Верлибр

Автор:  пакет с пакетами

Номинация: Лучший ориджинал

Фандом: Original

Число слов: 31140

Пейринг: ОМП / ОМП, ОМП / ОЖП

Рейтинг: R

Жанры: Fluff,Romance

Предупреждения: Гет, Нецензурная лексика, Секс в измененном состоянии сознания

Год: 2016

Место по голосованию жюри: 3

Число просмотров: 5494

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Тёмыч учится на автомеханика и пьет пиво во дворе с пацанами. Женя сменил Питер на Москву, читает книги до, после и вместо еды, играет на гитаре в переходах, пишет стихи, плывет по течению, делает всё, чтобы случайно не загнать себя в рамки. А потом они встретятся, конечно. И, конечно, что-то из этого получится. Потому что даже Тёмыч знает, что так бывает во всех книжках про любовь.

Примечания: Гета мало, но он рейтинговый

То, что у до­ма опять об­на­ружит­ся мес­тная ве­селая ком­па­ния, Же­ня знал ещё да­же не свер­нув во двор: с на­чала сен­тября они со­бира­лись каж­дый ве­чер, ви­димо, ка­нику­лы в мес­тном ПТУ за­кон­чи­лись, на­чалась об­ре­мени­тель­ная учёба, и её прос­то не­об­ходимо бы­ло ком­пенси­ровать по­сидел­ка­ми с пи­вом и му­зыкой на те­лефо­не. Про­тив ком­па­нии Же­ня ни­чего не имел, ско­рее, бы­ло прос­то ин­те­рес­но — кто они, за­чем они тут и по­чему имен­но у его подъ­ез­да. Пос­леднее — осо­бен­но, учи­тывая, что си­дели они час­то до­поз­дна, буд­то вста­вать ут­ром на ту са­мую учёбу ни­кому не на­до бы­ло, а ло­жил­ся спать Же­ня до­воль­но ра­но, и, что­бы ус­нуть, при­ходи­лось зак­ры­вать ок­на, а зак­ры­вать ок­на по та­кой по­годе бы­ло прос­то прес­тупле­ни­ем. Но в це­лом они, ко­неч­но, не ме­шали, нет.

И се­год­ня не ме­шали то­же — их и бы­ло-то ра­за в пол­то­ра мень­ше обыч­но­го, чет­ве­ро про­тив стан­дар­тных шес­ти-се­ми, и они бы­ли да­же без пи­ва, прос­то с му­зыкой в те­лефо­не, си­дели по двум ска­мей­кам, с ко­торых их ни­как не мог­ли выс­та­вить мес­тные старуш­ки, и сме­ялись над тем, что один из них ожив­ленно рас­ска­зывал. Же­ня по­рав­нялся со ска­мей­ка­ми, обог­нул рас­ска­зывав­ше­го и уже поч­ти до­шёл до подъ­ез­да, ког­да ус­лы­шал за спи­ной:

— Слу­шай, а это у те­бя что, ги­тара?

И это бы­ло яв­но к не­му, по­тому что да, за спи­ной у не­го бы­ла ги­тара, не опоз­нать бы­ло труд­но, а боль­ше ни­кого, под­хо­дящего для то­го, что­бы за­дать этот воп­рос, Же­ня не наб­лю­дал. Так что приш­лось раз­вернуть­ся:

— Она са­мая. А что?

От­ве­чал он с опас­кой — по­тому что ма­ло ли что. Не в том смыс­ле, что сей­час у не­го поп­ро­сят за­курить и поз­во­нить с те­лефо­на с ка­мерой (тем бо­лее, что те­лефо­на с ка­мерой у не­го не бы­ло), всё-та­ки ком­па­ния выг­ля­дела дос­та­точ­но мир­но, — а в том, что сей­час они поп­ро­сят её пос­мотреть, вот это всё, от­ка­зать он бы не смог, не то со­от­но­шение сил, а ему тут ещё каж­дый день хо­дить, — но тер­петь, ког­да тро­га­ют инс­тру­мент не­уме­лыми ру­ками, не мог. Но па­цан-рас­сказ­чик, креп­кий, плот­но сби­тый, чуть пол­но­ватый да­же, ко­рот­ко стри­жен­ный па­рень лет двад­ца­ти на вид в тёр­тых джин­сах и чуть за­тас­канной тол­стов­ке — вдруг улыб­нулся:

— А сыг­рай нам, а?

— С че­го вдруг? — по­ин­те­ресо­вал­ся Же­ня. Ком­па­ния не бы­ла ему неп­ри­ят­на, но это бы­ло всё-та­ки не­ожи­дан­но.

— По-со­сед­ски, — рас­плыл­ся в улыб­ке ещё ши­ре па­рень и кив­нул на ска­мей­ку, на ко­торой ему тут же ос­во­боди­ли мес­то. Же­ня по­жал пле­чами — по­чему нет. На дво­ре был от­ча­ян­но-зо­лотой сен­тябрь, бабье ле­то, бы­ло теп­ло и сол­нечно, по та­кому ве­черу бы­ло са­мое оно си­деть во дво­ре с ги­тарой, и Жень­ка бы си­дел, будь у не­го здесь друзья, но дру­зей не бы­ло, и он про­водил ве­чера до­ма над книж­кой или в ста­ром но­уте, а тут ком­па­ния наш­лась са­ма, и паль­цы, ка­залось, за­зуде­ли. Же­ня улыб­нулся, ки­вая в от­вет:

— Ес­ли по-со­сед­ски, то мож­но.

И, стя­нув со спи­ны че­хол с ги­тарой, при­зем­лился на вы­делен­ное ему мес­то. Пар­ни по бо­кам сдви­нулись ещё, что­бы не ме­шать­ся, Же­ня кив­нул бла­годар­но и, рас­чехлив ги­тару, за­иг­рал.

Он не спра­шивал, что иг­рать, но во всех ком­па­ни­ях, на­вер­ное, всег­да иг­ра­ли од­но и то же, Же­ня на­чал с «Не сто­ит про­гибать­ся под из­менчи­вый мир», ре­бята одоб­ри­тель­но за­гуде­ли; он пе­решел на «Ор­бит без са­хара», а по­том рва­нул «Ба­тарей­ку». Всё прос­тое и всем дав­ным-дав­но зна­комое, он да­же не уве­рен был, пом­нит ли он эти ме­лодии или иг­ра­ет уже на ав­то­мате, так про­за­ич­но всё бы­ло. Пар­ни не жа­лова­лись. Толь­ко ког­да он пе­решел на На­ути­лус, па­цан сле­ва от не­го, от­ча­ян­но куд­ря­вый, как сам Же­ня, с го­лубы­ми гла­зами-плош­ка­ми и пры­щом на са­мом кон­чи­ке но­са, чуть стес­ня­ясь, поп­ро­сил:

— А мож­но что-ни­будь не та­кое за­ум­ное?

Же­ня уди­вил­ся — но про се­бя, для не­го На­ути­лус за­ум­ным не был ни се­кун­ды, но Же­ня и книг чи­тал яв­но по­боль­ше, чем эти ре­бята, и слу­шал яв­но не то. А вслух толь­ко от­ве­тил:

— Мож­но, ко­неч­но. Пят­ни­ца по­дой­дет?

Па­рень кив­нул, ра­зулы­бал­ся и об­ра­тил­ся в слух. И Же­ня рва­нул «Сол­да­та».

Выр­вать­ся уда­лось толь­ко ми­нут че­рез со­рок. Че­рес­чур дру­желюб­ные ре­бята ни в ка­кую не хо­тели по­нимать, что Же­ня с ра­боты, что он не ел с ут­ра и что ему хо­чет­ся прос­то лечь на ди­ван и по­лежать там в ти­шине и тем­но­те. Или хо­тя бы в ти­шине — тем­но­ту бы­ло нес­ложно обес­пе­чить, прос­то зак­рыв гла­за.

В ито­ге ре­шил всё тот са­мый куд­ря­вый па­рень: ос­та­новив оп­равды­ва­юще­гося Же­ню на по­лус­ло­ве, он об­вёл сво­их дру­зей уко­ря­ющим взгля­дом и вздох­нул:

— Па­цаны, ну имей­те со­весть. Он нам дол­жен, что ли? Ска­жите спа­сибо, что так-то сог­ла­сил­ся.

— Спа­сибо, — про­бор­мо­тал, яв­но прис­ты­жен­ный, кто-то из пар­ней. Же­ня по­жал пле­чами — злить­ся на этих ре­бят яв­но не по­луча­лось, да и не лю­бил он это де­ло, злить­ся:

— Да лад­но. Ус­тал прос­то, серь­ез­но.

— Да ты иди, ко­неч­но, — хлоп­нул его по пле­чу за­води­ла-рас­сказ­чик. Же­ня, об­ретший сво­боду, быс­тро зас­тегнул ги­тару и, да­же не по­весив её об­ратно на спи­ну, дви­нул­ся к подъ­ез­ду — а ну как они сей­час пе­реду­ма­ют.

Не пе­реду­мали, сла­ва бо­гу — а че­рез три ми­нуты Же­ня был уже у се­бя в квар­ти­ре, и не бы­ло си­лы, ко­торая мог­ла бы его сей­час от­сю­да вы­тащить.

Ги­тара от­пра­вилась на своё обыч­ное мес­то в уг­лу, бо­тин­ки под ко­мод, вет­ровка — на ко­мод, а сам Же­ня в ван­ну, по­тому что, хо­тя жрать и хо­телось не­выно­симо уже, не мень­ше хо­телось смыть с се­бя нес­коль­ко ча­сов в пе­рехо­де.

По­тому что за­раба­тывал на жизнь Же­ня тем, что иг­рал на ги­таре в под­земном пе­рехо­де на стан­ции Пет­ров­ско-Ра­зумов­ская. Мож­но, ко­неч­но, бы­ло най­ти се­бе нор­маль­ную ра­боту или под­ра­баты­вать, как нор­маль­ный сту­дент, в ма­гази­не, Ма­ке или тем же ре­пети­торс­твом, за ма­лень­ких глу­пых де­тей вро­де бы неп­ло­хо пла­тили, но на Пет­ров­ско-Ра­зумов­ской всег­да бы­ло до чер­та на­роду, и ча­сов за шесть, а то и пять, у Же­ни на­бега­ло око­ло ты­сячи руб­лей, а на эти день­ги мож­но бы­ло жить дос­та­точ­но хо­рошо, что­бы не хо­теть боль­ше­го. А ещё ник­то не тре­бовал от не­го вы­ходить на ра­боту вов­ре­мя, и ничьи ма­мы не зво­нили ему спра­шивать, по­чему у дра­гоцен­но­го ча­да по ли­тера­туре не пять, а че­тыре, буд­то бы Же­ня, а не нес­по­соб­ное вы­учить двад­цать строк ча­до, был в этом ви­новат, и хо­тя бы­ли, ко­неч­но же, и ми­нусы, на них Же­ня дав­но на­учил­ся за­бивать. Кро­ме, ко­неч­но, то­го, что пос­ле шес­ти ча­сов в пе­рехо­де всег­да от­ча­ян­но хо­телось в ван­ну.

Но Же­ня так и так бы в неё за­лез, с пе­рехо­дом или без, прос­то по­тому что он лю­бил чис­то­ту. Ну, мес­та­ми. По­суду, ска­жем, приш­лось мыть пе­ред го­тов­кой, а ещё неп­ло­хо бы­ло бы про­тереть пли­ту, но это мог­ло и по­дож­дать, по­тому что спер­ва на­до бы­ло при­гото­вить и по­есть. А по­том от­дохнуть. А по­том по­читать книж­ку.

Же­не бы­ло двад­цать два, и боль­ше чис­то­ты — и еды, и по­сиде­лок во дво­ре с ги­тарой, и че­го угод­но ещё, кро­ме ма­мы — он лю­бил книж­ки. Это у не­го бы­ло от ма­мы, ра­ботав­шей, сколь­ко Же­ня се­бя пом­нил, в биб­ли­оте­ке, и для не­го бы­ло ес­тес­твен­но при­ходить к ней на ра­боту — в биб­ли­оте­ку в двух до­мах от то­го, в ко­тором они жи­ли, на треть­ей ли­нии Ва­силь­ев­ско­го ос­тро­ва — и чи­тать там за­по­ем сна­чала сказ­ки, а по­том, ког­да стал чуть пос­тарше, фан­тасти­ку и прик­лю­чения. В треть­ем клас­се, ког­да все од­ноклас­сни­ки чи­тали Ма­уг­ли, у Же­ни на пол­ке у кро­вати уже сто­ял Джек Лон­дон, а в седь­мом, ког­да Дже­ка Лон­до­на чи­тали на ли­тера­туре, он уже ос­ва­ивал Дос­то­ев­ско­го из прог­раммы один­надца­того. В их с ма­мой квар­ти­ре — здо­ровен­ной шес­ти­ком­натной ком­му­нал­ке — по ко­ридо­ру мож­но бы­ло ка­тать­ся на ве­лоси­педе, но Же­ню не ин­те­ресо­вали ве­лоси­педы: за­чем ка­тать­ся, ес­ли мож­но взять в биб­ли­оте­ке оче­ред­ной том и за­по­ем чи­тать? И к двад­ца­ти двум это ни­куда не де­лось, так что Же­ня пе­рело­жил в та­рел­ку пель­ме­ни, бух­нул в та­рел­ку по­полам май­оне­за и гор­чи­цы и, пе­ре­ехав в ком­на­ту за жур­наль­ный — он же компь­ютер­ный, он же прик­ро­ват­ная тум­бочка — стол, от­крыл Мар­ке­са. Тут, в Мос­кве, биб­ли­оте­ки под бо­ком, как в Пе­тер­бурге, не бы­ло, за­то бы­ли три шка­фа и стел­лаж, под за­вяз­ку за­битых кни­гами — оте­чес­твен­ны­ми, за­рубеж­ны­ми, от тол­стых, в стро­гих од­ноцвет­ных об­ложках со­вет­ских то­мов до мяг­ких кар­манных, куп­ленных за бес­це­нок на раз­ва­лах, и да­же стоп­ки ста­рых ли­тера­тур­ных жур­на­лов, — и Же­ня чи­тал, что толь­ко угод­но ду­ше. Се­год­ня вот ду­ше был уго­ден Мар­кес, и, хо­тя Же­ня не был уве­рен, гар­мо­ниру­ет ли Мар­кес с пель­ме­нями, и же­лудок, и го­лова по от­дель­нос­ти бы­ли до­воль­ны, а ему са­мому ос­та­валось толь­ко сов­местить.

За сте­ной — а мо­жет, эта­жом вы­ше, Же­ня жил тут по­рядоч­но дав­но, но так и не по­нял, где имен­но ис­точник зву­ка — вклю­чили те­леви­зор, и на­чалось ка­кое-то тра­дици­он­ное ве­чер­нее шоу: кто-то раз­го­вари­вал, ка­кая-то жен­щи­на гром­ко сме­ялась вы­соким го­лосом, вре­мя от вре­мени на­чина­лась му­зыка. Же­ня пе­релис­ты­вал стра­ницы. Пель­ме­ни кон­чи­лись, он от­нёс та­рел­ку на кух­ню, пос­та­вил её в ра­кови­ну, к ещё трём та­ким же, и вер­нулся в ком­на­ту к книж­ке. За ок­ном стем­не­ло, он вклю­чил свет и за­дёр­нул плот­ные ноч­ные што­ры. Ком­па­ния во дво­ре и не ду­мала рас­хо­дить­ся, их, ка­жет­ся, да­же ста­ло по­боль­ше: Же­ня слы­шал нез­на­комые го­лоса, из них один жен­ский. Сно­ва раз­да­валась му­зыка с те­лефо­на. В го­лове мель­кну­ла шаль­ная мысль спус­тить­ся вниз с ги­тарой, но бы­ло уже поз­дно, да и за ок­ном по­холо­дало, а иг­рать по хо­лод­ной сен­тябрь­ской но­чи бы­ло уже сов­сем не так при­ят­но, как по тёп­ло­му, да­же жар­ко­му сен­тябрь­ско­му же ве­черу, так что Же­ня с со­жале­ни­ем зак­рыл ок­но — го­лоса тут же смол­кли — и вер­нулся на ди­ван. Ког­да гла­за сов­сем от­ка­зались что-ли­бо чи­тать, он до­тянул­ся но­гой до кноп­ки на ста­ром — как и всё тут — тор­ше­ре, от­ло­жил книж­ку на жур­наль­ный стол и зак­рыл гла­за.

На сле­ду­ющий день бы­ла пят­ни­ца, и все то­ропи­лись на пос­ледние в этом се­зоне да­чи, в пе­рехо­де бы­ло тес­но, душ­но и шум­но, Же­ня спер­ва пе­реби­рал­ся от цен­тра к краю ко­рот­ки­ми пе­ребеж­ка­ми, спо­ря за мес­то с про­да­ющи­ми гри­бы ста­руш­ка­ми, а по­том, по­няв, что се­год­ня, ви­димо, прос­то не его день, плю­нул на всё и сва­лил рань­ше. Зав­тра бу­дет день, зав­тра бу­дет пи­ща, он вы­сыпал до­бычу из чех­ла в кар­ман вет­ровки, с удив­ле­ни­ем об­на­ружил сре­ди ме­лочи и за­тёр­тых бу­маж­ных де­сяток три пя­тиде­сяти­руб­ле­вых ку­пюры и од­ну сот­ню. Ин­те­рес­но, ког­да она ус­пе­ла при­лететь, и это прос­то щед­рый про­хожий или пес­ня та­кая удач­ная? Ес­ли пес­ня, то Же­ня был бы не про­тив вы­яс­нить, ко­торая. Он за­чех­лил ги­тару и, сде­лав крюк до ма­гази­на, че­рез пол­ча­са уже вхо­дил в собс­твен­ный двор.

Хо­тя собс­твен­ный двор — это бы­ло, ко­неч­но, слиш­ком гром­ко для мес­та, где он жил все­го-то го­да два. Ну, мо­жет, два с по­лови­ной — ба­буш­ка всё-та­ки умер­ла в на­чале мар­та, как-то так и по­луча­лось, да. Во­об­ще у этой са­мой ба­буш­ки, ко­торую Же­ня в сво­ей жиз­ни ви­дел раз пять или шесть, Же­нин па­па был единс­твен­ным ре­бён­ком; он умер, ког­да Же­не бы­ло что-то око­ло че­тырех, тот и не пом­нил уже, как это бы­ло, пом­нил толь­ко, что в Мос­кву они с ма­мой пос­ле это­го боль­ше не ез­ди­ли, и ба­буш­ка да­же как-то стёр­лась из соз­на­ния, а по­том ему поз­во­нили и ска­зали, что ба­буш­ка умер­ла и что нас­ледни­ков, кро­ме Же­ни, у неё не бы­ло, и что неп­ло­хо бы при­ехать и ре­шить воп­ро­сы — что де­лать с ба­буш­кой и что де­лать с её квар­ти­рой. Воп­рос с ба­буш­кой быс­трее Же­ни ре­шили ба­буш­ки­ны со­сед­ки, уди­витель­но бой­кие ста­руш­ки, ему толь­ко и ос­та­валось, что дос­та­вать день­ги из её по­хорон­но­го за­паса, а вот с квар­ти­рой приш­лось раз­би­рать­ся са­мому и чуть доль­ше, но ник­то не по­мешал ему въ­ехать в неё ещё до ог­ла­шения нас­ледс­тва. Же­ня въ­ехал, и толь­ко ма­ма вздох­ну­ла пе­чаль­но и уточ­ни­ла: «Же­неч­ка, ты дей­стви­тель­но это­го хо­чешь?», Же­ня по­жал пле­чами. Он не знал, че­го он хо­чет, но ба­буш­ки­на квар­ти­ра, кро­хот­ная од­нушка в до­ме ти­повой зас­трой­ки в зе­леном рай­оне Мос­квы ка­залась ему хо­рошим ва­ри­ан­том, и он кив­нул. Ма­ма толь­ко по­кача­ла го­ловой, Же­ня соб­рал ве­щи — кур­тку, три сви­тера, джин­сы и го­ру нос­ков с тру­сами — и тем же ве­чером сел в по­езд до Мос­квы. За­чем-то пос­ту­пил в пе­даго­гичес­кий на фил­фак, где по­яв­лялся толь­ко на сес­сию, по­пытал­ся най­ти ра­боту, плю­нул на это, взял ги­тару и по­шёл в пе­реход. Там то­же бы­ли свои пра­вила, но их бы­ло мень­ше, чем на ра­боте, и Же­ню всё ус­тра­ива­ло. Ма­ма зво­нила раз в не­делю, Же­ня рас­ска­зывал ей, как на вы­ход­ных он ез­дил в Тверь и как но­чевал в пар­ке прос­то по­тому что бы­ло «та­кое не­бо», и бы­ло лень под­ни­мать­ся с тра­вы, и и­юнь был уду­ша­юще жар­ким, и в квар­ти­ру прос­то не хо­телось вхо­дить, и ма­ма, ко­неч­но, с уко­ром взды­хала, но по­том рас­ска­зыва­ла ему про оче­ред­ные свои сти­хи и чте­ния — она бы­ла та­кая же, как он, это бы­ло нор­маль­но, они мог­ли не по­есть, но ку­пить но­вую книж­ку, — и Же­ня со­вето­вал ей нас­чёт из­да­тель­ства, и они рас­ста­вались, до­воль­ные друг дру­гом, и Же­ня воз­вра­щал­ся до­мой… и он не знал, мо­жет ли он уже счи­тать это мес­то до­мом, и этот двор — сво­им, и этот рай­он — род­ным и близ­ким, но в од­ном он был уве­рен — ему здесь нра­вилось. Стал бы он жить здесь так дол­го, ес­ли бы не.

Вче­раш­няя ком­па­ния бы­ла на преж­нем мес­те. Пя­теро, а не чет­ве­ро, как следс­твие, чуть гром­че, чем вче­ра, но та же са­мая — вот за­води­ла-рас­сказ­чик в той же си­ней тол­стов­ке, вот куд­ря­вый со­сед по ска­мей­ке в ис­тёртых джин­сах и тон­кой се­рой фут­болке, вот двое по­хожих, как братья, пар­ней со свет­лы­ми ежи­ками и се­рыми гла­зами, в оди­нако­вом ади­дасе, и с ни­ми нез­на­комый Жень­ке то­щий ры­жий шкет не стар­ше шес­тнад­ца­ти в джин­со­вых шор­тах и клет­ча­той ру­баш­ке. У Жень­ки бы­ла та­кая же, бол­та­лась до­ма на ве­шал­ке в шка­фу, единс­твен­ная вещь, ко­торую он не скла­дывал на пол­ку, а ве­шал, и это бы­ло ещё од­ним по­водом улыб­нуть­ся. Ком­па­ния син­хрон­но ра­зулы­балась ему в от­вет — кро­ме ры­жего, но его мож­но бы­ло по­нять. Же­ня, на­учен­ный вче­раш­ним опы­том, сра­зу по­качал го­ловой. Куд­ря­вый расс­тро­ен­но взгля­нул на не­го, и Же­ня вздох­нул:

— Ре­бят, я пож­ру и спу­щусь, так пой­дет?

— Пой­дет, — по­весе­лел куд­ря­вый, и Же­ня до­воль­ный от­пра­вил­ся до­мой.

Рас­сказ­чи­ка зва­ли Ни­китой. Ры­жий шкет наз­вался Ан­то­ном, двое по­хожих пар­ней и прав­да ока­зались брать­ями, Ди­мой и Де­нисом, Ди­ма Жень­ки­ным ро­вес­ни­ком, Де­нис чуть пом­ладше, а куд­ря­вый пред­ста­вил­ся Тёмычем. Же­ня пред­при­нял по­пыт­ку наз­вать его Ар­тёмом, но был тут же поп­равлен:

— Я не Ар­тём, — при­чем до­воль­но су­рово. Же­ня по­жал пле­чами – ему, в об­щем-то, бы­ло всё рав­но, прос­то «Тёмыч» зву­чало как-то гру­бова­то, и Же­ня не счи­тал, что мо­жет на­зывать так че­лове­ка, ко­торо­го зна­ет сут­ки, но раз уж это так важ­но… Он по­жал пле­чами:

— Тё­мыч так Тёмыч, — и пе­рех­ва­тил ги­тару.

Они си­дели в пе­соч­ни­це пос­ре­ди дво­ра, в по­лум­ра­ке не от сол­нца, а от гус­тых крон де­ревь­ев, рос­ших здесь. Пес­ка в пе­соч­ни­це не бы­ло, а креп­кие бор­ти­ки, по ши­рине боль­ше по­хожие на ска­мей­ки, бы­ли, и Же­ня пред­ло­жил пе­реб­рать­ся ту­да, чтоб не ме­шать со­седям му­зыкой. В этом был, ко­неч­но, ко­рыс­тный мо­тив, он на­де­ял­ся, что пос­ле они тут и ос­та­нут­ся, и не бу­дут ме­шать хо­хотом не со­седям, а ему лич­но, и ему, приз­нать­ся, бы­ло нем­но­го стыд­но пред­ла­гать, но они сог­ла­сились лег­ко и быс­тро, и му­ки со­вес­ти от­сту­пили. Тем бо­лее что Же­ня на­чал иг­рать, а ког­да он на­чинал иг­рать, от­сту­пало во­об­ще всё, и он пе­реби­рал паль­ца­ми стру­ны, пе­рехо­дил с чи­жов­ско­го «По­хода» на спли­нов­ский «Ро­манс», а с не­го, пос­ле то­го, как пар­ни поп­ро­сили что-то по­весе­лее, на спли­нов­ский же «Матч» и «Ар­генти­ну-Ямай­ку» Чай­фа. На «Ар­генти­не-Ямай­ке» пар­ни по­весе­лели, и Жень­ка по­думал да­же о том, не сыг­рать ли что-ни­будь из Бив­ней, но вов­ре­мя вспом­нил, что нем­но­го не в Пи­тере, и пе­рек­лю­чил­ся на бе­зобид­ных Жу­ков. В ка­кой-то мо­мент Ни­кита поп­ро­сил ги­тару. Же­ня с со­жале­ни­ем по­качал го­ловой:

— Я её не даю, — и ждал уже не­пони­мания и оби­ды, но Ни­кита толь­ко вздох­нул:

— Ну лад­но, — и от­стал.

И боль­ше на ги­тару ник­то не по­сягал, Же­не да­же ста­ло стыд­но за вче­раш­ние свои мыс­ли: пар­ни ока­зались на удив­ле­ние и по­нима­ющи­ми, и ин­те­рес­ны­ми. До это­го Же­ня, приз­нать­ся, как лю­бой че­ловек, кру­тив­ший­ся столь­ко в бо­лее-ме­нее ин­телли­ген­тной сре­де, счи­тал, что все вот та­кие ре­бята, ту­су­ющи­еся ве­чера­ми во дво­ре с пи­вом, — де­билы, с ко­торы­ми не о чем по­гово­рить, но на по­вер­ку слу­чилось так, что че­рез час ги­тара уже сто­яла в уг­лу пе­соч­ни­цы, а Же­ня прос­то бол­тал с ни­ми за жизнь. По­том, прав­да, они вер­ну­лись к ги­таре, но бук­валь­но на нес­коль­ко пе­сен, по­тому что во дво­ре уже окон­ча­тель­но стем­не­ло, не­бо ста­ло гус­то-си­ним, а в воз­ду­хе су­щес­твен­но по­холо­дало, как хо­лода­ло сей­час уже каж­дый ве­чер, да­вая по­нять, что ле­то за­кон­чи­лось. И Же­не в тон­ком, но всё-та­ки сви­тер­ке, да и ос­таль­ным бы­ло ещё нор­маль­но, но Тёмыч по­качал го­ловой:

— Ре­бят, я пой­ду, на­вер­ное. Хо­лод­но.

Же­ня пе­ревёл на не­го взгляд: Тё­мыч си­дел, как и вче­ра, на той же ска­мей­ке, что и он, и уви­деть его мож­но бы­ло толь­ко по­вер­нув го­лову, и Же­ня по­вер­нул, и уви­дел, что да, тон­кая фут­болка его яв­но не гре­ла, и по ру­кам уже по­бежа­ли круп­ные му­раш­ки, ко­торые он сти­рал, но те воз­вра­щались че­рез ми­нуту.

— Я то­же пой­ду, — от­ве­тил Же­ня. По­тому что ви­дел, что Тё­мычу яв­но неп­ри­ят­но бы­ло ухо­дить пер­вым — и единс­твен­ным, — и по­тому что бы­ло уже дос­та­точ­но поз­дно, и обыч­но в это вре­мя он уже со­бирал­ся спать.

— Ну тог­да и мы пой­дём, че­го си­деть-то, — сог­ла­сил­ся кто-то из брать­ев, ка­жет­ся, Ди­ма — Же­ня не был уве­рен, что за­пом­нил их пра­виль­но. Же­ня толь­ко кив­нул ему, по­жал всем ру­ки и, под­хва­тив ги­тару, под­нялся с бор­та.

Тё­мыч не­ожи­дан­но по­шёл за ним.

— Ты че­го? — уди­вил­ся Же­ня. Тот рас­сме­ял­ся:

— В од­ном подъ­ез­де жи­вем. Я на вто­ром, в де­вят­надца­той.

— В двад­цать седь­мой, — улыб­нулся Же­ня.

— Чет­вёртый?

— Ага.

Тё­мыч от­крыл до­мофон­ную дверь сво­им клю­чом, Жень­ка сколь­знул внутрь пер­вым, на вто­ром эта­же по­жал Тёмычу ру­ку, «до зав­тра», «ага, до зав­тра», и по­топал до­мой.

До­ма го­рел ос­тавлен­ный в кух­не свет, в ра­кови­не кис­ла кас­трю­ля из-под ма­карон, в блюд­це ле­жали вы­сох­шие па­кети­ки чая, ко­торые мож­но бы­ло за­варить ещё раз, и по­ловин­ка ли­мона, то­же вы­сох­ше­го. Же­ня по­качал го­ловой, смах­нул это всё в му­сор­ку, упа­ковал ги­тару об­ратно в че­хол, пос­та­вил на мес­то и, да­же и не по­думав от­крыть книж­ку — впер­вые за столь­ко вре­мени, на­до же, — бух­нулся на ди­ван и уже че­рез ми­нуту спал. С бла­гос­ло­вен­но от­кры­тым ок­ном, под ко­торым се­год­ня ник­то и не ду­мал шу­меть.



Же­ня сам не за­метил, как его мо­мен­таль­но взя­ли в обо­рот – в чет­верг он ду­мал, как бы по­быс­трей и по­без­бо­лез­ненней сбе­жать от слиш­ком дру­желюб­ной ком­па­нии або­риге­нов, а в сле­ду­ющую суб­бо­ту уже си­дел в при­выч­ной пе­соч­ни­це в ок­ру­жении ком­па­нии че­ловек в де­сять-две­над­цать, с ги­тарой и бу­тыл­кой пи­ва, вко­пан­ной в ос­татки пес­ка у ног, что­бы не упа­ла, и иг­рал то, что про­сили бла­годар­ные слу­шате­ли. Про­сили, к сло­ву, раз­ное, и Же­ня, внут­ренне при­гото­вив­ший­ся иг­рать под­ряд шан­сон – ко­торый, кста­ти, он не знал, и толь­ко на это и упо­вал, – иг­рал по де­сято­му кру­гу Вос­кре­сение и Ма­шину Вре­мени. Ко­торые, к сло­ву, бес­со­вес­тно пу­тал. Но по­том кто-то из дев­чо­нок поп­ро­сил "Рай­оны, квар­та­лы", Же­ня об­легчен­но вздох­нул – Зве­рей он ни с кем не пу­тал, и сла­ва бо­гу – и за­иг­рал. Бла­годар­ные слу­шате­ли пе­реда­вали по кру­гу двух­литро­вую бу­тыл­ку Оби, Же­ня, прер­вавшись, от­хлеб­нул от сво­ей пер­со­наль­ной – пол-лит­ро­вой и Жи­гулей – и про­дол­жил, пе­рек­лю­чив­шись на "Юж­ную ночь". Слу­шате­ли – точ­нее, слу­шатель­ни­цы – зах­ло­пали, па­ра дев­чо­нок дей­стви­тель­но на­чала тан­це­вать, их тут же под­хва­тили ка­вале­ры, Же­ня улыб­нулся про се­бя и ни­же скло­нил­ся над ги­тарой. Смех и шум от­лично впле­тались в лёг­кую пес­ню, пес­ня про­ника­ла глуб­же, Же­ня лю­бил за­бывать­ся в му­зыке, и сей­час от­лично де­лал это сно­ва. Ни­кита, си­дев­ший ря­дом, пы­тал­ся под­пе­вать. Де­лал он это от­вра­титель­но, но в та­ких ком­па­ни­ях ни­кому и ни­ког­да не ну­жен был слух, глав­ное – сов­па­дать с ос­таль­ны­ми, а к Ни­ките при­со­еди­нились Дим­ка и Те­мыч, а к ним – кто-то из не­тан­це­вав­ших дев­чо­нок, к сло­ву, с впол­не при­ят­ным го­лосом, и ста­ло впол­не снос­но, Же­ня, не спра­шивая, пе­решел на "Ма­лень­кую с", её зна­ли уже толь­ко дев­чонка и Дим­ка, ста­ло ти­ше, но ду­шев­ней.

А по­том в от­да­лении раз­лился ни с чем не срав­ни­мый звук по­лицей­ской си­рены.

– За на­ми, – ме­лан­хо­лич­но вздох­нул Дим­ка. Де­нис объ­яс­нил:

– Мы по­это­му вот так и не рис­ко­вали со­бирать­ся, баб­ки веч­но мен­тов вы­зыва­ют. Ва­лить на­до, по­ка вре­мя есть.

Он хлоп­нул Же­ню по пле­чу, про­ща­ясь, кив­нул бра­ту в сто­рону до­ма, и они сли­лись. Же­ня обер­нулся: двух тре­тей бла­годар­ных слу­шате­лей уже не бы­ло, ос­таль­ные, чуть бо­лее соз­на­тель­ные, ог­ля­дыва­лись по сто­ронам в по­ис­ках улик. Улик бы­ло – две бу­тыл­ки пи­ва, свою Же­ня тут же уро­нил в пе­сок. Та, пус­тая, за­кати­лась под борт и звон­ко стук­ну­лась о де­рево. Те­мыч дёр­нул Же­ню за ру­ку чуть вы­ше лок­тя:

– Пог­на­ли.

Сам он был уже на низ­ком стар­те и ждал толь­ко Же­ню. Же­ня под­мигнул:

– Го­ни один.

– Сов­сем боль­ной? – Те­мыч нер­вни­чал, это бы­ло вид­но, Же­ня уже знал, что из всей ком­па­нии проб­лем с по­лици­ей не бы­ло – ни сей­час, ни рань­ше – толь­ко у не­го, и он яв­но не хо­тел их за­водить. Но от Же­ни всё-та­ки не от­сту­пал­ся.

– А что они нам сде­ла­ют, ты ска­жи? – Же­не по­чему-то бы­ло ве­село. В Пи­тере он по­падал­ся ре­гуляр­но, а тут – ещё ни ра­зу, плюс знал, на­вер­ное, всех мес­тных пат­руль­ных, с ко­торы­ми ре­гуляр­но пе­ресе­кал­ся в пе­рехо­де. Од­ни его го­няли, дру­гие не ви­дели – а че­рез ме­сяц не ви­дели и пер­вые, ус­тавшие го­нять. – Вок­руг ни­кого, мы не шу­мим, от­сю­да до бли­жай­ше­го до­ма – мет­ров сто. Мы да­же не рас­пи­ва­ем, – он ог­ля­нул­ся по сто­ронам, не уви­дел ни од­ной бу­тыл­ки, но­гой чуть наг­реб на свою пес­ка и осен­них листь­ев.

– От те­бя пи­вом не­сет, – с сом­не­ни­ем, но го­раз­до спо­кой­ней по­качал го­ловой Те­мыч. Он, к сло­ву, ещё и не пил, Же­ня толь­ко ус­пе­вал по­ражать­ся, ему-то ка­залось, что все гоп­ни­ки оди­нако­вые, но Те­мыч рвал все шаб­ло­ны. Как не гоп­ник, ей-бо­гу. На его фра­зу Же­ня улыб­нулся:

– А это я сей­час за­курю.

К мо­мен­ту, ког­да пат­руль­ная ма­шина – уже без си­рены, во­об­ще без все­го, очень ти­хо и мед­ленно – въ­еха­ла во двор, в пе­соч­ни­це всё бы­ло уже нас­толь­ко ти­хо и не­вин­но, что по­лицей­ские, вый­дя им навс­тре­чу, да­же при­тор­мо­зили, ви­димо, за­сом­не­вав­шись, тот ли двор и не лож­ный ли вы­зов. Но один всё-та­ки по­дошёл. Же­ня ме­лан­хо­лич­но на­иг­ры­вал на ги­таре спли­нов­скую "Мам­му мию", за­жав зу­бами си­гаре­ту, петь по­луча­лось хре­ново, за­то не пах­ло пи­вом, и Те­мыч был спо­ко­ен, он и вов­се ти­хо си­дел на уг­лу пе­соч­ни­цы, за­тол­кав ру­ки пог­лубже в кар­ма­ны тёп­ло­го бом­бе­ра и мур­лы­кал се­бе под нос, ста­ра­ясь по­падать в текст. Текст он не знал, ко­неч­но – но тем бы­ло ес­тес­твен­ней. Ну, хо­тя бы не бы­ло так за­мет­но, что его бук­валь­но тря­сет, как ес­ли бы он на са­мом де­ле пел – или мол­чал, как за­шитый.

– Мо­лодые лю­ди, на­руша­ем, – до­шёл до них по­лицей­ский.

– Что кон­крет­но? – Же­ня отор­вался от ги­тары и при­щурил­ся. В тем­но­те вид­но бы­ло пло­хо, но по­лицей­ский был нез­на­комый. Это бы­ло не так хо­рошо, но, в об­щем-то, ни­как не вли­яло, по­тому что они же дей­стви­тель­но не на­руша­ли – как ми­нимум, пря­мо сей­час.

– Жа­лоба пос­ту­пила от граж­данки Иван­ни­ковой, шу­мите, спир­тные на­пит­ки рас­пи­ва­ете...

– Вы дей­стви­тель­но счи­та­ете, что мы вдво­ем спо­соб­ны шу­меть на весь двор? – сор­вал у Же­ни с язы­ка Те­мыч. Же­ня нег­ромко цок­нул язы­ком – ну че­го он влез, си­дел бы се­бе, нер­во­точил в уг­лу. По­лицей­ский, ви­димо, был то­го же мне­ния. Он по­вер­нулся к Те­мычу, ог­ля­дел его при­дир­чи­во и от­ве­тил воп­ро­сом на воп­рос:

– А вам во­сем­надцать есть, пос­ле де­сяти во дво­ре си­деть?

– Он со взрос­лым...

– Мне де­вят­надцать.

Же­ня сдав­ленно фыр­кнул в ла­донь. По­тому что сдер­жать смех не смог, Те­мыч дей­стви­тель­но выг­ля­дел лет на сем­надцать, та­кой ан­ге­лочек с го­род­ской ок­ра­ины. Ну, ес­ли не учи­тывать то­го фак­та, что у не­го ру­ки бы­ли как у Же­ни шея. Но на ли­цо он дей­стви­тель­но выг­ля­дел ес­ли уж не так кри­тич­но юно, то точ­но дос­та­точ­но мо­лодо, что­бы спро­сить у не­го пас­порт. По­лицей­ский, ра­зуме­ет­ся, спро­сил. Те­мыч за­рыл­ся по кар­ма­нам, су­нул, дож­дался, по­ка тот изу­чит стро­ку с го­дом рож­де­ния и спря­тал об­ратно. По­лицей­ский по­вер­нулся к Же­не. Же­ня, не до­жида­ясь прось­бы, вы­тащил свой.

– Ле­нин­град? – уточ­нил по­лицей­ский, за­цепив­шись за мес­то рож­де­ния. Же­ня ко­рот­ко кив­нул. – А тут что де­ла­ем?

– Там про­пис­ка есть, – по­жал пле­чами Же­ня и тут же ус­лы­шал, от­ку­да не жда­ли:

– Же­нек, ты, что ли?

А вот этот го­лос был зна­ком. Же­ня пе­ревел взгляд на по­дошед­ше­го вто­рого по­лицей­ско­го, тот улы­бал­ся смеш­ли­во.

– У те­бя? Мос­ков­ская про­пис­ка?

– Вы же её ви­дели, за­чем спра­шива­ете. – Этот пат­руль­ный был из тех, кто не ви­дел его из­на­чаль­но. Ну, про­верил до­кумен­ты для про­фор­мы па­ру раз, пре­дуп­ре­дил, чтоб не ша­тал­ся под но­гами, но по фак­ту не ви­дел и мол­ча хо­дил ми­мо, и да­же, бу­дучи не на служ­бе – а па­мять на ли­ца у Же­ни бы­ла хо­рошая, он, в об­щем-то, уже знал при­мер­но всех, кто ре­гуляр­но хо­дил че­рез пе­реход, не по­имён­но, ко­неч­но, но вспом­нить ли­цо мог без проб­лем – ки­дал ему день­ги.

– Я удив­ля­юсь, за­чем те­бе при мос­ков­ской про­пис­ке та­кой хер­ней ма­ять­ся. По­еха­ли, Лех, я его знаю. Это Же­нек с же­лез­ки.

– А жа­лоба? – уточ­нил Ле­ха, воз­вра­щая Же­не пас­порт. Же­ня зап­ря­тал его во внут­ренний кар­ман вет­ровки, под­мигнул ни­чего не по­нима­юще­му Те­мычу и про­дол­жил сле­дить за бе­седой.

– В жа­лобе бы­ло двад­цать че­ловек, вод­ка с пи­вом и му­зыка. Я из все­го ви­жу толь­ко му­зыку.

– А Аль­би­на Ми­хай­лов­на, кста­ти, су­мас­шедшая, это весь двор зна­ет, – по­дал го­лос Те­мыч, уже да­леко не та­кой нер­вный, ско­рее, прос­то злой и ка­кой-то очень оби­жен­ный. Хо­тя, спра­шивай у Же­ни в де­вят­надцать на каж­дом уг­лу пас­порт, он бы то­же оби­жал­ся, да.

– О, ус­та­ми мла­ден­ца, – за­цепил­ся по­лицей­ский. Те­мыч злоб­но за­сопел, по­лицей­ские, не за­мечая его и не ска­зав боль­ше ни сло­ва, пош­ли об­ратно к ма­шине.

– У ме­ня пе­рес­та­ли спра­шивать, толь­ко ког­да бо­роду от­растил, – фыр­кнул Же­ня и по­чесал под­бо­родок. Бо­роды как та­ковой у не­го не бы­ло, это, ско­рее, бы­ло по­хоже на ще­тину двух­не­дель­ной так дав­ности, но па­ру лет дей­стви­тель­но при­бав­ля­ло. Всё ещё оби­жен­ный (оче­вид­но, и на не­го то­же – за то, что че­рез это всё во­об­ще приш­лось про­ходить) Те­мыч от­вернул­ся и не от­ве­тил. Же­ня мед­ленно ут­рамбо­вал ги­тару в че­хол, зас­тегнул за­мок. Под­нялся. Те­мыч пе­реду­мал не раз­го­вари­вать:

– А что он имел в ви­ду, ког­да про же­лез­ку ска­зал? От­ку­да он во­об­ще те­бя зна­ет?

– Пой­дём, – кив­нул в сто­рону подъ­ез­да Же­ня. Си­деть тут доль­ше не име­ло смыс­ла, ком­па­ния всё рав­но не вер­нется, они всё уже до­каза­ли, а наз­ло ма­ме от­мо­ражи­вать уши не хо­тел ни Те­мыч, ни он сам. – Рас­ска­жу те­бе эту дол­гую ис­то­рию.

– За две ми­нуты? – с сом­не­ни­ем спро­сил Те­мыч.

– Ну, зна­чит, не та­кую дол­гую. Пой­дём, пой­дём.



Не­делю пос­ле это­го они не ви­делись. Сна­чала на три дня за­рядил дождь, по­том, ког­да дож­ди прек­ра­тились, и пар­ни, как му­равьи, на­чали вы­бирать­ся на свет и звук ги­тары, Те­мыч прос­то ку­да-то про­пал, па­цаны ска­зали, что ушёл в уче­бу, да и Же­ня не при­дал ка­кого-то осо­бен­но­го вни­мания, ну про­пал и про­пал, да­же ес­ли его про­пажа нап­ря­мую свя­зана с тем, что Жень­ка ему рас­ска­зал – хо­тя, ка­залось бы, что та­кого, ну иг­ра­ет он в пе­рехо­де, но по ре­ак­ции Те­мыча бы­ло за­мет­но, что для не­го всё не так прос­то, как для са­мого Же­ни – то это всё рав­но бы­ло нор­маль­но. Не каж­дый день уз­на­ешь, что твой зна­комый вмес­то то­го, что­бы най­ти нор­маль­ную ра­боту, иг­ра­ет в пе­рехо­де. Же­ня сам уди­вил­ся, ког­да впер­вые ус­лы­шал то же са­моё от ми­моле­том при­зем­ливше­гося в их ком­па­нии – ещё пи­тер­ской – пар­ня. У пар­ня бы­ла пон­то­вая чер­ная "Яма­ха", кон­версы, ку­рил он то­же что-то край­не па­фос­ное и инос­тран­ное, а ког­да по сек­ре­ту оз­ву­чил Жень­ке рас­ценки пи­тер­ско­го мет­ро – то есть, сколь­ко там при же­лании мож­но за­рабо­тать за день, – все воп­ро­сы о том, за­чем он этим за­нима­ет­ся, сра­зу от­па­ли. А тут он ещё и де­лал на Пет­ров­ско-Ра­зумов­ской ра­за в че­тыре – что сов­сем не уди­витель­но – по­мень­ше, и спорт­смен-ком­со­молец Те­мыч был да­леко не мар­ги­нал Же­ня, и он имел пол­ное пра­во удив­лять­ся и пе­рева­ривать это столь­ко вре­мени, сколь­ко пот­ре­бу­ет­ся.

А по­том он вдруг об­на­ружил­ся на стан­ции. То­роп­ли­во то­пал ку­да-то в нап­равле­нии плат­формы в сто­рону от Мос­квы, – Же­ня улыб­нулся про се­бя, ког­да за­метил мет­ров за двад­цать зна­комые куд­ри и бом­бер, – при­тор­мо­зил, уви­дев Же­ню, нах­му­рил­ся и по­шёл даль­ше. А ча­са че­рез два про­шагал в об­ратном нап­равле­нии. Же­ня ус­мехнул­ся, сбил­ся на по­лови­не пес­ни, за­вёл "Сол­нце, ку­пи мне ги­тару", от че­го Те­мыч нах­му­рил­ся ещё боль­ше и толь­ко уве­личил ско­рость, и бла­годар­но кив­нул дев­чонке с дре­дами, ки­нув­шей ему в че­хол две де­сят­ки. Дев­чонка ра­зулы­балась в от­вет и под­ня­ла вверх боль­шой па­лец, Же­ня шут­ли­во от­дал честь, и она убе­жала даль­ше.

На сле­ду­ющий день всё пов­то­рилось, раз­ве что об­ратно Те­мыч дви­нул­ся рань­ше, а шёл мед­ленней. И че­рез день то­же. У подъ­ез­да он при этом всё ещё не по­яв­лялся, но хму­рил­ся, прав­да, мень­ше, в свя­зи с чем Же­ня сде­лал вы­вод, что про­цесс при­нятия за­пущен, а Те­мыч сов­сем не так без­на­дежен, как Же­не ка­залось в пер­вые дни.

По­гово­рить уда­лось в вос­кре­сенье. Сен­тябрь, яр­кий и зо­лотой, пос­те­пен­но тем­нел, хо­лодал и го­товил ок­ру­жа­ющих к су­рово­му мок­ро­му ок­тябрю, на дво­ре сто­яло двад­цать де­вятое чис­ло, во дво­ре за пос­леднюю не­делю они соб­ра­лись хо­рошо ес­ли ра­за три, су­хие ве­чера слу­чались всё ре­же, по­сидел­ки ста­нови­лись всё ко­роче, тут хо­рошо бы на­чать пе­рехо­дить на зим­ний ре­жим, со­бира­ясь у ко­го-ни­будь в квар­ти­ре, но, ви­димо, они бы­ли ещё не так хо­рошо зна­комы, что­бы Же­ню зва­ли в гос­ти, а Же­ня осо­бо и не нас­та­ивал, соб­ра­лись – хо­рошо, не соб­ра­лись – что ж, кни­жек в ба­буш­ки­ной биб­ли­оте­ке бы­ло ещё мно­го, зна­комая дев­чонка под­ки­нула за­каз на пе­ревод, чем за­нять­ся бы­ло. А в вос­кре­сенье дел не бы­ло, в пе­реход он не по­шёл: съ­ез­дил в центр встре­тить­ся с под­ру­гой – сту­ден­ткой Гне­син­ки, но та­кой же без­го­ловой, как он, Варь­кой, от­ча­ян­но-ры­жей, в по­лоса­том вя­заном платье в пол и в ко­жаной кур­тке раз­ме­ра на че­тыре боль­ше нуж­но­го, – они вы­пили ко­фе в ка­кой-то нез­на­комой ему, но очень па­фос­ной ко­фей­не, где на них край­не нед­ру­желюб­но смот­ре­ли офи­ци­ан­ты, ког­да они, по­хожие то ли на хип­сте­ров, то ли на обыч­ных бом­жей, слиш­ком гром­ко сме­ялись, – и сей­час воз­вра­щал­ся, ве­селый и по уши на­ад­ре­нали­нен­ный, в тёп­лой, хоть и по­тёр­той кур­тке, с поч­ти что при­рос­шей к спи­не ги­тарой и с си­гаре­той в зу­бах. Те­мыч об­на­ружил­ся на ска­мей­ке у подъ­ез­да, ка­жет­ся, за­мёр­зший, и от­то­го нес­час­тный.

– Клю­чи по­терял, – пе­чаль­но соз­нался он на воп­ро­ситель­ный ки­вок Же­ни.

– А ро­дите­ли?

– На да­че. Там к зи­ме всё за­переть на­до, тяп­ки спря­тать... к но­чи вер­нутся.

Же­ня за­шарил по кар­ма­нам в по­ис­ках сво­их – ес­ли бы он то­же по­терял, бы­ло бы очень ве­село. Но нет, клю­чи бы­ли там, где им по­ложе­но бы­ло быть, в ле­вом кар­ма­не, за­цепив­ши­еся коль­цом брел­ка за нит­ки в под­клад­ке. Же­ня вы­тянул их вмес­те с нит­кой, обор­вал её и кив­нул на дверь. Те­мыч мол­ча вздох­нул в от­вет и под­нялся со скамьи.

– В подъ­ез­де бу­дешь ждать? А то пой­дём чаю попь­ем, – пред­ло­жил Же­ня в рай­оне вто­рого эта­жа, ког­да им, по идее, вре­мя бы­ло рас­хо­дить­ся – Же­не на­верх, к се­бе, Те­мычу ос­та­вать­ся здесь. Те­мыч за­мер, об­ду­мывая пред­ло­жение: Же­ня ви­дел ра­боту мыс­ли в круг­лых го­лубых гла­зах, да­же в здеш­нем сом­ни­тель­ном ос­ве­щении ос­та­вав­ши­мися свет­лы­ми, – а по­том кив­нул:

– Да­вай, ага. Как раз по­гово­рить с то­бой хо­тел.

Же­ня чу­дом сдер­жал сме­шок – ему бы быть та­ким серь­ез­ным в де­вят­надцать лет, а. И дви­нул­ся вверх по лес­тни­це.

На пло­щад­ке у Же­ни бы­ло пус­то: в квар­ти­ре нап­ро­тив, треш­ке над Те­мыче­вой, ник­то не жил, со­седи в прош­лом го­ду сде­лали ре­монт и скры­лись, ви­димо, ос­та­вив квар­ти­ру до луч­ших вре­мен, а в двух­комнат­ной двад­цать шес­той жи­ли трое пар­ней, ра­ботав­ших, ка­жет­ся, круг­ло­суточ­но: Же­ня ви­дел их толь­ко ког­да вы­ходил за си­гаре­тами глу­бокой ночью, они ото­вари­вались у то­го же ларь­ка, что и он, а по­том шли мет­рах в двад­ца­ти от не­го до са­мого до­ма, и че­рез ми­нуту пос­ле то­го, как он сам вхо­дил в квар­ти­ру, он слы­шал на пло­щад­ке ша­ги и хло­пок вход­ной две­ри. Те­мыч вы­шел на пло­щад­ку и зак­ру­тил го­ловой, оп­ре­деляя, ко­торая из трёх двад­цать седь­мая, Же­ня уве­рен­но по­дошёл к са­мой неп­ри­тяза­тель­ной из трёх – ос­таль­ные две бы­ли но­выми, же­лез­ны­ми, с тре­мя зам­ка­ми каж­дая, а Же­нина ба­буш­ка в же­лез­ной две­ри смыс­ла не ви­дела, и его единс­твен­ная бы­ла оби­та прос­тень­ким ко­рич­не­вым дер­ма­тином, – и, про­вер­нув ключ и под­тол­кнув дверь пле­чом, от­крыл.

– Доб­ро по­жало­вать, – улыб­нулся он и пер­вым во­шёл внутрь.

По­чему-то в ду­ше бы­ло спо­кой­но от то­го, что в квар­ти­ре не бы­ло обыч­но­го для Же­ни на­лёта бес­по­ряд­ка – не нас­то­яще­го бар­да­ка, а лёг­кой те­ни его: крос­со­вок в уг­лу, а не на пол­ке, фут­болки на под­ло­кот­ни­ке ди­вана, по­суда в ра­кови­не. Вче­ра был день гло­баль­ной убор­ки, и ду­малось по­чему-то, что имен­но рас­су­дитель­но­му Те­мычу это бу­дет в ка­кой-то ме­ре важ­но. Хо­тя Те­мыч, ко­неч­но, в пер­вую оче­редь оце­нил не это:

– Ох, – и Же­ня не был уве­рен, что это бы­ло имен­но "ох", а не вов­ре­мя обор­ванное "оху­еть", – а у те­бя тут...

– Рух­лядь? – по­ин­те­ресо­вал­ся Же­ня, стя­гивая ке­ды. Те­мыч под­вис, ви­димо, под­би­рая бо­лее мяг­кое сло­во. – Я в кур­се, что рух­лядь, ты не стес­няй­ся.

И улыб­нулся. Те­мыч ог­ля­нул­ся ещё раз и не­уве­рен­но улыб­нулся в от­вет.

– Ну во­об­ще да, как-то вне­зап­но вот так...

– Я ре­монт не де­лал, как въ­ехал, а ба­буш­ку, на­вер­ное, до это­го ещё трид­цать лет это то­же не бес­по­ко­ило. Тут обои ещё ме­ловые, смот­ри, – Же­ня об­ли­зал па­лец и стёр за­витуш­ку – что-то сред­нее меж­ду вен­зе­лем и цвет­ком. Бу­мага от вла­ги по­тем­не­ла, а ког­да под­сохла, ни­какой за­витуш­ки уже не бы­ло, был толь­ко раз­ма­зан­ный ме­ловой след. – Я по­доз­ре­ваю, она их пок­ле­ила, как ей квар­ти­ру эту да­ли, и боль­ше не ме­няла. Ты про­ходи, что в две­рях-то сто­ишь. Ес­ли бо­ишь­ся, мо­жешь не ра­зувать­ся. Но во­об­ще у ме­ня чис­то.

Те­мыч рас­те­рян­но – буд­то ин­форма­ции для не­го бы­ло слиш­ком мно­го, и он был не в сос­то­янии пе­рева­рить её мо­мен­таль­но и всю – за­кивал, ста­щил с ног ры­жие бо­тин­ки, по­ис­кал, ку­да по­весить кур­тку, умос­тил её на ко­мод и про­шёл в квар­ти­ру. Же­ня ки­нул свою ту­да же и кив­нул в сто­рону кух­ни.

К чаю бы­ло еже­вич­ное ва­ренье – ма­газин­ное, ко­неч­но, но вкус­ное, – и виш­не­вая шо­колад­ка. К ва­ренью Же­ня от­ре­зал им обо­им по тол­сто­му кус­ку бе­лого хле­ба, шо­колад­ку на­ломал так, пос­та­вил на стол две чаш­ки из ба­буш­ки­ных за­пасов – тон­кий вен­гер­ский фар­фор, раз­ри­сован­ный ба­боч­ка­ми, он обо­жал эти чаш­ки, ког­да ему бы­ло три и он при­ез­жал сю­да в гос­ти, и обо­жал сей­час, хо­тя тог­да ему их тро­гать не да­вали, а сей­час он ста­рал­ся не тро­гать сам, пе­реби­ва­ясь ике­ев­ской буль­он­ни­цей на пол-лит­ра и дву­мя стан­дар­тны­ми бе­лыми круж­ка­ми с ка­кими-то рек­ламны­ми прин­та­ми. Чай­ные па­кети­ки, ко­неч­но, смот­ре­лись бы умес­тнее в круж­ках, но Же­ня дос­тал чаш­ки, шлёп­нул в каж­дую по па­кети­ку и кив­нул Те­мычу на ва­ренье:

– Впе­ред.

Чай – и осо­бен­но ва­ренье – ви­димо, был вер­ным так­ти­чес­ким хо­дом: Те­мыч оце­нил чаш­ку, раз­ма­зал по хле­бу лож­ку ва­ренья, с опас­кой сло­пал доль­ку шо­колад­ки, не оце­нил и вер­нулся к ва­ренью. Че­рез пол­куска он яв­но во­шёл во вкус, на­мазал ра­зом ещё две лож­ки, за­пил это кро­хот­ным глот­ком чая и вдруг спро­сил:

– Слу­шай, а что за ба­буш­ка у те­бя тут жи­ла? Ты же ска­зал, что...

– Па­пина ма­ма, – кив­нул Же­ня. – У неё нас­ледни­ков, кро­ме ме­ня, не бы­ло, она умер­ла два го­да на­зад, квар­ти­ра мне дос­та­лась.

– Два го­да на­зад... – за­дум­чи­во про­бор­мо­тал Те­мыч. – Ан­ге­лина Пет­ровна, нет?

– А ты всех ба­бок в ок­ру­ге зна­ешь? – рас­сме­ял­ся Же­ня и кив­нул. – Да, Ан­ге­лина Пет­ровна.

– Толь­ко из сво­его до­ма, – по­весе­лел Те­мыч. – Да и то, ско­рее, они ме­ня. Я же тут с рож­де­ния жи­ву, мы с па­цана­ми гу­лять вы­ходим – и они на ска­мей­ку, за на­ми прис­матри­вать. По­ка все под­ружки тво­ей ба­буш­ки те­бя за щеч­ку не пот­реплют, иг­рать хрен уй­дешь. Ну вот я и, – он изоб­ра­зил чаш­кой что-то, что, ви­димо, дол­жно бы­ло за­кон­чить фра­зу, Же­ня по­нима­юще кив­нул и под­нялся от­ре­зать ещё хле­ба – тот, что был, Те­мыч уже при­кон­чил.

– А я тут все­го па­ру раз был в детс­тве, – вздох­нул Же­ня, са­дясь об­ратно. – По­том па­па умер, мы пе­рес­та­ли при­ез­жать.

– В Пи­тере жил?

– В Пе­тер­бурге, – поп­ра­вил Же­ня. Ско­рее на ав­то­мате – всег­да поп­равлял, не за­мечал уже да­же. Те­мыч сму­тил­ся:

– В Пе­тер­бурге, да, из­ви­ни.

– Ни­чего. В нём са­мом. На Вась­ке.

– Это как?

Же­ня да­же под­вис на се­кун­ду – он как-то не пред­став­лял се­бе че­лове­ка, ко­торый мо­жет не знать, что та­кое Ва­силь­ев­ский ос­тров, но вот он, Те­мыч, де­вят­надца­ти лет от ро­ду, он су­щес­тво­вал и си­дел пря­мо пе­ред ним, жрал его еже­вич­ное ва­ренье и хло­пал круг­лы­ми, ог­ромны­ми как блюд­ца гла­зами. Же­ня по­качал го­ловой и рас­ска­зал.

Про Вась­ку, про ма­му, про биб­ли­оте­ку, про шко­лу, из ко­торой они сбе­гали на за­лив, по­тому что она бы­ла прес­тупно близ­ко к не­му, и нель­зя бы­ло не сбе­жать, про под­ня­тые по но­чам мос­ты, из-за ко­торых при­ходи­лось но­чевать у зна­комых или не но­чевать ниг­де, ес­ли зна­комые вдруг ока­зыва­лись не­дос­тупны, про свою пи­тер­скую ком­па­нию – та­ких же, как он, ма­лолет­них иди­отов, ко­торые мни­ли се­бя ге­ни­ями че­рез од­но­го, Же­не по­вез­ло, он не мнил, хо­тя и пи­сал сти­хи в тол­стую об­щую тет­радку с дер­ма­тино­вой об­ложкой: с при­думан­ны­ми сло­вами и ло­маны­ми строч­ка­ми, пы­та­ясь под­ра­жать Ма­яков­ско­му, со стран­ны­ми риф­ма­ми и не­понят­ны­ми об­ра­зами, пы­та­ясь под­ра­жать Брод­ско­му, а то и вов­се без риф­мы и смыс­ла, пы­та­ясь под­ра­жать во­об­ще не­понят­но ко­му, – про пу­тешес­твия элек­трич­ка­ми до Тве­ри, но не даль­ше, по­тому что даль­ше ка­залось как-то очень уж страш­но, не­понят­но, от­ку­да толь­ко бра­лась та­кая ло­гика, и про про­гул­ки по этим са­мым элек­трич­кам с ги­тарой, это бы­ло как раз пос­ле тех от­кро­вений от за­лёт­но­го пар­ня, ко­торо­го, ка­жет­ся, зва­ли Ан­дре­ем. Или Сер­ге­ем. На про­гул­ках по элек­трич­кам с ги­тарой Те­мыч яв­но за­хотел что-то спро­сить. Же­ня прер­вался.

– Слу­шай, Жень, а ты... – ему яв­но бы­ло не­лов­ко, а спро­сить хо­телось, и Же­ня, в об­щем-то, по­нимал, что имен­но Те­мыч хо­чет спро­сить – то же, что спра­шива­ли и дру­гие зна­комые, ког­да уз­на­вали, чем он за­нимал­ся.

– Нра­вит­ся мне прос­то, ну, – по­жал он пле­чами, не дав Те­мычу за­кон­чить.

– И что, по день­гам нор­маль­но? – усом­нился тот. Же­ня не смог сдер­жать улыб­ку – ну да, всё нуж­но бы­ло де­лать, что­бы за­раба­тывать день­ги, всё дол­жно быть серь­ез­но – но от Те­мыча это по­чему-то зву­чало сов­сем не уко­ря­юще, ско­рее, ему бы­ло дей­стви­тель­но ин­те­рес­но, как и на что Же­ня жи­вет. И Же­ня да­же не стал, как де­лал обыч­но в та­ких си­ту­аци­ях, со­об­щать, что спра­шивать про день­ги "по эти­кету выс­ше­го об­щес­тва, да и во­об­ще об­ра­зован­ных лю­дей, верх неп­ри­личия", а прос­то кив­нул:

– Жить мож­но. Ну, с го­лоду не уми­раю.

– А...

– А су­ши я не ем, – рас­сме­ял­ся Же­ня. – А пи­во пью, ког­да уго­ща­ют.

– Я во­об­ще хо­тел спро­сить, как дав­но ты так... ра­бота­ешь, – сму­тил­ся Те­мыч окон­ча­тель­но. Же­не да­же ста­ло не­лов­ко – за свой гру­бова­тый юмор в том чис­ле, Те­мыч мог сколь­ко угод­но выг­ля­деть как гоп­ник и вес­ти се­бя со­от­ветс­тву­юще, но во­об­ще в ком­па­нии он всег­да был са­мым ти­хим и к Жень­ке с по­жела­ни­ями ни­ког­да не лез, а Же­ня в от­вет ра­зошел­ся. Нек­ра­сиво по­лучи­лось. Же­ня улыб­нулся сно­ва – на этот раз обод­ря­юще – и прид­ви­нул Те­мычу ва­ренье. Тот вздох­нул, но за ва­ренье взял­ся.

– С вес­ны. До это­го пе­реби­вал­ся фри­лан­сом по чуть-чуть, но там, что­бы за­рабо­тать, нуж­но па­хать сут­ка­ми, а я так не мо­гу.

– И что, всё вре­мя вот так в пе­рехо­де?

– Ну по­чему, ле­том по элек­трич­кам го­няли, тя­желей, но де­нег боль­ше. И пе­рево­ды ещё де­лаю.

– Ка­кие пе­рево­ды?

– Да по ме­лочи. Статьи вся­кие на сай­ты, сти­хи там... что поп­ро­сят. Ли­тера­тур­ные.

– А, ты то­же, как Ан­ге­лина Пет­ровна, по книж­кам уби­тый, да?

Же­ня кив­нул – и не смог не рас­хо­хотать­ся. Уби­тый по книж­кам, на­до же. Те­мыч зрил пря­мо в ко­рень проб­ле­мы.



Ушёл Те­мыч толь­ко в де­сятом ча­су, ког­да вер­ну­лись ро­дители и на­чали его ис­кать. Улыб­нулся сму­щен­но:

– Я пой­ду? – и встал из-за сто­ла. Же­ня смог толь­ко вы­дох­нуть вос­хи­щен­но. Нет, он ре­шитель­но впер­вые ви­дел та­кого че­лове­ка, на­до же, спра­шивать раз­ре­шения да­же на то, что­бы встать и уй­ти; то ли это Те­мыч был слиш­ком вос­пи­тан­ный, то ли Же­ня вы­рос в слиш­ком ди­кой об­ста­нов­ке, где все две­ри всег­да бы­ли от­кры­ты, и ка­кие-то лю­ди при­ходи­ли и ухо­дили, не спра­шивая раз­ре­шения... то ли и то, и дру­гое вмес­те. Так что он кив­нул и под­нялся то­же, что­бы от­крыть ему дверь.

– Ты за­ходи ещё, ес­ли что, – улыб­нулся он Те­мычу. Те­мыч прос­ветлел:

– Хо­рошо.

И сбе­жал. Же­ня прос­то­ял в про­еме до тех пор, по­ка дву­мя эта­жами ни­же не хлоп­ну­ла вход­ная дверь, и толь­ко тог­да зак­рыл свою. По­чему-то от то­го, что Те­мыч сог­ла­сил­ся зай­ти ещё, бы­ло хо­рошо.



Тёмыч вообще был умный. Ему только... не хватало образования, что ли. Или, скорее, не хватало образования в том смысле, в котором привык понимать его Женя: Тёмыч помнил Достоевского на уровне "мужика, у которого в книжке парень зарубил бабку" и не знал ни слова по-английски, зато, скажем, про двигатель внутреннего сгорания рассказывал так, что Женя даже заслушался и на минутку признал себя бесполезным гуманитарным червём. Второй раз он признал себя бесполезным – хоть и не гуманитарным и не червём – когда Тёмыч за здорово живёшь, с помощью вилки, перочинного ножика и мотка синей изоленты починил Жене торшер.

Торшер барахлил уже три дня – или, сказать по правде, последние несколько лет, а три дня особенно сильно, так, что это начало вызывать проблемы – и под конец всё-таки сдох. Тёмыч, зашедший в гости через день, сперва осторожно поинтересовался, почему Женя сидит в темноте, а потом, выяснив причину, вздохнул и спросил, можно ли посмотреть.

– А ты умеешь? – Женя не сомневался, просто удивлялся – Тёмыч с каждой их встречей открывался для него с новой стороны. Тёмыч пожал плечами и сказал, что да, и что ему нужна отвёртка. Отвёртки не нашлось, нашёлся перочинный ножик, которым реально было подцепить расшатанный болт на коробочке выключателя, и Тёмыч, вооружившись им и вилкой, раскрутил выключатель, разобрал, подрезал какой-то провод, скрутил два оголённых конца, поинтересовался, не найдется ли в Женином гнезде изоленты, а когда изоленты не нашлось, сгонял за ней домой и, залепив всё, что, по его мнению, представляло опасность, включил. Торшер заработал. Тёмыч скромно пожал плечами и бухнулся на диван. Женя счел справедливым проставиться за это ежевичным вареньем.

Варенье Тёмыч, кстати, жрал в промышленных масштабах. Женя брал его в крохотном чайном магазинчике в ближайшем торговом центре за грабительские триста пятьдесят рублей за банку, но до Тёмыча эти деньги не казались ему грабительскими вовсе, банки вполне хватало на три недели, а тут за те же три недели он покупал уже четвертую. Но торшер – и совершенно очаровательный Тёмыч – того стоили.

Тёмычу исполнилось девятнадцать в апреле, он жил в этом доме с рождения, закончил школу в двух кварталах отсюда, поступил в местный ПТУ – Технологический колледж, поправил его Тёмыч, так же на автомате, как Женя исправлял Питер на Петербург – и учился сейчас на первом курсе.

– Хотя большую часть того, что дают, я знаю. Я всё детство с отцом в гараже проковырялся, – делился он за посиделками с чаем и ежевичным вареньем, неприлично зачастившимися, в комнате под торшером. Женя сидел в продавленном бабушкином кресле и мучил гитару, Тёмыч рассказывал.

Отец его всю жизнь отработал строителем, а сейчас занимался ремонтами – на этой новости Жене стало еще раз немного неловко за меловые обои и штукатурку тридцатилетней давности на потолке, и вообще штукатурку на потолке, но Тёмыч после первого визита внимания на такие мелочи не обращал и вообще проявлял невиданное для человека его воспитания великодушие, делая вид, что ничего не видит. Мама работала на заводе радиотехники. Старшая сестра трудилась психологом в какой-то частной гимназии, а муж сестры занимался автосервисом "чуть к центру по Дмитровке", как будто Женя на это должен был непременно понять, где это. Он не стал расстраивать Тёмыча и сделал вид, что понял. Гитара в руках жила, казалось, своей жизнью, он то ли играл что-то ненавязчивое, то ли просто перебирал струны без смысла и мелодии, Тёмыч не протестовал.

– Я там работаю. Ну, подрабатываю, на полставки, учёба же... – На это Женя кивнул с пониманием вполне искренним: учёбу Тёмыч не пропускал.

– Автомехаником?

– Мойщиком, – сморщил нос Тёмыч. – Автомехаником я буду, когда закончу. Ну вообще Серёга сказал, что после первого курса даст попробовать, а там посмотрим. Да я и сам не рвусь, там опыт нужен.

И все-таки Тёмыч был невиданный зверь. Незамутнённое дитя с продуманным до мелочей жизненным планом и каким-то таким если не жизненным опытом, то хотя бы мировоззрением, что рядом с ним Жене иногда становилось неловко за свое бесцельное и бессмысленное прожигание жизни – просто потому, что Тёмыч осматривался по сторонам и укоризненно смотрел на него своими глазищами. Глазищи, к слову, были чем-то похожи на Женины собственные, они с ним вообще были чем-то похожи, Женя заметил это встрече к третьей, только у Жени и глаза, и губы, и вообще черты были ровные, ничего лишнего, а у Тёмыча – будто каждую Женину черту взяли и раздули ее до абсурда: вместо просто круглых глаз здоровые блюдца, которые хорошо смотрелись бы на лице персонажа аниме, но не живого человека, вместо пухлых губ – толстые вареники, нос аккуратной, но все-таки картофелиной. И кудри вились такие крутые, каких у Жени сроду не было. Но во всем этом излишестве Тёмыч не выглядел таким уж уродом, он был вполне симпатичный, просто... на любителя. Жене было нормально. Да и девчонки, наверное, вешались. Правда, на это Тёмыч отмахнулся, сказав, что нормальную девчонку черта с два найдешь. А найдешь – замучаешься. А у него пока хватает своих забот.

Женя улыбнулся и кивнул.



К слову, вопрос Тёмыча и девушек Женю не то чтобы волновал, – его вообще мало что волновало, – но интересовал. Его тут на днях позвали на день рождения к Денису – больше, как он понял, приглашённой звездой, чем гостем, но всё-таки, – так вот там стало интересно особенно. Возле каждого из парней в компании – всего шестеро кроме Жени и Тёмыча: сам именинник, его брат, Никита, Антон и пришлые с соседнего двора Андрей и Серёга – сидела девушка, и ещё две девчонки из числа своих сидели сами по себе, периодически повисая на имениннике. Женя, понятное дело, сидел с гитарой. А Тёмыч был навроде тех девчонок, только один – ни девушки, ни периодической подружки, Денис пару раз отпустил на эту тему шутку вроде того, что непорядок это, ищи бабу, Тёмыч, Тёмыч закатил глаза и отшутился, что если Дэн найдёт ему на автофаке бабу, Тёмыч проставит ему ящик пива. Девушек в группе Тёмыча не было, и это все знали, так что Денис только цокнул языком, сказал, что так Тёмыч умрёт печальным и одиноким, не то что он, смачно поцеловал свою девушку, и все про всё забыли, и праздник потёк своим чередом.

Они сидели в гостиной, в которую по такому поводу перетащили из кухни стол, но, когда на столе всё кончилось, его убрали и упали на диван просто так. С бутылками, разумеется. Места тем, кто встал со стульев, не хватило, поэтому расселись, кто куда: Антон с девчонкой, миниатюрной брюнеткой, очень красивой, хоть и немного искусственной со своими нарощенными ресницами и нарисованными бровями, пристроились на подоконнике, как самые маленькие; девчонки оккупировали подлокотники кресла, в котором сидел Денис со своей девушкой; Никита притащил из спальни – видимо, бывал здесь и знал, где что – кресло-грушу и шлёпнулся в него со своей блондинкой. Женя, подумав, опустился прямо на пол. Тёмыч, чуть помедлив, повторил за ним, снова оказавшись чуть за Жениным плечом, так, что Женя его не видел. Хотя, конечно, других мест и не было: гостиная была, как и всё в хрущёвках, небольшая, и их здоровенная компания помещалась в ней едва-едва.

– Ну что, Женёк? Покажешь класс? – улыбнулся именинник. Женя в тон ответил:

– Всё, пришло время отрабатывать котлеты? – и, смахнув со лба кудри, заиграл.

Он поиграл совсем немножко, потом кто-то предложил поиграть в правду или действие, но игра быстро сдулась, и он поиграл ещё. В целом было неплохо, только очень уж лениво. Хотя... больше, наверное, и не надо было ничего. Потому что что ещё можно было желать в субботу вечером, когда никому никуда завтра не идти, и всем хорошо, спокойно, и можно просто сидеть, болтать ни о чём и не играть даже, а так, мурлыкать себе под нос. Это не было похоже ни на одну из тех посиделок, на которых Женя когда-либо был, и ему нравилось.

Мурлыкал он, к слову, всё больше песни, которых никто не знал – и всех устраивало, потому что никто его не слушал. Собственно, именно потому, что его никто не слушал, Женя их и играл, уже не для них, а для себя и немножко для Тёмыча, который в разговорах особого участия не принимал, отвечая лишь изредка, и больше прислушивался – но ничего не говорил. Только когда Женя добрался до Алаи Оли с её "я каждую ночь просыпаюсь одна", тот вдруг буркнул:

– Это же девчачья песня.

Женя аж поперхнулся:

– И что? Она классная.

– Классная, – подтвердила одна из девчонок с подлокотника: высветленная с крашеного чёрного до огненного рыжего, с густо накрашенными чёрным глазами, что делало её немного похожей на панду – рыжая панда, оригинально – и в шерстяном платье до колен. Она подмигнула Жене и состроила Тёмычу рожу. – Жень, играй.

Женя доиграл по просьбе публики, а потом, сказав, что у него перерыв, пошёл на кухню курить. Видимо, это стало сигналом в перерыву всеобщему, потому что через минуту рядом с ним у той же пепельницы под открытым окном стояли Никита с Денисом. Денис усмехнулся, кивнув в сторону комнаты и, видимо, имея в виду последний инцидент:

– Кстати, Женёк, а твоя девушка где?

– Сердце навеки принадлежит регги, – отшутился Женя. Ему было весело, чудесный мир, в котором у тебя обязательно должна быть девушка, чтобы ходить с ней на вот такие вот мероприятия и хвастаться ей перед друзьями, у которых такой нет, а ещё серьёзная пацанская работа – из этих шестерых работали только трое, но ещё трое учились, чтобы в скором времени эту работу заиметь – и что-нибудь ещё, что будет делать тебя если не круче остальных, то хотя бы от них отличать. Какая-нибудь история – разборки или там геройский поступок, но за неимением таких хватало и работы с девушкой. Тёмыч из всех был самый перспективный и, видимо, поэтому его не дёргали, посмеивались только. А Женю было можно:

– А серьёзно?

– Если ты хочешь спросить, не гей ли я часом, то нет, не гей, – рассмеялся Женя и подкурил вторую сигарету. Настроение было, если честно, не на табак, но как отнесутся в малознакомой компании на предложение покурить что-то ещё, он не знал и не рвался проверять. Да и обстановка тут не располагала, а завтра можно будет позвонить кому-нибудь из московских друзей – можно Варьке, можно Ане из Лита, можно Эдику из архитектурного – и предложить им, а они с большой долей вероятности согласятся. Но это завтра, а сегодня хотелось курить, и он удвоил дозу никотина. Ни Денис, ни Никита продолжать не хотели, а потому, ткнув сигареты в пепельницу и хлопнув Женю по плечу, свалили обратно в гостиную – через секунду оттуда уже раздавался смех.

А рядом с Женей вдруг нарисовался Тёмыч. Точнее, нарисовался он чуть раньше, когда Никита с Денисом только собирались уходить, но тогда он сперва набирал воду в фильтр, потом ждал, пока она сольётся, потом пил: безалкогольные жидкости у них, видимо, закончились. А когда допил, отставил стакан и подошёл к Жене ближе:

– Жень...

– Что, тебе тоже интересно, не гей ли я?

Тёмыч сдулся:

– Нет, вообще-то. Просто интересно, почему у тебя её нет.

– А у тебя почему?

Женя развернулся, сдвинул пепельницу на край подоконника, освободил себе место и взгромоздился на него как на жёрдочку, уткнув ноги в тёплую батарею. Тёмыч сморщил нос:

– Была одна, расстались.

– Давно? – Женя не допрашивал, просто было интересно.

– Давно, – согласился Тёмыч, подвинул Женю к пепельнице, сел рядом, только ноги ставить на батарею не стал. – Зимой ещё.

– Серьёзное что-то? – Тёмыч отмахнулся:

– Да так... не дождалась. – И на Женин вопросительный взгляд пояснил: – Из армии.

– Тём... ты ещё и в армии был?

– А ты нет? – и Женя не был уверен, что Тёмыч удивлен слабее, чем он сам. Нет, Тёмыч решительно рвал все Женины шаблоны одним фактом своего существования. Справившись с шоком, он пожал плечами:

– У меня отсрочка, а потом посмотрим. Откошу, а не получится – на альтернативную.

Об этом он и правда до сих пор не думал. Помнил, как полтора года назад, когда умерла бабушка и он только-только приехал в Москву, мама звонила и говорила, что приходили из военкомата с повесткой, но она сказала, что его нет, и тогда он ещё подумал, что с этим надо бы что-то сделать, и, поступив в педагогический, решил, что программу максимум выполнил. А так, чтобы серьёзно думать об этом... это было мимо него, совершенно. А Тёмыч вот, оказывается, уже успел и туда.

– Сразу после школы, что ли? – Тёмыч кивнул:

– Мне восемнадцать в одиннадцатом классе стукнуло. Двадцать восьмого июня выпускной, четвёртого июля уехал. Летом вот вернулся, поступил.

– А девушка не дождалась?

– А девушка была так, не серьёзно. Мы с ней в мае встречаться начали, месяц погуляли, и я свалил. Она мне не обязана была ничем.

Женя в задумчивости закурил третью сигарету. Тёмыч посмотрел на него с неудовольствием, но ничего не сказал. За стенкой, кажется, снова играли в правду или действие, а может, и в бутылочку – во случае второго Женя был рад, что сидит тут на кухне.

– Отношения – глупость, – вдруг бросил он. – Человек самодостаточен. – Тёмыч смотрел на него ещё более круглыми, чем обычно, глазами, но Женя не видел. – Чем встречаться, чтобы было, лучше сдохнуть.

– А одиночество? – неожиданно серьёзно спросил Тёмыч. Почему Тёмыч, кстати? Ему совершенно не шло это дурацкое прозвище, он не выглядел на него ни секунды.

– А кто сказал, что одиночество – это плохо? – улыбнулся Женя. – Одиночество – это свобода делать всё, что захочется.

– Как ты?

– Как я.



– А друзья? – спросил вдруг Тёмыч: так, будто разговор прервался минуту назад.

Женя поднял на него удивлённый взгляд. И только через несколько секунд, кажется, сообразил, что тот имеет в виду. Да, крепко его зацепило, если он думал об этом неделю.

Тёмыч, продолжив, развеял всякие сомнения в теме и подтвердил, что да, думал. И не собирался просто так оставлять Женю в покое:

– Отношения не нужны, потому что человек самодостаточен. А друзья ему тоже не нужны?

Они сидели у Жени дома, как обычно – Женя поймал себя на мысли, что да, это уже было как обычно, и что его забавляют вот эти вот посиделки. Они были уютные. Тёмыч, видимо, заеденный совестью за безвозмездно поедаемое варенье, притащил рулет с малиной, Женя рассмеялся, что лучше бы он притащил колбасы, на что Тёмыч смущённо – явно принял замечание всерьёз – сказал, что не знал, но в следующий раз исправится. Женя ахнул от восторга и поспешил убедить, что вовсе не имел ничего такого в виду, и что он готов кормить его вареньем и дальше. Без всякой колбасы. Но Тёмыч может прихватить её, если захочет бутербродов, а то у него самого ничего такого в доме вечно не водится. Тёмыч повеселел и пошёл ставить чайник.

Женя потёр щеку:

– Друзья это другое... – Тёмыч с сомнением посмотрел на него своими блюдцами. – Друзей вообще много быть не может.

– Может, – не согласился Тёмыч. Женя покачал головой:

– Тогда это не друзья. – На лице Тёмыча появилось недоверие. Женя постарался объяснить: – Знакомые, приятели. Товарищи. Это не друзья, друзья – это самые близкие на свете люди... человек. Потому что обычно он может быть только один. А если у тебя есть такой друг, зачем тебе отношения? Ты уже не одинок, и при этом свободен. Потому что в дружбе ты свободен.

Тёмыч задумчиво засунул в рот ложку варенья. Женя подождал, пока варенье перетечёт дальше, глотнул чаю из чашки. В конце концов Тёмыч-таки сформулировал то, что хотел сказать:

– А чем тогда отличаются дружба и отношения?

– Кроме очевидного? – весело спросил Женя и, уже готовый ответить, вдруг подвис. Тёмыч кривил губы в какой-то очень торжествующей усмешечке и с ожиданием на Женю смотрел. Женя повторил маневр с вареньем и признал:

– Ничем.

– Значит дружба тоже не нужна?

– Тём, мы же только что обсудили, что нужна.

– Ну отношения не нужны, дружба – это то же самое, значит, дружба тоже не нужна. Человек самодостаточен – и одинок.

Усмешечка с его губ так и не сошла. Женя скрипнул зубами с досады, но уже понял, что проиграл, убийственно логичный Тёмыч своими выкладками уделал его второй раз за пять минут, причём совершенно заслуженно. Но признавать это вслух не хотелось ни капли. Как можно более независимо пожав плечами, Женя подтвердил:

– В идеале да.

– Ну тогда не буду мешать, – вдруг как-то очень открыто и вместе с тем отчаянно улыбнулся Тёмыч, после чего положил ложку в чашку, отодвинул чашку и встал. И меньше чем через минуту в квартире его уже не было – а Женя даже не успел среагировать. Третий раз. То, что этот парень походя ломал ему все его жизненные картины и схемы, Женя уже даже не принимал в расчёт. Тёмыч просто разбивал его на голову на том поле, на котором Женя всегда считал себя если не мастером, то хотя бы достаточно опытным бойцом, и всё это без капли жизненного опыта и с донельзя маленьким кругозором, если бы у Жени был пепел, он бы сейчас посыпал им голову, а если бы под рукой оказался кусунгобу, он распорол бы себе живот в честь полной и безоговорочной капитуляции. Но ни того, ни другого, к сожалению – или к счастью – не нашлось, поэтому Женя убрал в холодильник варенье и пошёл мыть посуду, думая параллельно, что сказать Тёмычу при следующей встрече, потому что то, что он обиделся, было ясно, как божий день. Причём, кажется, даже не на последнюю фразу, а раньше, а последняя просто стала поводом встать и уйти.

Если эта встреча, конечно, состоится. Потому что пересечься с Тёмычем у Жени катастрофически не получалось.

Признаться, он не заметил, как за полтора месяца общения успел выучить графики его работы и учёбы, запомнил, когда Тёмыч возвращается из колледжа в два – и потом заседает до ночи у него, а когда работает до половины одиннадцатого и, соответственно, к нему уже не заходит. Когда у него выходные, куда он в них ходит, благо, маршрутов у Тёмыча было немного, в какие дни ездит в центр не на метро, а на электричке, и, проходя мимо Жени, кивает ему и улыбается... а тут он будто резко изменил то ли маршруты, то ли расписание, и Женя не видел его нигде. Конечно, он и сам сменил локацию: на дворе стояла середина ноября, дачный сезон окончательно и бесповоротно закончился с последними завёрнутыми в ватные одеяла розовыми кустами, больше народу предпочитало открытой и продуваемой всеми ветрами железнодорожной платформе тёплую станцию метро, в день набегало хорошо если рублей триста, и Женя, плюнув на всё, перебрался в центр. В центре было неудобней, неприятней, дальше, опасней, там были незнакомые полицейские и бог знает кто ещё. Зато чистыми оставалось тысячи полторы за день, редко меньше, а через два дня, когда он набрал Варьке, и та, оторва, как и летом, согласилась разово помочь "гостю столицы", а заодно и встретиться. Они встали вдвоём в переходе на Арбате, и она пела высоким, очень чистым и сильным голосом Земфиру, Мару и Айову. Последнюю Женя играл по наскоро нагугленным аккордам и с наушником в ухе, но на неё реагировали лучше всего, особенно девочки-подростки, гулявшие мимо, и Варька улыбалась им и Жене и пританцовывала под "все о тебе мысли, ты называл меня "радость". А на третий повтор Женя уже запомнил и аккорды, и текст, и они пели на пару и, признаться, больше уже веселились, чем зарабатывали. Заработали, кстати, четыре с лишним – и Женя знал, конечно, что такие цифры реальны, но всё равно пребывал в лёгком состоянии шока. А Варька, закончив считать, смела себе в сумку свою половину и очень деловито сказала:

– А теперь предлагаю пойти и прожрать это всё.

– Мне за квартиру платить.

– Я угощаю.

Женя рассмеялся:

– Я предлагаю купить жратвы в магазине и поехать ко мне. У тебя пары завтра?..

– Не с утра. Поехали, хрен с тобой.

А в супермаркете в квартале от Жениного дома, набрав полную корзину – тысячи полторы, не меньше, из которых они наверняка съедят сейчас дай бог четверть, а остальное Женя будет доедать неделю – и дойдя до кассы, Варька как-то очень быстро и без сомнений кинула сверху ещё и пачку презервативов. Женя улыбнулся, вопросительно подняв брови. Варька фыркнула:

– Ну не потребуются, засунешь в шкаф, пусть лежат. Лучше, чем потом за ними в ночи бежать. Ты побежишь? Я не побегу.

– Ну тоже верно, – усмехнулся Женя и, перехватив у неё корзину, подтолкнул её – Варьку, а не корзину – ближе к выходу, одновременно нашаривая в сумке деньги на это всё.

На подходе к дому Женя вдруг подумал, что было бы высшим проявлением закона подлости встретить Тёмыча сейчас – но Тёмыч таки не показался, света в его окнах тоже не было, видимо, работал сегодня, хотя обычно он не работал по средам, но на этой неделе Женя ничему не удивлялся – и Женя нашёл в кармане ключи и со скрипом открыл дверь – сперва домофонную, в которую Варька ужом скользнула вперёд него, а потом входную. А за ней думать о Тёмыче было уже как-то не место и не время.

Они с Варькой устроились в комнате. Варька запивала джином чипсы с рыбой и тут же хватала конфеты из коробки, Женя жевал наскоро наструганные бутерброды с сёмгой и помидорами и тоже запивал их джином, Варька рассказывала про последний концерт. Женя кивал и слушал. Было хорошо.

– Варь, а у тебя нет ничего? – спросил он, когда она закончила про концерт и переключилась с рассказа на джин. Варька бросила на него ехидный взгляд:

– Покурить?

– Ага. Сто лет не курил.

– А что мне за это будет?

– Ну... – замялся Женя, прикидывая варианты. Но, поймав ещё один взгляд, усмехнулся, поняв, чего от него ждут: – Я буду очень стараться.

Варька закатила глаза:

– Сумку мою притащи, чёрт бородатый. Под травой не надо стараться, под травой всем всегда всё хорошо.

– Варь, ты чудо, – кивнул Женя и по дороге в прихожую потянулся, чтобы чмокнуть её в щёку. Варька только отмахнулась:

– Ты нарушаешь последовательность действий.

И это, наверное, была последняя на этот вечер осмысленная и хоть сколько-то трезвая фраза. Потому что с одной на двоих – больше не было – сигареты их забрало достаточно, чтобы больше не разговаривать. Женя про презервативы-то вспомнил с трудом, какие там разговоры. А потом Варька стонала, наверное, так, что в панельном доме с картонными стенами её слышал если не весь дом, то подъезд точно, а Жене казалось, что он не трахается, а падает куда-то ежесекундно, и он вцеплялся в Варькины тонкие плечики и прижимался сильнее, а Варька хватала его за волосы и оттягивала голову, чтобы посмотреть расфокусированным взглядом ему в глаза, и пьяно улыбалась. И это было очень, очень хорошо. И очень, очень долго.

Сексом под травой Женя занимался до этого раза два – и оба раза зарекался повторять, потому что слишком долго и слишком далеко потом сносит голову, но зачем-то сделал это снова. Лёжа потом рядом с Варькой на узком диване, темно и очень близко, он пытался отдышаться и сформулировать хоть одну мысль длиннее, чем в одно слово. Варька, видимо, тоже отходила от последствий – потому что молчала. И в этот момент в дверь позвонили.

– Кто там? – сморщила нос Варька.

– Тёмыч, – пожал плечами Женя. Больше было некому, к нему никто не приходил здесь, те из друзей, которых он приводил сюда, вот как Варьку сегодня, всегда приходили с ним, и только Тёмыч – сам. Поднимался и звонил в дверь, а Женя открывал, и они шли пить чай и общаться. И сейчас он, наверное, пришёл поговорить, и именно сейчас Женя не мог. Не потому что не хотел и даже не потому что у него была Варька, а потому что банально был не способен разговаривать.

– Что за Тёмыч?

– Сосед.

– Пойдёшь открывать?

– Надо бы, – кивнул Женя и со вздохом сел на диване.

Звонок раздался во второй раз, дольше и требовательней первого. Женя натянул на голое тело джинсы и прошлёпал до двери. Когда он открыл, Тёмыч был уже пролётом ниже – видимо, не дождавшись, решил зайти попозже. Но тут, конечно, остановился, а через секунду и вовсе поднялся обратно. И, быстрым взглядом окинув не особо уверенно стоящего на ногах полуголого Женю, без удовольствия спросил:

– Я не вовремя, да?

– Есть такое, – кивнул Женя. Тёмыч кисло скривил губы, от чего стал похож на рыбку гуппи. Женя попытался сдержать смешок, но не успел. Тёмыч скривился ещё больше:

– Ты пьяный, что ли?

– Я накуренный, – честно признался Женя. Хотя, в общем-то, Тёмыч был частично прав, потому что Женя был накуренный и пьяный, но дополнить стоило.

– А, – кивнул Тёмыч, – понятно. А я поговорить хотел. Ладно, не надо, наверное, тогда. Я пойду.

Последняя фраза была произнесена полуутвердительно-полувопросительно, будто Тёмыч сам не знал, идти ему или нет, и хорошо бы Женя сказал ему что-нибудь. Например "оставайся, давай поговорим", да, наверное, он рассчитывал на это, Женя видел, но говорить он был не готов, и поэтому только вздохнул:

– Давай, да. Завтра не зайдёшь?

– Не знаю, – проскрипел Тёмыч и ушёл. Женя дождался, как обычно, что внизу на втором за ним захлопнулась дверь, и только тогда закрыл свою.

Варька стояла в прихожей, прислонившись к стене и чуть покачиваясь, и улыбалась.

– Прикольный сосед. Симпатичный.

– Это мой сосед, – отрезал Женя и подтолкнул её в сторону комнаты. – Пошли спать, тебе на учёбу завтра.



Наутро Варька уехала, прихватив с собой половину закупленной на неделю, как рассчитывал Женя, еды, а сам он не поехал ни в какой центр, решив, что после вчерашнего заработка можно денёк попинать балду на обычной своей точке. И, будто в знак того, что хоть что-то было сделано правильно, был вознаграждён: в районе четырёх мимо него на первой космической просвистел Тёмыч. То есть, конечно, сперва он шёл с нормальной скоростью, но, услышав музыку и увидев Женю, тут же прибавил, и через пять секунд уже скрылся из виду, пролетев вверх по лестнице. Он не выглядел настроенным на диалог, скорее даже наоборот, но Женя только кивнул самому себе: если он успел хоть немного понять Тёмыча, тот придёт вечером. Часов в семь-восемь, как обычно – и они поговорят.

В половине десятого пришлось признать, что ни черта он Тёмыча не понял и не узнал. Потому что Тёмыч не появился, банка варенья, купленная по такому случаю, стояла неприкаянная, а сам Женя даже успел немного устать от ожидания. А потом плюнул, решив, что нехрен, что, он сам не может зайти – и пошёл вниз.

Дверной звонок отозвался в глубине квартиры неожиданно звонкой и неожиданно натуральной птичьей трелью, а через секунду послышались шаги – не Тёмыча, тяжелее, старше, – и дверь ему открыл высокий полный мужчина лет пятидесяти на вид. Среднестатистический такой мужик в чуть вытертом трикотажном джемпере и спортивных штанах, в шлёпанцах на босу ногу – и совсем не похожий на Тёмыча. Разве что глаза были такие же круглые и голубые, но в остальном о родстве оставалось только догадываться. Но это определённо был его отец, кто же ещё, и этот отец чуть нахмурился вопросительно, глядя в незнакомое Женино лицо:

– Чем могу?

– А Артёма можно? – просто спросил Женя. Это было даже забавно, в последний раз он примерно вот так заходил за друзьями... ну лет в двенадцать, наверное. Дальше начали появляться первые мобильники, а сами они стали уже слишком крутыми и взрослыми, чтобы вот так просто подойти к нужной квартире и нажать на кнопку: они назначали встречи и приходили к определённому времени в определённое место. А это была такая ностальгия. Женя улыбнулся. Мужчина хмыкнул:

– Артёма? Можно. Тёмыч, – гаркнул он, – к тебе пришли!

– Кто? – раздался голос Тёмыча, судя по всему, из кухни.

– А когда это я обязался всех твоих друзей в лицо знать?

– Сейчас, – вздохнул Тёмыч и, громыхнув чем-то похожим на кастрюлю, выглянул в коридор. Папа, видимо, посчитав, что его миссия здесь окончена, удалился в сторону комнаты, где негромко бормотал теревизор. Тёмыч подошёл к двери. На лице у него было большими буквами написано, что разговаривать он всё ещё не намерен.

– Чего тебе?

– Тебя родители тоже Тёмычем зовут?

– Меня все Тёмычем зовут.

– А почему не Артёмом?

– Потому что я не Артём.

Женя притормозил. Одно дело – нежелание разговаривать, и совсем другое – вот такие новости.

– А кто?

– Тебе зачем?

– Ну всё-таки.

– Артемий.

– Как Троицкий?

– Как Панарин.

– Кто?

Тёмыч растянул губы в кривой улыбке – как всегда, когда ему удавалось Женю уделать.

– Загугли. Ты скажешь, зачем пришёл, или я могу закрыть дверь?

– Либо туда, либо оттуда, сквозит! – раздался богатырский голос папы из гостиной. Тёмыч чертыхнулся, но дверь прикрыл, выйдя на площадку.

В подъезде было прохладно и действительно тянуло по ногам из там и тут разбитых окон. Женя кутался в толстовку, Тёмыч, как тогда в сентябре, моментально покрылся лошадиных размеров мурашками – тонкая футболка, обтянувшая внушительных размеров бицепсы, от холода никак не защищала. Зато вид, конечно,был довольно устрашающий. Грустный только.

– Ну?

– Ты поговорить вчера хотел...

– Я хотел только сказать, что если тебе не нужны друзья, то нам, наверное, лучше прекратить общение, – без удовольствия, но твёрдо, будто репетировал, сказал Тёмыч. – Но вчера ты не выглядел как человек, который способен воспринимать информацию.

– Я же говорил, я накуренный был.

– Я понял. – Разговор не клеился, это было очевидно. Женя подумал уже было о том, что, видимо, стоит сейчас распрощаться и зайти как-нибудь попозже – через пару месяцев, например, отличный срок, почему нет, – как Тёмыч поинтересовался: – Кстати, как в твою охуенную теорию о том, что человеку никто не нужен, вписывается девушка?

– Это не девушка, это Варька...

– Заметь, я не спрашивал, как её зовут.

Женя вздохнул. Разговаривать с таким вот Тёмычем было решительно невозможно, он понимал, что сам Тёмыч, вероятно, считает, что сейчас ведёт взрослый, обстоятельный и крайне аргументированный разговор, но со стороны это выглядело как настолько неприкрытая детская обида, что становилось как-то неловко. И обиделся он, если Женя правильно понял, на то, что друзей много не бывает. И что Тёмыч с ним, оказывается, дружил, а Женя с ним нет. Женя почесал щёку и поднял на Тёмыча взгляд. Тёмыч стоял и дул губы, не буквально, но очень близко к тому.

– Слушай, может, ко мне поднимемся и поговорим нормально?

– Мне тут нормально.

– И поэтому ты синий весь, ага. Вопрос десяти метров. Через полчаса дома будешь.

Тёмыч посмотрел на него с недоверием – но кивнул. А потом нырнул обратно в квартиру, и Жене оставалось только улыбаться, слушая, как он объясняет отцу, что поднимется на часок в двадцать седьмую и заодно рассказывает в очень усечённом формате, кто такой Женя, почему он в этой двадцать седьмой живёт, и как так вышло, что Тёмыч с ним общается. Всё вместе уложилось в три минуты, а ещё через секунду Тёмыч вышел обратно, уже в бомбере поверх футболки, и первым двинул вверх, кивнув Жене на лестницу.

Хотя тут и говорить-то было не о чем, Тёмыч был прав, а Женя нет, и Жене только и оставалось, что это признать – и наблюдать, как Тёмыч на глазах расцветает. То есть, конечно, очень старается не показывать, но палится в итоге в каждом жесте и слове. Женя бухнул ему – да и себе заодно – в чай варенья вместо сахара, пододвинул чашку и улыбнулся как можно более осторожно:

– Всё? Мир, дружба, жвачка?

– Так прямо и дружба? – прищурился Тёмыч. Женя вздохнул:

– Ну дурак был, ну. Заврался. И я хочу с тобой дружить.

– Сразу бы так, – покачал головой Тёмыч, но видно было, что уже простил. – Слушай, а что за девушка-то всё-таки?

– Да Варька, – отмахнулся Женя. И принялся, подбирая выражения – не дай бог, опять обидишь вот такого Тёмыча – объяснять, кем ему приходится Варька, рассказывать, как они познакомились, как докатились до жизни такой и как гоняли летом по электричкам с репертуаром в три песни, которые потом надоели им хуже горькой редьки. На электричках, про которые Женя уже рассказывал, Тёмыч вспомнил и усиленно закивал. Женя, поняв, что процесс узнавания завершён, развёл руками, мол, как-то вот так, и вышел из-за стола к подоконнику – курить.

Тёмыч, понаблюдав за тем, как он подкуривает сигарету и затягивается, уточнил:

– Ты ж не курил в квартире? Пусть пахнет в подъезде, вот это всё...

– Холодно, – обернулся Женя и расплылся в улыбке. Залез на подоконник, прижался, как всегда, ступнями к батарее. В квартире не было холодно, да и Женя не был таким уж мерзляком, в Петербурге, скажем, было холодней и промозглей в это время года, но для Петербурга у него за двадцать лет отрасли морозостойкие жабры, а в Москве он второй год не мог адаптироваться. Да и так было просто приятней. Тёмыч тем временем сперва подпёр подбородок ладонями, а потом и вовсе сложил руки на стол и положил голову сверху, глядя на Женю одним открытым глазом. – В подъезде, в смысле. В рубашке не выползешь, а одеваться каждый раз лень..

– Лень победила принципы? – понимающе улыбнулся Тёмыч. Улыбка у него всё-таки была замечательная, хоть и делала его похожим на рыбку гуппи. И даже сколотый углом передний зуб никак не портил картину.

Женя развёл руками:

– Вроде того. Я, признаться, вообще не очень принципиальный. Если бы в кофейне был "вкусный эспрессо" по сто рублей и "вкусное экспрессо" по пятьдесят, я бы, не задумываясь, брал второе.

– А как правильно? – вдруг, даже поднявшись для этого, спросил Тёмыч – и Жене стоило серьёзных усилий не вытаращиться на него удивлённо и даже не закашляться проглоченным от шока дымом. Впрочем, кажется, получилось, и Тёмыч не заметил, так что уже через секунду Женя пожал плечами вполне спокойно:

– Эспрессо. И вкусный, разумеется, кофе – это он.

Тёмыч кивнул, принимая к сведению и разом заметно погрустнел – второй раз за вечер. Женя уже собрался было спросить, в чём дело, как Тёмыч озвучил сам:

– Всегда, когда с тобой разговариваю, таким тупым себя чувствую.

– Тём?

– Ну, когда ты говоришь что-то, то это звучит так, будто это что-то очевидное и это все знают. А я не знаю. И у меня сразу чувство, будто я из пещеры вылез... А, ладно, забей. Я и правда тупой просто.

– Тём, ты не тупой. – Женя затянулся в последний раз, вмял сигарету в блюдце и спрыгнул с подоконника. Подошёл ближе – хотя в крохотной кухне полшага уже считались за ближе, но он именно подошёл, небыстро, давая Тёмычу время среагировать: Женя уважал чужое личное пространство и не хотел в него вламываться, особенно тогда, когда Тёмыч очевидно развивать тему был не настроен. Был бы – не закончил бы разговор сам. – Ты не тупой, – повторил Женя, сев напротив и дождавшись, когда Тёмыч поднимет на него глаза. – Ты на самом деле очень умный. Это просто вопрос образования. Если бы у тебя в детстве, как у меня, были бы книжки на завтрак, обед и ужин, вопрос, кто из нас двоих считал бы сейчас себя тупым.

Тёмыч неуверенно улыбнулся – так, для галочки, вроде "говори, конечно, умный я". Женя вздохнул и подождал. Тёмыч улыбнулся ещё разок – уже посмелее:

– Жень, я насчёт книжек как раз спросить хотел...

– Спрашивай.

– А можешь мне что-нибудь почитать дать?

– Ну и где ты тупой? – усмехнулся Женя. – Тупые слова такого не знают – "почитать". Идём, конечно. Сейчас найдём тебе что-нибудь.

Что именно "что-нибудь", Женя уже знал, только не помнил, где она у него лежит. Но тем натуральней и правдоподобнее выглядели поиски. Когда через десять минут Тёмыч с лёгким недоверием осмотрел вручённый ему томик, Женя засомневался на секунду. Слишком уж непривычно смотрелась любимая книжка в чужих руках, да и одно дело – разговаривать о своих любимых вещах, и совсем другое – ими вот так делиться. Женя вообще был жадный до того, что ему нравилось, и, конечно, радовался, когда кому-то другому нравилось то же самое, но предпочитал, чтобы эти другие доходили до всего сами. Без Жениной помощи. Потому что иначе он чувствовал на себе... ответственность, что ли. И даже когда, как сейчас, был уверен, что не понравиться просто не может, всё равно немного боялся.

– А кто такой Элджернон? – спросил Тёмыч, прочитав название.

– Это мышь. – На лице Тёмыча отразилось непонимание. – Ну, там лабораторная мышь... ты прочитай, короче. Я обещаю, что понравится.

– Поверю, – кивнул Тёмыч будто бы очень взросло и независимо, но Жене почему-то очень захотелось рассмеяться и взъерошить ему волосы. Серьёзно, как это чудо умудрялось быть одновременно таким ребёнком и таким взрослым человеком, у Жени при всём желании бы никогда так не вышло, а у Тёмыча выходило, и выходило так... убойно.

– Пошли обратно чай пить? – сдержался от таких проявлений симпатии Женя.

Тёмыч помотал головой:

– Я домой лучше. Я отцу сказал, что я на часок, а ну как искать придёт. А я ему сказал, где ты живёшь...

– И почему я тут живу, и половину моей родословной, – хохотнул Женя. – Я слышал. Тогда да, лучше домой.

– Пока? – и это прозвучало так... умилительно, что тут Женя уже не мог сдержаться и таки взъерошил Тёмычу его кудри.

– Пока.

– Придурок, – фыркнул Тёмыч, пригладил волосы и шмыгнул в подъезд. Женя только кивнул – и пошёл в комнату, где ещё предстояло собрать шкаф все разворошенные в поисках нужного книги.



Следующие две недели Женю не покидало смутное ощущение, что он нечаянно вызвал дьявола. Два дня после "Цветов для Элджернона" Тёмыч ходил пришибленный, видимо, переваривал и осознавал – а потом будто вышибли пробку: он заходил вечером, около семи, брал книжку, на следующий день возвращал её, скомкано бормотал "спасибо", брал следующую и так по кругу. Женя не вмешивался, только наблюдал. И ждал, когда же уже рванёт.

Рвануло в субботу. Тёмыч, как обычно, кивнул ему на входе, стянул с ног кроссовки, прошлёпал в комнату, осторожно поставил на место Лондона, – Женя уже даже не лез, предоставив Тёмычу хозяйничать самому, и только подсказывал, за что лучше взяться следующим; иногда Тёмыч слушал, иногда нет, – пробежался взглядом по соседним корешкам и вдруг бухнулся в кресло.

– Не могу больше, – признался он. – Голова сейчас лопнет.

– Передоз, – с кивком констатировал Женя и зашёл в комнату. Тёмыч потёр глаза пальцами и поднял на Женю очень обалделый и одновременно с тем восхищённый взгляд:

– Вот как ты так можешь, а?

Женя пожал плечами – в основном потому что действительно не знал, что тут можно сказать. Что книги для него как еда или воздух? Или как сигареты скорее, без них можно, но уже на следующий день начнёт ломать? Почесав задумчиво подбородок, он опустился напротив Тёмыча на диван.

– Тём, я книжку из рук не выпускаю, как в четыре читать научился. Школьную программу с опережением на три года осваивал плюс, скажем так, внеклассное чтение. Это как... ты же спортом занимаешься?

– Занимался, – поморщился Тёмыч. – Сейчас так, качаюсь, несерьёзно.

– Не суть. Просто принцип. Чтобы потом получилось, надо тренироваться. И первые тренировки, они всегда тяжёлые – а потом уже проще.

– И надо увеличивать нагрузку?

– Вроде того.

– А я, получается, просто надорвался, – покачал головой Тёмыч – не расстроенно, скорее даже весело. И всё ещё чуть удивлённо – видимо, не ожидал такого от самого себя. Женя хохотнул:

– Именно. Тебе бы передохнуть пару дней. А там я тебе что-нибудь полегче подберу.

– Диетическое питание? – уточнил Тёмыч – и Женя, едва кивнув в ответ, расхохотался в голос. Всё-таки по части сравнений он не годился Тёмычу в подмётки.

А отсмеявшись, кивнул в сторону кухни:

– Чай пойдём пить? А то я варенье неделю назад купил, а ты залетишь, книжку возьмёшь и свалишь. Не открывал без тебя.

Тёмыч помотал головой, снова сморщив нос. Женя легонько фыркнул: его смешила эта привычка, – но тут же обратился в слух и внимание, когда Тёмыч поднял на него глаза:

– Надоел чай. Давай просто тут посидим?

Женя улыбнулся – и кивнул. Да, давай. И не мог не заметить детской совершенно улыбки, едва он потащил из-за дивана чехол с гитарой.

Женя и сам по этому соскучился, как оказалось. Как можно было соскучиться по гитаре, играя на ней каждый день по несколько часов, он не особо представлял, даже со своей богатой фантазией. Но вот можно, оказывается, и не по гитаре даже – а по ощущению, что можно сыграть не то, что нужно, а то, что хочется, и что нравится, и что само рвётся из-под пальцев, это было даже не то, что тогда в компании, это было круче. И Женя играл Высоцкого, БГ и Наутилус, закрывал глаза и играл вслепую, по памяти, и по памяти же пел, совершенно забыв про притихшего в кресле Тёмыча. А вспомнив, тут же открыл глаза – и увидел его всё в том же кресле совершенно обалдевшим и, кажется, погрузившимся в какой-то свой транс. То есть, он смотрел вперёд, конечно, но, кажется, ничего не видел, и в глазах у него была какая-то мечтательная дымка, а на губах – улыбка человека, который определённо чувствовал то же, что и Женя. Женя фыркнул:

– Тём...

– А? – его как разбудили, честное слово. Тёмыч сразу подобрался и стал похож на себя обычного – насупленного маленького бычка. Или жеребёнка.

– О чём задумался?

– Ну... нравится.

– А в сентябре говорил, что заумно.

– Когда это?

Женя рассмеялся и покачал головой:

– Давно. И неправда.



– Тём, а ты хоккеем же занимался? – спросил Женя через полчаса, когда надоела уже и гитара. Она стояла сейчас у Жениной ноги, прислонённая к колену, и гулко вибрировала в ответ на любое его движение, но убирать её не хотелось, стоит и стоит. За окном давно уже стемнело, и Женя видел серо-синее небо и отсветы на его фоне в стекле торшера – единственного света, который можно было включить, не вставая. Тёмычу один раз позвонили родители, он просто сказал, что на четвёртом, вернётся попозже, и отключился – Женя на это улыбнулся. Его мама никогда не проверяла, где он, с кем и когда вернётся, может, в чём-то и хорошо, у него была такая желанная любым подростком свобода; но с другой стороны, сейчас он даже на расстоянии и не слыша ни слова чувствовал, что Тёмычевы родители за него волнуются и звонят только чтобы узнать, что у него всё хорошо. А у Тёмыча всё определённо было хорошо.

Он всё-таки развёлся на чай и сидел сейчас, грея ладони о казавшуюся совсем небольшой в его руках кружку. Из фарфоровых чашек они чай больше не пили, но кружки с рекламными принтами в конкретно взятой окружающей среде этой квартиры смотрелись более чем уместно. И, кстати, были удобнее. Женина кружка стыла на полу с другой стороны от гитары, Женя о ней и не помнил.

Тёмыч улыбнулся в ответ на вопрос:

– Что, загуглил Панарина? – Женя рассмеялся и коротко кивнул. – Им, ага.

– Я только не понял, как тебя назвали в честь него, если у вас разница в возрасте четыре года.

На это рассмеялся уже Тёмыч, правда, чуть смущённо:

– Да не в честь. Просто одинаково. А потом, как их год чемпионат мира выиграл, я через него привык имя объяснять. Скажешь "как Панарин" – и все вопросы сразу снимаются. Это ты вылез со своим этим, как там его...

– Троицким.

– Вот им, да. Я не гуглил, я честно говорю. Я забыл прям там.

Женя отмахнулся:

– И не надо. Слушай, а чего бросил? Не получалось?

– Получалось, мы в школе нашим годом чемпионат региональный выигрывали и в пятнадцать, и в шестнадцать, самый возраст как раз. Просто... просто потом надо было куда-то дальше. А знаешь, сколько стоит, чтобы тебя взяли в молодёжную команду клуба? Вот на просмотр и гарантированно взяли? Ну да, откуда.

– Зато я Онегина знаю наизусть, – пожал плечами Женя. Тёмыч отреагировал шокированным взглядом, но тут же продолжил:

– Сто тысяч, чтобы взяли на просмотр и столько же, чтобы потом подписали контракт. И никто не гарантирует, что после этого ты ещё заиграешь, потому что таких проплаченных половина команды, и с ними играть – одно наказание, а вторая половина, не проплаченная, весь сезон ездит по сборным, потому что сильные, и ты их не видишь толком, знаешь только, что они есть. Это если тебя не сломают на первой предсезонке, там конкуренция жуткая, все хотят в звёзды, а ты потом работай на лекарства всю жизнь. Родители хотели кредит взять, ну, чтобы заплатить, а я сказал, что обойдусь. Поиграл и хватит. Доучился, выпустился, ушёл в армию... – и пожал плечами, будто не зная, чем закончить. Будто ему было то ли стыдно, то ли грустно за такой финал. И вдруг подытожил неожиданной строчкой: – Вот такая ботва, прикинь, бывает не до смеха...

– ...в общем, было грустно без тебя, Вован. Хорошо, что приехал, – закончил Женя. Тёмыч прыснул:

– Ты её знаешь?

– А кто её не знает. Я её даже сыграть могу, хочешь?

И, не дождавшись ответа, поднял с пола гитару и, на пробу тронув струны, заиграл. Тёмыч, разом повеселев, принялся подпевать – и Женя даже готов был бы простить ему отсутствие слуха и голоса, но внезапно нашлось и то, и другое, хоть и немного.

– И петь ты умеешь, – цокнул Женя. – Кругом меня уделал. А я на коньках даже не стоял ни разу.

– Говно вопрос, – отмахнулся Тёмыч. – Вот сейчас коробку зальют, научу. А ты правда Онегина наизусть знаешь?

– Да. В шестом классе выучил, он лёгкий. Правда, сейчас, наверное, уже забыл половину.

– А можешь сейчас попробовать?

– Ну... если только с запинками, я вспоминать буду.

Тёмыч махнул рукой, мол, валяй с запинками, и Женя, покачав головой и внутренне не веря тому, что делает – господи, Онегин вслух и наизусть, в первый и предпоследний раз он делал это в седьмом классе, когда до него дошли по программе, и он читал весь урок литературы и ещё урок русского, на который, между прочим, была запланирована контрольная, а в последний и второй в семнадцать на вписке на какой-то незнакомой квартире, где после водки, пива, джина и марихуаны Пушкин пошёл на ура, – выдохнул и начал.

В процессе, чтобы было проще – и чтобы проверять, потому что верить за здорово живёшь он не собирался – Тёмыч откопал в глубине шкафа том Пушкина и принялся подсказывать. Женя сперва только сбивался от его ремарок, но потом втянулся, и они больше ржали, чем читали. А когда закончили, Тёмыч восхищённо выдохнул:

– Охуеть, – и, в общем-то, это была законченная мысль с его стороны. Женя фыркнул, отобрал книжку, поставил её на место и бросил взгляд на часы. Тёмыч отследил направление и ойкнул: – Полтретьего. Сейчас родителей перебужу...

– Да оставайся, – пожал плечами Женя. – Утром уйдёшь. – Тёмыч помялся неуверенно. – Сам сказал, перебудишь там всех. Сейчас одеяло второе притащу и вперёд.

В конце концов Тёмыч-таки согласился. Не очень радостно – всё-таки стеснялся его до сих пор, Женя это невооружённым взглядом видел – но согласился. С готовностью заправил в пододеяльник откопанный в комоде плед, стянул с себя джинсы и свитер, оставшись в трусах и майке, присел на край негромко скрипнувшего под его весом дивана.

– А подушка?

– А подушка, чтобы нормальная, у меня одна, – фыркнул Женя и подсунул под голову не нормальную – декоративную подушечку с кресла, достаточно большую для того, чтобы на ней уместилась голова, но недостаточно, чтобы при малейшем движении с неё не сваливаться. – Слушай, я на скамейке в парке спал. С курткой под головой. И отлично высыпался.

– Просто как-то... – смутился Тёмыч. Как-то неловко, что я буду спать тут на твоей подушке, пока ты будешь мучиться на крохотной фиговине, совершенно не предназначенной для того, чтобы на ней лежать, закончил за него Женя и закатил глаза.

– Три ночи. Ложись уже.

Тёмыч потянулся к изножью дивана, щелкнул выключателем на торшере и послушно лёг. И, когда он прекратил возиться, Женя, уже почти спящий – всегда так засыпал, едва донеся голову до подушки ли, до жёсткого диванного валика, до скрученной куртки, до чего угодно, до чего эту самую голову теоретически можно было донести, – вспомнил:

– А когда эту твою коробку зальют?

– А? – сонно переспросил Тёмыч. – Да через недельку должны уже, холодно.

– Ну хорошо, – согласился Женя – и через минуту не слышал уже ни сопения Тёмыча над ухом – а сопел он громко, как паровоз, – ни скрипа дивана от его продолжающейся возни.



А через недельку Тёмыч появился у него на пороге радостный и едва не сияющий, спросил, какой у Жени размер ноги, узнав, что сорок второй, засиял ещё ярче, и тут же сказал одеваться. Немедленно, прямо сейчас, потому что погода на улице – "самое то, чтобы обкатать лёд".

На улице, справедливости ради, стояли ноябрьские морозы, особенно кусачие из-за пасмурного неба, водяной взвеси в воздухе и порывистого ветра, забирающегося под любую куртку, но, во-первых, Женя не знал, какая погода нужна, чтобы обкатывать лёд, и перечить Тёмычу не очень хотел, а во-вторых, если не сейчас, то когда? На календаре было воскресенье, Тёмыч не учился, Женя тюленил полдня в квартире на диване с Кингом, и, возможно, если даже погода была не идеальна, время точно было "самое то". Так что Женя натянул куртку, поплотнее намотал под воротник шарф, получил в руки связанные за шнурки коньки и пошёл вниз следом за Тёмычем. У Тёмыча тоже были коньки – такие же, только не чёрные, а серые, по случаю подступающей зимы он натянул поверх бомбера, из которого, кажется, не вылезал, синтепоновую жилетку, а на голову шапку. Шапка была красно-синяя, под цвет жилетки, с помпоном на макушке. Женя не удержался и за помпон дёрнул. Тёмыч обернулся.

– Не, я так, – улыбнулся Женя. Тёмыч очень выразительно закатил глаза и развернулся обратно. Женя как мог беззвучно рассмеялся, внутри, впрочем, чувствуя, что просто так ему с рук это не сойдёт – и не сойдёт буквально минут через пять.

И, надо было признать, Тёмыч то ли подготовился заранее, в душе ожидая от Жени подлянки, – тут, к слову, стоило бы обидеться, – то ли организовал самую что ни на есть масштабную месть за те пять минут, что они шли через родной двор к соседнему, в котором и стояла коробка. Потому что у коробки их ждали Дима с Денисом и Никита, все с коньками. И клюшками.

– Тём? – осторожно спросил Женя. Тёмыч обернулся в ту же секунду – и, как репетировал, с готовностью улыбнулся:

– Что? Мы кататься собирались.

– Ты мне обещал, что ты меня научишь. – Озвучивать то, что в его планы не входило падать на задницу на глазах всего честного народа, Женя не стал, впрочем, подразумевая это. Не то чтобы его это смущало, – когда его что смущало, в самом-то деле, – но приятного тоже было мало. Это к Тёмычу он привык, а остальные...

– И научу, – пожал Тёмыч плечами, не сводя с Жени удивлённого взгляда – ну да, как это Женя мог подумать, что три амбала с клюшками отменяют их занятие. – Я всё равно в хоккей играть не буду.

– А что так? – Женя опустился на заснеженную скамейку рядом с коробкой и принялся шнуровать коньки. С непривычки давалось не очень, но Женя справился. Тёмыч тем временем сходил пожать пацанам руки и присел рядом.

– Так я без клюшки вообще-то.

– А чего не взял?

– Потом, ладно? – сморщился Тёмыч и кивнул на коробку, дождавшись, пока Женя закончит с коньками. – Пошли. Только иди по снегу, а то лезвия испортишь.

Женю, как Женя понял минут через пять, Тёмыч активно использовал как оправдание, почему он не может играть в хоккей с остальными. Остальные погудели неодобрительно, но против такого аргумента попереть не могли и только время от времени подсказывали под руку – Тёмыч на это бросал на них какой-то особенно строгий взгляд, говорил Жене не слушать и подсказывал сам. И, надо сказать, с подсказками действительно получалось лучше.

Женя вообще научился на удивление быстро. Упал он всего раза два, потом Тёмыч стратегически верно решил ехать рядом и ловить, ещё три раза Женя поскользнулся без особенных последствий, а потом медленно но верно поехал вперёд, а минут через десять и вовсе отцепился от борта.

– Я же говорил, что научу, – самодовольно разулыбался Тёмыч. Сам он, конечно, катался не в пример лучше, и сейчас ехал спиной вперёд, в полуметре перед Женей, безошибочно сворачивая там, где площадка начинала закругляться. Ещё и шайбу пинать успевал, когда та отлетала от парней, возившихся с клюшками в центре, в их направлении. Отлетала, кстати, достаточно часто для того, чтобы понять, что это был такой хитрый "хватит возиться, иди к нам играть" намёк. Женя это понимал, Тёмыч, кажется, не очень – и в любом случае они ехали дальше.

– Я не люблю с ними играть, потому что они не умеют, – признался Тёмыч позже. Парни наигрались и ушли, посетовав, что Тёмыч совсем перестал заходить, а они двое отдыхали на скамейке. Женя отдыхал, Тёмыч совсем не выглядел уставшим, раскраснелся только, но, видимо, отдыхал за компанию. – Не то чтобы мне с ними неинтересно, просто я хочу именно поиграть – а они с клюшками побегать. Это как тебе со мной, наверное.

Жене стоило, признаться, больших усилий не вздохнуть выразительно, не цокнуть языком и не закатить глаза. Опять двадцать пять, Тёмыч тупое быдло, а Женя общается с ним из жалости. Как заставить Тёмыча перестать так думать, Женя честно не знал, поэтому просто стянул с мокрой шеи шарф и спросил:

– Ну вот тебе сейчас со мной было неинтересно? – Тёмыч, нахмурившись, покачал головой. – А я кататься вообще не умел до сегодняшнего дня. И торможу в борт.

Тормозил он правда в борт, видимо, полутора часов на льду было слишком мало,чтобы освоить эту науку. Тёмыч пытался: показывал на своём примере, объяснял, – Женя пытался тоже, но выходило пока только снижать скорость, чтобы не въехать в борт слишком сильно. Ну и на том спасибо. Тёмыч сморщился:

– Это же не то...

– То самое. Главное не разница в уровнях, главное – чтобы цель была одна. Так что сравнение некорректно, – со смешком подвёл он итог и натянул Тёмычу шапку на глаза.

– Взрослый человек, – протянул Тёмыч и снял шапку, чтобы надеть её нормально. А надев, нахмурился:

– Ты чего шарф снял?

– Жарко.

– Набегался просто. Верни обратно, сейчас горло простудишь к чертям, кто тебя тут лечить будет?

– Я закалённый, – фыркнул Женя и поднялся на ноги. – Пошли, я всё ещё заинтересован в торможении.

И в том, чтобы ты перестал думать, что ты тупой – но с этим мы разберёмся по ходу движения.



В девять утра, когда он почему-то едва сумел разлепить глаза, температура была тридцать семь и четыре. То есть, тогда он не знал ещё, что это именно тридцать семь и четыре, но ему было холодно, даже когда поверх одеяла он натянул на себя ещё и плед, который комом валялся в ногах. Ещё был наглухо заложен нос, и горло пересохло, а когда он попытался сглотнуть, отдалось такой болью, что сделать это удалось далеко не сразу и только очень слабо и медленно. Для того, чтобы достать градусник, пришлось заставить себя встать – или, вернее, сползти с дивана, – хотя шевелиться не хотелось ни в какую, и за пять шагов до шкафа Женя уже устал так, будто бегом бежал с первого этажа на пятый. И, в принципе, уже на этом этапе он примерно представлял, что увидит на градуснике, но решил проверить – и да, ошибся всего на две десятых градуса. Из лекарств в доме нашлись только нафтизин, который был тут же и применён, и цитрамон, который сейчас был совершенно ни к чему, и, конечно, стоило бы одеться и дойти до аптеки, но сил не было даже на то, чтобы приготовить себе пожрать, не то что идти куда-то, и Женя, решив, что такую температуру ещё и нельзя сбивать, только налил себе воды, закрыл окна в кухне и в комнате и рухнул обратно в постель.

Проснулся снова он около часа от того, что его ощутимо трясло – и, ещё даже не взяв в руки градусник, примерно понял, что он увидит на нём в этот раз. Голова раскалывалась, вот тут бы и пригодился цитрамон – жаль только, он не сбивал температуру, потому что теперь ртутный столбик дополз почти что до тридцати девяти. Где-то здесь Жене стало страшно.

Ещё страшнее стало, когда он понял, что до аптеки сам не дойдёт. В глазах темнело, стоило подняться на ноги, и, конечно, можно было бы идти, держась рукой за стену, но даже так его хватило только до туалета, а ближайшая аптека была минутах в семи ходьбы – и это быстрым бодрым шагом, а теперь ему потребовались бы все сорок, если он не свалится по дороге.

Эдик не брал трубку. Аня ответила сразу, но на просьбу приехать к нему и привезти таблеток с сожалением ответила, что она не в Москве и помочь ничем не сможет. Варька ответила только с четвёртого раза, и то, не ответила, а, скорее, перезвонила сама через пять минут после того, как он сдался и полез искать другие варианты.

– Чего тебе? Я на паре. – Варька говорила быстро и негромко, видимо, выскочила в коридор посреди занятия, увидев четыре неотвеченных, и хотела решить вопрос поскорее и вернуться. Женя был бы рад, честно, решить это быстро – но объяснял, как ему казалось, вечность. Слова путались, он и сам не понимал, что пытается донести. Варька, слушая, сопела ему в трубку. А когда он закончил, каким-то очень испуганным голосом пробормотала: – Конечно, Жень... только у меня пара едва началась, я не сбегу сейчас, а это ещё час здесь и добираться до тебя мне ещё час... вызови скорую?

Два часа ожидания пугали, хреново было невыносимо... но скорая? Женя проскрипел в ответ, что ничего страшного, он дождётся Варьку – и Варька вдруг рявкнула в ответ:

– В труп я таблетки не затолкаю! – и желания спорить с ней не осталось. А она попросила – снова тихо и не очень смело: – Жень, серьёзно. Они тебе хотя бы температуру собьют, а дальше жди меня.

– Они меня в больницу закроют.

– Не закроют. Ты совершеннолетний, откажешься от госпитализации... ладно, я побежала, а то ещё минута – и могу не возвращаться. И в принципе документы забирать. Вызови.

– Хорошо, – кивнул Женя, снова через силу сглотнул и отключился.

Неотложка приехала через двадцать пять минут после вызова. Врач, мужчина лет сорока с усталым лицом, почти даже не смотрел по сторонам, только на Женю, но Женя успел увидеть короткий беглый взгляд, брошенный на стены и потрёпанный торшер. Ну да, такая обстановочка, доктор. Нет, я не бомж, это моя квартира... просто сбейте температуру, ладно? Он коротко повторил то, что уже рассказывал по телефону диспетчеру, пока врач измерял ему температуру, врач кивал, а потом, вытащив градусник, кивнул снова и полез в свой пластмассовый чемоданчик.

– И, может, всё-таки в больницу? – предложил он, уже убирая шприц и ампулу. Женя медленно покачал головой:

– Сейчас подруга... приедет, – пробормотал он. От укола пока не ощущалось никакой пользы, ну так он был только-только сделан, и Женя не ждал чудес. Подействует ещё. – Она привезёт всё, что нужно, вы скажите только, что... нужно.

Говорить всё-таки было проблематично. Врач только кивнул снова и карандашом начиркал на маленьком квадратном листке несколько названий. Женя скосил глаза: четыре названия были привычными, на последнем он споткнулся.

– Это антибиотики, – пояснил врач. – Я тут почему... пока не принимайте, но если температура продержится три дня, начинайте. Но лучше бы до того момента дойти до поликлиники или ещё раз вызвать на дом врача. У вас регистрация?..

– Прописка. Московская. Всё нормально, доктор.

– Тогда да, приедут без проблем. А до тех пор – постельный режим и обильное питьё.

Как он уходил, Женя уже и не слышал, проваливаясь в сон.



Дальше он помнил очень урывками, то проваливаясь глубже, то выплывая на поверхность, как приехала Варька – он так и не закрыл дверь за врачом, и она просто потянула её на себя и не преминула по этому поводу сообщить, что у Жени обязательно вынесут последнее, – как Варька же приготовила ему поесть, потом вливала в него бульон и чай с лимоном, а потом, сверившись с оставленным врачом листком, вталкивала таблетки. Таблетки не шли, горло, казалось, раздулось, и глотать стало совершенно невыносимо, но зато спала температура и он смог хотя бы дойти до ванной и умыться без риска рухнуть на пол. В перерывах между этим снились беспокойные сны, которые он не запоминал, и Варька смотрела какое-то кино на его ноутбуке, и он постоянно слышал сквозь дрёму обрывки фраз на английском. Ближе к вечеру – за окном было уже темно, и в комнате горел свет, верхний и торшер, Варька ненавидела полумрак и всегда, приезжая к нему, включала всё, до чего могла дотянуться, – она только растолкала его, чтобы всунуть ещё порцию таблеток и бульон. От бульона он отвертелся – от мысли о еде мутило, – но согласился на чай, после чего Варька отстала. Свернулась с ноутбуком в расшатанном кресле. Женя потянул было к себе книжку, но чтение не пошло, утомило, не прошло и десяти минут.

– Ты спи лучше, – посоветовала Варька. Женя поморщился:

– Не могу больше. А ты у меня ночевать будешь?

– А где мне ещё ночевать?

– А на учёбу?..

– А на учёбу мне не ночью. Поеду с утра, потом вернусь.

Она закрыла ноутбук, пересела с кресла на край дивана, стянула с Жени плед.

– Холодно.

– Нормально.

Нормально, конечно, не было, было зябко, не потому даже, что одно одеяло было слишком тонким, нет, тонким оно не было – но было лёгким, синтепоновым, Женя почти не ощущал его на себе, с тяжёлым пледом, лежащим сверху, было лучше. Но, конечно, Варька была права, а он нет, лежи он и дальше под пледом, температура будет спадать неделю, а это очень мало приятного.

– Варечка, а спой мне? – попросил он неожиданно даже для себя. Варька фыркнула, потянулась, чтобы взъерошить ему кудри – Женя не успел увернуться, – и, кивнув, негромко затянула колыбельную.

Так он и уснул. А проснулся уже утром, от звонка в дверь, Варькиных шагов и Варькиного же смешливого голоса:

– Привет, сосед.

А вот и Тёмыч пришёл, – подумал Женя и улыбнулся. И даже горло от таких новостей, кажется, на секундочку перестало болеть. Потом, конечно, заболело снова, но это можно было и потерпеть, в самом-то деле, не сахарный.

Тёмыч восторга не разделял. По дуге обошёл Варьку, которую невзлюбил ещё с прошлой их встречи – и Женя, признаться, не мог не винить в этом себя, – с тревогой осмотрелся по сторонам и, едва оказавшись в комнате и оценив состояние Жени, припечатал:

– А я говорил про шарф? – Женя развёл руками, мол, ну вот так вот вышло, кто же знал. Тёмыч сердито вздохнул и добавил: – И чего мне не позвонил?

В комнату вернулась Варька. Остановилась в дверях с двумя чашками чая, одной для себя, другой для Жени, с интересом посмотрела сперва на Женю, потом на затылок Тёмыча – да и вообще, как Женя понял, с интересом его рассматривала. Женя фыркнул – Тёмыч, поняв, что происходит что-то, чего он не понимает, закрутил головой, впрочем, тут же себя одёрнул и строго на Женю посмотрел.

– Ну?

– Тём, тут это... у меня номера твоего нет.

Тут фыркнула уже Варька, разом переключая внимание с Жени на себя, и вошла-таки в комнату, поставила чашки на табурет к таблеткам, шлёпнулась в кресло.

– Сосед, чай будешь пить?

– Его Тёмыч зовут, – вставил свои пять копеек Женя, потому что теперь Тёмыч задался целью просверлить взглядом уже Варьку. Варька кивнула, принимая к сведению:

– Варвара, очень приятно. Так что, сосед? – Тёмыч посверлил её ещё с секунду, потом стушевался:

– Можно.

– На кухне себе налей, чайник только согрелся.

– Тём, шкаф слева от плиты... там варенье, – только и успел добавить Женя, пока Тёмыч не скрылся за поворотом.

– Чего-то он не в духе, – прокомментрировала негромко Варька, пока Тёмыч на кухне гремел дверцами, банками и чашками.

– Это потому что он тебя не любит, – проскрипел Женя. – И вообще, не называй его соседом.

– Чего это?

– Это только мой сосед. – Варька открыла было рот, чтобы что-то на это ответить, но в итоге только посмотрела круглыми глазами, расплылась в ехидной улыбке и ничего не сказала. Женя предпочёл не думать, что именно она имела в виду – тем более что думать всё равно было проблематично, голова была будто набита ватой, а думать ватой вместо мозгов ещё никто не умел.

А Тёмыч вернулся в комнату через пару минут – без варенья, только с чаем, – сел на диван у Жени в ногах. И замолчал.

Через пять минут Варька усмехнулась, отставляя чашку:

– Ладно, пост сдал – пост принял. Женёк, я на пары поехала, за тобой, вон, Тёмыч присмотрит.

И, свалив со всеми вещами в ванную – Женя только усмехнулся про себя, с неё сталось бы переодеться прямо здесь, при них, не будь в комнате Тёмыча, она бы совершенно точно так и сделала, – ещё через пять минут уже вышла из квартиры. Тёмыч вздохнул облегчённо и метнулся в кухню за вареньем. Женя только усмехнулся про себя.



Развивать тему он, конечно, не стал – Тёмыч ушёл в глухую несознанку, а Женя был не в том состоянии, чтобы упрямиться. Да и вообще разговаривать, если уж на то пошло, поэтому он лежал на своём диване, давился чаем, бульоном и таблетками, косил одним глазом в фильмы на ноутбуке, Тёмыч сидел рядом и то тоже косил в ноутбук, то смотрел в очередную книжку, которую стащил с полки. Женя даже не смотрел уже, что это он там такое читает. Ближе к вечеру Тёмыч попытался его ещё раз накормить – Женя есть не захотел, – заставил хотя бы выпить чаю с вареньем, "тебе надо много пить", и свалил, стоило на пороге нарисоваться Варьке. Но пообещал зайти завтра – сразу после учёбы. Вместо учёбы, был уверен Женя, но спорить, опять же, не стал, только улыбнулся и принял к сведению. Варька на это ухмыльнулась, сказала ему перестать так лыбиться, потому что это неприлично, и сунула под мышку градусник.

Так они менялись ещё два дня – которые Тёмыч, судя по всему, отчаянно забивал на учёбу, – а на третий температура пошла-таки на убыль, и Варька сказала, что её миссия здесь окончена, дальше они справятся без неё, собрала вещи, которые успела перетащить сюда, как в нору, за три ночёвки, и уехала к себе в общежитие.



Тёмыч даже не скрывал, что более чем этим доволен, и слегка разговорившийся Женя решился попробовать ещё раз:

– Слушай, Тём, а чем тебя Варька так напрягает?

Тёмыч нахмурился. Потом вздохнул. Потом пробурчал себе под нос что-то, пожал плечами и отвернулся. Он сидел, как тогда, в изножье дивана с книжкой, как караулил Женю, чтобы тот никуда не ушёл, и отворачиваться ему, конечно, было вполне удобно. Женя, завозившись, сел и потянулся к нему, дёрнул за рукав бомбера. Тёмыч вывернулся. Женя никуда не торопился, а потому даже позу не стал менять – только опустил руку на одеяло.

– Тём?

– Да не знаю я, просто бесит, – выдохнул в конце концов Тёмыч. Выдохнул жалобно, будто так и не нашедшись с ответом, и при этом видно было, что он действительно пытался его найти, а не просто ляпнул. От этого, конечно, становилось ещё интересней, но Тёмыч вдруг так посмотрел на него, такими печальными глазами, едва не плача, что Женя сдался и только улыбнулся ободряюще:

– Ну чего ты? Хорошо, я просто больше не буду её звать, пока ты здесь.

Тёмыч стушевался от таких новостей:

– Ты серьёзно сейчас?

– Абсолютно. Ты мой друг, и я не хочу, чтобы тебе было плохо.

– Она тоже твой друг, – пробормотал Тёмыч, правда, как-то не особо уверенно. Как будто не знал точно, друг или нет, хотя Женя вроде про Варьку ему рассказывал. Но подтвердить было несложно:

– Друг. И именно поэтому я думаю, что она поймёт. Тем более что в обычных обстоятельствах мы с ней и не виделись так часто, как в последние дни. Просто тут, согласись, обстоятельства были не совсем обычные.

– Это потому что кто-то придурок, – чуть распогодился и улыбнулся Тёмыч.

– И я даже знаю, кто, – согласился Женя и рассмеялся. Потом, правда, закашлялся от смеха, и Тёмыч бегал на кухню за тёплой водой и снова ворчал, не в шутку, а серьёзно и сердито, но к этому Женя за три дня уже успел привыкнуть, а потому не реагировал. А Тёмыч, проворчавшись, влез в ноутбук, как в свой, и вздохнул:

– Давай кино лучше посмотрим.

Женя кивнул:

– Давай.



После фильма разговор снова вернулся к Варьке, а оттуда свернул на дружбу в целом, и Женя ловил себя на мысли, что они оба звучат совсем иначе, чем ещё месяц назад – Тёмыч внимательно вслушивался в формулировки, предлагал свои, гораздо более стройные, и вообще имел что сказать, а он сам следил за собой вдвое строже и был совсем не таким категоричным. Нет, он всё ещё настаивал, что друзей не бывает много, но теперь признавал целиком и полностью, что друзья нужны – и имел под этим в виду, что вот лично ему нужен лично Тёмыч, и Тёмыч, казалось, это понимал, а потому говорил легко и уверенно, и Женя про себя немножечко гордился тем, что приложился к этой уверенности, так сказать, непосредственно. И он бы продолжал, наверное, ещё долго, только у болезни на этот счёт были свои планы, и даже пролежав весь день в постели, он-таки устал, и к десяти начал клевать носом. Тёмыч кивнул понимающе и засобирался домой, пообещав, что завтра придёт с самого утра и они продолжат.

– Ты на учёбу-то хоть ходил на этой неделе? – покачал в ответ с улыбкой головой Женя. Тёмыч насупился и сказал, что это его дело, ходил или не ходил – а к Жене он завтра придёт, так что, будь добр, начинай уже выздоравливать.

Но на следующий день, судя по тому, что не явился с самого утра, учиться всё-таки пошёл, и появился на его пороге уже после пяти – и с подозрительным пакетом. Женя, сидевший на кухне с ноутбуком – температура держалась не такая высокая, в мозгах прояснилось, и он решил, что самое время взяться за давно обещанную однокурснице курсовую, – вопросительно на пакет посмотрел. Когда это не дало эффекта, он посмотрел на Тёмыча. Тёмыч, не реагируя на Женю, деловито разулся, отставил пакет, скинул на комод куртку, подхватил пакет и только потом прошёл в кухню и улыбнулся:

– Привет.

– Это что? – кивком указал на пакет Женя. За белым полупрозрачным полиэтиленом угадывались примерно литровая стеклянная банка, пластиковое ведёрко из-под майонеза, какие-то коробки. Тёмыч водрузил ношу перед Женей на стол, подвинув к стене ноутбук и улыбнулся снова:

– Это тебе мама моя передала. Сказала, что тебе есть надо, чтобы выздоравливать.

– Я ем, Тём.

– Я ей говорил, ага. Она сказала, что ты по-любому ешь не то и нагрузила. А ты знаешь, с ней лучше не спорить, с неё сталось бы сюда явиться и самой это всё принести, она же знает, где ты живёшь, – он говорил и одновременно разгружал пакет: два контейнера, один с котлетами, другой с картофельным пюре, салат с морковкой в пластиковом ведёрке, два лимона, банку мёда – на счастье, полупустую, хоть и габаритную, несколько помидоров на пластиковом лотке. На помидорах Женя нахмурился:

– Слушай, давай я деньги отдам...

– И тогда она придёт и лично тебе в горло это всё запихает, – со знанием дела ухмыльнулся Тёмыч. – Сейчас будешь есть? Оно горячее всё, мама только положила.

И, не спрашивая, полез в шкаф над раковиной за тарелкой.

– А ты? – поинтересовался Женя.

– А я только из дома, думаешь, меня она не накормила? – Тёмыч переложил половину картошки из контейнера в тарелку, добавил две небольших котлетки и, ещё дальше отодвинув от Жени ноутбук, поставил тарелку под нос. – Приятного аппетита. Я чаю попью.

И полез в другой шкаф – на этот раз за вареньем. Женя взял в руки вилку.

Горло, конечно, ещё болело, глотать было неудобно и больно, но мама Тёмыча предусмотрела, кажется, и это – пюре было максимально жидкое, а котлеты – куриные, и глоталось и то, и другое, почти незаметно – ну, в смысле, не больнее, чем чай. Учитывая, что последние три дня он на самом деле не ел ничего, кроме бульона и двух сваренных всмятку яиц вчера утром, этот ужин пошёл на ура, даже аппетит, кажется, проснулся.

– Выздоравливаешь, – прокомментировал это Тёмыч. Его чай от щедро вбуханного в чашку варенья ужасно пах ежевикой – или это Женя начал различать запахи? – и Жене захотелось такого же.

– Точно выздоравливаешь, – фыркнул Тёмыч, придвигая ему чашку. Женя пожал плечами – хотя в целом был согласен, конечно.

– А твоя мама всех твоих друзей так кормит? – поинтересовался Женя чуть позже. Они допили чай, причём последние глотки он делал уже через силу, от горячего горло снова начало болеть сильнее, и, бросив немытые тарелки и ноутбук на столе, перебрались в комнату. Тёмыч настоял на том, чтобы Женя залез под одеяло, Женя был не очень согласен с таким раскладом, но спорить не стал, залез, устроился спиной на двух подушках и подтянул к себе ноги. Тёмыч уселся неподалёку – для разнообразия на ближнем краю дивана. Ещё одно изменение с момента отъезда Варьки – но уточнять Женя не стал.

– Нет, только тех, кто хорошо на меня влияет, – ответил Тёмыч и, подумав, рассмеялся. Женя рассмеялся тоже, совсем тихо, и закатил глаза:

– Я думал, я тебя только плохому учу.

– Это ты так думаешь. А мама считает, что я стал реже "ошиваться на улице и общаться с гопниками которые мне не ровня", – Женя почти видел маму Тёмыча, говорящую эту фразу за него, слишком уж Тёмыч выделил её голосом, показывая, что это-таки цитата, что он так не думает и уж точно не считает своих друзей гопниками – хотя Женя имел некоторые основания с ним не согласиться, пусть и не собирался их высказывать. В конце-концов, это друзья Тёмыча, не его собственные. Его собственные, наверное, в некоторой степени были способны научить плохому гораздо лучше, чем и Никита, и Дима с Денисом, и тем более рыжий Антон – и это говорить вслух тоже не стоило, хотя бы потому, что Тёмыч одну Варьку-то переносил с трудом, что же тут будет, если приедут и Эдик, и Аня – один метросексуал во всех смыслах этого слова, другая – вечно слегка отсутствующая белёсая девочка-моль, у которой на лице написано, что она наверняка что-то употребляет. Справедливости ради, Анька не употребляла, но выглядела именно так.

Хотя разговор на них всё-таки перетёк. Не стараниями Жени, конечно:

– А остальные твои друзья где? – спросил Тёмыч, быстро свернув тему – поднятую им же – так быстро уехавшей Варьки.

– Учатся, – пожал плечами Женя. Сказать по правде, он даже им не писал. Не дозвонился в самый первый момент, дозвонился до Варьки, её хватило, а потом сообщать показалось даже глупым, ну что он напишет им? "Я тут болею"? Если бы они смогли приехать, то тут сразу стало бы слишком много народу, и Тёмыч первый был бы не в восторге, как и Женя, впрочем, а если бы не смогли – как Анька, – то чувствовали бы себя виноватыми, а этого Женя хотел в последнюю очередь.

Тёмыч сделал свои выводы:

– А с Варькой вы всё-таки встречаетесь. – Женя собрал в кулак всю волю, чтобы промолчать, не развивать тему – но не выдержал:

– Тёмыч. Я говорил тебе уже сколько, раза три? Мы друзья.

– И поэтому она единственная, кто срывается вот так с места и едет тебя лечить, – тут Женя удержался от того, чтобы вставить "нет, ты тоже сорвался" – и был вознаграждён: – И вообще, с друзьями не спят.

– С чего ты взял, что мы... – начал было Женя, от удивления даже не продумав фразу – и тут же осёкся, поняв, с чего. Точнее, вспомнив. Тёмыч приходил сюда тогда, когда они с Варькой устроили себе марафон, и Женя выходил к нему в одних джинсах, а Варька маячила где-то на фоне, наверняка тоже не то чтобы одетая, и сделать выводы было не так сложно. Тёмыч, поняв, что он понял, только поднял бровь. Женя краем сознания отметил, что, надо же, он научился поднимать бровь, и задал другой вопрос: – Почему это не спят?

– Потому что тогда это не друзья?

– Мы, кажется, уже выяснили с тобой, что дружба и отношения ничем не отличаются...

– ...кроме очевидного, – с довольным лицом подхватил Тёмыч окончание фразы. – Твои слова.

– И всё равно это дружба. – Женя почувствовал, как щёки начинают гореть. Что больше всего бесило его в болезни, так это невозможность понять, краснеет он или это просто температура. Он потянулся мимо Тёмыча, стащил с табуретки градусник, засунул его под мышку и продолжил: – Секс ничего не меняет. То есть, меняет, но...

Он не знал, как подбирать слова, если честно. Таких разговоров у них ещё не случалось, и Женя чувствовал себя несколько неловко, в основном из-за того, что в других вопросах Тёмыч впитывал его точку зрения как губка, да, потом видоизменял её и подстраивал под себя, но сперва впитывал – а Женя не очень хотел бы, чтобы Тёмыч впитал и это. Хотя бы потому, что это был вопрос, в котором каждый должен изначально решать сам для себя. И уж точно не должен учиться у того, кто относился к этому вопросу так легко, как это делал Женя. Так что он вздохнул, почесал заросшую щёку, вздохнул ещё раз и заговорил, пытаясь максимально точно подбирать формулировки:

– Просто, понимаешь, есть просто секс...

– Понимаю, – кивнул Тёмыч. – С просто сексом я согласен. Как разрядка.

Женя замер в удивлении и воззрился на него с неприкрытым любопытством. На самом деле, он не отказался бы узнать об этой стороне Тёмыча побольше, просто, может быть, не сейчас, попозже... но прямо сейчас Тёмыч, признаться, заинтересовал его максимально сильно. Потому что про единственную его девушку Женя знал, как знал и то, что у него с ней так ничего и не было – и тут вдруг такое. Палево, честно сказать. Но спрашивать в лоб он, конечно, не решился – а потому просто продолжил доносить свою точку зрения на проблему:

– Не совсем разрядка, может. Просто ещё один способ получения удовольствия. И если два взрослых самостоятельных человека...

– Или три взрослых самостоятельных человека, – подхватил Тёмыч. Женя прыснул:

– Да, или три. В общем, если сколько угодно взрослых самостоятельных людей хотят этого и испытывают друг к другу симпатию, то они вольны пойти и сделать это, а потом расстаться довольными друг другом.

– Но при этом если два взрослых самостоятельных человека близки и хотят стать ещё ближе...

– Опять не совсем. Если два взрослых самостоятельных человека близки морально, в какой-то момент этой близости становится просто естественным желание стать близкими физически. Секс здесь не причина, а следствие, сам по себе он ничего не значит и никого не делает ближе. Он просто есть, потому что он естественен. А если два человека так открыты друг другу, то он практически неизбежен.

Тёмыч кивнул:

– Теперь понял. Всё.

– А ты меня изучаешь, да? – делано-подозрительно нахмурился Женя. – Препарируешь?

– Скорее, веду это, как его, наружное наблюдение, – поправил Тёмыч в тон. – А препарировать буду потом, когда соберу достаточно визуальной информации.

– Кто-то пересмотрел сериалов про ментов.

– Да я фанат Убойной силы! – вытаращил глаза Тёмыч. – И нисколько не стесняюсь, между прочим.

Женя мягко улыбнулся:

– Это главное.

– Что фанат?

– Нет, что не стесняешься. Стесняться себя – последнее дело.

С этой точки разговор плавно перетёк на сериалы про ментов, потом просто на сериалы, потом Женя сказал, что всё, хватит, сейчас они будут смотреть его любимый фильм, потому что Тёмыч просто обязан увидеть его любимый фильм, потом Тёмыч обозвал его любимый фильм американской Бригадой, и Женя оскорбился до глубины души. Хотя бы потому, что фильм был британским. Но потом, конечно, махнул на это рукой:

– Ещё скажи, что тебе не понравилось.

– Понравилось, – улыбнулся Тёмыч. – Слушай, я пойду уже? Опять у тебя засиделся до ночи...

Женя подумал было, что, может, стоит предложить Тёмычу остаться, но всё-таки он болел, да и на часах было пока ещё гораздо меньше, чем три часа ночи... а Тёмыч тем временем уже встал и, кивнув на прощание, больше самому себе, чем Жене, пошёл в прихожую одеваться. Женя поднялся с кровати следом за ним.

– Ты-то куда?

– Еду в холодильник составлю. А то забуду потом.

– А, это надо, да...

– Маме спасибо.

Тёмыч кивнул ещё раз и улетел. А Женя, составляя пустую посуду в раковину, а полную – в холодильник, задумался ещё раз. Всё-таки Тёмыч палился, да... а к Жене, получается, привязался, потому что он казался более понимающим, чем его дружки-гопники? То, что они-таки точно были гопниками, Женя опровергать не собирался, в этом вопросе он был согласен с мамой Тёмыча, как никто другой, и, хоть и относился к ним точно теплее неё, был уверен, что они мыслили, как гопники и, как гопники, не простили бы другу, даже такому выдающемуся по их меркам, как Тёмыч, такого "предательства". Интересно, кстати, "разряжался" Тёмыч с кем-то из них или там, в своей спортивной команде? Скорее второе, наверное. За размышлениями Женя не заметил даже, как умудрился помыть посуду. Ну и отлично. Он убрал варенье на его законное место, вернулся в комнату, свернул фильм, остановленный на титрах, открыл курсовую. Этим вопросом – не курсовой, а палевом Тёмыча – стоило бы, наверное, заняться чуть пристальнее. Но не сейчас.



Правда, проще было сказать, чем сделать, потому что как конкретно это делать, у Жени не было ни малейшего понятия. Тёмыч отсекал все его поползновения, поведя плечом, Женя даже намекнуть не успевал, как очередная дверь захлопывалась легко и изящно – настолько изящно, что Женя склонен был восхититься не дальновидностью Тёмыча, а его нечеловеческой удачливостью: мироздание, казалось, вело его само. А чем ещё объяснить то, что одну подсунутую Женей с надеждой после обсудить перипетии сюжета книжку он бросил на третьей странице, не дойдя даже до намёков на волнующий Женю вопрос, вторую проглотил и не сказал ни слова, оставив Женю без возможности поговорить, а третью читал так медленно и печально – к слову, "медленно и печально" теперь были уже всего три дня, тут Женя побеждал по всем фронтам и мог собой гордиться, – что Женя сам вздохнул, спросил: "Что, не идёт?" – и дал другую. Без намёков. Хрен с ними, с намёками, придумает что-нибудь ещё.

На улице тем временем началась настоящая зима. Впервые после болезни выйдя наружу, Женя аж задохнулся от того, насколько было бело и холодно. Он выскочил, как обычно, в осенней куртке, только шарфом предусмотрительно замотался – не хватало ему рецидива, – но вынужден был тут же вернуться домой – переодеваться. Потому что даже до магазина он бы не добежал. Услужливый Яндекс сказал, что в Москве сегодня минус тринадцать, Женя восхищённо цокнул языком, мысленно дал себе по башке за то, что не додумался проверить раньше, вытащил из шкафа куртку потеплее, отыскал там же тёплые джинсы и ботинки на меху и спустился снова. На второй раз удалось.

В магазине не оказалось ежевичного варенья. Женя даже переспросил – в необъяснимой надежде, что, может быть, на второй раз где-нибудь найдётся баночка, – но нет, очаровательная рыжая Марина в коричневом фартуке только развела руками:

– Последние две банки положили в подарки. Вы так давно не заходили...

– Я болел, – невесело улыбнулся Женя.

– Новая поставка будет в среду. Может, до среды что-то другое возьмёте?

– Да я не себе...

На полке под банками с кофе теснились разноцветные пузатые баночки. Две розовых, три кирпично-красных, три просто красных, две густо-малиновых, четыре светлых, кремовых, и четыре чуть больше размером, почти чёрные, как ежевичное, разве что оттенок был чуть другой.

– А в чёрных что?

– Грецкий орех.

Варенье из грецкого ореха Женя ещё не пробовал и подозревал, что Тёмыч не пробовал тоже. Конечно, это самое варенье могло оказаться той ещё гадостью, но, в конце концов, чем Женя рисковал? Кроме четырёхсот рублей, конечно. Ничем, и, плюнув, он кивнул Марине:

– Давайте грецкий орех.

Денег, кстати, было впритык. В переход он сейчас не совался – слишком холодно, слишком снежно, слишком безденежно и бессмысленно, плюс начался горячий студенческий сезон, он писал, не разгибая спины, курсовые работы, но у курсовых был один ощутимый по сравнению с переходом минус – за них платили только по факту сдачи работы, и вот прямо сейчас он доедал ту, которую успел написать до своего бронхита, а за последующие ему пока ничего не отдали. Поэтому кроме варенья удалось взять только курицу, банку консервированных огурцов и пачку печенья – и хлеб, и сладкое в одном, экономия, усмехнулся Женя сам себе и пошёл на кассу. По дороге, правда, прихватил ещё десяток яиц – на них, по его подсчётам, должно было хватить. Вопросом, а есть ли в доме что-то к курице, он задался только за кассой. И то, сдача сказала, что если и нет, то помочь тут уже особо и нечем. Ну, значит, он будет снова есть куриный бульон. И варенье из грецких орехов, даже если оно окажется несусветной дрянью.

Хотя Тёмычу вот понравилось. Сперва он, конечно, посмотрел на банку с недоверием, уточнил, точно ли не было ежевичного, и, когда Женя пожал плечами, вздохнул и сунул ложку в банку. Бухнул варенья на печенье, размазал, откусил, долго думал, как отреагировать и в итоге кивнул:

– А прикольно.

– Ну ешь тогда, – ухмыльнулся Женя. Макароны, кстати, он нашёл – полкило спагетти, ещё запаянные, лежали на дальней полке в шкафу, – и сейчас они пыхтели в кастрюле, довариваясь. Плюс Тёмыч опять притащил от мамы гуманитарную помощь. Правда, сам же её и съел – но Женя хотя бы сэкономил макароны. Тёмыч на это невинное, в общем-то, замечание только раскраснелся и надул губы:

– Блин, ты сам не ел!

Справедливости ради, да, Женя сам не ел – но Тёмыч так хвалил этот мамин рис с овощами, что Женя, признаться, просто не осмелился отобрать у него еду. – Сказал бы, я же тебе принёс...

Он выглядел как потерявшийся ребёнок в магазине – обиженный и одновременно обидевшийся на весь мир, – и Женя поймал себя на мысли, что вот такого он бы его сейчас с удовольствием поцеловал – но проблема того, что он не знал, как Тёмыч на это среагирует, пока никуда не ушла, а терять друга – да и зубы, – хотелось не очень. Поэтому он только отмахнулся – обойдусь, в следующий раз принесёшь ещё, – и пошёл промывать спагетти. Курица была уже пожарена и стояла, дожидаясь своего часа, на дальней, выключенной конфорке. Сейчас он тоже поест, и всё станет просто отлично. А вечером ему сбросят деньги за две работы...

– Ты мне лучше вот что скажи, как у тебя с учёбой твоей?

Всю ту неделю, что Женя проболел, Тёмыч не ходил на учёбу вовсе. Женя выяснил это несколько дней назад, когда Тёмыч пришёл к нему совсем поздно и каким-то совершенно измотанным. День был не рабочий, и Женя даже заволновался – что можно было делать, чтобы так устать, может, что-то случилось? Тёмыч только отмахнулся печально и сказал, что сам дурак, нахватал хвостов и теперь сам будет их разгребать. Женя предложил было свои услуги – не то чтобы он мог серьёзно помочь с чем-то, кроме русского языка, но помочь хоть чем-то очень хотелось, – но Тёмыч сурово отодвинул его, как днём ранее с книжками, и сказал, что нефиг, он справится сам. И пока, судя по тому, что всё-таки находил время забежать – хоть поздно вечером, хоть на полчаса, – действительно справлялся. Правда, на вопрос скривился:

– Нормально. Две контрольных написал сегодня. Осталось реферат сдать за долги, и к сессии допустят.

Женя кивнул – справедливо.

– Пойдёшь учить сейчас?

Тёмыч намазал вареньем ещё одно печенье и мотнул головой:

– Пятница же.

– Не учишься завтра?

– Слушай, там Дэн зовёт собраться, – не ответил на вопрос Тёмыч. – Не хочешь пойти?

Женя с улыбкой покачал головой – Тёмыч, было воодушевившийся, скис.

– Иди один, – предложил Женя. Та привязанность, которую Тёмыч демонстрировал – в последнее время больше, чем когда-либо, – вызывала у Жени кучу вопросов и опять-таки желание поцеловать, хотя бы интереса ради, потому что, ну, должно же это было что-то значить, Варька, когда он рассказал ей, как Тёмыч у него практически прописался, только заржала и смеялась потом долго, а у Жени зудело уже, серьёзно. Разобраться бы. Тёмыч поднял на него печальные глаза. – Ну серьёзно, Тём, я им не друг, они меня не звали, они звали тебя...

– Тебя я зову, – упрямо настаивал Тёмыч.

– Потом приходи, я гитару достану. – Не удержавшись, Женя хлопнул его по плечу, как закрывая тему, и полез в холодильник за горчицей. Макароны остывали, а он очень хотел съесть их горячими.

Тёмыч посмотрел на него ещё секунд с пять – Женя не видел этого, больше был занят холодильником, но боковым зрением замечал, как Тёмыч сидит и что примерно делает и какое у него выражение лица, – потом ещё секунд пять посопел, как маленький паровозик, после чего наконец встал, сказал очень обиженно и весомо:

– До завтра, – и растворился в дверном проёме. Женя опустился с тарелкой макарон с курицей и кетчупом на освободившийся после Тёмыча стул и принялся за еду. Так себе поговорили, конечно. Ну ладно. По крайней мере, Тёмыч держит слово и завтра точно зайдёт.



Назавтра Тёмыч только спросил:

– Точно не пойдёшь? – ещё есть время одуматься, так и напрашивалось продолжение, Тёмыч смотрел на Женю в упор своими голубыми плошками и сдаваться не собирался. Женя тоже не собирался, но и обижать не хотел, поэтому покачал головой как можно более печально и вздохнул:

– Не хочу мешаться, Тём.

– Но ты не будешь...

– Я буду. Я это знаю. Сходи, отдохни от меня – а я тут полежу. Полежать хочется.

– Ты не належался? – Обиженно уточнил Тёмыч. Женя цокнул языком:

– Тёма!

– И я не Тёма, – скривился он. Женя не выдержал и рассмеялся:

– Типичный Тёма. И, Тём, серьёзно, я просто не хочу. Это твои приятели...

– Друзья.

– Как угодно. Но ко мне они в любом случае имеют слабое отношение. И они меня не приглашали.

Тёмыч надул губы. Пожевал нижнюю в задумчивости. Работа мысли, как и когда-то давно, в самом начале их общения, в полном объёме транслировалась на лбу, а когда закончилась, Тёмыч сурово выдохнул:

– Потом расскажу, как там было классно и что ты пропустил.

Женя на это смог только улыбнуться: какое же прелестное наивное сокровище.

– Я с удовольствием послушаю.

Этого хватило, чтобы Тёмыч обиделся окончательно и вылетел за дверь, даже не попрощавшись.

Зато пришёл рассказывать о том, как было круто, гораздо раньше, чем Женя того ожидал. Не в понедельник после учёбы – а по Жениным расчётам он должен был появиться именно в понедельник, всё-таки они собирались в ночь с субботы на воскресенье, раньше утра такие посиделки редко заканчиваются, потом Тёмыч пойдёт спать и проспит до вечера, а потом будет готовиться к понедельничным зачётам – а в воскресенье, в половине первого. Как выжидал какое-то своё, приемлемое для визита в воскресенье, время – позвонил в дверь ровно в двенадцать тридцать. Женя, справедливости ради, едва успевший продрать глаза – и не успевший даже умыться, – прошлёпал до двери как был, в трусах и растянутой футболке. Тёмыч ойкнул, едва его такого увидев:

– Я рано, да?

– Это я поздно, – отмахнулся Женя, стараясь смотреть в сторону и на Тёмыча не дышать. – Ты заходи, я сейчас умоюсь только... и оденусь. А ты чайник поставь, ладно?

– Ладно, – торопливо кивнул Тёмыч и двинулся в сторону кухни. Женя пошлёпал в ванную.

И зачем-то даже побрился. Потратил на это лишние десять минут, но Тёмыч и слова не сказал, только, стоило Жене войти в кухню, посмотрел удивлённо – то есть, ещё более огромными, чем обычно, глазами, – и только пододвинул Жене кружку и хлеб с вареньем. Хлеб Женя оставил без внимания, а из чашки отхлебнул – Тёмыч, к слову, не забыл даже подлить туда холодной, как Женя всегда делал сам – и кивнул:

– Ну, как посидели?

Тёмыч явно был настроен хвастаться – Женя видел это в каждом его жесте: как он сидел, как двигался, как упорно поддерживал вот это лёгкое самодовольство на лице, – но, стоило Жене озвучить вопрос, как он если и не сдулся, то как минимум слегка пригас:

– Да так.

– Скучно?

– Обыкновенно. – Тёмыч пожал плечами и принялся за свой чай. Как будто рассказывать было нечего. – Я в два уже дома был.

– Вы хоть выпили? – уточнил Женя. Потому что в два часа быть дома после того, что должно было стать грандиозной попойкой – или не должно было? кстати, по какому поводу они собирались? – это было не серьёзно. Тёмыч усмехнулся:

– О, мы почти даже нажрались. Дэн проставлялся, ему двадцать стукнуло, но, веришь, у меня с утра даже похмелья не было – а что было ночью, я и не помню толком.

– Это как? – озадачился Женя. Даже кружку отодвинул.

– Это нечего там особо помнить было. Выпили, поржали, ещё выпили, поболтали – ой, я это, а я это, а я машину присмотрел, – и всё. Понимаешь? Всё.

– Я понимаю, что у тебя-таки похмелье, – фыркнул Женя. Тёмыч нахмурился. Женя принялся объяснять: – Ну, так бывает. Голова не болит, просто с утра повеситься хочется. Эмоциональный откат. Это пройдёт.

То есть, Женя хотел бы, конечно, чтобы не проходило – не плохое настроение, конечно, но вот это вот отношение к компании, Тёмыч был умнее них, лучше них, он заслуживал гораздо большего, чем пьяные посиделки по выходным под блатную музыку из телефона и разговоры о том, кто какую машину взял и какую девушку склеил. Тем более что Тёмычу явно нравились не девушки, что делало пребывание в такой компании просто опасным. Но Женя не был вправе решать за Тёмыча и, тем более, пользоваться его состоянием, чтобы предлагать альтернативы. Которые, к слову, были такими же сомнительными, если так разобраться. Потому что во всех компаниях – что в Тёмычевой, что в Жениной – бухали, наверное, одинаково, а после достижения определённой стадии опьянения обсуждали одно и то же.

И всё же Женя не сдержался:

– Хочешь, пойдём на той неделе со мной?

– Куда это?

– Соберёмся компанией, выпьем, культурно посидим... ну, как получится.

Тёмыч как-то очень хитро прищурился:

– Это твои друзья, что ли?

– Ну не друзья... – поправил Женя – Тёмыч деланно всплеснул руками:

– Ах, ну да. Забыл. Товарищи или приятели?

– Прекращай цирк, – со смешком посоветовал Женя и кивнул: – Допустим, приятели. Пойдёшь? Я приглашаю.

– А что насчёт "это твои друзья, а не мои"?

– Я предлагаю просто сравнить, а не дружить с ними в дёсны.

– Справедливости ради, я тебе предлагал просто пойти нажраться, – проворчал Тёмыч. Но согласился. И даже как-то повеселел.


А потом они пошли смотреть кино на ноуте, потому что Женя скачал очередной фильм, который хотел обязательно Тёмычу показать, а потом Тёмыч ушёл заниматься своими тёмычевыми делами, а Женя, позавтракав нормально – ну, яичницей с остатками вчерашних макарон, – поехал в город, где его должны были ждать Эдик и Юля.

Поводом для встречи – не сегодняшней, а той, что через неделю и к которой сегодня они должны были подготовиться, – было католическое Рождество. И хотя католиков в их компании – и среди ближайших знакомых их компании, и среди знакомых знакомых, – не водилось, повод вроде как был достаточно важный, чтобы в съёмную квартиру, огромную, как ангар, со здоровыми комнатами и четырёхметровыми потолками трёшку в сталинском доме на Войковской – набилось человек двадцать. А на двадцать человек нужно было закупить алкоголь, на который эти двадцать человек сбросились заранее, и закупить, как выражалась Юля, подножного корма, вроде помидоров или колбасы, а лучше и того, и другого, и побольше хлеба – хлеб почему-то всегда уходил в первую очередь. Так что, стоило Жене выйти из автобуса и перейти дорогу, как Юля, ждавшая там – выкрашенная в ядерно-красный вместо сине-зелёного, который был у неё при прошлой их встрече, в синей парке, драных серых джинсах и тапочках вместо нормальной уличной обуви, будто не собиралась идти по каким-то магазинам, а выскочила в подъезд покурить, – быстро сориентировала, куда, за чем и как быстро ему и Эдику, ждавшему там же, идти.

– Я вот только не пойму, без меня никак было? – поинтересовался Женя, пока они с Эдиком шли по овощному ряду. Эдик фыркнул:

– Я список покупок видел – никак.

– А, то есть, меня вы решили использовать в качестве грубой рабочей силы...

– Не льсти себе, на грубую и тем более на рабочую ты не тянешь, – хохотнул Эдик и остановился у помидоров. В тележку полетели две упаковки больших, одна упаковка очень больших – розовых, и четыре коробочки с мелкими жёлтыми черри. – На бутерброды, – пояснил он и продолжил мысль: – Максимум два пакета, остальное сам дотащу.

– Тогда зачем?

– Юлька потребовала, чтобы кто-то разделил с нами радость подготовки.

– Как ты её терпишь вообще? Потребовала... – Эдик вздохнул – не тяжело, больше с укором, будто разговаривал не с другом, а с неразумным ребёнком, на которого нельзя было ругаться, но которого нужно было успокоить и осадить:

– Влюбишься – поймёшь. – И добавил, пока Женя не успел открыть рот в ответ: – А до тех пор гоняй свои теории, сколько душе угодно.

И открывать рот вдруг стало как-то и не к чему. Женя задумчиво цокнул языком и толкнул свою тележку к молочному ряду – списка он действительно не видел, но предполагал, что там точно числился сыр.



Зато в день встречи он просто заскочил в магазин возле дома за бутылкой вина – не то чтобы в ней была особенная потребность, но вино на их посиделках всегда кончалось в первую очередь, да и ехать пустым не очень хотелось, нужно было привезти хотя бы что-то символическое. И вот эта вот бутылка белого полусладкого, – Юлька любит такое, – отлично подходила, так что уже с вином, вернувшись к дому и поднявшись на второй этаж, он позвонил в дверь девятнадцатой квартиры. Открывший ему Тёмыч был выглядел слегка удивлённым и растрёпанным.

– Уже? Ты же говорил про пять...

– В пять там нужно быть, а нам ещё ехать, – улыбнулся Женя. Тёмыч округлил глаза и моментально погрустнел. Женя поспешил заверить: – Опоздаем и опоздаем, ты чего?

– Не особо люблю опаздывать просто.

– Я тебя умоляю, раньше шести всё равно никто не появится.

Тёмыч вздохнул и отошёл от двери.

– Ты заходи. Я сейчас оденусь только тогда и рванём.

Женя кивнул, вошёл в квартиру, стянул ботинки и, оставив пакет с вином на вешалке у двери, прошёл вглубь за Тёмычем. Внезапно подумалось, что за всё это время он так ни разу у него не был.

По комнате Тёмычу нельзя было дать больше пятнадцати. Комп в углу, куча дисков с играми – беглый взгляд выцепил две каких-то гонки, остальные обложки нужно было рассматривать пристальней, чтобы понять, что это. Напротив стоял разложенный диван, застеленный мохнатым синим пледом, возле дивана четыре разномастных гантели, на шкафу в углу – белом стеллаже из икеи – свалка каких-то журналов, банка спортивного питания и аккуратно прислонённый к боковой стенке томик Тургенева – витые буквы на переплёте Женя узнал даже не вчитываясь, у самого стоял такой же. Только вот Тургенева Тёмыч у него не брал.

– Внезапно, – не удержался он. Тёмыч, едва стянувший затёртую домашнюю футболку, дёрнул головой на звук, понял, куда Женя смотрит и моментально покраснел. – Чего это ты вдруг?

– Догоняю школьную программу, – без удовольствия пояснил Тёмыч и влез в свежую толстовку. Развивать тему Женя не стал – догоняет и догоняет. Хорошо же. Тёмыч тем временем взялся за джинсы.

Правда, стоило ему снять шорты, в которых он рассекал по дому, зазвонил мобильник. Мобильник у Тёмыча, к слову, был крутой – ну, насколько Женя в этом разбирался (справедливости ради, он не разбирался совсем): то есть, он был здоровенный и крайне громкий.

"Где нас нет, горит невиданный рассвет, где нас нет, море и рубиновый"... Тёмыч, подорвавшись, схватил трубку:

– Да? – на том конце послышался мужской голос. Очень громкий телефон. – Не, Дэн, слушай, сегодня никак... Ну я говорил же. Да, с Женьком. Ничего не... спелся. Иди в жопу, Дэн, серьёзно. Всё, ага. Во вторник – можно, да. Давай.

Телефон шлепнулся на диван рядом со скомканной майкой, а Тёмыч запрыгал на одной ноге, влезая в джинсы. И как-то чуть виновато вздохнул:

– Дэн звал повторить, Димона на дне рождения не было, а тут приехал.

Женя закатил глаза:

– Ты за что извиняешься сейчас? – Тёмыч хотел было ответить, но, видимо, задумался и промолчал. Застегнул джинсы. Одёрнул толстовку. – Ты мне песню сбрось вот эту, ну, если не трудно.

– Какую?

– Ну на звонке которая. Не сейчас, потом, на комп. Ладно?

– Конечно. – Тёмыч улыбнулся застенчиво, вытащил из шкафа – не стеллажа, а обычного такого, тоже белого, но с дверцами, для одежды – носки, надел их и кивнул Жене в сторону коридора:

– Пойдём?

– Если ты готов, то конечно пойдём.

Уже в автобусе, на подъезде к Войковской, Тёмыч неожиданно разволновался. Женя только улыбнулся:

– Тём. Сейчас все нажрутся и всё будет как обычно.

– А как обычно – это как?



Как обычно – это было круто. Потому что ну да, их набилось семнадцать человек в пусть и большую, но всё-таки не резиновую квартиру, и вся закупленная ими заранее и наготовленная Юлей чуть позже еда разлетелась мгновенно, спасло только то, что они не достали всё и сразу, и нельзя было сделать шаг и не наступить на бутылку, пустую или полную, и откуда-то материализовались два кальяна, не как сейчас готовили везде в кафе, а настоящих, с табаком, на вине, и в самой большой комнате, где они все сидели, было сизо от дыма.

Тёмыч сидел тише воды и ниже травы, только смотрел вокруг большими глазами и тянул заботливо подсунутую ему Юлей "отвёртку", а вокруг обсуждали... да всё то же, что и везде, сессию Эдика, новую машину (справедливости ради, всё-таки мотоцикл) Зията, переезд Кати и Алины из Северного Бутова в Ховрино, новую татуировку Юли – с обязательной демонстрацией бедра, на котором она расположилась, и обязательными же закаченными к потолку глазами Эдика, который молчал, конечно, но Женя-то знал, что он считает, что такое должно быть только для него, а не для всей честной компании... Только потом, когда была достигнута определённая, необходимая для этого степень опьянения, а все новости закончились, началось то, что было "обычно" – и ради чего Женя Тёмыча сюда и притащил. Сначала Аня из своего угла читала стихи. Потом Аню с её тонким, еле слышным голосом из угла вытащили и разве что не поставили на табуретку, потом эстафету за ней перехватила Дина, её девушка, такая же тонкая и неземная, похожая на Аню как сестра, разве что с небесно-голубыми волосами вместо Аниных натуральных русых, а потом некто Игорь, вроде как Анин однокурсник, которого Женя раньше здесь не видел. Но читал Игорь хорошо, стихи были... так себе стихи, но в целом в настроение попали здорово, а ещё он не строил из себя непонятого гения, и за это ему воздалось аплодисментами и водкой. А потом Игорь же и Коля, однокурсник уже Варькин, в две гитары играли Земфиру, а потом Чайф и Воскресение.

– Жалко, Варьки нет, – цокнула языком Юля. – Она бы зажгла.

– Варька пишет, что приедет, но к полуночи, – оторвался от гитары Коля. – И мы вроде без неё пока вполне... Женёк, а твоя гитара где?

– Да вы и без меня вполне, – отшутился Женя. Он сидел рядом с кальяном, которым больше никто не интересовался, и они с Тёмычем тянули его на двоих, и последнее, что Жене хотелось сейчас делать – это вылезать из своего уютного кокона, делать какие-то телодвижения, играть, издавать звуки...

– А что, Варька приедет, да? – тихо, почти шёпотом спросил у него Тёмыч.

– А ты думал, в сказку попал? – улыбнулся Женя.

– А сосед твой не играет? – не унимался Коля.

Это Варька спалила, что Тёмыч сосед. Женя не знал, как она это сделала, но, когда они приехали, все уже знали, что вот, Женя приехал с соседом, и по имени Тёмыча если и звали, то редко, больше соседом, и за вечер так и прилепилось. Первые полчаса Тёмыч дулся, а потом решил, видимо, что хрен с ним, на всех обиды не напасёшься и стал отзываться на соседа.

– Сосед поёт неплохо, – спалил его уже Женя. Тёмыч успел только рот открыть. – Лично слышал.

Пением Коля особо не заинтересовался, хотя и кивнул довольно:

– Ну присоединяйтесь тогда.

И заиграл. "Дыхание" Наутилуса. Женя улыбнулся – это Тёмыч уже знал и любил.

А когда приехала Варька – в половине первого, кто-то, кто был послабей, уже уполз в другие комнаты спать, остальные держались, – они играли в "крокодила" и в "активити", когда Юля нашла в себе силы встать и принести в комнату карточки и фишки; и потом, когда с "активити" было покончено – Женя с Тёмычем закончили вторыми, объяснял Тёмыч так себе, зато отгадывал просто моментально, как мысли с Жениного подсознания считывал, – снова в "крокодила", и все были уже в говно, и загадывали всякую пошлую дрянь, и больше ржали, чем играли. И снова курили кальян. А в начале шестого сонный почти уже трезвый Эдик поднялся и спросил – больше у Юли, но вышло так, что и у всех остальных тоже:

– Ну что, спать?

Тёмыч, стоило Жене поймать его взгляд, утвердительно кивнул.

– Сильно устал? – шепнул Женя. Тёмыч зевнул оглушительно, но пожал плечами – не сильно.

– Мы к себе, наверное.

Тёмыч нахмурил светлые брови. Эдик свои чёрные соболиные тоже.

– Без пятнадцати шесть первый автобус. За десять минут соберёмся, за пять дойдём... А у вас тут спать особо и негде.

Две комнаты были уже забиты теми, кто успел, в этой оставалось четыре спальных места на восемь человек. Сам Женя мог отлично поспать и на полу, и на составленных в ряд стульях, а что, очень удобно, сколько раз спал так, но куда удобнее было бы добраться до дома – и засыпать здесь и оставлять Тёмыча наедине со всеми этими людьми очень не хотелось. Женя любил их – но доверял не особо. И между ними и Тёмычем выбирал последнего. И, судя по благодарному взгляду Тёмыча, правильно выбрал – и правильно угадал.



До остановки они дошли даже быстрее, и упали на пустую замёрзшую лавочку в ожидании. Тёмыч нахохлился, как обиженный воробей, и Женя поспешил спросить:

– Тём?..

– Всё нормально, – не дал договорить тот. И, повернувшись к Жене, улыбнулся широко и радостно. Только очень уж устало. – Холодно просто.

– Тогда ладно, – выдохнул в облегчении Женя и задал вопрос, который мучил его практически с минуты, как они вошли в эту квартиру: – Как тебе?

Потому что "Всё нормально" было не ответом, улыбка тоже не была ответом, ничто не было ответом, кроме ответа, а под ответом Женя подразумевал полное развёрнутое объяснение. Ну, хотелось бы. Тёмыч задумчиво посмотрел в заидневевший асфальт, растёр один особо белый нарост, оказавшийся комочком грязи, ботинком, поискал глазами автобус. Прикусил губу.

– Круто. – Он звучал очень тихо и серьёзно, и у Жени не было оснований такому ответу не верить, да, он не был развёрнутым и полным, но он точно был искренним. Но хотелось, конечно, большего:

– А поподробнее?

– Я сейчас не могу пока, Жень, – он поднял на Женю сосредоточенное лицо. – Мне переварить надо.

– Хорошо, дома расскажешь, – кивнул Женя и, накинув на голову капюшон, потому что шапку вчера ещё оставил дома, подался вперёд, опёрся локтями о колени и принялся высматривать автобус.

Тот подошёл по расписанию, не без пятнадцати, а без десяти шесть, когда Женя, признаться, уже успел немного замёрзнуть. Он был всё ещё в зимней, не в осенней куртке, но сидение на одном месте в шесть утра, на продуваемой всеми ветрами остановке, не теплу никак не способствовало. Тёмыч, казалось, тоже – потому что в автобус запрыгнул очень уж радостно.

А чуть ближе к Петровско-Разумовской отогрелся – и переварил – и начал рассказывать. Про то, что в жизни столько не пил, и не пел, и не смеялся, и не слушал стихи, и не напрягал мозги на вечеринках...

– Башка до сих пор кипит, веришь. – Женя верил. Он ещё помнил отчаянную работу мысли в глазах, и как у Тёмыча натурально вздувались на лбу вены, и как он закусывал губу, пытаясь понять, что Женя ему объясняет. Отгадывал потом влёт, но Женя уже видел, и потому верил. – Но ты зря четвёрки брал, надо было сложные. Тогда бы победили.

Женя кивнул – да, он осторожничал. Не верил, что Тёмыч справится со сложными заданиями, если уж так переживал за средние, и не шёл ва-банк. Видимо, стоило – но такой уж он был, он никогда не рисковал, даже в мелочах, если дело касалось не его одного. А тут оно касалось Тёмыча. С его огромными наивными глазами, кругозором котёнка, взрослым желанием ответственности и одновременно детской эмоциональностью, которой Женя просто не мог позволить разойтись в полную мощь и проиграть. Поэтому и вторыми. Но рассказывать это было, конечно, нельзя. Можно было только другое:

– Динка с Анькой нас так и так бы сделали. Они столько вместе, что думают одинаково, видел, те же пятёрки только так щёлкали?

– Ну да, – тихо признал Тёмыч. И вдруг порозовел – непонятно было только, это смущение или он наконец отогрелся: – Слушай, а они... ну... подруги?

– Они встречаются, – просто и легко сдал девчонок Женя. Тут он не рисковал ничем – Тёмыч мог их больше никогда не увидеть, если не захочет, а то, что они вот так вот удачно подвернулись, когда у Жени уже просто иссякли все идеи, как вывести Тёмыча на этот разговор – ну так это повезло Жене, а они об этом никогда не узнают. Да и что такого Женя сейчас рассказал? Тёмыч округлил глаза – немножко, потом рот – чуть сильней:

– Ой. А я сначала подумал, что они сёстры...

– Ну да, похожи.

– ...а потом они так сидели в обнимку, и я подумал, что сёстры так не могут.

– Ну, справедливости ради, сёстры всё могут, – усмехнулся Женя, – но они не сёстры.

– Понятно, – кивнул Тёмыч и замолчал, глядя в окно – видимо, снова переваривал.

– А что башка кипит – это мы ещё в "экивоки" не играли, – перевёл Женя неудобную тему.

– Во что?

– В "экивоки". Это из той же оперы развлечение, только ещё сложнее. Если ещё со мной соберёшься как-нибудь, я их разведу на это дело, покажу.

Играть в эту дрянь Женя сам не умел, предпочитал простую и понятную "активити", она под водку шла куда успешнее, но ключевая фраза тут была другая – "если ещё со мной соберёшься". Главное, чтобы Тёмыч не просёк, а просто ответил, что да, соберётся и пойдёт.

– Так себе замануха, – заметил Тёмыч со смущённым смехом и совсем тихо добавил: – Если позовёшь.

На втором этаже дома Женя остановился:

– Ты домой или у меня поспишь? – вопрос был не праздный и даже не имел под собой никакого второго дна, как в последние дни почти любой вопрос Жени. Родители Тёмыча, скорее всего, были сейчас дома, и, наверное, в воскресенье хотели бы поспать, а не просыпаться от того, что блудный сын вернулся и топает по квартире. Тёмыч оказался того же мнения, и через минуту Женя уже открывал свою дверь.

– Второй подушкой так и не обзавёлся, но нашёл ещё одно одеяло, – поделился он, разуваясь. – Так что одеяло тебе, а то, под которым в тот раз спали, я себе под голову сверну, оно мягкое.

Это было на случай если Тёмыч опять считал, что кого-то стесняет, – не то чтобы он уже так считал, но Женя решил, что предупредить не помешает. Судя по тому, что Тёмыч только легко кивнул, принимая к сведению, и до минуты, когда они добрались до дивана, ни разу не выразил беспокойства, предупредить-таки не помешало. Женя лежал у стенки – из синтепонового одеяла действительно вышла отличная подушка, получше даже, чем та, на которой он спал и которую отдал Тёмычу, тяжёлый плед вполне себе грел, – Тёмыч с краю, на нормальной большой подушке и под верблюжьим одеялом, которое оказалось таким огромным, что ни один пододеяльник не натянулся на него нормально, и теперь оно бугрилось слева и внизу. И Женя было уже отвернулся к стенке, когда Тёмыч подал голос:

– Жень, а в следующий раз – это на Новый год?

Женя развернулся обратно, подпёр голову рукой:

– Не, на Новый год мы не соберёмся. Все по домам сейчас разъедутся, сейчас-то ещё сессия, а там каникулы дадут...

– Понятно, – чуть грустно ответил Тёмыч.

– В начале февраля, я думаю. После сессии. Как раз отдохнёшь... ну, от веселья. Переваришь.

– Ну да. А на Новый год ты куда? В Петербург?

Об этом Женя, кстати, думал. Но, как выяснилось, слишком поздно, и билетов на нужные ему даты уже не было, так что поездку к маме он перенёс на четыре дня, с выездом вечером третьего января. Поэтому сейчас он только головой мотнул:

– Тут буду куковать. А ты? С пацанами или с родителями?

– С родителями. Сестра приедет. А ты вообще один будешь, что ли?! – Тёмыч аж голос повысил – ну, с шёпота до обычного, – так разволновался. – Слушай... а хочешь, я с ними куранты встречу и к тебе поднимусь? Они всё равно к часу уже все спать будут, я их знаю...

– А хочу, – улыбнулся Женя. – Замётано. А сейчас спи уже.

И через минуту спал сам.



Маме то, что он не приедет на Новый год, Женя объяснил рекордно быстро: она только вздохнула, что вот, он весь в неё и такой рассеянный, но потом переключилась на то, что она задумала в новогоднюю ночь небольшой квартирник и уже пригласила своих друзей, так что Женя даже посмеялся, что она знала заранее, что он не приедет, потому что даже если бы он приехал – ну что ему делать на её квартирнике? Мама тоже посмеялась и согласилась. Женя, положив трубку, только покачал головой – ничего она не знала, она просто забыла, что он собирался приехать. Ну и хорошо, значит, что он забыл взять билет. В конце концов, зато он точно уверен, что его мама – его мама, а не какая-то там чужая женщина – они просто обязаны ведь быть родными.

На этом преимущества одинокого Нового года иссякли. Все приятели, как он и предполагал, разъехались по городам и весям кто двадцать восьмого, кто двадцать девятого числа, Варька тридцатого сделала ручкой и свалила в свою Коломну – вроде близко, а всё-таки тоже уехала, и он остался один, слоняться по пустой квартире, без курсовых работ, которые были написаны, без переводов, которые были сделаны. В переходе в предпраздничной суете выручка была вдвое больше обычной, люди шли весёлые, чуть замотанные, но это были хорошие, радостные хлопоты, и им было не жалко лишнюю десятку или две за Женин нехитрый новогодний репертуар, а Жене была небольшая прибавка к новогоднему столу и под отсутствовавшую ёлку – не то чтобы он собирался что-то там особенное покупать. Банку варенья Тёмычу, книжку ему же в подарок, бутылку шампанского, ветчину, сыр, маленькие помидорки, два кило рот-фронтовских конфет, специально съездил в фирменный магазин, надо же хоть раз в год себя побаловать...

...и как-то очень неожиданно уже били куранты. Телевизора в квартире всё ещё не было, но Женя включил трансляцию Первого с их же сайта и, рассмеявшись самому себе, сделал всё, как положено: открыл шампанское, написал на листке три слова, сжёг, размешал и выпил. Уложился. И сел ждать Тёмыча за каким-то фильмом, который нашёл в другой трансляции – не Первого, какого-то чуть более дешёвого канала. Фильм внезапно оказался интересным.

Как щёлкнула замком приоткрытая дверь, он не услышал – провалился в сюжетные хитросплетения. Тёмыч закрыл за собой дверь, нарочито шумно стянул кроссовки, кашлянул, протопал в комнату:

– Тебя украдут.

– А? – Женя обернулся, на автомате щёлкнув пробелом и поставив фильм на паузу. – Ну да, меня. Больше-то выносить нечего. С Новым годом.

– С Новым годом, – засветился Тёмыч. Женя протянул ему книжку, варенье оставив на потом. Ну, это было бы как-то... несерьёзно, что ли? А книжка была серьёзная.

– "Чайка по имени Джонатан Ливингстон", – прочитал Тёмыч и внимательно изучил птицу на обложке. – Опять животные, которые умнее меня?

Женя не выдержал и расхохотался. Громко, в голос, до всхлипов и рези в животе, и хохотал, пока не кончился воздух в лёгких.

– Тёма... – Тёмыч смотрел на него так же внимательно, как минутой раньше на обложку. – Я обожаю тебя, ты в курсе?

Тёмыч вспыхнул, но силой воли удержал лицо и протянул свой подарок, который вытащил из кенгурятника толстовки. Подарок был аккуратно обёрнут в упаковочную бумагу и перевязан шпагатом, и Женя был на сто процентов уверен, что это тоже книга – и угадал, конечно. Из-под бумаги показалось какое-то новое, которого у Жени точно не было, издание "451 градуса по Фаренгейту". Он читал её, конечно – но в коллекции у него этой книги почему-то не было, он брал её когда-то в библиотеке, классе в шестом, а после забылось, забилось, он и не подумал о том, чтобы её себе купить. А Тёмыч вот подумал. И, кстати, Женя ему её тоже не советовал. Сам нашёл и, Женя предполагал, прочитал, прежде чем дарить.

– Ты её читал, конечно... – протянул Тёмыч. Женя улыбнулся:

– Ты меня переоцениваешь. Я не читал всего.

– Но эту да?

– Эту – да, – признался Женя. – Но давно. И это та книга, которую можно и нужно читать ещё раз. Спасибо тебе.

Они стояли друг напротив друга секунд с пять, а может, десять, и Женя смотрел Тёмычу в глаза и улыбался, а Тёмыч почему-то снова смущался, как смущался всегда, когда думал, что сказал или сделал что-то глупое, и боялся, что Женя сейчас рассмеётся – хотя, казалось бы, Женя никогда не смеялся – не над ним. И повисшая тишина была уютной, хотя Жене и казалось, что прямо сейчас должно происходить что-то важное. Но Тёмыч только отвёл глаза, разорвав контакт, и, оглянувшись вокруг, ахнул:

– А ёлка где?!

– С утра поставлю, – пожал плечами Женя. – Закрутился и забыл.

Он не особо и помнил, если честно, но Тёмычу знать об этом было не обязательно. Тёмыч же, выпав из оцепенения, стал обычным Тёмычем, живым и деятельным, которому обязательно нужно было что-то решать, и решать сейчас, и в квартире моментально стало шумно и полно, Женя украдкой положил книгу на полку и поспешил за ним.

Через минуту всё, что заготовил Женя, уже стояло на столе, вытащенное из холодильника, и ополовиненное шампанское там же, а ещё через минуту выяснилось, что ещё нет и часа ночи, и Женя предложил встретить Новый год ещё раз, по Калининграду, и они нашли в сети калининградскую трансляцию, и ещё раз слушали Президента, а потом куранты, и жгли бумагу – Тёмыч о таком правиле не знал, поэтому очень удивлялся, потом тормозил, а потом почти не успел, но в итоге просто залил в себя всё, что было в бокале, с недожжённой бумагой, а проглотив, прокашлялся и пожаловался:

– Не сбудется.

– Ты, главное, верь, – посоветовал Женя и вытер рот. На пальцах остался тонкий след сажи.

– У тебя губы чёрные, – улыбнулся Тёмыч.

– А у тебя бумага на зубах.

Тёмыч ойкнул и смылся в ванную. Женя вытер губы уже ладонью – и правда чёрные. Вытер снова. Вроде бы всё. Секундой позже вернулся Тёмыч – без бумаги на зубах и зачем-то умытый.

– Жарко у тебя тут, – пожаловался он. Жене жарко не было – но он на всякий случай кивнул.

Около трёх Тёмыч срубился. Женя и сам уже спал на ходу, поэтому, не раздеваясь – и не выключая свет, и не заморачиваясь тем, чтобы убирать что-то там обратно в холодильник, – опустился на диван рядом.

Проснулся он в семь. Тёмыч – в семь десять, от топота под ухом, заворочался, что-то недовольно пробормотал во сне, перевернулся сперва на другой бок, потом на живот, уткнувшись в подушку лицом, потом повернул голову, потом всё-таки сдался и открыл глаза. Женя только наблюдал за этим со стороны, умирая от умиления где-то внутри. Тёмыч потёр лицо и сел на диване.

– Что, идём за ёлкой? – улыбнулся Женя. Тёмыч пошарил по карманам, вытащил телефон, посмотрел на время.

– Где ты её возьмёшь сейчас? Там город вымер.

Женя пожал плечами и ответил так, будто это было чем-то самим собой разумеющимся:

– На помойке. – И, не дав Тёмычу удивиться, поднялся с кресла и вышел в прихожую за курткой: – Идём. Нас ждут великие дела.



Сколько Женя помнил себя, ёлки на новый год интересовали всех до полуночи – и чем ближе к полуночи, тем меньше интересовали. К полуночи народ расползался, утаскивая добычу в норы, в одиннадцать часов ёлку можно было купить за половину той цены, которую она стоила ещё хотя бы часов в семь, в половине двенадцатого её отдавали за четверть. В половине восьмого утра первого января непроданные ёлки отправлялись в костёр или на свалку. И Женя не считал чем-то плохим дойти до этой самой свалки и найти себе бесплатную ёлку там.

Тёмыч тоже не считал – только удивлялся на каждом шагу, Женя уже даже не обращал внимания. Только дождался, пока Тёмыч забежит домой за курткой, а потом шёл строго вперёд, не оборачиваясь, и отшучивался на Тёмычевы фразы. А потом быстро – минут за пятнадцать – выбрал себе ёлку из тех шести вариантов, которые были более-менее приличные и лежали сверху, а не в глубине баков – достаточно пушистую, совсем небольшую, правда, но очень круглую и, что немаловажно, прямую, и, кивнув Тёмычу, принялся в четыре руки её увязывать.

К моменту, когда они добрались до квартиры, оба были в смоле по самые уши.

Потом Тёмыч был отправлен искать в недрах шкафа крест, потому что он точно должен был там быть, а Женя полез на антресоли за игрушками.

Рабочей гирлянды – как и нормальной пушистой мишуры – у Жени не было, это всё нужно было покупать, а Женя никогда не заморачивался на такие мелочи, а вот игрушки – старые, советские, бабушкины – были. Обезьянки, чукчи со старательно прорисованными лицами в круглых капюшонах, зайцы, снежинки, прозрачные шарики с мишурой внутри... половина их была, конечно, слишком крупной для их маленькой ёлочки, но второй половины вполне хватило, чтобы ёлка выглядела пристойно. Грустно, конечно, без гирлянды...

– А эта не работает, да? – Тёмыч вытащил со дна коробки одну – тоже советскую, белый провод с крупными лампочками, похожими на миниатюрные уличные фонарики.

– Не проверял, веришь. – Тёмыч вытянул гирлянду из коробки до конца, с сомнением изучил размочаленный у вилки провод. – Ну вот поэтому, да.

– Ножик неси, – фыркнул Тёмыч. – И изоленту, я у тебя оставлял тогда.

Через полчаса ёлка уже светилась праздничными огоньками – не мигающими, но так даже лучше – на журнальном столе. Женя пожертвовал белую простыню из бабушкиных запасов на "снег" под ней, чтобы закрыть проржавевший крест, Тёмыч разложил поверх "снега" тяжёлые стеклянные шарики, которые они решили не вешать на ветки.

– Вот так хорошо, – улыбнулся Тёмыч, падая на диван. Женя присел рядом.

– Да. – Так действительно было хорошо и, хотя под "хорошо" Тёмыч наверняка имел в виду что-то вроде "правильно", прямо сейчас Женя ничего против "правильно" не имел. Это действительно было правильно – ставить ёлку на Новый год, пить под куранты шампанское со жжёной бумагой, дарить друг другу книжки...

– Но ты всё-таки гуманитарий, – проворчал Тёмыч, но достаточно довольно, чтобы можно было спалить, что на самом деле он просто хвастается, что этот кто-то не он. Женя рассмеялся:

– Так говоришь, будто это плохо.

Тёмыч вскинулся:

– Я не...

– Я верю, – улыбнулся Женя, поворачивая к нему голову. Растерянные голубые глаза Тёмыча горели на расстоянии не вытянутой руки даже, а раскрытой ладони, и переставать быть растерянными они не собирались. – Но я всё-таки действительно бесполезный, Тём. Что бы я делал без тебя?

– Иди ты, – закатил глаза Тёмыч, и Женя в очередной раз подумал о том, что вот сейчас неплохо было бы его поцеловать. А чего он такой прекрасный? Тёмыч же вдруг сменил тон и как-то очень озадаченно признался: – Я бы хотел быть как ты.

– Дауншифтером из Петербурга?

– Иди ты, – повторил Тёмыч, правда, уже не так весело. – Не заморачиваться. Как ты. Умным как ты.

– Тём, я тебе говорил...

Тёмыч только отмахнулся – и даже как-то отодвинулся.

– Вот ты говоришь, что бы ты без меня делал... а что бы я делал без тебя, а? – и глаза его горели праведным огнём, и если и существовал более подходящий момент, чтобы целовать Тёмыча, то Женя его не знал. Но не поцеловал, конечно. – Ты без меня мог просто обойтись без гирлянды...

– Ну блин, гирлянда – это вообще-то важно...

– ...а я так и торчал бы там во дворе и ни хрена бы не знал, не видел и не мог. Вот что я хотел бы как ты.

– Тём, я же тебе рассказывал уже про своё детство. Быть как я – это... ну... ты знаешь, что такое верлибр? – Тёмыч посмотрел на него исключительно выразительно, как бы говоря "разумеется, не знаю, давай, вспомни ещё какое-нибудь умное слово, которого при мне никогда не говорил", и Женя поспешил объяснить: – Это стихотворение. Без ритма и рифмы.

– Какое же это стихотворение?

– Именно. Зачем нужно стихотворение, которое никто не считает за стихотворение?

Тёмыч озадаченно опустил глаза – как искал ответ и никак не мог найти. Женя вздохнул чуть виновато:

– Это риторический вопрос.

– Иди ты, – в третий раз произнёс Тёмыч. Гирлянда на ёлке мигнула и погасла. Теперь вздохнул уже он, причём как-то ужасно расстроенно: – Лучше быть стихотворением без ритма и рифмы, чем не быть ничем. Даже провод замотать не смог.

– Да хрен с ним, с проводом... – начал было Женя, как Тёмыч вдруг поднял лицо – в темноте Женя не видел но чувствовал движение, – качнулся вперёд и ткнулся губами ему в губы. Неловко, испуганно – и Женя чувствовал, как он дрожит.

Тёмыч пах сосновой смолой и ежевикой, Женя... наверное, тем же и сигаретами, и Женя только успел подумать, что Тёмычу, скорее всего, не так приятно, как ему самому – что за глупости, ну? не об этом нужно думать сейчас, – как Тёмыч отпрянул так же внезапно, как подался вперёд, прикусил губу, отвёл глаза.

– Я побегу, наверное, там родители уже встали наверняка...

И сбежал, не успел Женя придумать, что сказать, чтобы его остановить. Только сгрёб с подоконника "Чайку", а в следующую секунду был уже за дверью.

Женя скрипнул зубами и откинулся на диван, расстроенно глядя в потолок.

Наверное, чтобы он остался, достаточно было ответить на поцелуй.

Или поцеловать его самому. Вообще сделать хоть что-то, а не ждать идеального момента, которого так и не случилось, а вернее, которых случилась уйма, но он был слишком трусливым, чтобы их использовать.

Гирлянда моргнула вдруг и засветилась снова. Без каких-либо усилий с Жениной стороны, просто включилась, как будто так и горела всегда. На кухне затрещал холодильник и пиликнула микроволновка. Женя не выдержал и расхохотался: это просто выключали свет.



У Тёмычевой двери он был секунд через пятнадцать – ровно столько понадобилось, чтобы впрыгнуть в первые попавшиеся ботинки, распахнуть дверь и слететь вниз на четыре пролёта. На нетерпеливый звонок дверь открыли ещё секунд через пять – миловидная женщина лет тридцати, такая же глазастая, как Тёмыч. Наверное, та самая старшая сестра.

– А Тёмыча можно? – запыхавшись, спросил Женя. Женщина посмотрела на него чуть удивлённо, но ничего не сказала. Только позвала:

– Тёма! К тебе пришли! – и скрылась в глубине квартиры, не собираясь караулить гостя.

Тёмыч выглянул неохотно, будто зная – а и зная, кто ещё мог притащиться к нему прямо сейчас? – кого увидит у дверей. Но подошёл.

– Ты у меня книжку забыл, – не найдясь, ляпнул Женя. Ляпнул громко, чтобы в квартире было слышно, что он не просто так, сумасшедший, который ходит в гости первого января с утра. Тёмыч нахмурился, посмотрел сперва на него, потом на "Чайку" в своих руках, потом снова на него. Женя ждал – когда-то же до него должно дойти, ну. И дождался: Тёмыч моргнул, осознавая, спросил – так же громко:

– Какую книжку? – и вышел в подъезд, прикрыв за собой дверь. Женя улыбнулся: он всё сделал правильно.

– Любую книжку, Тём, – выдохнул он и кивнул в сторону лестницы: – Четыре шкафа книжек. Пойдём, выберешь.

Комментарии

LiliaS 2016-10-07 23:19:56 +0300

Замечательная работа! Спасибо вам за нее! ;)

пакет с пакетами 2016-10-10 17:20:04 +0300

Вам спасибо за комментарий!)

пакет с пакетами 2016-10-10 17:20:11 +0300

Вам спасибо за комментарий!)

Astra 2016-10-10 01:23:04 +0300

что эта работа делает на слэшном конкурсе?
работа конечно клевая, но это даже на преслэш тянет с трудом. Дружба с оттенком чувственности.
Гет был куда задорнее.

пакет с пакетами 2016-10-10 17:21:58 +0300

Спасибо за позитивную оценку) Но по дружбе я не соглашусь, интерес героев друг к другу есть, он обозначен, да, события развиваются медленно, но они-таки развиваются, и в конце дружба только дружбой быть перестаёт, так что преслэш очень даже)

Кана Го 2016-10-19 22:24:41 +0300

Спасибо, такая теплая история.