до высот. Вопреки названию, не испанщина, но шаманство, почтительный и одновременно страстный разговор с духами.

– Ужасно сложная штука, – сказал Олег. – Много лет я боролся с Равелем, и никогда «Болеро» мне не давалось. Мелодия повторяется, а каждый повтор не такой, как предыдущий. Такое медленное-медленное нарастание. Хотел бы я медленное! Надо со всей силы сдерживать оркестр, чтобы не гремели раньше времени. Но это сначала надо себя удержать, а попробуй удержи… В середине пьесы «форте», в конце – штукатурка с потолка сыпалась…

– Есть балет на эту музыку, – сказал Игорь. – Тоже не из простых.

– Я видел, ага. Балерина на столе танцует. Хотел бы я тебя увидеть в этой постановке, вот это было бы… Мечта! Жаль, поставлено на женщину.

Игорь вспомнил, что у Бежара в «Болеро» танцевал Хорхе Донн. И как танцевал! Точно отдавался каждому, кто смотрел на него.

– Есть мужской вариант этой партии.

– Правда? Как здорово, Игорь. Сидел бы я в первом ряду партера, и смотрел, завороженный, на тебя.

– А там есть, от чего заворожиться. И ты пришёл бы с охапкой роз, чтоб потом швырнуть мне под ноги. Смог бы через оркестровую яму букет перебросить?

– Да запросто. Если договорюсь с правообладателями, ты станцуешь в театре у меня «Болеро»?

– Когда?

– В следующем сезоне.

И говорил он это абсолютно серьёзно, буднично как-то. Вот тебе и Олег Зорин: любую мечту берёт и в жизнь тащит.

– «Болеро» я бы смог, – ответил Игорь. – Честно говоря, очень хочу. Правда, знаешь, эту вещь я бы для тебя одного танцевал. Так правильно было бы.

Помолчали, а потом Игорь, сам не зная, к чему, стал рассказывать совсем о другом:

– Знаешь, я помню такой случай из детства… Мне было, наверное, двенадцать или тринадцать лет. Один мальчик пригласил меня на свидание. Да, в училище полно было всяких глупостей… Но всё же. Мы договорились и встретились после классов. Шли по Невскому и смотрели на всех такими взглядами, будто мы самые большие мажоры во всём Питере. Он купил мне мороженое. Я проводил его до дома. Его мама увидела нас в окно и крикнула, чтобы он быстрее шёл ужинать. Мы зашли в парадное. Там, под лестницей, он поцеловал меня и сказал: «Мы теперь полюбовники, понял?» Я сказал, что понял. Уж не знаю, где он подобрал такое словечко. Он очень спешил, но поцеловал меня ещё раз и велел, чтобы я ни в коем случае не забыл, что у меня есть «полюбовник». Потом там, наверху, хлопнула дверь, и он побежал, а я вышел со двора и поехал к себе домой на троллейбусе. Мы с мамой жили тогда на Лиговке. Когда пришел, ее не было дома, она была на какой-то премьере. Я сначала скакал по двум нашим комнатам, как цыганка, а потом, когда умаялся скакать, убежал из квартиры и вылез на крышу нашего дома. Я сидел там, и мне хотелось орать на всю округу, чтобы каждый слышал: «У меня теперь есть полюбовник, поняли?!» Но я, конечно, не мог такое заорать, потому сунул пальцы в рот и стал свистеть, да так, что голуби с другой крыши взлетели…

Примечания:
1. Алла бреве (ит. аlla breve) – быстрое исполнение двудольного метра.

Лох на деле

Ты один с деньгами приезжай ко мне.
Тут нормально, кстати, ковры на стене.
Тут все свои, чтоб ты не стеснялся...
Тимати«Лада-седан-баклажан»

Телефон зазвонил под утро, и Игорь, едва проснувшись, понял, что не сможет вытащить из себя ни слова, и потому должен решительно полениться и не отвечать нахалу.

В личности нахала Игорь не сомневался – ночным звонками в основном увлекался Полоцкий. Это Олегу в любое время дня и ночи звонили его агенты, директора, менеджеры, словом, он востребован был по делу – а с Игорем делились пьяными откровениями.

К черту Полоцкого, думал Игорь, приникая к Олегу Зорину, а телефон трезвонил и трезвонил, выдергивая из омутов сонной нежности – в итоге проснулись оба, и Игорь прошипел, что выключит телефон к чертовой матери, а Зорин, как ни странно, попросил на звонок этот ответить.

Чутьё его не подвело – Дэйв звонил из полицейского отделения. За хранение наркотиков его арестовали. Он умудрился на улице понюхать кокаин с ладошки прямо в тот момент, когда мимо по дороге ехала полицейская машина. Долговязый, броско одетый, Дэйв не мог не привлечь внимание полисменов своими подозрительными манипуляциями. Приятель, с которым его задержали, был чист, и уехал домой, а вот при Полоцком нашли и кокаин, и гашиш…

Игорь упал назад в подушки, когда разговор этот кончился, и выругался.

Полоцкий пребывал в истерике. Когда полисмены поняли – а он дал это понять – что перед ними артист балета, какая-никакая, а «звезда», они припугнули его тем, что назавтра журналисты раструбят про арест. Вот будет новость: «Премьер театра оперы и балета попался с наркотиками!».

Олег думал, как разобраться со всем, что случилось, а Игорь злился и соображал плоховато, паника разгоралась теперь и в нем.

– Вот урод, а? Всё лепетал, что ему через три дня танцевать в «Жизели»! Да если эта новость разнесётся повсюду, его выгонят из театра поганой метлой, зная нашу дирекцию… А он всё про «Жизель…

Если новость прогремит, а это возможно, все издания охочи до скандалов, то Давида не только уволят, да ещё и никуда не возьмут потом. Впрочем, не возьмут так и так: с судимостью-то!..

Только вот Полоцкому легко – он воззвал о спасении и сидит теперь, ничего не делая, в участке на Васильевском острове. Трясётся со страху, падает в отчаянье – ему, несчастному, не фартануло. А Игорю – черт разберет, за что браться, чтобы помочь Дэйву: то ли из кожи вылезти, то ли стену головой прошибить…

Олег уехал в Москву на собрание руководителей театра, а Игорь прожил отвратительный день, который длился, по ощущениям, никак не меньше недели.

Был разговор с человеком, который имел в Питере связи. Пять лет назад солистка труппы Валя вышла замуж за бизнесмена, про которого все говорили, что он из бандитов. Тогда в театре долго и со вкусом обсасывали эту весть, потому что свадьбу Валентина и Виктор закатили дорогущую, громкую, а потом даже в церкви венчались. После неудобного до крайности разговора – ведь нельзя было в лоб спросить: «А не может ли Виктор вытащить нашего золотого мальчика из тюрьмы?» – Валя отправила Игоря в офис своего мужа. Виктор обещал сделать необходимый звонок.

Пришлось сообщить худруку – чтобы быть готовыми к возможному наступлению прессы. Тот пришёл в ярость, и под разнос попал и Елагин: покраснел, как провинившийся школьник, когда оправдывался за того, кого приручил.
А потом, под вечер уже, поехал передавать взятку какому-то полицейскому начальнику, с которым Валин муж договорился. Встреча назначена была, ни много ни мало, в загородном ресторане, а не на какой-нибудь парковке, как Игорь воображал себе такие дела.

Олег Зорин оставил Игорю свой джип на всякий случай, «для солидности». И за весь день Игорь так и не привык к машине Зорина, всякий раз жутко нервничал, когда проезжал постового. Остановят его – и огласит газеты двойная сенсация: одного премьера театра Н. поймали с наркотиками, другого – на угнанном «Гелендвагене», да не чьем-нибудь, а известного дирижёра…

И теперь Игорь Елагин возвышался в крутом чёрном джипе над другими машинами, которые еле-еле тащились в вечерней пробке, и, уставший отгонять страх от себя, боялся.

«На пару с Полоцким сядем на нары ведь: он за свой кокаин, я за дачу взятки должностному лицу… В особо крупных размерах, как-никак, два миллиона пожелал оборотень в погонах! А тебе, Елагин, деньги больше не нужны будут: пойдёшь с Дэйвом по этапу, или как это там называется, короче, век воли тебе не видать! О, ужас! Чем я занимаюсь? Почему я? А кто, кроме тебя? Ты ведь прямо с детства за старшего – отец-то у тебя «полярный летчик, геройски погиб»! И нечего тут удивляться, что жизнь всегда вышвыривает тебя на передовую: ты ведь выдержишь, ты всё уладишь, не мужчина – мечта, и ничего, что от крутых виражей голова седеет – на светлых волосах незаметно…»

В ресторане Игоря ожидали в отдельном кабинете. Полицейский чин Карим Заурович, видно, ждал кого-то ещё, потому что стол ломился от яств. Он сам повёл нужный разговор, причём с поистине дипломатической уклончивостью. Человек этот показался очень добродушным, балагуром и душой застолья, и оттого Елагин чувствовал себя совсем не в своей тарелке – он-то готовил себя к холодному тону, к пристальным взглядам. Два миллиона помещались в красочном пакетике, который Карим Заурович спрятал в портфель. От предложенной выпивки Игорь отказался, съел оливку, которая чудом не застряла в горле.

Назад в Питер Игорь гнал, будто скрывался от погони. Ладонь горела от железного рукопожатия Карима Зауровича. Стоило забрать Полоцкого из отделения: кто мог знать, что найдёт на этого придурка, когда его, после звонка с верхов, выставят за ворота. Елагин здорово волновался, что Дэйв выползет избитым, с фингалом под глазом, с губами-лепешками, хоть и говорил себе: да пусть бы его там побили – авось вылетит дурь!

Уже стемнело, когда Дэйв, наконец, явился – без единой царапинки. Он влез на сиденье «Гелендвагена», Игорь тронулся. Он промолчал минуты три и казалось, даже не дышал. Глаза его, красные, больные – ещё гуще очертились чёрным за недолгое время, что он просидел под арестом.

– Куда мы едем? – спросил он в конце концов.

– Домой.

– К тебе?

– Ты – к тебе, потом я к себе.

– Вот как… – Полоцкий смотрел на Игоря нервно, словно тот целился в него из пистолета. – Слушай, а это ведь Зорина, дирижёра Зорина машина?

Игорь не ответил. Казалось бы, откуда Дэйв мог знать, какая у Олега машина, но он и все сплетни в театре узнавал гораздо раньше, чем сам Игорь, даже при том, что за полтора года ни с кем толком не сблизился.

– Зорин подарил тебе машину, да, Игорь?

«Ты не сразу простишь меня, Дэйв. Но если я сейчас не сделаю то, что должен, что правильно делать в такой ситуации – не прощу себя сам».

– Давид, уходи из театра. Так будет лучше. Для тебя и для нас.

– Для вас – для тебя с Зориным?

– Нет. Для тех, кто в театре пытается делать с тобой что-то общее. И что-то хорошее.

– А… – Полоцкий сжал руки в кулаки. – Ты сказал худруку?

– Про твой арест? Он в курсе.

– И нахуя ты ему сказал?

– А хули нет? – выплюнул Игорь, и захотелось вытащить Дэйва из машины и поколотить хорошенько, раз в полиции этим не озаботились. Но ярость стоило пришпорить – раз пошёл в благотворители, так надо до конца соответствовать. – Давид, давай не будем разговаривать, ладно?

Полоцкий перестал разговаривать – он принялся орать.

– Не ладно, блядь, Игорь, не ладно! Ты на меня настучал, чтобы меня выгнали из труппы! Ты хочешь от меня избавиться, потому что у тебя новая любовь, и тебе надо, чтобы я не маячил перед глазами! Игорь, я всё понимаю, классная машина, богатый человек Зорин, но как же ты и я?

– У тебя, Давид, проблемы поважнее, чем богатый человек Зорин, и даже, чем «ты и я»…

– Да ты… Ты… Лучше б ты убил меня, но нет – ты предал…

Игорь вцепился в руль. Нельзя психовать на дороге, тем более на чужой машине.

– Я вытащил тебя из ментовки, очнись, ну ёбаный в рот...

– Ой, – Дэйв так и обмер: закрыл рот ладонью, вылупил глаза, и скатила с него вся экспрессия, достойная актёра-трагика. – И правда ведь. Ой.

– Вот тебе и ой. Мозги включай иногда.

Наступило молчание, тяжелое, нервное. Игорь видел, что теперь-то Дэйв всё понял, и что ему жутко хотелось порасспрашивать, сколько денег дал Игорь на взятку, как это произошло, не «богатого человека Зорина» случайно были эти деньги, все эти вопросы висели у Дэйва в глазах, но он молчал – боялся.

Остановились на светофоре. Полоцкий набрался смелости и нарушил молчанку.

– Хорошо, я уйду из театра. Конечно, я справлюсь один.

Игорь не ответил. Через пару минут Дэйв попросил:

– Останови машину, я пойду сам.

– Да нам ехать полминуты осталось.

– Вот сам и дойду, – он схватился за ручку, словно собрался выпрыгнуть на дорогу. – Остановись, пожалуйста, Игорь!

Елагин затормозил у тротуара.

Когда уже отъехал, глянул назад и увидел, как Полоцкий перегибается через перила моста и его тошнит прямо в канал.

– Бл-лядь, Дэйв…

Сдал назад на скорости – на своей тачке никогда так не делал! – и, когда подбежал к Полоцкому, тот уже сполз на асфальт, и сидел на корточках, прижавшись лбом к чугунному столбику. Дэйв поднял голову и растащил через силу губы в улыбочку, обнажив щель между зубами. В красных глазах стоял крик.

– Дэйв, ну ты чего?

– Нормально всё, Игорёк. Всё заебись, всё нормально…

– Пойдём. Я всё-таки тебя отвезу.

Он не упирался. Еле переставлял ноги, но держался так прямо, словно шёл на костёр с несломленной гордостью. Убедившись, что он не свалится наземь, Елагин отпустил его руку.

– Ты успокоился? – спросил Игорь, когда остановились у дома Полоцкого.

– Ну... Игорь, а ты очень спешишь? Ты можешь меня проводить? Мне кажется, я немножко не готов ещё… чтобы остаться одному.

– Господи, ну идём.

В парадном он, вздыхая, плёлся по лестнице позади Игоря.

– И знаешь, что? Знаешь, каким я теперь стану, Игорь?

– Каким?

– Пластмассовым, my darling, просто пластмассовым…

Дома он бросился в подушки, повсхлипывал в них, быстро уснул. Елагин набросил на него одеяло, потом вышел на площадку и закрыл дверь – ключ от квартиры Полоцкого висел у него на связке.

Солиста в «Жизели» заменили приглашённым из Михайловского театра премьером. Через пару дней Полоцкий объявил во всеуслышанье о своём уходе.

Он уехал в Москву на просмотр в театр, куда его некоторое время назад приглашали, и очень быстро, не без участия Игоря Елагина, который знаком был с тамошним руководством, подписал постоянный контракт в качестве ведущего солиста балетной труппы.

В день, когда Давид Полоцкий переезжал в Москву окончательно, после репетиции Игорь зашёл к нему попрощаться. С той ночи после ареста он и не видел его – разговаривали только по телефону.

Квартиру, которую Дэйв снимал всё время, пока жил в Питере, заливало солнце, было в ней пустовато и странно без прежнего чудовищного беспорядка. Вообще говоря, это оказалась очень светлая квартира. И Давид предстал перед Игорем листа белее, и в футболке белой, и выглядел не на свои двадцать пять, а на пятнадцать: хмурый долговязый подросток, такому кататься на скейте бы, и в «контакте» сидеть.

Полоцкий повис на Игоре, и Игорь хотел было его отстранить от себя – не любовники они больше, да и друзей из них не выйдет. Только вместо этого сам обнял его, и теплота прилила к сердцу вместо холода.

– Игорь, сколько ты дал ментам? Сколько я тебе должен?

Теперь Давид спрашивал это в каждом разговоре.

– Забудь, Дэйв. Забудь это всё.

– Сто тыщ?..

Когда Игорь сказал Олегу Зорину, сколько отдал денег, чтобы вызволить Полоцкого, тот лишь присвистнул:

– Ох, и развели же тебя…

Игорь с самого начала не хотел посвящать Дэйва в подробности, а после слов Зорина решил вообще никогда никому не говорить, как, точно откупившись от совести, вышвырнул из-за Полоцкого два миллиона рублей.

– Ладно. Пора мне идти, Давид.

– Всё, я больше не буду про деньги!.. Блин, я так благодарен тебе. Ты спас мне жизнь. Ты показал мне меня, – Полоцкий шумно всхлипнул, и Игорь обругал себя в мыслях: какой чёрт дёрнул прийти, не будет ведь ни разговора нормального, ни прощания. – А теперь уходишь. А я не ушёл бы от тебя, что бы ни вышло, я никуда бы не делся. Зорин-то в Москве. А я вот всегда был под боком… И не изменял тебе, никогда…

«Во-первых, изменял, и сам пьяным проболтался об этом. А что касается Зорина – если бы он всегда был в Москве! Он ведь везде и всюду, он за время стыковки рейсов успевает продирижировать оперой, и, к сожалению, я теперь знаю, что в сутках у него столько же часов, сколько у любого другого человека, и часы эти расписаны надолго вперед и отданы работе одной».

– Эй, только не реви, Давид!

– Даже не собирался!

Он и правда не ревел. Расслабился в руках Игоря, и теперь улыбался солнечной улыбкой, сидя на голом матрасе.

– Хочу попробовать в кино сниматься. Пойду в Москве на пробы. Ох, классно будет, если меня возьмут! Глаза на весь экран…

– Да может и пойдёт у тебя. Ты сам как кино.

– А еще хочу в модные съемки! «Лук сезона представляет Дэвид Полоцкий»! Прикинь?

Так посмеялись, поговорили о том и сем. А когда Игорь уходить стал, Дэйв остановил его:

– Когда ты пришёл, я думал, что ты спросишь другое, Игорь.

– Что же?

– «Где твои крылья, которые нравились мне»…

Диминуэндо

Бело-чёрный финал – красивое завершение спектакля.
В. Гаевский «Дом Петипа»


Когда Игорь решил покинуть сцену, он ощущал чарующее чувство падения – точно смотрел вверх сквозь толщу воды, медленно опускаясь на дно. Но как бы ни завораживало отдаление себя от всего, чем жил ранее – оно прекратилось, и на смену ему пришёл головокружительный взлёт.

Что ни день - искрилось солнце между быстро бегущих облаков, и ветер с залива гнал рябь по каналам июльского Петербурга, в цветах и зелени праздничного. Казалось, что всего в меру, но стань жизнь еще ярче, стремительнее, болезненнее – и тогда её будет в меру, словом, было куда разогнаться: к новым высотам, к новым ролям...

Игорь знал: прощание со сценой отложено на недолгий срок: танцевать с каждым новым сезоном будет трудней и трудней. Но думать об этом перестал: кому нужен артист Елагин, который вздыхает на излёте своём, взамен того же Елагина, ярким фейерверком догорающего.

Театр закрывал сезон «Золушкой», и Игорь танцевал Принца.

Финальный дуэт довел до исступления, вытянул жилы и кончился: вставали на землю колоссальные столпы заключительных аккордов, схлопывались половины занавеса, а следом –пот лил в глаза, воздух рвал лёгкие, и всё никак не кончались поклоны перед чернотой зрительного зала, в котором бушевала овация...

Елагин открыл дверь гримуборной и решил, что либо ввалился нечаянно к Золушке – Вере Акимовой, либо его, выжатого спектаклем до последней капли, одолели видения. Тесная комната без окон ломилась от самых различных цветов – точно у прима-балерины в бенефис.

Душный аромат многих букетов ударил в лицо, в глазах запестрило: охапки, да куда уж там – вязанки белых и красных роз, лилий, какие-то экзотические орхидеи, колосья, и черт знает, что еще…

За спиной у него кто-то охнул, присвистнул, и Елагин впрыгнул в гримерку и заперся наедине с пахучим многоцветьем. Не стоило и мечтать, что его оставят в покое:

– Игорь, дай посмотреть!

Он прислонился к двери спиной – а с той стороны принялись стучать. Одолел дикий, необъяснимый и неизмеримый разумными мерками смех.

– Хоть в щелочку дай посмотреть!

– Никогда! Ни за что! – голосом капризной дивы выдавил сквозь хохот Елагин.
За дверью собралась если не вся труппа, то самая отъявленная ее часть – что свистела, бесновалась, вопила:

– Да он там «селфи» делает!

– Сейчас выложит!

– Мы сдохнем от зависти!

– В него директор «Газпрома» влюбился!

– Топ-менеджер!

– Бери больше – арабский шейх!

– Игорь, хорош тупить, открывай!

– Не открою никогда, – отвечал Игорь, и даже не смеялся – ржал, как конь Петра Великого. Он так и стоял, подпирая спиною дверь, размазывал по лицу грим вперемешку с потом и слезами, что потекли из глаз от смеха и одуряющего цветочного запаха.

Ох, как закрыли сезон – грандиозно, не менее! Сколько будет теперь шуточек! Год пройдёт, пока все забудут эту гримерку в цветах – редкий по нынешним временам, размашистый жест таинственного поклонника или поклонницы!

Игорь не сразу услышал звонок, и пальцами в гриме измазал смартфон сзади и спереди, да ещё и чихнул, прежде чем сказать «алло». А звонил Олег Зорин, и Игорь почувствовал, будто всё оказывается на своих местах – ну или будто он сам стоит на скале, а она внезапно раскалывается и падает в море.

Зорин и поздороваться не успел, как Игорь выпалил:

– Олег, это ведь ты сделал?!

– Что?

– Это, – Игорь повёл рукой, словно Олег мог увидеть гримерку.

– Да.

Игорь не знал что сказать, поэтому открыл рот и закрыл, точно окунь в руках рыбака. Олег Зорин в трубке был совершенно невозмутим:

– Ты можешь выйти поскорее? Я тебя жду у служебного выхода.

– Так ты здесь?..

– На черном «Бугатти» с красной крышей.

– С красной крышей?..

– «Бугатти» черный, крыша красная.

Слова у Игоря получались нетвердые и с запинками. Зорин набил гримерку цветами, Зорин приехал сам, хоть даже не обещался, на какой-то чудовищной машине – верно, пока шел спектакль, мир встал кверху дном, и совсем не исключено, что, как выйдешь на улицу, увидишь, что и ходить теперь полагается на голове.

– Это чтобы я не перепутал с каким-нибудь другим «Бугатти»?

– Я могу отъехать на другую улицу, чтобы не видели, как ты будешь садиться в машину.

– Да уж пожалуйста…

Договорились, где встретятся, и, пока Игорь дождался костюмера, чтобы снять колет, пока отдохнул чуть, потому что ноги подкашивались после изнурительного финального па-де-де, пока принял душ и оделся, прошло немало времени. Ажиотаж вокруг цветов понемногу улегся – словом, получилось избежать столпотворения в гримерке, но не шуточек про миллион алых роз или ошибку с доставкой цветов.

Многие из труппы отправлялись кутить в честь начала отпуска, а кто-то устремлялся домой: той же ночью летели на курорты.

Расставание перед отпуском всегда и на всех действовало всепрощающе. Никому не хотелось вспоминать обиды и склоки, хотелось обнимать и благодарить тех, с кем весь год шли вместе через нескончаемую вереницу потрясений. На прощанье Игоря зацеловали девушки-красавицы из труппы, которые казались родными, как сёстры в большой семье.

Оттирая помаду со щёк, Игорь вышел из служебного выхода, пересек сквер, где беззаботные девчонки и мальчишки распевали «Кино» под гитарное бреньканье. На соседней улице, напротив дома, где всего неделю назад жил Давид Полоцкий, теперь уже бывший премьер театра Н., Игорь увидел черный «Бугатти» с красной крышей. Изнутри авто смотрелось помесью дорогого отеля и самолетной кабины, да и сидений всего два было, на пилота и штурмана.

«Сам ты, Елагин, Золушка. Вот тебе карета, вот тебе принц!» – подумал Игорь, и снова не смог справиться с дурацким смехом, а вот у Олега, вопреки его безумным поступкам, настроение какое-то непонятное было, спокойное до неприличия. Когда «Бугатти» мягко взял с места, Игорь спросил:

– Откуда такой зверь?

– Напрокат.

– Мне чуть дверь не сломали из-за этих цветов!..

– Понравились?

– Не то слово, – Игорь опять расхохотался, прижал ладони к лицу.– Спасибо. Ты не обращай внимания, я как дурак. Сначала овация… Потом цветы эти. Конец сезона. Блин, я… Надо уже успокоиться. А куда мы едем?

– Давай в ресторан?

Олег был в шикарном костюме – хорошо хоть без галстука. Игорь заявил, что ему самому стоит заехать домой: переодеться, дабы гармонировать с обликом маэстро Зорина. На словах про «маэстро Зорина» Олег усмехнулся немного странно.

«Он, должно быть, устал не меньше моего, оттого и выглядит сейчас – сплошное смирение… Быть может, утром, а то и средь ночи, мчаться ему на очередные гастроли, ведь маэстро нельзя останавливаться – в любом задрипанном уголке мира так нужен Олег Зорин со своим оркестром, или без оного, просто сам, с его магнетизмом и вдохновенностью… А может, поехать с ним, непонятно правда, за каким чертом, разве что путаться под ногами? В одиночку изучать достопримечательности, или околачиваться в номерах, пока он репетирует, а вечерами на концертах смотреть на его спину, или на профиль, если повезет с амфитеатром зала. Словом, на редкость завлекательное дело: потратить отпуск на глупости – быть при Олеге и в то же время не рядом…»

– Я, кстати, почти на всём втором акте «Золушки» был, – сказал Зорин.

– И как?

– О, я преклоняюсь. Так и представляю: живи мы в начале прошлого века, будь зима, я бы скинул с плеч шубу и бросил тебе под ноги, чтобы ты дошёл по ней до кареты…

– Чтобы на грязную землю ноженьки мои не ступали?

– Потому что такие воздушные создания не ходят мостовыми...

– Только если по лепесткам цветов, да по мехам соболиным и лисьим…

Нет, спектакль не заканчивался: он выметнулся за пределы сцены и продолжался в набитой цветами гримерке, в салоне машины, в этих шуточных разговорах. А потом продолжался он дома, где Игорь, вышвырнув на кровать из шкафа половину его содержимого, переменил несколько костюмов – в основном не оттого, что в облике что-то не нравилось, а чтобы покуражиться перед Олегом, придать настроения сборов к торжественному выходу.

Зорин потворствовал этому дураченью, вставал рядом с Игорем к зеркалу – он-то был великолепен в своём «Валентино»! – и Игорь брал его и за руку и под руку, чуть шалея от того, что видел в отражении, какие они с Олегом были: хоть на обложку, хоть прямо сейчас на сцену.

А потом Олег вдруг попросил поторопиться, и сообщил, что на четыре утра заказаны авиабилеты в Москву – на него самого и на Игоря.

– Так ты… – потянул Игорь, донельзя удивленный, и осекся.

«Так ты не умчишься через три часа, оставляя отблески своего присутствия, которых мне должно хватать на много дней вперед: запах духов, остывающий поцелуй на губах, светлую тоску и оглушительную – в первые моменты – растерянность? Ты, что ли, благо у меня самого отпуск, решил дать нам несколько денёчков, за которые я прирасту к тебе накрепко?»

– Игорь, можно закурить?

– Да пожалуйста… Ты ж не курил!

– Сил нет, как охота…

Игорь молча надевал костюм, на котором сошлись, что он был как надо, собирал в сумку вещи для нежданной поездки в Москву. Олег сидел на краешке кровати и дымил сигаретой, стряхивая на бумажку пепел. Временами сталкивались взгляды двоих. Вид у Зорина был лихой и отчаянный.

У входной двери Игорь целовал его в губы, терпкие от сигареты, и едва удержался от того, чтобы воротиться в спальню, посрывать все «Валентино» да «Китоны», и с разбегу прыгнуть в пьянящую близость.

Но времени было – почти час ночи, и вскоре доехали до ресторана – да не куда-нибудь Олег привёз, а в устрашающе шикарный «Бояринъ» на Невском.

Как вошли в зал – ощущение, что не иначе, как по ошибке, шагнули из сверхскоростного двадцать первого века в декадентское начало двадцатого: швейцар в ливрее, которому Зорин сунул ключи от «Бугатти», пузатый метрдотель с закрученными усами, картины с подстреленной дичью, лепнина и позолота, и в придачу цыганский романс под гитарный перебор из глубины полутемного зала. Интересно, в такие ли рестораны в начале века возил московский генерал-губернатор балерину Матильду Кшесинскую?

Елагин оглянулся, прищелкнул языком.

– Это почти возмутительно...

Сели за столик, и внутри Игоря растекалась усталость, с которой не надо было более бороться и преодолевать её. Как-никак, сезон закрыт, впереди каникулы, можно вытянуть гудящие ноги и расслабиться, пока важный официант разливает по бокалам вино.

В аэропорт собирались ехать уже на такси; «Бугатти» ждал теперь на стоянке ресторана, пока его отгонят назад, в салон проката машин.

– Ох и напьёмся сейчас, – хихикнул Игорь, которому первый же бокал коллекционной кислятины отозвался головокружением. – Я буянить, кстати, совсем не умею. Я сразу не стою на ногах, и можно делать со мной всё, что угодно.

– Нам с тобой лишь бы на самолёт не опоздать…

Какие лучезарные были они с Олегом в чудесном вечере, который и не думал кончаться разлукой!

Всё вопиющее роскошество сбивало с толку, но ведь главное было в этом вечере не полкомнаты цветов и не устрицы на тарелках, а сам маэстро Зорин – настоящий, зримый и ощутимый. Он – наждак в голосе, чёрный огонь в глазах – явился сегодня нежданным, и хоть не бросил под ноги шубу, но со всей широтой души дарил и своё время, и чувства.

Черт возьми, разве после такого – от него оторвёшься?!

– Олег, хочешь ты этого, или нет – сейчас, пока я в отпуске, я поеду с тобой на гастроли. И мне всё равно, куда.

– А я пока никуда и не еду.

– А ты говорил, фестиваль в Женеве...

Олег покачал головой.

– Я свободен до середины сентября.

– Ух, ты!.. – Игорь едва не вскочил на ноги от неожиданности. Зорин смотрел на него с мягкой улыбкой. Игорь, разволновавшись донельзя, допил вино залпом.

У Олега зазвонил телефон. В раззолоченной уборной, куда Игорь вышел, дабы не мешать этим ночным переговорам – обычное дело у Зорина – он вдруг почувствовал опасливое недоверие к происходящему. Полтора месяца! Господь всемогущий, полтора месяца с Олегом – возможно ли вообще такое?!

Невероятно, чтобы у маэстро организовался вдруг такой длинный отпуск! Елагин достал смартфон, хотел было посмотреть график выступлений Зорина – сайт не открылся.

– Олег, у тебя сайт упал! – вернувшись за столик, Игорь сообщил об этом с настоящей радостью – раз случилась такая мелкая неурядица, значит, не снилось и не привиделось это полное чудес время.

– Уже, значит, отключили сайт, как я и просил…

Олег Зорин чуть кивнул, словно согласившись с чем-то внутренне, тронул край своего бокала.

И вылетела твердь земли из-под ног, потому что он сказал:

– Игорь, я отменил сто восемьдесят три выступления в следующем сезоне. Сайт пока работать не будет. Сейчас я утрясаю вопросы с отменой гастролей. Будет много всяких проблем. Заранее хочу извиниться перед тобой, потому что в Москве мне завтра не дадут покоя, и скорее всего, я уеду от тебя на полдня…

Игорь смотрел на Олега – а когда тому, спустя несколько секунд злосчастной, неудобной паузы, последовавшей за его словами, снова позвонили, подозвал официанта и заказал ещё выпить.

На этот раз Олег с собеседником говорил по-английски. И говорил он про денежные неустойки, и про пункты в его договоре, которые предусматривали замену дирижёра Зорина на кого-то другого – в Вагнеровском «Кольце Нибелунгов», между прочим! – и на том конце на него здорово наседали, по-видимому, а сам он держался спокойно и даже приветливо.

Это оказалась чистая правда, про отмену выступлений, и предыдущий звонок, понял Игорь, был насчёт того же самого. Маэстро сделал такую вещь, рядом с которой гримерка в цветах – мимолётная шуточка.

Игорь понял отчётливо, что хрупок после такого шага Олег Зорин, и уязвим. Хоть и очень хочется, а нельзя завопить, что он точно слетел с катушек, поотменяв концерты, ведь обидеть его сейчас – то же, что и предать, а когда-либо в жизни предать его – вообще немыслимо…

Зорин кончил телефонный разговор, и Игорь, так и не найдя нужных слов, ощущая идиотскую растерянность, спросил:

– Олег, а мне, что ли, тоже теперь всё отменить?..

Зорин улыбнулся.

– Ты же не выступал триста шестьдесят пять раз в году.

– Говорили про тебя, что пятьсот.

– Я всегда сбиваюсь со счёту… Но пятьсот раз в году вряд ли я хоть когда-то выступал, это же просто оккупация концертных площадок…

– А теперь что – вообще ничего не будет?!

– Да бог с тобой. Осталась примерно половина от запланированного…

Он говорил потом, что не допустит, чтобы у его оркестра упали заработки, и не даст образоваться бардаку во вверенном ему театре. А ещё, точно оправдываясь, говорил, что с отменой выступлений не станет меньше работы - просто он, Олег Зорин, будет правильнее распределять усилия.

– Чего ты смеёшься, Игорь? – спрашивал он, а Елагин мотал головой, хихикал и чувствовал себя совсем пьяным, и не от вина одного – от торжества над судьбой, которая лязгающими «Сапсанами», трясучими самолётами разводила его с Олегом Зориным в разные стороны, строила всяческие преграды связи двух душ, щедро дарила разлуку и скупилась на встречи.

«Видали?! Вот так-то! Выкуси!» – хотелось крикнуть этому большому мироустройству, которому Олег Зорин ранее принадлежал на девяносто девять процентов.

Вышли в летнюю ночь, на Невский проспект, и двинули в сторону Аничкова моста. Игорь взял Олега под руку – показалось, что маэстро ослаб, и надо бы его поддержать, но как дотронулся до него, ясно стало, что ничегошеньки в нём не поменялось. Шли и молчали, потому что слова нарушили бы тишину, что установилась внутри. Пройдя по Аничкову, поймали такси.

Не смел Игорь даже надеяться, что Олега Зорина когда-нибудь хватит ему – а теперь это время наступало, либо – что тоже вероятно было – снилось, до того нереальной казалась ночь, в которой такси несло двоих в Пулково мимо огней.

У стойки в аэропорту Игорь не выдержал, схватил за рукав Олега:

– Нет-нет-нет, ты не сможешь так! Я тебя знаю!

Зорин пожал плечами и шагнул вперед - Игорь не успел заглянуть ему в лицо.

- И я себя знаю.

И точно рассеялся туман: проступила действительность, в которой Олег Зорин был крайне растерян. От смятения он и закатил этот карикатурно роскошный вечер, ведь после такого - ни шагу назад.

Игорь готов был принять Олега Зорина любым: растерянным, сломленным, даже безумным. А ему, человеку, ради которого маэстро перекроил свою жизнь, сейчас полагалось не сожалеть, но радоваться - так и надо было радоваться, чёрт побери!

Пока ещё не выключили телефоны, Олегу в третий раз позвонили насчёт отмены его выступлений.

«Три звонка, ей-богу, как в театре, а после третьего звонка начинается спектакль, и эта роль, Елагин, в твоей жизни самая главная, получил её – значит, удачу за хвост сцапал... Роль самого себя, только лучше – оттого, что отражаешься в глазах Зорина Олега, человека, который всё и всех делает лучше, пропуская через себя, одаривая своим вдохновением».

В светлом небе летели, и на душе просветлело тоже, будто с уходящей ночью осталась позади перевернутая страница жизни. Или двух жизней? Или усталость путала мысли все…

Загородный дом Зорина выглядел так, словно его выстроили к приезду их двоих по картинке из европейского каталога. Только участок заросший был, не газон – настоящий луг. Вылезли из такси, пробрели сквозь травы, меж высоченных сосен, к крыльцу, и Игорю казалось, что сейчас-то бессонная ночь его доканает, и уснёт он, не узнав чего-то важного.

В восьмом часу утра Олег Зорин сидел за электронным фортепиано и играл джаз.

Игорь прилёг на диван и задел случайно кипу бумаг, что лежали на столике рядом. Они съехали на пол, рассыпались, и то были, конечно же, ноты: собирая их, Елагин прочитал имена Прокофьева, Берлиоза, Стравинского...

В этих исчёрканных пометками нотных листках, в бурливых лавинах джазовой импровизации, что заполнили комнату, был весь Олег Зорин.

Но любовь – это не только музыка, порой это ещё и тишина, такая глубокая, что в ней слышно и дыхание, и сердцебиение. И Олег это знает: он, прожив на сцене немало жизней, любил в каждой из них.

Концертные залы разных стран, где выйдет к публике другой дирижёр вместо Зорина, московский театр, где ассистент без него проведёт репетиции – там не распылятся в пространство чуткость и правдивость Олега. Не каждому по капельке они достанутся, а одному Игорю целиком.

«На первый взгляд, самодовольство по этому поводу – неприличное, это эгоизм, обыкновенный и неприкрытый. Но ведь на деле Олег станет счастливее, и значит, нет беды в том, что у целого мира украл я дирижёра Зорина…»

То, что играл Олег, меньше всего походило на колыбельную. Однако усталость взяла своё: Игорь Елагин уснул, чтобы потом проснуться и увидеть данное двоим вечное утро лета.

Комментарии

Адино 2016-10-16 03:18:19 +0300

Спасибо за текст, прочитала с удовольствием! Хотя про Давида было интереснее, чем про главных героев - ну до чего очаровательный придурок, причем не ясно чего больше - очарования или долбоящерности :)))

Марлен Собольски 2017-03-07 10:13:07 +0300

Очень редко приходится что то рекоммендовать. А тут рискну. Потому что хочется чтобы история осталась и у меня в сердце, или что там на его месте бренчит и всем зашла.


История то ли балетная, то ли музыкальная, то ли общечеловеческая такая знаете ли. Некоторые фразы героев словно из Гончарова как минимум. И не дают они покоя, и слышатся еще долго - запоминаются и тревожат. Редкость такая несусветная. Идешь по улице и на все лады про себя их перебираешь.