Когда ты вернешься

Автор:  Хельгрин

Номинация: Лучший авторский слэш по русскому фандому

Фандом: Макс Фрай

Бета:  Зюнька, Снарк

Число слов: 44146

Пейринг: Макс / Шурф Лонли-Локли

Рейтинг: R

Жанр: Drama

Предупреждения: AU, Безумие, Пост-канон

Год: 2015

Место по голосованию жюри: 1

Место по голосованию читателей: 1

Число просмотров: 1645

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Мы ничего не знаем о том, что происходило с Максом, когда он сбежал из Тихого Города и жил в Мире Паука. Только то, что сэр Шурф снился ему и, по словам Макса, практически спас его от безумия. Что происходило с ними на самом деле?

Примечания: 1. спасибо моему соавтору, Снарк, которая честно тестридит все это.
2. бОльшая часть таймлайна фика относится к моменту между «Лабиринтами» и «Хрониками». В эпилоге упоминаются события серии «Сновидения».

Когда ты вернешься,
Все будет иначе,
И нам бы узнать друг друга
«Белая Гвардия»


Глава I.

Следовало признать, что я в очередной раз попал в ловушку, любовно расставленную моими же собственными руками. Из печати вышел очередной опус, я снова поужасался вкусу художника, засунул куда подальше авторские экземпляры – дарить их было некому, поэтому приходилось заполнять пространство под кроватью. К сожалению, никакой дырки там не было, поэтому злосчастная печатная продукция грозила расселением на всю комнату, но я с ней боролся.

Да, в Ехо сортиры были просторнее, чем моя нынешняя комната.

Нет, я не думаю об Ехо. Я просто о нем пишу – и все.

Живые и острые, воспоминания размывались, выливались из меня напечатанными буковками, утрачивали краски, оставляя только черное на белом типографских страниц. На ночь я стал закрывать окно, да и днем старался его не открывать. После того, как мне пару раз привиделась Меламори, буривухом прилетевшая в мою нынешнюю жизнь, я стал бояться этих галлюцинаций. Ну, чтобы не сойти с ума окончательно, а то когда засыпаешь в объятиях любимой женщины, а потом понимаешь, что обнимался с плодом собственного не очень здорового воображения, волей-неволей начинаешь сомневаться в собственной адекватности. Можно подумать, адекватность – это вообще про меня.

Удивительно, но книжки даже стали пользоваться какой-то популярностью. Пару раз звонил издатель, предлагал провести пресс-конференцию, пообщаться с читателями и вообще выйти в люди. Но я упорно отказывался. Сошлись на том, что это у меня такой образ загадочный – то ли есть автор, то ли нету. Все потому, что в люди я идти не хотел: боялся. Боялся, что мое безумие станет слишком заметным, и я не закончу начатое. Да и видеть этих самых людей никакого желания не было.

А потом у меня остановилось сердце, и он постучался в дверь. То есть не одновременно конечно, не как в романтических историях. Просто я, в очередной раз убеждая себя, что мне ничего не приснилось и не примерещилось, положил руку на грудь. Сердце там стучалось во вполне себе гордом одиночестве. Никакого второго стука, никакого трепыхания, которым обычно отзывался позаимствованный у Тени орган. Ничего.

Впрочем, я не особо на это и рассчитывал. Моя слюна давно уже не прожигала дырок в затертом линолеуме, так что изображать из себя невесть что и плеваться на пол не имело смысла. Никаких доказательств, кроме моего больного воображения, моей памяти и моей упрямой злости.

И тут в дверь постучали. Собственно, я и не собирался шевелиться. Очередные проповедники, желающие поговорить о боге, любви, смысле жизни или продать мешок картошки. Ну или без затей попросить денег. Стук повторился: один, замысловатая дробь и еще один. Примерно так мы стучались друг к другу в кабинеты, когда собирались украсть кого-нибудь из коллег у служебных обязанностей и принести их в жертву кувшинчику камры. Самое время трепыхнуться утраченному сердцу, но трепыхаться-то было как раз нечему, а мое собственное, «разбитое и склеенное», молчало. И все же что-то заставило меня слезть с подоконника, повозиться с заедающим замком и распахнуть дверь.

Он стоял довольно далеко от двери, словно сомневался в том, что ему откроют, и уже решил уйти. Немыслимо белое лоохи, идеальными складками спадающее от заколки на плече, белые же сапоги. Невозмутимое лицо, сложенные на груди руки в защитных перчатках, как будто стучал не он, а кто-то другой. Непостижимое явление, неуместное и нелепое на лестничной площадке с выщербленным кафелем, окурками по углам и запахами борща и кошачьей мочи.

Ей-богу, если бы здесь я мог пускать свои смертные шары, то сейчас этот шар мог бы убить целую дюжину этих чертовых призраков, а не его одного. Поэтому я просто захлопнул дверь так, что где-то под обоями зашуршала пыль от штукатурки. Мои галлюцинации стали вежливее: они теперь не влетали в открытое окно, а стучались в дверь. Я прислушался, – на площадке было тихо. Ну да, он уже наверняка ушел, он всегда ходил бесшумно. И я снова схватился за замок с отчаянием утопающего. Ладно, пусть галлюцинация. Но это завтра, когда он исчезнет, а я буду в очередной раз подозревать себя в безумии и ожесточенно колотить по клавишам пишущей машинки. А сегодня я могу с ним поговорить – со своим лучшим и самым близким другом! Завтра я как-нибудь с собой разберусь, я все еще легкий в общении парень, так что договориться со мной довольно просто. Ну, по крайней мере, мне самому.

Наконец, дверь поддалась, и я вывалился на площадку. Даже в свете чудом сохранившейся под потолком тусклой лампочки было понятно, что она абсолютно и совершенно пуста, и никакого сэра Шурфа там нет. Ну естественно.

– Шурф! – позвал я негромко, особо ни на что не надеясь. В ответ раздался гул удаляющегося лифта, и мне даже захотелось рассмеяться. Экие у меня галлюцинации самостоятельные пошли, комфорт полюбили. На лифте теперь от меня уезжают, а не пешком по лестнице спускаются или там развеиваются. Я уже собрался было закрыть дверь снова, отгородившись от возможных плодов собственного разыгравшегося воображения, как на лестнице что-то прошуршало, и высокий человек в белом лоохи вновь оказался передо мной, освещенный желтоватым болезненным светом.

– Здравствуй, Макс. А я уже решил, что в этом мире твое гостеприимство не распространяется на старых друзей. – Тут мне примерещилась (это уж точно!) тень улыбки на худом бесстрастном лице.

Ответить я побоялся: а ну как заговоришь, а он рассыплется и исчезнет. Поэтому просто посторонился и пропустил галлюцинацию в квартиру.

Чтобы войти в дверь, сэру Шурфу Лонли-Локли пришлось пригнуться, и почему-то именно это заставило меня заподозрить, что дело нечисто. Я имел основания считать, что кое-что понимаю в наваждениях, призраках, привидениях, духах, тенях и всех прочих формах, в которых бывшие магистры и не магистры появлялись перед простыми смертными. Ну и ладно, решил же, что договариваться с собой буду завтра.

Образ моего друга остановился посреди тесной прихожей, явно не понимая, что делать дальше. Ну, придется рискнуть.

Я прикрыл глаза левой рукой.

– Вижу тебя как наяву. – Привычная формула вежливости отдалась хинной горечью на языке. Вот идиот, сейчас уберу руку и буду стоять как дурак посреди пустой прихожей, с открытой нараспашку дверью. Ну точно приедет за мной большая белая машина, а в ней люди, добрые-добрые, как любили говорить в моем детстве. И рубашечку подарят, с длинными рукавами, как же...

И я убрал руку.

Шурф стоял совсем близко: пока я закрывал глаза, бормотал и мучился, он сделал короткий шаг, и теперь чтобы посмотреть ему в лицо, мне пришлось бы задрать голову.

От него исходил тонкий, едва ощутимый аромат степной травы седве, которой в Ехо прокладывали чистую одежду – для запаха, ну и чтобы привлечь хорошее настроение. И я не выдержал – обнял свою невозможную галлюцинацию, закрыв глаза, чтобы еще раз вдохнуть этот родной запах, поддаться порожденному собственным сознанием напоминанию о том, что осталось в недостижимом прошлом.

Тяжелые руки опустились мне на плечи, едва не заставив присесть. Ну да, силушкой нашего Лонки-Ломки не обидели. Точно.

– Макс... – голос Мастера Пресекающего, Истины на королевской службе, казался встревоженным и сдавленным. – Ты ведь узнал меня?

Пришлось кивнуть, хотя так и подмывало ответить, что я просто люблю ближе к ночи пообниматься с незнакомыми призраками. Если одного-двух не обниму, то все, считай, пропал вечер. Видимо, он счел кивок подходящим ответом, поскольку добавил нечто малопонятное:

– Я решил, что мне надо одеть белое лоохи, ты ведь привык видеть меня именно таким...

– Да что ты! – не выдержал я, – А мне помнится, ты всегда приходил на работу в оранжевом лоохи при синей скабе и красных сапогах.

Горячая рука осторожно коснулась моего лба, а потом темени.

– Кажется, ты перепутал меня с сэром Мелифаро. Не думал, что мы настолько похожи.

– Да нет, не перепутал. Просто при чем тут твое белое лоохи? Я узнал бы тебя в любой одежде, – пожал я плечами.

– Что ж, значит это было необязательно, – флегматично отозвался Лонли-Локли, продолжая меня рассматривать.

Интересно, какая именно версия сэра Шурфа соизволила посетить мою реальность – занудный Мастер Пресекающий или Шурф с Темной стороны? Судя по всему, первая.

Я сделал над собой усилие и повернулся спиной, заходя на кухню.

– Помнится, когда ты был живым и настоящим, ты весьма уважал чай. Могу предложить.

– Да я вроде бы и сейчас живой и настоящий, – возразил сэр Шурф, следуя за мной. – По крайней мере, хотелось бы надеяться.

– Мне тоже, – ехидно отозвался я. К счастью, комментарий остался без ответа. Ну да, вот только не хватало мне сейчас обсуждать с собственными галлюцинациями степень их овеществленности в мире.

– Я могу присесть?

– Конечно, – спокойно ответил я, чиркая спичкой. Почему-то мне не пришло в голову зажечь свет, и кухня осветилась голубоватым неверным светом газовой горелки. Я налил в чайник воду из-под крана и поставил на плиту, изобразив из себя таким образом гостеприимного хозяина.

– Извини, Шурф, камрой угостить не могу, ее тут нет.

Ухмылка вышла кривоватой, но голос не дрогнул, я мог бы собой гордиться.

– Ты не веришь, что это я, – констатировал этот великолепный зануда. – И наверняка не делаешь дыхательные упражнения, а они бы тебе помогли.

– Да нет, – возразил я, копаясь в недрах древнего шкафчика в поисках такого раритета, как вторая чашка. Гостей у меня не бывало, поэтому она простаивала без надобности. – Делаю. Только ты сам говорил, что они начнут помогать через несколько дюжин лет. А у меня нет этих дюжин. И не будет. Так что уж как получается.

Чашка нашлась, и я поволок ее на свет божий, точнее, газовый, стараясь ничего не уронить.

Гость молчал, видимо, анализировал информацию. Клянусь, я почти услышал, как в его мозгу шуршат бесчисленные террабайты.

– Ну да, я помню, ты говорил, что здесь другая продолжительность жизни.

Кто бы сомневался, что он даст правильное, очевидное и совершенно бесполезное для меня в моей нынешней реальности заключение.

– Точно. Здесь вообще все другое.

Я немного подумал и решил, что спать в ближайшие несколько часов точно не буду. Поспишь тут с такими явлениями. Так что можно выпить кофе. Привычный аромат подействовал на меня отрезвляюще, я даже покосился на своего гостя – не растает ли он от этого запаха? Даже успел представить себе, как развешиваю над дверью и раскладываю по подоконникам мешочки с кофе, чтобы отпугивать навязчивые галлюцинации. Но никто никуда исчезать не собирался, так что пришлось признать кофе несостоятельным средством защиты от визитов потусторонних гостей из других миров.

Шурф с интересом рассматривал чайный пакетик.

– Когда ты доставал чай из своего мира, в нем не было этой странной штуки, – невозмутимо констатировал он.

– Это потому, что я доставал хороший чай. А этот так... обычный.

– Обычный чай другого мира. Ну что ж.

И он сделал глоток. Судя по привычной бесстрастности его лица, чай его не впечатлил.

Я уселся напротив на углу стула, неудобно и неустойчиво. Чтобы не расслабляться и не представлять себе, что теперь все будет правильно и хорошо, что можно снова начинать уютно сидеть, закидывая ногу на ногу, любуясь отрешенным лицом своего друга, которое само по себе действовало на меня как порция успокоительного. Без всяких, заметьте, побочных эффектов. Ну, если не считать побочным эффектом то, что сэр Макс, заключенный в тюрьму этого тела, детища этого мира, корчился от сжигающей его боли и боязни поверить в невозможное. Потому что верить было нельзя. Разочаровываться потом куда страшнее, чем не верить сейчас. К тому же от очередного, да еще и такого масштабного, разочарования господин Ночное Лицо мог вообще покинуть потемки моей памяти, не прощаясь. А это было бы уж совсем скверно – без него выполнить свою работу я бы не смог.

Сэр Шурф отпил примерно полчашки и покосился на пачку сигарет, валяющуюся на столе.

– Кури.

– Благодарю, – мой наметанный глаз уловил явное предвкушение на лице собеседника.

Да уж, табак и кофе – это, пожалуй, единственное, чем я мог бы гордиться в своем «родном мире».

– Скажи, а как вы извлекаете здесь огонь?

Ясно: изучать чужой мир стоит во всех мелочах. Очень похоже на сэра Шурфа.

– Спичками. – Я повернулся и протянул ему коробок. Он старательно чиркнул, полюбовался на пламя и прикурил.

– На самом деле, безумием от тебя не пахнет, – нарушил тишину спокойный и ровный голос моего потерянного друга. – И я теряюсь в догадках: чем именно заслужил такой холодный прием.

Что-то внутри меня – вероятно, душа – взвыло от боли. Обидеть сэра Шурфа Лонли-Локли в моей личной иерархии было самым страшным преступлением. Куда худшим, пожалуй, чем допустить разрушение Мира. Хотя бы потому, что обидеть его было невозможно. Точнее, невозможно для всех, кто оставался по ту сторону зануды, сухаря, педанта, убийцы, идеального гражданина и прочих граней его невероятной маски-личности. А еще точнее – для всех, кроме меня.

– На самом деле, ты даже не можешь себе представить, как я рад тебя видеть, – спокойно и даже как-то медлительно сказал я, словно превратился в последнего тугодума, у которого простейшие слова с трудом отыскиваются в закоулках памяти.

Еще по тому сентябрьскому вечеру, когда я был уверен, что ко мне прилетела Меламори, я помнил, что таким образом мое сознание спасается от безумной надежды – опаснейшей, в сущности, штуки. Сейчас был ноябрь, и первые нежданные снежинки медленно кружились за окнами. Тихо поскрипывала деревянная рама под порывами ветра. И я опять цедил слова, дурак-дураком, цепляясь за последние остатки хоть какого-то подобия рассудка.

– Я рад это слышать, – спокойно заметил Лонли-Локли, допивая чай.

Я ухватился за роль гостеприимного хозяина с отчаянием утопающего, хватающегося за соломинку.

– Ты голоден?

– Пожалуй, нет, – флегматично ответил он. – К тому же, ты помнишь, что я долго могу обходиться без пищи.

– Ну да, – хмыкнул я. – Только я все равно буду подходить к призрачным дверям, за которыми ты скрываешься, с подносом еды.

– Ты вообще все стараешься делать по-своему. Я, пожалуй, к этому привык.

Я молчал. На самом деле, я боролся с тем самым парнем внутри меня, сэром Максом, будь он неладен. Сэр Макс жаждал вскочить на стол, покачаться на лампе, исполнить какой-нибудь танец из арсенала бывших подданных из Пустых земель, а еще, кажется, завопить. Просто от одной мысли о том, что Шурф сидит здесь, на моей кухне. Сэр Макс так отчаянно хотел в это поверить, что я даже боялся смотреть на резкое лицо своего друга, подсвечиваемое тусклым огоньком сигареты.

– И я скучал по этому, – негромко добавил Лонли-Локли.

Как тут принято говорить – забили последний гвоздик в крышку гроба. Глаза отчего-то начало жечь, и я на какой-то момент потерял себя. Впрочем, тут же нашел – не то чтобы себя, но какие-то жалкие остатки собственной личности, размазанные по реальности, как масло по бутерброду. Эту самую личность явно удержали горячие пальцы, лежащие сейчас на моих висках. Неправдоподобно реальные. Очень знакомые такие пальцы, имеющие полезную привычку выдергивать меня из опасностей, из безумия, из огненных осыпающихся пеплом страниц...

– Шурф, как друга тебя прошу, – взмолился я, не открывая глаз.

Темнота вокруг меня явно стала вопросительной.

– О чем?

– Если ты – всего лишь галлюцинация. Ну или там привидение. Или сон. Пожалуйста, уйди сейчас. Ведь привидения сохраняют черты личности, правда?

– Правда. И я рад, что ты это помнишь. Но я не привидение. И не галлюцинация. И не сон.

В этот момент я привычно подумал, что, к счастью, перечислил только три наименования. Мог бы и дюжину назвать. А педантичному сэру Шурфу пришлось бы отрицать свою принадлежность к миру духов дюжину раз.

– Но я уйду, если тебе так будет легче.

Я открыл глаза и посмотрел на него. Шурф Лонли-Локли все еще стоял рядом, отступив разве что на шаг. Белое сияющее пятно в размытом сумраке ноябрьской ночи.

«Если тебе так будет легче».

– А тебе? – внезапно для себя спросил я.

– Кажется, ты так и не утратил своей довольно странной для меня привычки заботиться обо мне, – констатировал мой друг. – Даже когда ты считаешь меня наваждением.

– А тебе? – повторил я. – А за тобой, кстати, раньше не водилось привычки не отвечать на вопрос.

– Просто ты не задавал вопросов, на которые я не хотел бы или не мог бы ответить.

М-да. Резонно. И не поспоришь даже. Впрочем, чему тут удивляться.

– Ну надо же когда-то начинать. И все-таки?

– Что ж. Я отвечу. Я рассматривал такой вариант, правда, был уверен, что вероятность его мала. Я попробую навестить какой-нибудь другой мир, если это у меня получится. Если же нет – я вернусь в Ехо. Думаю, что туда я смогу вернуться без проблем.

Я сощурился, пытаясь в темноте разобрать выражение его лица. Что-то мне не понравилось в привычном безразличии его интонации.

– А ты так не хочешь туда возвращаться?

Пока мы вели этот диалог, сэр Шурф отступил еще на пару шагов назад и теперь белел идеально прямой скульптурой где-то в кухонном проеме между холодильником и стеной.

– В данный момент я хотел погостить у тебя немного. Однако я уже понял, что мое появление было несвоевременным и может усугубить твое и без того...

– Включи свет, – решительно попросил я и встал. – Там, на стене, справа.

Вежливый Лонли-Локли, разумеется, тут же выполнил мою просьбу. Яркое и желтое ударило по глазам, привыкшим к темноте, так что пришлось зажмуриться. На самом деле я давал себе последний шанс. Себе и ему. Себе – чтобы не успеть поверить в его реальность, пока он будет исчезать. И ему – чтобы исчезнуть.

Но он не исчез. Стоял все там же, чуть не подпирая тюрбаном низкий потолок. Скрещенные на груди руки с рунами на ногтях, бесстрастное лицо, внимательный, грустно-спокойный, ощутимо тяжелый взгляд.

Мои бастионы пали без единого выстрела. Я мысленно выбросил белый флаг. Сэр Макс мог праздновать победу и топтаться по осколкам моей невнятной личности, годной только для того, чтобы служить передатчиком между воспоминаниями и клавишами печатной машинки.

– Дырку над тобой в небе, – невнятно пробормотал я. – Ты даже не представляешь, как я счастлив, дружище. Пожалуй, ты меня спас.

– Ты же знаешь, что к этой своей обязанности я отношусь с большой ответственностью, – ответил мне этот невозможный парень. И пояснил для тупого сэра Макса. – К обязанности спасать тебя.

Я готов был поклясться, что он обрадовался. До головокружения. До невероятия. Облегчение в его голосе пролилось бальзамом Кахара на мою загнанную в ловушку душу.

Глава II

Если честно, я плохо помню, что было потом. Кажется, я пытался что-то приготовить и даже породил нечто, что можно было бы приблизительно назвать омлетом. Смеялся над явно ощутимыми страданиями своего друга, который устроил инспекцию моей кухонной утвари. Приставал к нему с вопросами, сколько именно поварешек, шумовок и прочих штуковин мне придется завести, чтобы не вводить его в эстетическое негодование. Сам вспомнил, что не меньше семидесяти восьми, и дождался комментария, содержащего исчерпывающую характеристику моей кухни в Мохнатом доме, ее скудность в области причиндалов для готовки, которая, однако, по сравнению с моей нынешней кухней могла бы вполне послужить образцом для подражания. Смеялся, искал чистые тарелки и мыл грязные, потом снова искал купленную когда-то и так и не выпитую бутылку вина, но, конечно же, не нашел. Спрашивал что-то и получал какие-то ответы. И все время ощущал, что я уже не совсем чтобы узник, скорее, задержавшийся гость. И я могу просто открыть дверь и очутиться в своей квартире на улице Старых Монеток, проехаться вдоль Хурона, навестить сестричек, потрепать Друппи по загривку, получить зов от шефа и явиться в Дом у Моста, встретить по дороге Мелифаро, выслушать очередную порцию издевательств, полюбоваться цветными мостовыми и вдохнуть напоенный свежестью воздух... Это было прекрасно, и это пьянило, так что хорошо, что вина я не нашел. Даже представлять не хочу, что могла бы породить эта убойная смесь, дополненная красным полусухим.

Я пришел в себя ближе к утру. Мои ночные подвиги пополнились борьбой с диваном, который ни в какую не желал демонстрировать свою тайную способность раскладываться, а уложить лучшего друга спать на полу казалось мне верхом кощунства. Диван удостоился самого пристального внимания сэра Шурфа, которому, понятно, раньше и в голову не приходило, что мебель можно делать уменьшающейся без всякой магии, причем только для того, чтобы она влезала в крохотные помещения, которые, по его словам, «странно называть домами».

Я проснулся словно от толчка под ребра. Как будто замершее сердце моей Тени подбросило меня изнутри. За плотными шторами явно царило позднее утро – самое время для того, чтобы продолжать спать. Я потаращился на эти грешные шторы, ведя с собой сложный внутренний диалог. Итогом его стало решение все же обернуться и посмотреть. Я был вполне готов к тому, чтобы обнаружить собственную персону, сидящую посреди разобранного дивана в гордом одиночестве, и даже заготовил проникновенную речь, призванную отыскать в самом себе силу духа, которая позволила бы мне в следующий раз не поддаваться этим проклятым галлюцинациям. Собственному безумию, проще говоря.

Но речь не пригодилась, – хвала Магистрам! – и я об этом совершенно не пожалел. Потому что рядом со мной безмятежно спал сэр Шурф Лонли-Локли. Мой лучший друг, Истина на королевской службе, самый удивительный парень, которого я встречал за свою жизнь. Спал, вытянувшись во весь свой немалый рост, разметав по подушке черные с серебром волосы. Мое дурацкое внутреннее предположение о том, что просто наваждения сэра Шурфа отличаются особой стойкостью и даже спят как живые, оказалось совершенно опровергнуто тем, что мой бедный друг попросту не помещался на диване, и у него абсолютно по-человечески свисали ноги. Ну и естественно, свое белоснежное лоохи он сложил аккуратной, идеально ровной стопочкой.

Жизнь явно менялась. И наверное, к лучшему.

Очень хотелось поверить, что мои желания действительно имеют свойство исполняться. Ну, думать об этом было, наверное, рано. Или поздно. Или вообще не сейчас и уж точно не завтра. Стыдно сказать: изнемогая от тоски по Ехо, представляя себе хрупкое птичье плечо Меламори под своей рукой, миллион раз заходя в мечтах в Дом у Моста, в глубине души я больше всего скучал по иному. По ответам на мои незаданные и заданные вопросы, по присутствию рядом того, кто знал меня порой лучше, чем я сам. Изнутри, с изнанки, с Темной, так сказать, стороны, если таковая у меня имелась. По этому вот забытому ощущению совершенства мира, в котором все и всегда кончается хорошо, потому что на шаг впереди шествует этот высоченный парень в своих кошмарных перчатках. Ну а если уж совсем все запутано, можно просто послать зов своему могущественному шефу и услышать объяснение. Или не услышать, но получить приглашение на завтрак и кружечку камры в его обществе, в котором все как будто само собой разъясняется и встает на свои места, словно это я сам такой умный и так правильно все понял, молодец, сэр Макс.

М-да, не стоило об этом думать, явно. Не иначе, мое второе сердце перестало биться в тот момент, когда за Джуффином навсегда закрылась дверь того проклятого дома в Тихом городе, вурдалака ему в задницу. Городу. Или Джуффину. Или обоим.

Я осторожно подвинулся и прижался лбом к твердому плечу. Проверял – правда что ли, живой и настоящий, не наваждение? Ну и конечно, я его разбудил.

– Ты не спишь, – констатировал Лонли-Локли. – С добрым утром.

– Сейчас нет, но собираюсь поспать еще, – честно признался я.

– Ты хотел разделить со мной сон? – невозмутимо поинтересовался мой друг. – Я не уверен, что нам стоит это делать сейчас, учитывая сложившиеся обстоятельства.

– Да... то есть нет. Не собирался. А почему не стоит этого делать?

– Потому что для меня было непросто попасть сюда, – разъяснил Лонли-Локли. – И я не берусь предсказать, как может повести себя разделенная в нашем общем сне реальность. Возможно, что проснусь я снова в Ехо.

– Тогда точно не стоит, – отозвался я, отодвигаясь. Не рассказывать же ему, как первое время я только и делал, что спал. Все надеялся, что мне приснится знакомая затертая до благородного блеска стойка «Обжоры Бунбы» и ехидное лицо восседающего за ней шефа, который, ухмыляясь, заявит что-то вроде: «Макс, я пошутил. Хватит валять дурака, долго еще я должен обходиться без своего Ночного Лица?». Но мне не снилось Ехо, никогда. Возможность прогуляться по любимым улицам еще раз, на мой взгляд, вполне стоила любого возможного риска. Почти любого, как выяснилось. Присутствием Шурфа рядом с собой я не был готов рисковать. Это уж точно.

Я оперся на локоть и заглянул в лицо своего друга, умиротворенно рассматривающего потолок. Не хотел бы я, чтобы он знал, о чем я сейчас думаю. Впрочем, он наверняка знает, просто молчит из деликатности. Ну или из сдержанности. Потому я добавил только:

– Прости, не хотел тебя будить.

– Я отлично выспался, – вежливо отозвался сэр Шурф. Пожалуй, слишком вежливо для человека, чьи ноги свисают с дивана.

– Слушай, а почему бы тебе не удлинить этот грешный диван? – вдруг сообразил я и даже сел от неожиданности. Ну и еще от того, что совершенно забыл о магии. Ну да, в Ехо, например, я совершенно не помнил о том, что умею довольно быстро печатать. Зачем оно мне там? Так и магия здесь. Не нужна и не получается, ну и черт с ней.

Шурф уселся рядом.

– Видишь ли, я не уверен, что могу колдовать здесь. В твоем мире слишком много Истинной магии.

– Да уж, – скептически отозвался я. – Хоть залейся.

– Это такое выражение? – уточнил Шурф.

Я кивнул, почти ожидая, что сейчас он извлечет откуда-нибудь свою тетрадку и запишет в ней этот очередной перл. Однако логика этого невероятного парня убрела в совершенно ином направлении.

– Кстати, как именно в твоем мире совершают утреннее омовение?

«Молча», – меня так и тянуло сказать что-нибудь дурацкое. Но вслух я, конечно, сказал другое. Вежливое.

– Пойдем, я тебе покажу.

Следует отдать должное нашему Мастеру Пресекающему. При виде ванной у него не открылся рот, не отпала челюсть, да и вообще выражение лица не слишком изменилось. Он бесстрастно разглядывал этот «бассейн для омовения», слегка превышающий размерами некоторые выдающиеся экземпляры унитазов из коллекции Бубуты Боха, но явно не на много. Причем делал это с искренним интересом энтомолога, которому достался особенно выигрышный экземпляр какого-нибудь редкого жука.

Однако молчал он несколько дольше положенного, и я позорно капитулировал за чистым полотенцем, продолжая разыгрывать радушного хозяина.

За то время, что в ванной лилась вода, я успел совершить набег на ближайший магазинчик и разжиться там хлебом, маслом и еще кое-какой снедью. Мороз бодро пощипывал щеки, и кассирша показалась мне вполне симпатичной, я даже улыбнулся ей, явно приведя девицу в состояние глубокого удивления. Ну да, сколько тут живу, столько и захожу туда с похоронным выражением лица. А тут вдруг такое открытие – этот мрачный парень умеет улыбаться. Я и сам бы удивился, если бы не исчерпал все ресурсы этого полезного навыка еще вчера.

– Я так понимаю, одежда этого мира довольно сильно отличается от угуландских стандартов, – сообщил мне сэр Шурф, когда я вломился домой, все еще втайне боясь, что возвращаюсь в пустую квартиру.

– Да уж, – я потирал замерзшие руки и начал мечтать о чашечке горячего кофе. Даже не чашечке, а нормальной полновесной чашке. Однако Шурф продолжал с интересом меня рассматривать, потому пришлось пояснить.

– Здесь не носят лоохи и скабы. Мужчины носят вот брюки, а женщины брюки или юбки, в общем, как сами захотят.

– Разумный подход, – констатировал Шурф, а потом поднял руку и потрогал мою чуть промокшую куртку. – Идет дождь?

– Нет, снег. И я чертовски замерз, надо было взять перчатки.

– Снег, – повторил Шурф, и его глаза загорелись любопытством. Собственно, он мог просто подойти к окну, отдернуть шторы и выглянуть наружу. Но, видимо, считал такое поведение недопустимым. Ну да, а то вдруг у меня на шторах тоже любимая пылинка живет. Ну или мириад-другой пылинок...

И я сделал это для него.

Сэр Лонли-Локли таращился во двор так, словно там показывали какое-то интересное кино. Я успел разобрать свои покупки, поставить чайник и даже вскипятить его, сделать кофе и поджарить очередную яичницу. А он все смотрел.

– Если хочешь, мы можем пойти погулять, – предложил я. Он обернулся и одарил меня таким сияющим взглядом, будто я посулил отдать ему десяток библиотек в личное пользование на неопределенное время.

– Спасибо, Макс, – серьезно ответил он. И тут я понял, что влип. С магией тут явно не очень, во всяком случае, с той магией, которая может удлиннить вещь или превратить одно в другое. И я незамедлительно представил своего друга в белоснежном лоохи и защитных перчатках посреди нашей улицы. И захохотал.

– Что такого забавного я сказал? – удивился Шурф. – За это не принято благодарить? Но правила обычной вежливости требуют, чтобы я...

– Да нет, – перебил я его, удостоившись за это чуть поджавшихся уголков губ и все еще подсмеиваясь. – Просто представил себе, как ты будешь выглядеть на улице в своей обычной одежде. Пожалуй, мне придется прогуляться в магазин и купить тебе что-нибудь.

– Я возмещу тебе расходы, как только смогу, – церемонно ответил мой друг.

– Грешные магистры! – я снова принялся смеяться. От того, что это был привычный и знакомый Шурф со своим бесконечным дотошным соблюдением принципов дружбы. И еще от того, что это выражение, которое я успел подзабыть, словно само собой сорвалось с моих губ.

В общем, гулять мы выбрались только во второй половине дня. Тащить Шурфа в магазин в лоохи я, понятно, не мог, а мои навыки в выборе одежды оказались как-то уж очень примитивны. «Мне нужны брюки для высокого друга», – вот и все, на что я оказался способен. Уверен, Мелифаро бы справился куда лучше. Впрочем, не факт, что Шурф бы согласился выйти в одежде тех цветов, что подобрал бы ему мой дневной коллега. Я бы ни за что не согласился, например...

Когда я вернулся с пакетом одежды, меня ожидал новый сюрприз. Собственно, вид читающего и пишущего Шурфа был для меня более чем привычен. Основа миропорядка, можно сказать. Но вот Шурф, делающий выписки из моей собственной книги, в которой и его имя, между прочим, не раз упоминалось... Это было что-то сюрреалистическое.

Я шмыгнул носом, на улице все-таки было совсем не жарко, и заглянул через плечо. Сэр Шурф раздобыл лист бумаги, карандаш и старательно вырисовывал какие-то непонятные каракули, изредка перемежая их буквами русского алфавита.

– А что это ты делаешь? Шифровку для Тайного сыска? – не выдержал я.
– Устанавливаю связи между буквами угуландского и вашего алфавита, – невозмутимо отчитался он.
– Но ты же отлично знаешь наш алфавит, сколько книг прочитал, которые я тебе из Щели между мирами таскал!

Шурф улыбнулся, поднимаясь во весь свой немалый рост и с любопытством окидывая взглядом пакет.

– Ты тоже свободно читал и писал по угуландски, разве не помнишь? Это совсем простое заклятие, четвертая ступень Очевидной магии. Просто здесь оно не работает.

– Черт! А речь как же? Мы ведь друг друга понимаем!
– Речь – это совсем иное, Макс. Иногда я жалею, что ты так и не потрудился изучить хотя бы самый простой учебник по основам магии, разрешенной Кодексом. Недостаток базового образования иногда сказывается.

– Точно, – согласился я. Потому что с сэром Шурфом в таких вещах спорить бесполезно и даже где-то опасно, если не хочешь утонуть в энциклопедических сведениях. – Так что там с речью?

– Ну, если попытаться доступно изложить основы так называемого лингвистического парадокса Кивелы, то это можно сформулировать так: наша магия помогает нам понимать речь друг друга, вступая в слабое взаимодействие.

И Шурф легонько пристукнул меня пальцем по лбу. Для Мастера Пресекающего крайне свойский, между прочим, жест. На грани приличия, прямо скажем.

Как ни странно, одежда ему вполне подошла. Даже белые сапоги, спрятавшись под джинсами, не смотрелись диковато для нормального жителя моего мира. Впрочем, я уж точно не житель и не нормальный, так что дать по этому поводу объективную оценку не могу.

Когда мы вышли, в воздухе уже висело ощущение предвечерних сумерек. Кисея мелких снежинок, шутя и танцуя, прикасалась к нашим лицам. Я держал своего друга за карман собственного теплого пальто, которое на нем вполне могло сойти за куртку. Шурф молчал с таким упорством, как будто принес обет немоты жутко древнему и страшному Ордену. Только один раз пробормотал что-то вроде «теперь понятно, это не ты ездишь быстро, здесь все так ездят», когда мимо нас промчалась машина, едва не окатив нас снежной кашей из-под колес.

Я и сам не заметил, как мы вышли к реке. Живая черно-серая лента, бесследно глотающая первый снег, начиналась от обрыва у наших ног и не собиралась заканчиваться. Противоположный берег почти терялся в белесом мареве. Низкое небо уютно висело над головой, словно отгораживая нас от домов и людей, шума и бензиновой гари. Здесь пахло талой водой, свежестью и еще чем-то забытым, но очень приятным. Чем-то таким, вроде некрепкого утреннего сна в выходной, когда твердо знаешь, что можешь валяться в кровати сколько угодно, и уже даже не спишь, а просто тянешь это смутное, неуловимое, уютное ощущение между пробуждением и реальностью.

Странные это были мысли – и чувства странные, будто бы не мои. Это небо всегда было моей тюрьмой, моим проклятием. Этот воздух был моим ядом. А сейчас все изменилось. Наверное, все дело в том, что этот мир мне не с кем было разделить. А как любить то, что не можешь разделить? У меня не получается, кажется.

Странно, мне никогда не приходило в голову прийти сюда. Постоять высоко над рекой, попытаться найти горизонт там, где вода сливается с небом. Я вдруг вспомнил, как взлетел однажды над ночным Ехо, но эти воспоминания не отдавали горечью навеки потерянного. Скорее намекали: «Ты же можешь, попробуй, вдруг получится».

Тяжелые, ощутимо горячие даже через куртку и свитер руки обняли меня за плечи, прижимая спиной к надежному и твердому.

– Смотри не упади, а то придется тебя снова оттаскивать, – сказал Шурф мне в ухо. Он выглядел странно молодо здесь, в одежде нашего мира, без тюрбана на длинных, аккуратно собранных черных с проседью волосах. Уже не Мастер Пресекающий, еще не Безумный Рыбник, скорее тот парень, с которым так здорово было гулять по Темной стороне.

– Не упаду, – серьезно заверил я его. – Скорее взлечу.

– Да, – кивнул Шурф. – Это, пожалуй, можно.

Мы постояли и помолчали еще немного, правда, летать мне расхотелось. Руки замерзли, нос тоже, и вообще, я почувствовал, что голоден. Нормальное такое, мое собственное чувство. Ничего общего с «кажется, это тело надо кормить», которым я привык руководствоваться в последнее время.

– Макс, скажи, это не трактир? – расшитая защитными рунами перчатка указала куда-то в сторону, и я обернулся.

Мысль о том, что мы с моим другом сэром Шурфом сейчас пойдем есть в Макдональдс, как сбежавшие с занятий школьники, развеселила меня невероятно. Лонли-Локли терпеливо переждал приступ моего внезапного веселья, видимо, списав его на то самое безумие, которым от меня не пахнет. Ну или на местные обычаи.

– Трактир, – собравшись с силами ответил я. – Если хочешь, давай зайдем.

Я уже как-то не очень верил в то, что рядом со мной галлюцинация. Точнее, совсем не верил. Но ведь не может же он тут со мной вечно прохлаждаться. Сэр Джуффин не слишком-то любит давать своим сотрудникам внеплановые отпуска для прогулки по иным мирам, если это не нужно для дела. А для того дела, которым являлся я, это было не только не нужно, но даже и опасно. Тем лучше. Когда мой друг уйдет, исчезнет, шагнет за дверь и не вернется или просто растает в воздухе во время очередного разговора, я буду вспоминать, как мы с ним ходили в эту грешную американскую забегаловку, дырку над ней в небе.

Шурф некоторое время стоически терпел мои смешки, пока мы шли по набережной, ловя лицами колкие снежинки.

– Что тебя так веселит? Это какое-то специальное место для свиданий, и тебя смешит мое незнание? Или там подают слишком экзотические блюда?

– Слишком экзотические, – согласился я, подавив в зародыше очередную порцию хохота. – Но для тебя, наверное, все блюда тут будут экзотическими.

– Не все, – тоном педанта Лонли-Локли ответил Шурф. – Я пробовал чай, несколько видов кофе, выпечку, крепкий напиток под названием виски, а также крепкий сладкий напиток, названия которого ты мне не сообщил. А еще горячую лепешку с овощами и несколько видов печенья. Не очень, впрочем, вкусного.

– Точно, – согласился я, пытаясь вспомнить, что и когда я умудрялся при нем таскать из щели между мирами. Выходил внушительный список, но вот гамбургеров и прочей пластиковой еды из «Макдональдса» вроде как не попадалось.

– Но что меня особенно удивляет, Макс, – тем же бесстрастным тоном продолжил Шурф, – так это то, что ты не заваливаешь меня вопросами. Некоторое время я даже думал, что ты не помнишь того, что происходило с тобой в нашем мире. Но меня ты вспомнил...

– Такое забудешь, – фыркнул я. – Не обижайся, Шурф, но ты для меня часть личного мира, куда больше и сильнее, чем часть ТОГО мира. Хотя и это тоже.

Тут мне очень удачно пришлось прерваться на такую обычную житейскую ерунду, как открывание дверей, заказ еды на свой вкус для себя и для Шурфа, выбор столика и все прочее. Одна часть меня мучительно пыталась найти ответ на заданный моим другом вопрос. Другая, наблюдая со стороны, ехидно нашептывала, что отделаться от нашего штатного зануды еще никому не удавалось. Если, конечно, он не сочтет, что такая назойливость несовместима с дружбой. В общем, я и сам не знал, что ему сказать и потому выбрал самый простой вариант.

– Я не знаю, что тебе ответить, на самом деле. Видишь ли, пару месяцев назад тут была Меламори, и...

Шурф кивнул совершенно спокойно и закончил за меня фразу:

– ... и полностью удовлетворила твое любопытство?

Я подавился той самой странной штукой, которая здесь почему-то считается бутербродом с мясом.

– Так ты знаешь, что она тут была?

Шурф, вежливо попробовавший того и сего, явно не собирался продолжать трапезу. Так что шансов отвертеться от ответа под предлогом того, что он жует или пьет, у него не было никаких. Но он и не стал прибегать к таким уловкам. Старый добрый сэр Лонли-Локли...

– Разумеется. Я сам рассказал ей о такой возможности.

– То есть мне это все не приснилось? И не показалось?

– Ну, как ты знаешь, всякая реальность всегда отчасти сон, отчасти плод нашего воображения, – равнодушно пожал плечами мой друг. – Она приснилась или привиделась тебе в той же мере, что снюсь сейчас я. Или не снюсь. Так что она тебе рассказала?

– Она сказала, что я могу вернуться в Ехо. Наш... тот мир теперь устойчив, и ему ничего не грозит.

Сэр Шурф молчал и смотрел на меня во все глаза, явно ожидая продолжения. Эх, жалко, что я так и не научился курить трубку. Сейчас бы взял пример со своего шефа, начал бы ее набивать, раскуривать – глядишь, полдюжины минут бы и протянул.

– Я попробовал, но у меня ничего не получилось, Шурф. Как будто я никогда не умел ходить между мирами.

Больше всего я боялся, что он начнет меня жалеть и раздавать какие-нибудь утешения в духе лекаря у постели безнадежного умирающего. Но он только кивнул головой, словно подтвердив какую-то мысль, которая бродила в его многоумной голове.

– Я не думаю, что ты утратил эту способность. Скорее всего, это как раз тот случай, когда твое могущество куда лучше тебя знает, как тебе следует поступать.

И отпил сока из бумажного стаканчика. Судя по его лицу – совершил подвиг, куда больший, чем убийство какого-нибудь великого Магистра одной левой.

– М-да, давненько никто не заводил со мной разговоров о моем несравненном могуществе, – буркнул я.

Он кивнул, согласившись со мной. Действительно, в этом мире я как-то не обзавелся друзьями, с которыми можно вот так запросто обсудить походы между мирами за чашечкой кофе. Большое упущение с моей стороны, между прочим.

– На самом деле, у меня масса вопросов, Шурф. И главный из них – сколько ты пробудешь тут? Учти, что самым желанным для меня ответом является «долго», а идеальным – «всегда».

– Вряд ли у меня получится остаться здесь навсегда, – сэр Шурф поспешил убить мою робкую надежду. – Главным образом потому, что любой отрезок времени конечен, даже если он обозначает бесконечность. Бесконечность – всего лишь период, окончание которого трудно предсказать, и оттого она кажется далекой или невозможной. Однако я хотел бы задержаться здесь подольше и изучить твой мир, раз уж мне выпал такой прекрасный шанс.

– Подольше – это тоже звучит неплохо, знаешь ли. Изучай, сколько влезет, мир большой!

– На самом деле ты прав, сэр Макс. Не стоит цепляться за реальность, которую создали для тебя другие. Лучшая реальность – это та, которую создаешь сам. Поэтому теперь я понимаю, что ты правильно поступаешь, не задавая мне пару сотен дюжин вопросов, которые у тебя, несомненно, накопились за время отсутствия.

– Кстати, а сколько меня не было?

На самом деле мне не было так уж интересно. Ну то есть я знал, что прошел наверняка не один день, но я так привык к чудесам со временем между мирами, да и ко всем прочим чудесам, если уж на то пошло, что совершенно не удивился бы, если бы Шурф сказал что-то вроде «несколько месяцев».

– Три года и четырнадцать с половиной дюжин дней, – сказал Лонли-Локли просто.

И угораздило же меня посмотреть на него в этот момент.

Я отвел глаза, поерзал на стуле, закинул ногу на ногу и проделал еще целую кучу бесполезных телодвижений, чтобы сделать вид, что не заметил взгляда, которым сопровождались эти слова. Тяжелого и грустного. Такого, что если бы даже сэр Шурф вдруг принялся рыдать прямо тут за столом (что, конечно, совершенно невероятно), я бы не смог сильнее ощутить, что для него эти годы отнюдь не были веселыми.

– Прости, сэр Шурф, – сказал я виновато. – Я нечаянно.

– Только не говори мне, что больше не будешь, – чуть заметно улыбнулся он.

– Не буду. В смысле, говорить. Потому что кто же знает, чего от меня ждать.

– На сегодняшний день я вижу только одно обстоятельство, которое может помешать мне наслаждаться этим чужим миром в твоем обществе, сэр Макс, – изрек Шурф.

Я насторожился. Ну то есть было понятно, что у любой, даже самой прекрасной конфетки, доставшейся от судьбы, непременно найдется жгучая и едкая начинка. И, что хуже всего, до нее обязательно доберешься. А с Шурфа вообще сталось бы со всегдашним спокойствием объявить что-нибудь вроде «потому что завтра мы все умрем» или того хуже – «потому что мы уже давно умерли».

– Какое? – спросил я, потому что он явно ждал моего вопроса.

– Видишь ли, я, конечно, довольно долго могу обходиться без еды, но все-таки не постоянно. А есть еду вашего мира я, как выяснилось, неспособен.

Я рассмеялся.

– Пойдем, Шурф. Придется устроить тебе гастрономическую экскурсию. По крайней мере, слава штатного обжоры Тайного Сыска была и останется моей собственной заслугой, без всякой там магии.

– Я все-таки уверен, что без магии там не обошлось, – парировал он со своей обычной невозмутимостью. Впрочем, сейчас я не успел толком ею насладиться, потому что был крайне занят. Пытался объяснить себе, с каких это пор мне хочется показать кому-то мой мир. И с каких пор я стал ощущать такой знакомый обычный человеческий голод, который требовал немедленного удовлетворения?

Глава III

Дни стали проноситься мимо с гиканьем и топаньем, как стадо школьников, вырвавшееся на перемену. Удивительно, но я почему-то стал все успевать – писать новую книгу, таскаться с Шурфом по городу и окрестностям, учить его самым простым вещам и учиться у него вещам непростым и мудрым. В памяти отчетливо отложились три вечера, которые мы потратили на создание паспорта, который был бы украшен фотографией моего друга. Без очевидной магии сэру Лонли-Локли пришлось несладко, и трансформация картонки в документ, аналогичный моему собственному, превратилась в действо, по сравнению с которым обмен Ульвиара или там заклинания какой-то двести-запредельной ступени выглядели сущим пустяком. После этих занятий Шурф был мокрый как после купания, но не жаловался – желание записаться в библиотеку (конечно, для чего еще ему мог понадобиться паспорт!) перевешивало все остальное.

Как-то внезапно разразился Новый год, пополнив коллекцию моих приятных жизненных воспоминаний записью в тетради Шурфа, гласящей, что «венцом празднования окончания года является падение лицом в салат и пребывание в такой позе до утра, что, по словам сэра Макса, является проявлением наивысшего прилежания в исполнении этого ритуала».

Ну и конечно же, сэр Шурф основательно взялся за меня самого. Спасибо, что хоть не пытался заставить меня вовремя ложиться спать и рано вставать, дополняя утро такими мерзостями, как зарядка и обливание холодной водой. Однако редактора и критика своей писанины в его лице я получил весьма строгого. Мой друг безжалостно вымарывал из текста дорогие моему сердцу шуточки Мелифаро и особо смачные высказывания великолепного Бубуты Боха, а все протесты пресекал развернутыми лекциями о принципах художественного повествования и недопустимости использования сортирной тематики в серьезной литературе. Я отбивался тем, что вовсе даже не замахиваюсь на серьезную литературу и вообще, кто тут автор? Хотя, если уж быть честным, именно он дополнил последующие мои книги таким множеством иных, куда более интересных деталей. Почему-то моя несовершенная память с легкостью рассталась со всеми этими удивительными эпизодами нашей жизни, которые сэр Шурф пересказывал мне с бесстрастным лицом, воскрешавшим передо мной бесчисленные дела и делишки Тайного сыска, перепалки с коллегами, посиделки в трактирах и прочие милые мелочи.

Зима оказалась не поддельной размазней с соплями вместо снега и влажным рыхлым небом, а настоящей. Наверное, специально для Шурфа. С бодрым морозцем, сугробами, бриллиантово мерцающим снегом и ледяной запредельной глубиной над головой. Ночное вальсирование снежинок в теплых кругах фонарного света завораживало моего друга настолько, что он превратил наши ежевечерние прогулки в ритуал, который, разумеется, неукоснительно соблюдал, мотивируя это необходимостью свежего воздуха для моего творческого мозга.

Я, конечно же, ломался для приличия – вечером, да на мороз, да по темноте, но сэр Лонли-Локли был неумолим. Впрочем, он умудрялся компенсировать такие неудобства, как ношение рукавиц и замерзший нос, рассказами о своих приключениях во время войны за Кодекс или расcпрашивал меня о чем-то, что увидел, услышал или прочитал. Правда, тут мне приходилось несладко, ибо мой друг обладал святой уверенностью в том, что, будучи жителем этого мира, я должен доподлинно знать, как работает двигатель внутреннего сгорания и чем именно постоянный ток отличается от переменного.

Вот и сегодня я как раз пытался извлечь из памяти сведения о наполеоновских войнах, поскольку сэр Лонли-Локли потребовал разъяснить значение словосочетания «наполеоновские планы». Чтоб их, этих авторов, которые тыкают свои планы, да еще и наполеоновские, на каждую дюжину страниц! Кажется, я как раз не слишком плавно перешел от пожара Москвы к ссылке на острове св.Елены, скомкав не самую интересную часть истории, чем вызвал неудовольствие моего друга, когда плотный от мороза воздух вдруг лопнул с громким неприятным хлопком. Я прищурился, пытаясь разглядеть, что там происходит впереди, в конце темного переулка, упирающегося в довольно оживленную светлую улицу. Какая-то беготня, ругань, мечущиеся тени, крики, новый хлопок. Шурф вдруг оказался передо мной, вероятно, решив, что имеет дело с местной разновидностью беглых магистров, от которых традиционно должен защищать бестолкового сэра Макса.

Как уж он собирался это сделать, для меня осталось загадкой, поскольку свои смертоносные перчатки он, разумеется, оставлял дома, а источников очевидной магии в моем мире не существовало. Зато его маневр надежно перекрыл мне обзор, поэтому я никак не мог выяснить: то ли мои не до конца протрезвевшие сограждане все еще продолжают встречать Новый год хлопушками и прочей пиротехникой, то ли кто-то решил сыграть в ковбойские будни с поправкой на отсутствие в обозримом пространстве Дикого Запада. В общем, когда воздух снова взорвался горячим и свистящим, обдавшим щеку и голову раскаленным жаром, я не увидел этого, зато услышал в полной мере, едва не оглох.

На самом деле, я не слишком хорошо разбираюсь во всякого рода оружии, даже из бабума так и не научился стрелять. В то блаженное время, когда нормальные мальчишки любят устраивать пиф-паф из-за угла и прочие войнушки, я предпочитал забиться куда-нибудь подальше с томиком чтива поувесистее. Поэтому, наверное, сейчас только ошалело вертел головой, упорно пытаясь оттолкнуть Шурфа и выглянуть из-за его плеча, но тот все равно как-то оказывался впереди, надежно отгораживая меня от разворачивающегося действа. Я даже успел начать злиться – вот чего я не люблю, так это чрезмерной опеки, в конце-концов, я уже давно не беспомощный новичок в жизни. То ли дело ненавязчивая забота о моей драгоценной персоне с предугадыванием желаний...

В общем, чего я никак не мог ожидать, так это того, что моего упрямого друга, непоколебимого и надежного, как стены Холоми, вдруг отбросит на меня, и он, взмахнув руками, начнет запрокидываться куда-то мимо, а я буду дурак-дураком хватать его за одежду, решив, что сэр Шурф попросту подскользнулся.

Я даже успел состряпать мысленно шуточный комментарий на тему искусства хождения по льду и снегу, доступного только великим магистрам моего мира, но подавился им, потому что мои ноги раньше меня сообразили, что происходит, и попросту подкосились. Я рухнул рядом с ним на затоптанный снег, с ужасом глядя на то, как неаккуратные черные дырочки, которые я поначалу принял за особенно наглую грязь, неизвестно откуда взявшуюся на его белоснежном лоохи, начали с ужасающей быстротой расплываться густыми влажными пятнами крови. Я схватил его за плечи, пытаясь поднять, как будто от этого последние чудовищные секунды бытия отмотались бы назад, как пленка на видеокассете. Он был ужасно, просто невероятно тяжелым, этот Лонли-Локли, и я все тянул его наверх, отказываясь верить в происходящее. А потом в горле у него что-то булькнуло, так и не став словами, а тело легко подалось мне навстречу. И понимание случившегося свалилось на меня всей своей махиной.

Только в эту секунду я понял, что не объяснил ему самого главного, глупо зачарованный той сказкой, которая снова происходила со мной последние месяцы. Точнее, я сам впустил ее, вежливо постучавшуюся в дверь в образе моего самого верного и близкого друга. И отчего-то уверился, что теперь все опять будет весело и хорошо, отныне и навсегда. Словом, с завидным упорством топтался на своих любимых граблях детской веры в чудесное и замечательное. Чем еще объяснить то, что занятый воспоминаниями о собственных приключениях в Тайном Сыске, прогулками по заснеженному городу и разъяснениями принципа работы турникета в метро, забыл рассказать самое главное? То, с чего следовало бы начать еще в тот вечер, когда Шурф сидел на моей кухне, вежливо отпивал невкусный чай и говорил, что хотел бы погостить у меня и посмотреть мой мир.

Почему, почему я не сказал ему сразу, что мой мир – куда более жестокая и злая реальность, чем та, из которой пришел он сам? Или просто решил, что бывший Безумный Рыбник знает о злости и жестокости намного больше, чем я вообще могу вообразить? Что он мог противопоставить нелепой сегодняшней случайности, поджидавшей нас на темной улочке этого равнодушного к магии мира? Только свою убежденность в том, что он отвечает за меня и мою жизнь, и поклялся сам себе меня защищать? Вот только убежденность эта не спасла его от смерти, как он спас от нее меня, закрыв собой.

Вершители умирают навсегда. Я понял это – сейчас и здесь, потому что прежний я тоже умер рядом. Ветер, который выл вокруг меня – или сам я выл ветром – это все уже было не мной, не Максом. Чем-то или кем-то другим, чужим и не слишком интересным. И этот странный и нелепый остаток все еще безнадежно пытался дотянуться Безмолвной речью хоть до кого-нибудь, преодолеть пропасть между мирами, докричаться – до всемогущего Махи, до весело кутящего в каком-нибудь мире Лойсо, до Джуффина...

И, кажется, докричался.

Чьи-то сильные руки трясли меня за плечи, а потом я ощутил, что меня обнимают, оттаскивая прочь от лежавшего друга, и забился, сопротивляясь.

– Макс! Макс!

Я рычал как зверь, требуя помощи, чуда, чего угодно, суля все, что у меня было и чего не было, и, кажется, плакал.

– Макс, ты в школу опоздаешь!

Этого просто не могло быть. Не могли же все кошмары разразиться в моей жизни разом! Я сражался с этими кошмарами, как бешеный, и ночная улочка вдруг поехала вбок, завертелась колесом и исчезла в сером тумане.

Я вжимался в угол дивана, и мой друг держал меня за плечи, вглядываясь в лицо в полусумраке комнаты. Судя по его виду, он только что подрался как минимум с тигром, ну или с разъяренной Меламори, что немногим лучше. Волосы торчали в беспорядке, а рукав длинной майки, которую он использовал вместо домашней скабы, болтался наполовину оторванным.

Время вздрогнуло, вздохнуло – и продолжилось.

– Тебя же убили... – выдохнул я, все еще содрогаясь от ужаса.

– Я заметил, – отозвался Шурф, и, без малейших усилий приподняв меня, поставил на пол и потянул за собой. Я поплелся следом, цепляясь за его руку и едва переставляя подкашивающиеся ноги. Когда Лонли-Локли засунул мою бестолковую голову под струю ледяной воды, стало легче, я даже снова принялся протестовать. Правда, на сей раз не против его смерти, а всего лишь против этой садистской экзекуции. Впрочем, Шурф отпустил меня довольно быстро, повторив эту изуверскую процедуру с самим собой.

– Легче? – он протянул мне второе полотенце, вытирая собственную мокрую шевелюру.

– Да, правда легче. А тебе-то это зачем было нужно? Чтобы мне обидно не было?

На самом деле, мне не столько было интересно, почему мой друг решил разделить со мной ледяное животворящее омовение, сколько услышать его ответ, звук его голоса, чтобы окончательно убедить себя, что все это мне приснилось. Что мы давно вернулись с прогулки, я дописал положенные восемь страниц и даже улегся спать не слишком поздно, точнее не очень рано, и никто по нам не стрелял.

– Разбудить тебя оказалось не так-то просто, – спокойно объяснил Лонли-Локли. – Я не сразу смог найти верную фразу, ты сопротивлялся, а я боялся тебя случайно покалечить. После такого холодная вода прекрасно помогает окончательно прояснить мысли.

– Рукав тебе тоже я оторвал?

Шурф кивнул и тут же задал встречный вопрос:

– Скажи, Макс, а у вас действительно могут вот так случайно застрелить человека на улице?

Я вынужден был признать, что такое, конечно, иногда случается, но все-таки является из ряда вон выходящим событием, да и вообще, город у меня тихий, и, по правде говоря, я что-то давно ни о чем подобном не слышал.

Излагая все это, я поплелся за Шурфом на кухню, принял из его рук чашку изумительно крепкого и горячего чаю, для которого мой друг не пожалел сахара. Потом, как привязанный, вернулся следом за ним в комнату и устроился рядом на полу, где предпочитал спать Лонли-Локли, не желавший сводить дальнейшее знакомство с моим коротким диваном.

Мой друг благородно стерпел это собачье поведение, и мысли, видимо успокоенные его присутствием, стали подавать признаки жизни в моей несчастной голове.

– Ты сказал, что заметил, что тебя убили. Так ты видел мой сон?

– Только окончание, – кивнул Шурф. – Когда ты начал кричать и метаться, я заглянул в него и попробовал тебя разбудить. Думал, так будет проще, но, кажется, ошибся.

– Прости, – мне вдруг стало стыдно перед ним за приснившийся ужас. Стоило мне только вспомнить об этом, как зубы отчаянно застучали о чашку.

– Тебе не за что извиняться, Макс, – сухо и почему-то сердито ответил мой друг.

– Шурф, я действительно не знаю, почему мне это приснилось, – я попытался угадать на что он сердится. – Может, я подсознательно боюсь, что с тобой здесь что-нибудь случится по незнанию?

Хотел еще добавить, что больше так не буду, но решил не давать опрометчивых обещаний человеку, наделенному идеальной памятью. Если в реальности я себя еще хоть как-то мог контролировать, то во сне пока не научился, и в который раз об этом пожалел.

В общем, я был вполне готов к тому, что меня пожурят за неумение управлять собственным сознанием и немедленно осчастливят рядом занудных дыхательных упражнений, помогающих в моем случае. Но Лонли-Локли сказал нечто настолько иное, что я чуть чай не разлил от неожиданности.

– Возможно, я знаю, почему тебе это приснилось, – ответил мой друг с легким оттенком недовольства в голосе. – Думаю, все дело в моем лоохи.

Чашку я на всякий случай сразу отставил в сторону, пока она не выпала из рук и не осквернила пятном ложе моего друга. Вот чего он не выносил, так это беспорядка. Так что уж лучше не рисковать.

– Это мне приснилось из-за твоего лоохи, которое мирно висит в шкафу? – уточнил я на всякий случай. Ну то есть, если Шурф сошел с ума, хотелось бы все-таки как-то поточнее определить форму его сумасшествия. Но в общем я, конечно, надеялся, что он сейчас все объяснит.

– Разумеется, нет, Макс, – выдохнул он с терпением мученика, вынужденного говорить об очевидных вещах. – Не из-за него, а... Впрочем, знаешь что, давай мы сейчас прекратим этот разговор. Я должен хорошенько подумать, поспешные выводы в таких делах еще никому не шли на пользу.

– Хорошо, – согласился я. – Как скажешь.

Потянулся за чаем, отпил хороший глоток и прикрыл глаза. И тут же испуганно распахнул обратно. Нет уж, лучше я сварю себе кофе и обойдусь без сна. Еще одного подобного кошмара я, пожалуй, не переживу. Рехнусь по-настоящему.

– Это не выход, – ответил Лонли-Локли, явно прочитавший мои мысли. – Тебе нужно поспать, к тому же завтра ты собирался ехать в это свое издательство.

– Собирался, – уныло согласился я. – Но я вполне могу поехать туда и не поспавшим, ничего со мной не случится.

– Могу предложить старый проверенный способ, Макс. Давай разделим сон.

– Ты же говорил, что это делать нежелательно!

– Я и сейчас так считаю, – кивнул Шурф. – Но в данный момент возможные последствия представляются мне меньшим злом.

– А ты уверен, что не исчезнешь из-за этого?

– Думаю, нет. – Твердо сказал Лонли-Локли. – По крайней мере, приложу все усилия, чтобы такого не произошло.

Ну, если Мастер Пресекающий решит приложить все усилия, то это означает, что дело уже сделано и беспокоиться не о чем. По крайней мере, так было всегда, и вряд ли что-нибудь изменилось. Поэтому возражать я не стал, просто вытянулся с ним рядом на ковре и ощутил легкое прикосновение к собственному лбу.

После обмена Ульвиара мы несколько раз пробовали делить сон – из интереса, разумеется. И выяснили потрясающую вещь (по словам сэра Шурфа, о таком эффекте не упоминалось ни в каких рукописях): в разделенном сне мы больше не действовали как две независимых личности, а представляли собой как бы одно целое. Два объединившихся сознания, заключенных в одном теле. Между прочим, забавное это ощущение – вести диалог в собственной голове, причем не с помощью Безмолвной речи, а просто мыслями. Или не в собственной: я так и не разобрался, чье именно тело действует, когда мы спим таким образом.

– Скорее всего, это мое тело, Макс. Или мы осознаем его как мое, поскольку обычно я являюсь ведущим в разделенном сне, а ты ведомым. Думаю, это играет решающую роль.

– Ну, значит, и я так думаю, – отозвался я мысленно, удовлетворенный получением нового знания.

На сей раз я попал в сон Шурфа – мы шли куда-то по низкому коридору с каменным сводчатым потолком. В такт шагам загорались низко парящие по бокам светильники, и я знал – ощущал – что идти нам еще долго. Кажется, предвкушение чего-то, что ждало впереди, было не моим, хотя от этого не становилось менее прекрасным. Наоборот, радовало интригой и ожиданием.

– Там библиотека, – ответил мой друг на незаданный вопрос. Причем, судя по его тону, было понятно, что это не какая-нибудь обычная библиотека, а Библиотека с большой буквы, минимум, Александрийская. Ну или что-то в этом роде.

Библиотека действительно оказалась чудесной. Какой-то такой, в которой хочется читать и из которой не хочется уходить. Причем это были мои собственные ощущения, я это знал точно. Уютное темное дерево уходящих вдаль стеллажей, удобная лесенка, чтобы доставать книги с верхних полок. Массивные деревянные столы, мягкие кресла, особый запах старых книг и свитков. Я ощутил едва заметную добрую усмешку моего друга и разделил ее с ним. Да, сэр Шурф, вот так-то, я тоже могу любить библиотеки, и обмен Ульвиара тут как раз ни при чем.

В общем, вполне понятно, что когда помещение вдруг потемнело, словно все окна в нем вдруг закрылись, я испытал изрядное разочарование, сменившееся пониманием, что Лонли-Локли знает продолжение этого сна и не хочет меня в него втягивать.

– Да, Макс, – ответил он мысленно. – Я боюсь, что этот сон вполне может стать кошмаром.

Да уж, чужие кошмары мне сейчас явно противопоказаны, своих хватило, спасибо.

И мы оказались на мосту. Во сне Шурфа я едва узнал этот мост, на самом деле совершенно заурядный, просто один из обычных мостов, соединяющих берега реки в моем родном городе. Но сейчас тяжеловесное литье его решеток дышало мощью металла, гармонично разделяющего небо и землю. Твердь пролетов взлетала из-под ног, словно расправляя крылья и возносясь, чтобы мгновение спустя аккуратно и нежно поставить меня на противоположном берегу. Воздух был прохладным и свежим, таким плотным, что его можно было не вдыхать, а глотать – и насыщаться. Окрашенный оттенком новизны и чуждости, город на обоих берегах сиял огненным многоцветьем, манил неизведанностью, закручивал улочки хитрым кружевом, приглашал любоваться собой – и вчера, и сейчас, и еще через миг, и всегда.

А я – я невозможно любил этот город, и это небо, и эту реку, и мощеную квадратными плитами набережную, и плещущуюся воду. Восхищался бесшабашной скоростью его жизни, глох от ощущавшегося в ушах пульса, размеренного и мощного, как биение сердца неизмеримо огромного, спокойного и при этом доброго существа. Любовался тонкой гравюрной рисовкой голых по зимнему времени ветвей, симметрией парков, величественностью зданий. Рассматривал колоннаду городского театра, при этом совершенно точно помня, что всегда полагал этот псевдоклассический портик редкостной безвкусицей. Но сейчас гармоничный ряд колонн, гостеприимные ступени, крыша куполом, камни стен – все это притягивало меня, и я едва удерживался от соблазна слиться с этим великолепным зданием, стать его частью. Я трогал рукой мокрые стволы деревьев и слышал, как напряженно и нетерпеливо они ждут весны, словно делают важную работу. Шел по тротуарам и разглядывал двери – стеклянные, кажущиеся хрупкими, дарящими крохотные кусочки внутренней таинственной жизни; деревянные, такие, которые толкаешь всем телом; совсем новые и старые, покрытые облупившимся лаком. Я знал, что за каждой из этих дверей прячется свой Хумгат, и я могу открыть любую из них и шагнуть в другой мир, еще более невероятный, чем тот, в котором я нахожусь сейчас. И от этой возможности сладко разрывалось сердце.

... и слушать, как растут деревья,
Как плещется фонтан холодный...
Иль не глядеть вокруг, не слышать...
И только труд, лишь труд извечный...
Тебя он сделает незрячим,
глухим... Каким еще?... Конечно –
немым; немым! – немым и грустным,
всегда печальным, безъязыким,
как придорожный тихий камень;
иль как младенец, спящий в зыбке...
Контраст моей печали –
незыблимо-прекрасный вечер...
И все, что чувства отвергали,
когда я сильным становился,
приходит вечером из дальней дали...

(Х.Р.Хименес. Быть сильным или слабым)

– Когда я сильным становился, – повторил я и проснулся, будто вынырнул. Хотелось хватать ртом воздух, чтобы убедиться, что я еще могу дышать.

– Прекрасные стихи, Макс, – отозвался рядом Шурф с угадываемой в голосе грустью. И я понимал эту грусть: тонкий ценитель литературы, он расстраивался, что сам не может написать подобного.

– Это Хименес. У меня есть, я дам тебе почитать.

Я потянулся, с удивлением обнаружив, что спать на полу в моей квартире, оказывается, вполне удобно, ничуть не менее, чем в Ехо

– Я буду тебе благодарен, – с готовностью ответил мой друг и поднялся.

Я знал, что сейчас последует, и эта утренняя предсказуемость почему-то радовала меня. Все радовало после этого сна – пятна света на потолке, шум за окнами, разгорающийся день. Этакое утреннее шурфовское настроение. Сейчас он пойдет на кухню и будет там варить кофе, придирчиво отмеряя специи. Дождется, пока я умоюсь, и поставит передо мной белоснежную чашку, благоухающую так, что никакая камра не сравнится. Скажет, что так и не научился понимать, что я нахожу в этом горьком напитке, а я сострою в ответ недовольную мину и отвечу, что он просто ничего, ну совершенно ничего не понимает в жизни. И он не станет со мной спорить, одарит только своей особой, едва заметной – уголками рта – улыбкой.

– Неужели тебе так нравится этот мир, Шурф? – спросил я все-таки, прежде чем каждый из нас начал исполнять этот утренний ритуал. С моим другом рядом жизнь вообще начинала распадаться на череду мелких и крупных ритуалов и правил, и я не знал, что с этим делать.

– Любой мир прекрасен, Макс. А если мы этого не видим, значит просто недостаточно совершенны, чтобы воспринять его красоту.

Мне нечего было на это ответить, и я с радостью сбежал в наши утренние привычки, потому что думать о таком с утра – это все-таки немного слишком.

После разделенного сна вчерашний кошмар не то чтобы забылся, но казался далеким и глупым. Но, уже практически перешагнув порог, я все же не выдержал и спросил, надеясь, что мой вопрос сойдет за обычную вежливость:

– А что ты будешь делать сегодня?

Лонли-Локли посмотрел на меня неожиданно острым взглядом.

– Ты спрашиваешь, потому что тебе интересно или потому что боишься?

– И то и другое. Но скорее все-таки второе, – я решил, что лучше показаться глупым и честным, чем умным, но вруном. Тем более, что казаться умным рядом с Лонли-Локли – задача весьма нетривиальная, вряд ли я с ней вообще когда-нибудь справлюсь.

– У меня были некоторые планы, – мой друг кивнул на карту города, которой пользовался, чтобы изучать новые районы. – Но сегодня я останусь дома.

– Спасибо, – сказал я, смущенный вконец.

– Мне это не сложно, Макс. И не думай, что я примусь осуждать тебя за твое беспокойство. Я хорошо помню твой вчерашний ужас, и то, что я считаю его излишним, вовсе не дает мне право относиться к твоим чувствам с неуважением.

– Ничего не излишним, – буркнул я, закрывая дверь. Порадовался, что последнее слово осталось за мной: при постоянном общении с сэром Лонли-Локли такая роскошь не часто выпадала на мою долю. И, успокоенный, отправился по делам.

Глава IV

Следует признать: некоторые вещи все-таки происходят в моей жизни исключительно вовремя. Вот, например, сейчас вечно раздражавшая меня долгая дорога, включавшая тряску в автобусе, поездку на метро и прогулку пешком в обоих направлениях, оказалась весьма кстати. Я мог спокойно и в одиночестве подумать о произошедшем. Конечно, некоторое время я упражнялся в самовоспитании, доказывая себе, что не стоило так раскисать из-за каких-то там снов, да и перед Шурфом теперь стыдно. Но занимался я этим недолго, минут пять от силы, потом поставил галочку и с чувством выполненного долга покончил с этой обязательной, но скучной частью внутреннего диалога.

Без малого шесть лет жизни в Ехо, ровно как и вся прочая моя жизнь, настойчиво приучали меня к тому, что сны – далеко не всегда просто сны. В особенности такие реалистичные. Знаем уже, проходили – сначала сны снятся, потом в другом мире оказываешься... Странно, но мысли об Ехо не причиняли мне сейчас такой острой боли, то есть больно, конечно, было – но как от старого перелома. Притерпеться можно, в общем. Время, говорят, лечит. Ну да, только в моем случае лекарство называлось несколько иначе.

Что за странная фраза про лоохи? Я, конечно, мог сколько угодно подшучивать, но нелогичность Шурфу никогда не была свойственна. Далось ему это лоохи! Я покрутил этот факт и так и этак, но приемлемого объяснения не нашел. Насколько мне было известно, никаких пунктиков относительно одежды у Шурфа не было – это вам не Мелифаро. Ну, грязи он не выносил, бывает. И все-таки?

Продолжая размышлять, я закурил, потихоньку идя обратно к дому. Ладно, Очевидной магии здесь нет, что и понятно. Но с Истинной магией все в порядке – об этом не раз говорил Джуффин, и, кажется, Махи. Между прочим, когда мы ездили в графство Хотта, Шурф отлично пользовался Истинной магией, и о силе Стержня мира не тосковал. И вообще, что-то я не припомню, чтобы отъезд из Ехо вообще когда-либо мешал ему колдовать. Или магия здесь настолько иной природы, что даже такой сильный колдун как Лонли-Локли с трудом может ее использовать? А при чем здесь вообще мой сон?

Я вооружился мысленной лопатой и занялся самокопанием. Нет, пожалуй, я не боялся за него в этом мире. Разумеется, первые недели я ходил рядом с ним как привязанный, объясняя правила дорожного движения, социальное устройство и общепринятые стереотипы поведения. Но оказалось, что мой друг подготовлен ко всему этому куда лучше, чем я мог предположить. В свое время он методично пересмотрел все притащенные мною фильмы, да и книг из моего мира перечитал немало. Конечно, в жизни все немного иначе, чем в художественной реальности, но общие представления у него уже были. И уж точно я не мог представить себе стрельбу на улицах, да еще и такую настоящую. Я и винтовку-то в тире в руках держал пару раз в своей жизни – явно недостаточно, чтобы навоображать огнестрельное оружие во сне.

Ладно, сэр Шурф обещал мне никуда из дома не выходить, а это означало, что так он и поступит. Потому что на честном слове Лонли-Локли повеситься можно, оно куда надежнее, чем, скажем, крюк для люстры. Вот его самого и спрошу, в конце концов, это его прямая обязанность – заниматься просвещением необразованного меня.

Стоило мне засунуть ключ в замочную скважину, как лицо обдало внезапным жаром. Очень знакомым жаром посторонней магии. Я даже подумать ни о чем не успел, как уже стащил перчатки, а мой привычный зеленый смертный шар влетел в прихожую, раскатился мерцающей волной и погас. Ошарашенный тем, что я, оказывается, все еще (или уже?) могу пускать свои шары, я прислушался. В квартире было тихо и, кажется, пусто.

Сердце совершило какой-то невероятный кульбит, одновременно стукнувшись в горло и в пятки. Не знаю, чего я испугался больше – того, что он исчез, или того, что с ним что-то все же случилось, но метнулся в комнату, топоча, как стадо менкалов.

– Дырку над тобой в небе, – едва не растянувшись на ковре, пробормотал я с облегчением.

Я тут за него боюсь, шары смертные пускаю, а он дрыхнет. Впрочем, что-то все равно было не так. Обычно сэр Шурф изволил почивать, вытянувшись на спине и не шевелясь всю ночь напролет, причем спал чутко, как сторожевой пес. А сейчас он свернулся калачиком, обнимая себя за плечи, будто замерз. И даже не проснулся ни от скрипа двери, ни от моих шагов. И выглядел в полном соответствии с выражением «краше в гроб кладут».

Я присел рядом и осторожно поднес пальцы к его носу, далеко не сразу ощутив дыхание.
Интересно, чего ему на самом деле стоило выдернуть меня из того кошмара?...

Я поколебался, но все же осторожно тронул его за плечо:

– Шурф, ты в порядке?

Мой друг явно с усилием выцарапал себя из сна и приоткрыл мутные глаза. Весьма непохоже на Лонли-Локли, должен сказать. Сколько я его знаю, вечно завидовал тому, как легко и бодро он просыпается, готовый соображать и действовать немедленно. Высокое, между прочим, искусство!

Его ладонь, совершенно ледяная, поймала и сжала мои пальцы.

– Ты успешно съездил, Макс?

Я кивнул, глядя на него со смесью недоумения и беспокойства.

– Шурф, что происходит? Расскажи мне все с самого начала.

– С начала не могу, – он повозился и сел, прислонившись к стене. – Начало всего было слишком давно, и, боюсь, мои знания в этой области прискорбно малы.

– Честно говоря, шуточки в стиле Джуффина тебе не слишком удаются, – проворчал я. – Расскажи мне, при чем тут твое лоохи, мой сон, и вообще, что с тобой происходит?

Он похлопал рядом с собой по ковру, приглашая. Пришлось стянуть куртку, ботинки и усесться около него. Шурф неодобрительно покосился на оставленные мною грязные следы, но ничего не сказал. Ничего, подумаешь, уберу. Живя в тесной квартирке вместе с Лонли-Локли, волей-неволей приходится становиться таким чистюлей, что аж самому противно.

Однако вместо объяснений мой друг вытянул вперед руку ладонью вниз.

– Видишь?
– Что я должен увидеть?

Рука как рука, без Перчаток Смерти ничего такого особенного.

– Макс, ты невнимателен, – с осуждением сказал Шурф. – Ты знаешь меня давно и хорошо. Пожалуй, лучше всех прочих. И все-таки ничего не замечаешь?

Я честно принялся рассматривать его конечность. Ни дополнительных пальцев, ни летящих во все стороны искр, ни зеленой кожи, – словом, ничего такого. Самая обычная рука. Длиннопалая такая, ну и сам сэр Шурф не коротышка.

О, черт!

– Шурф, а где твои защитные руны? – я схватил его за запястье и начал пристально разглядывать пальцы.

От защитных рун, которые оберегали владельца Перчаток Смерти от его же собственного страшного оружия, осталась невнятная тень. Если не знать, что они там были, – ни за что не заметишь.

Я вдруг представил себе, что Лонли-Локли с неудовольствием заявляет мне, что в моем мире пользуются такой бытовой химией, что с его рук даже начертанные магией руны слезли. Но он, конечно, сказал нечто иное:

– Эти руны подпитываются силой самого мага, Макс.

Я переварил новую информацию и в ужасе уставился на него.

– Нет-нет, я не имею в виду потерю Искры, – успокоил он меня, верно истолковав мой панический взгляд. – Абсолютная потеря магии настолько редко встречается, что ты с ней практически не сталкивался. Я говорю – практически – поскольку ты все-таки был лично знаком с одним господином, с которым она случилась.

Я судорожно принялся вспоминать, и должен был признать, что моя память потерпела сокрушительное поражение.

– Кажется, мы такого не расследовали, Шурф.

– Верно, не расследовали. Но все-таки ты имел дело с человеком, пережившим подобное. – Мой друг подождал моей реакции, понял, что озарения от меня не добъется, и сжалился. – Магистр Нуфлин.

– Но... у него это произошло от возраста, а ты-то тут при чем?

Мой друг помолчал, словно бы решая, с чего лучше начать:
– Помнишь тот вечер, когда я пришел?
– Еще бы.
– Ты тогда посмеялся над моей фразой про белое лоохи.

Ага, значит все-таки лоохи. Ну-ну.

– Видишь ли, последнее время мне по долгу службы приходится носить другой наряд: белый с голубым кантом.

Моя челюсть совершенно самостоятельно отпала.

– Ты вступил в Орден Семилистника? Зачем?

– Не совсем так, – он явно наслаждался моей растерянностью. – Скорее, меня в него вступили. И заставили стать Великим Магистром.

Да уж, узнаю своего драгоценного шефа. Юмор в стиле сэра Джуффина Халли, зуб даю.

Я не выдержал и рассмеялся.

– То есть ты теперь – Великий Магистр Ордена Семилистника? Серьезно?

Шурф развел руками и кивнул, словно бы говоря, что такая неприятность может случиться даже с лучшими из нас.

– Между прочим, это все из-за тебя, – добавил он, подождав, пока я перестану веселиться.

– Неудивительно. Почему-то все, что происходит – происходит из-за меня, – ехидно отозвался я.

– Ну что ж ты хочешь, Макс. Такова участь Вершителя.

Типичный образчик шурфовской иронии: что-то между «он пошутил?» и «он это серьезно?».

– Шурф, могу тебя заверить, мне никогда не хотелось, чтобы ты возглавил этот грешный Орден. Даже когда ты будил меня по утрам, я вовсе тебе этого не желал, не поверишь.

– Поверю, – серьезно возразил Лонли-Локли. – Но все же именно ты сообщил сэру Халли необходимые для назначения Великого Магистра детали. А остальное, как говорят в твоем мире, было делом техники.
– Не техники, а шефа, – понимающе кивнул я. – Но это не меняет сути. При чем тут утрата магии?

– Видишь ли, Макс, должность Великого Магистра такого влиятельного Ордена сопряжена не только с рядом обременительных обязанностей, но и является своего рода магическим ритуалом, через который должен пройти тот, кто собирается ее занять, и в этом ритуале заключено...

Я кивал, все еще продолжая смотреть на его руку. В общих чертах я уже понял, что он скажет. Что-нибудь про близость Сердца Мира, ограничения на магию и все такое прочее. Кажется, впервые я пожалел о том, что я не в Ехо, не потому, что ужасно скучал по этому сумасшедшему и чудесному городу и по оставшимся там друзьям. А потому, что будь я там, – я бы этого не допустил. Я бы что-нибудь придумал. По крайней мере, я бы не оставил его с этим всем наедине.

И я сделал что мог – накрыл его пальцы своими, снова поразившись тому, какой холодной оказалась его кисть.

Шурф умолк посреди фразы, едва заметно вздрогнув – будто это не я сейчас растапливал этот лед, а он.

– Почему ты уверен, что это навсегда?

– Видишь ли, во время совершения этого ритуала, я не распознал в нем угрозы своей магии, иначе я нашел бы способ от него отказаться. Впоследствии, когда я стал замечать встревожившие меня симптомы, я нашел и прочитал все, что с этим связано. Магия Великого Магистра этого Ордена накрепко связана со всеми его послушниками, с самим Иафахом... Словом, даже если бы я убил всех членов ордена и разрушил все орденские постройки – моя сила бы не смогла вернуться. Так что мне даже не пришлось заниматься этой утомительной работой. Хотя – ты удивишься, Макс – порой очень хотелось.

Я слушал спокойный размеренный голос Лонли-Локли и все еще разглядывал свою руку с неровно обгрызенными ногтями, согревающую его ледяные пальцы. Потому что смотреть ему в глаза было невыносимо. Кажется, я слишком старательно лелеял и тетешкал свои несчастья, если до сих пор не удосужился выяснить, что произошло у Шурфа и почему он, бросив все, заявился сюда. Когда в той, прежней, жизни мы с ним ездили в Хотту разбираться с его наследством, Шурф рассказывал мне про «Бич магов» – что-то сродни болезни, влекущей за собой внезапную потерю всей магической силы. Но эта штука все же оставляет надежду на выздоровление. Тут, судя по всему, надежды не было.

– Чему же тут удивляться? – наконец выдавил я. – Я бы и сам, наверное, разнес бы все, до чего дотянулся.

– Ты же знаешь, что для меня такое поведение немыслимо, – строго ответил Лонли-Локли. – Я не готов вместе с магией и семьей потерять еще и себя самого. Разом лишиться всего, что составляет основу моей личности – это все же слишком.

– А что случилось с леди Хельной? – ужаснулся я.

– Ничего, к счастью. Это просто традиция – считается, что служение в Ордене несовместимо с супружеством. Как ты понимаешь, занимая такой пост, с этим приходится считаться. Впрочем, мы не перестали быть близкими людьми. Об этом, кстати, меня уведомили, в отличие от всего остального. Хотя, возможно, наш давний разговор с сэром Джуффином о «Биче магов» и его собственном опыте выживания без магии можно считать своеобразным уведомлением.

– Слишком уж хитрая получается конструкция, даже для шефа. Хотя, когда речь идет о нем, все возможно. И, главное, Шурф – усмехнулся я, – ты даже не можешь сказать, что тебя не предупреждали.

– Я тоже пришел к аналогичному выводу и не собирался высказывать никаких претензий ни сэру Халли, ни его Величеству, что было бы просто смешно, – кивнул Лонли-Локли. – Просто когда я понял, что моя магия иссякает, то решил, что хочу навестить тебя. Точнее, я хотел этого с тех пор, как ты исчез из Ехо. Но теперь я счел, что никакие обязательства не могут перевесить того, что возможность осуществить это вот-вот станет мне совершенно недоступна.

Я отчетливо слышал, как на улице смеялись дети – около дома залили каток, и я обещал Шурфу научить его кататься на коньках, предвкушая потеху. Впрочем, вполне может статься, что Мастер Пресекающий просто встанет на них и поедет, даже не думая падать.

Бывший Мастер Пресекающий. В голове не укладывается.

Я боялся даже думать о том, что он испытывал, день ото дня замечая, что его магия слабеет. Конечно же, это было частью моего наивного представления о том Мире, но в моем личном ранге Лонли-Локли был почти таким же могущественным колдуном, как Джуффин. Все остальные, включая таких титанов, как Махи Аинти или Мабы Калоха, делили почетное третье место. Шурф колдовал как дышал, он учил меня всем этим простым и эффектным штукам вроде Смертного шара, коллекционировал редкие заклинания, управлял погодой. А теперь? Я прожил в Ехо шесть лет, и когда Тихий город выкинул меня в мой мир, магия была последним, по чему я тосковал. Но он родился и вырос колдуном, и что бы он ни говорил мне сейчас, я был уверен, что его истинное отношение к потере магической силы узнал тогда, в «комнате для бесед» негостеприимного дома Кутыков Хоттских. «Есть вещи страшнее смерти», – вот как он думал.

– На самом деле, все оказалось не так страшно, – мягко сказал Лонли-Локли, в очередной раз с легкостью угадывая мои мысли. – Видишь ли, я долго размышлял над этим, и пришел к выводу, что наличие магии является приятным дополнением, но вовсе не необходимым условием для существования. Так что нельзя сказать, что я лишился чего-то жизненно важного. В конце-концов, я считаю, что возможность пожить в другом мире и узнать его изнутри – вполне равноценная замена. И это благодаря тебе, Макс.

– Знаешь, хреновое какое-то «благодаря». Меня вполне бы устроило, чтобы ты пожил в этом мире со всей своей магией.

– Я знаю, – важно кивнул Шурф.

– Возможно, если я буду думать об этом почаще, она вернется? – ну хотелось мне оставить ему надежду. Да и себе тоже, если уж быть честным.

– Этого я тебе обещать не могу, – меланхолично отозвался мой друг. – Зато точно знаю, что если этого не случится – а этого, скорее всего, не случится, потому что моя удача не так уж и велика, – ты начнешь себя упрекать в том, что недостаточно старался. Ну или еще в чем-нибудь подобном. А мне бы этого не хотелось.

Я судорожно поискал проторенную дорогу, на которую можно было бы вывести наш разговор с той скользкой тропинки, по которой он устремился. И, кажется, нашел.

– Слушай, а ведь еще вчера я совершенно точно видел эти грешные руны на твоих руках. Ну помнишь, когда ты меня под воду засунул, а потом полотенце протянул?

Шурф покосился на меня как-то досадливо, словно я задал тот вопрос, на который ему совершенно не хотелось отвечать.

– Да, вчера они были намного отчетливее.

– И что случилось?

Черт, теперь я и сам не был уверен, что хочу узнать ответ.

– Я воспользовался твоим сегодняшним отсутствием, Макс, и взял на себя смелость оградить твое жилище.

Я молча уставился на него, ожидая продолжения.

– Этой группе заклинаний меня научили еще в Ордене Дырявой Чаши. Теперь, находясь дома, ты не будешь подвержен действию колдовства до шестидесятой ступени, включая также попытки внушения, заклинание Призыва, ну и так далее. Конечно, эту защиту можно сломать, но для этого требуется достаточно серьезная подготовка, да и живых магистров этого ордена осталось совсем немного, насколько я знаю.

– Ты это сделал из-за вчерашнего сна?

– И из-за него тоже, – кивнул Лонли-Локли.

Я вспомнил обдавший лицо жар, мой Смертный шар, осветивший прихожую...

– Шурф, а ведь я смог создать свой шар! Почувствовал твое колдовство, не понял, что это такое и... Слушай! А ведь я могу, пожалуй, все поправить!

Я вскочил на ноги, взбудораженный открывающимися перспективами. Может быть, из-за того, что Шурф, очевидно, из последних своих магических сил, наложил эту грешную защиту, я избавился от какого-нибудь пакостного заклинания, оставленного мне на память Тихим городом? И теперь я могу просто приказать ему, чтобы его магия вернулась?!

Надо сказать, что пока я бегал по комнате туда и сюда, запинаясь о собственные разбросанные ботинки, мой друг даже не проявил особого интереса к моим гениальным размышлениям.

– Ты ведь мне доверяешь? – спросил я его на всякий случай.

– Странный вопрос, Макс, – я готов был поклясться, что заметил скользнувшую по его лицу тень улыбки.

Я сосредоточился и особым образом щелкнул пальцами. Смертный шар как миленький сорвался с моих пальцев и влетел точно в лоб Шурфа. Я и забыл, какой противный при этом получается звук.

Не то чтобы я приходил в восторг от перспективы услышать от него «я с тобой, хозяин», но это было бы лучше, чем абсолютное молчание. По крайней мере, это бы означало, что у меня все получилось.

Лонли-Локли просто смотрел на меня немигающим взглядом, таким тяжелым, что я сам едва удерживался от того, чтобы брякнуть что-нибудь вроде «что угодно моему господину, великому и ужасному?».

Я уселся напротив него, вглядываясь в лицо.

– Шурф, ты чувствуешь что-нибудь?

– Да, – задумчиво ответил он. – Легкое жжение в месте соприкосновения с кожей и, пожалуй, все.

– То есть никакого желания принести мне клятву вассальной верности и вернуть свою магию ты не испытываешь?

– Я не совсем понял, что именно ты имеешь в виду, Макс, но попробуй все-таки приказать мне. Вдруг получится?

– Ты знаешь что, закрой на всякий случай глаза. Ну, понимаешь, чудеса и все такое.

Мой бывший коллега кивнул, соглашаясь, и выполнил мою просьбу. Я на всякий случай обдумал, что именно я хочу ему приказать – спасибо тому же сэру Шурфу за уроки! – и взялся за дело.

– Хочу, чтобы к тебе вернулась вся магическая сила, которой ты обладал перед тем, как стал Великим Магистром Ордена Семилистника! – торжественно изрек я.

Шурф тут же распахнул глаза и удостоил меня одобрительным кивком. Ну да, а то ведь я чуть было не брякнул «верни себе всю свою магическую силу». И получили бы мы оба Безумного Рыбника, вот было бы веселье...

Шурф вытянул руку, и мы как два ненормальных вытаращились на нее. Думаю, ни один в мире специалист по маникюру так не разглядывал обычные человеческие ногти, как мы сейчас.

И я увидел, как ярко и отчетливо проступили защитные руны на его пальцах. Честно говоря, давно я не испытывал такого ликования, как в этот момент. И такого ужаса, как в следующий – если, конечно, говорить о реальности, а не о сне.

Потому что Шурф вдруг захрипел, и его рука метнулась к горлу, словно пытаясь отодрать от шеи невидимую, душащую его удавку. Я позорно растерялся, пару секунд, пытаясь понять, что происходит. Я уж точно не приказывал ему задушиться!

– Нет! Шурф!

Вчерашний кошмар словно вернулся, демонстрируя себя во всей красе, только с другого ракурса. Он снова погибал, а я снова был беспомощным, как новорожденный младенец, не в силах отклонить неведомую опасность. И будить меня никто не собирался.

Борьба была явно неравной – точнее, и не борьба вовсе. Просто такой человек, как Лонли-Локли, не сдается без сопротивления. Но я с неприятной отчетливостью видел, как багровеет от натуги его лицо, как дрожит в немыслимом усилии рука, как судорожно вздрагивает грудь в попытке протолкнуть глоток воздуха, и ничего, ничего не мог сделать...

– Стань самим собой! – заорал я. – И освободись от моей власти!

И все кончилось.

Голова моего друга с глухим стуком ударилась о стену, и он хрипло, шумно вдохнул. Руны на ногтях побледнели и исчезли, снова превратившись в едва заметную тень. Он дышал жадно и часто, а я сидел на полу, ощущая себя так, будто в моем теле нет ни единой кости, и я растекусь сейчас здесь как жертва анавуайны, и даже скелета от меня не останется.

Слава всем грешным магистрам, аллаху, и кому там еще, что мне пришло в голову отменить действие этого своего шара.

Шурф попытался что-то сказать и закашлялся. Я бы на его месте просто убил бы меня без лишних слов – благо сэру Лонли-Локли для этого никакой магии не требуется, он и голыми руками меня вполне может укокошить. И, главное, есть за что.

– Спасибо, Макс, – хрипло и невнятно выдохнул этот невозможный парень, решивший меня, видимо, доконать.

– Спасибо? – мое изумление было таким неподдельным и глубоким, что его можно было разливать в пузырьки и прописывать в терапевтических дозах самым матерым скептикам.

– Ты вовремя, – пояснил он коротко и умолк.

– Да уж, я такой своевременный – самому страшно.

Я кое-как переполз и откинулся на стенку с ним рядом. Судя по всему, мой друг пытался договориться со своим телом и заняться дыхательной гимнастикой. Но тело с ним спорило и хотело дышать – жадно и много, а вовсе не в ритме вдоха на шесть.

– Знаешь, – я привалился к его плечу, потому что меня не то что ноги – даже задница в вертикальной позиции не держала, – а ведь если бы я не спас тогда этого Нуфлина, дырку над ним в небе, ничего бы и не было.

Шурф помолчал немного, стараясь вдыхать и выдыхать размеренно.

– Ты упрощаешь причинно-следственные связи, – наконец ответил он. – Мало того, что никто не может знать, какое из действий когда и к чему может привести. Но ты еще и не учитываешь такое количество параметров, что я даже не знаю, с чего начать опровергать выдвинутый тобой тезис.

– Это потому, что ты не приемлешь бинарную логику, – пояснил я. – А я, например, точно знаю, что если бы не я, Джуффин не смог бы запихнуть тебя в этот чертов Орден. Если бы не моя дурацкая идея, ты бы не начал задыхаться. Если бы не....

– Макс, ты не прав, – перебил меня Лонли-Локли, пожертвовав ради этого высказывания своим уважением к правилам приличия. – Вот тебе пример использования бинарной логики. Ты или прав, или нет. Так вот, сейчас – второй вариант. И, кстати, то, что я не люблю бинарную логику, вовсе не означает, что я не умею ей пользоваться.

Ну да. Пережить это вот все, а потом сидеть у стенки, прислонившись друг к другу на манер двух алкашей, пытающихся найти опору в этом неустойчивом мире, попутно решая вопрос взаимного уважения. И рассуждать при этом о бинарной логике. Это вот правильно, очень по-нашему.

– Я тебя только что чуть не убил, парень, ты это хоть понимаешь?

– Не ты, а связанные с моей должностью ограничения, очевидно, – тут же поделился своим выводом Лонли-Локли. – Очень разумно, кстати, не испепелять нарушившего клятву, а дать ему время одуматься и отменить содеянное. Вполне в духе сэра Нуфлина.

– Ну да, – не мог не согласиться я. – А то ж так Великих Магистров не напасешься, а он – известный скупердяй.

Шурф издал нечто среднее между смешком и кашлем.

– Зато мы выяснили, что твои Смертные Шары действительно работают.

– Кстати, а почему тогда ты так и не произнес эту чертову фразу? В смысле, не то чтобы услышать ее от тебя было моим тайным извращенным желанием, но почему эта штука подействовала только наполовину?

– Почему ты решил, что она подействовала наполовину? – удивился Шурф. – Эта штука, как ты изволил выразиться, подействовала именно так, как всегда действовала в твоем исполнении.

– А фраза? Сколько помню, все всегда говорили эту грешную фразу. То есть иногда я слышал и другие вариации ответа, но смысл оставался тем же.

– Видимо, дело в том, что моя преданность тебе, Макс, настолько очевидна, что не нуждается в подтверждениях.

Пару минут я переваривал это утверждение с позиций бинарной логики и вообще без всякой логики, потом отодвинулся и посмотрел на него.

Шурф Лонли-Локли рассеянно потирал шею, на которой уже проступала безобразная багровая полоса. Я пялился на его резкое, измученное лицо, прилипшие к вискам волосы, и не знал, что сказать. В целом, его слова не стали для меня шокирующим откровением – я не раз на собственной шкуре убеждался в их истинности. Но вот сказанные после того, как его едва не удушили из-за моей идиотской идеи, – они наполнялись каким-то особым, пугающим смыслом. Что-то вроде того, что его преданность и доверие ко мне едва не стали причиной его смерти, и он говорит об этом абсолютно спокойно.

– Что тебя так удивило? – видимо, Шурфу надоело затянувшееся молчание.

– Ничего, – буркнул я, прислоняясь к спасительной стене. – Меня, по-моему, уже невозможно удивить.

– А я все же попробую, – тихо хмыкнул он. – Чтоб ты знал: если бы ты не так сильно желал увидеть меня, я никогда не смог бы попасть в этот удивительный мир.

– Скажи еще, что ты – мое осуществившееся желание, – смутился я.

– Между прочим, – в голосе Шурфа отчетливо проскользнула обида, – твоя ирония неуместна. Быть твоим осуществившимся желанием – большая честь.

– По-моему, ты перегнул палку, дружище, – проворчал я.

– Что я перегнул? – изумился он и даже обвел глазами комнату, видимо, пытаясь отыскать эту самую гнутую палку.

– Ничего, – расхохотался я. – Абсолютно ничего ты не гнул!

Только своим истерическим смехом и полной на тот момент невменяемостью я мог объяснить то, что на долю секунды ощутил прикосновение его сухих губ к своему виску. Потому что ничем другим я это объяснить не мог.

Глава V

Что можно сделать после таких насыщенных не слишком приятными событиями и шокирующими новостями суток? Раньше у меня был бы однозначный ответ – поныть. Ну так то раньше, когда рядом всегда – ну почти всегда – были девичьи колени, ныть в которые приятно и полезно для здоровья. На худой конец, за неимением коленей можно было послать зов шефу, выслушать пару десятков ядовитых колкостей и преисполниться бодрости и смысла жизни, которые мой шеф каким-то образом полагал неразрывно связанными с немедленным приходом в Дом у Моста и выполнением рабочих обязанностей. Теперь я что-то сильно обнищал – ни коленей, ни шефа, только мой друг Шурф, на свою голову решивший погостить в моем мире. Изливать на него страдания собственной тонкой душевной организации, вызванные тем, что я его же случайно чуть не убил, – это как-то не очень справедливо. А между тем, я интуитивно чувствовал настоятельную потребность поставить точку в этом подзатянувшемся кошмаре. А со своей интуицией я предпочитал не спорить, она такая зануда, почти как Шурф.

Вот только что могло бы быть этой самой точкой?

И тут я вовремя вспомнил о том, что нахожусь в своем родном мире, и подавляющее большинство моих соотечественников уже давно бы прибегло к замечательному средству, идеально расставляющему все точки, запятые, многоточия и прочие знаки препинания во всех запутанных ситуациях. Сакраментальное «дайте две, а то одной много, а вот две в самый раз», нехитрая закуска в виде маринованных огурчиков и квашеной капусты и оживившийся сэр Шурф, которому планирующееся действо было разрекламировано как универсальное средство от горестей, применяемое в мире Паука. Ну а если он и заподозрил, что это самое универсальное средство слишком уж смахивает на обыкновенную пьянку, то благоразумно оставил эти подозрения при себе.

Попробовав предложенное, мой друг заметил, что при сходном эффекте напитка, качеством он значительно превосходит Джубатыкскую пьянь. Я преисполнился такой гордости, будто сам гнал этот, с позволения сказать, напиток, а теперь мы дегустировали плод моих неустанных трудов. И я тут же налил ему и себе еще – чтобы сравнить точно.

Судя по всему, за прошедшие сутки мой организм произвел такую дозу адреналина, что алкоголь в ней растворялся, даже не начав действовать. Выпив, я закурил и предался созерцанию сидящего напротив друга.

У Шурфа было такое лицо, будто он не просто пил со мной водку, а мысленно проводил разложение употребляемого напитка на химические элементы с параллельным подсчетом процентного соотношения каждого из них. Серьезное, в общем, такое лицо. Впечатление портила только багровая полоса на горле. И чем старательнее я пытался ее не замечать, тем чаще пялился на нее, разумеется.

Шурф дернул плечами, словно ощущая мой взгляд.

– Я не хочу тратить магию на то, что через несколько дней пройдет само, Макс. Обычная странгуляционная борозда.

– Грешные Магистры, откуда ты таких слов понабрался?

– Что значит: «откуда понабрался?», – переспросил Шурф с некоторым удивлением. – Я
не раз говорил тебе, что обладаю некоторыми знаниями в области целительства, видимо, ты меня, как всегда, не слушал.

– Да нет, это я отлично помню, – я благоразумно решил не вступать в дискуссию. – И даже на своей шкуре твои навыки не раз испытывал, просто слово какое-то дикое.

– Мне не кажется, что определение «дикий» уместно применять к словам, – пожал плечами Шурф.

Не знаю уж, какими неведомыми путями мысли в моей голове от целительства и диковинного слова перешли к магии, но факт остается фактом – мне немедленно захотелось проверить: действительно ли я снова могу колдовать? При этом я отлично сознавал, что заниматься этим при Шурфе будет, мягко говоря, не слишком этично. И от невозможности наколдовать что-нибудь прямо сейчас, соответствующее желание грозило просто пожрать меня целиком вместе с потрохами.

– Не мучайся, Макс, меня совершенно не смутит творимое при мне колдовство. Поверь, у меня было достаточно времени, чтобы пережить эту потерю, и сейчас я отношусь к ней с должным спокойствием.

– У меня что, все на лбу написано или ты мысли мои читаешь? – возмутился я, скрывая свою радость от полученного разрешения.

– Просто представил себя на твоем месте, – лениво объяснил мой друг. – Это было не слишком сложно, знаешь ли.

Я схватил со стола стакан, из которого пил, перевернул его и особым образом щелкнул пальцами по донышку. Раздался тонкий высокий звон, и донышко исчезло, превратив мой стакан в своего рода дырявую чашу, только без ручки. Надо сказать, Лонли-Локли наблюдал за моими действиями с явным одобрением.

– Хочешь попробовать, что получится, если выпить этот крепкий напиток из дырявого стакана? Интересная мысль!

Ясно, никакая потеря магии не сможет укротить его научного любопытства. Впрочем, ради него я с радостью поработаю подопытным кроликом. Я налил очередную порцию своему другу, а потом, волнуясь, поднял собственный стакан и плеснул в него. Водка замерла прозрачным кружочком, даже не собираясь переливаться. Я прикрыл глаза и выпил залпом, внимательно прислушиваясь к собственным ощущениям. Если честно, я бы предпочел, чтобы волшебным эффектом этого действия стало желанное состояние добродушного опьянения, при котором хочется любить весь мир, а в качестве бонуса было бы неплохо избавиться от похмелья наутро. Однако ничего не произошло, опьянения так и не наступило, только появилась уверенность, что все мои способности ко мне вернулись и сомневаться в этом просто глупо.

Шурф вгляделся в мое лицо, кивнул и вдруг протянул руку, требуя дать ему этот артефакт, сотворенный моими собственными стараниями.

Я заколебался. Просто живо вообразил себе, как он сейчас прольет эту грешную водку и что будет при этом чувствовать...

Но стакан, конечно, отдал. А что было делать?

Мой друг зачем-то покрутил его в руках и даже посмотрел в него на меня как через подзорную трубу. Потом взял бутылку и решительно налил себе несколько глотков.

Я едва удержался от вопля восторга – прозрачная жидкость даже не думала проливаться, а болталась себе в стакане, словно бы у него все еще было дно. По лицу Лонли-Локли было как-то не слишком похоже, что он удивился, он просто выпил налитое и вернул мне посудину.

– Интересные дела, – задумчиво сказал мне он. – Кажется, я понимаю, чем это можно объяснить. С одной стороны – это хорошая новость, но с другой...

Не успел я сгореть от любопытства и потребовать от него более развернутого комментария, как Шурф уставился на меня горящим, тяжелым взглядом.

– Макс, я настоятельно рекомендую тебе совершить прогулку прямо сейчас. И не возвращаться домой как минимум несколько часов.

Не успел я возразить, что на сегодня набегался и выходить на мороз очередной раз не испытываю никакого желания, как он добавил:

– Поверь, я прекрасно понимаю всю неуместность моей просьбы: гость выгоняет хозяина из дома, это действительно никуда не годится. И я намерен впоследствии просить у тебя прощения в любой форме, которую ты сочтешь приемлемой. Но, поверь, я настаиваю на этом только ради твоей собственной безопасности.

– А что мне угрожает? – лениво спросил я, снова закуривая и надеясь, что пока Лонли-Локли будет объяснять, какие именно неприятности могут поджидать меня в ближайшие часы моей жизни, я придумаю какой-нибудь весомый контраргумент, который позволит моей грешной пригревшейся тушке продолжать восседать на прежнем месте.

– Видишь ли, – он, наконец, отвел взгляд, – я как-то позабыл о том, что снадобья, оказывающие пьянящий или веселящий эффект, действуют на людей из другого Мира парадоксальным образом.

Тут я разом вспомнил Суп Отдохновения, сигарету с травкой и последовавшие за ней незабываемые подвиги великолепного сэра Шурфа в Кеттари, и мне стало смешно.

– Ну, если ты боишься, что проиграешь весь мой невеликий капитал, то я спокоен. Во-первых, мне должны заплатить гонорар, так что с голода мы с тобой не умрем. А во-вторых, я буду только рад, если ты немного развеешься.

Имелось еще и «в-третьих», которое я не стал озвучивать. А именно: прожив в моем мире пару месяцев, Шурф все еще очень слабо представлял, где именно находятся те самые злачные места, в которых можно что-нибудь выиграть или проиграть. Да и в казино, надо думать, играть ему не приходилось. По правде говоря, мне тоже. В общем, шансов повторить кеттарийский подвиг у Шурфа было мало.

– Я совершенно не боюсь проиграть твой капитал, Макс, а кроме того не перестаю сожалеть, что мое появление ввело тебя в непредвиденные расходы, особенно с учетом значительной разницы в оплате твоего труда в нашем Мире и здесь.

Я хотел что-то вставить, но он не дал мне этого сделать, вскинув руку, мол, не договорил еще.

– Я знаю, что ты хочешь мне сказать, и ценю твое благородство, а также утешаю себя надеждой, что когда-нибудь ты снова вернешься в Ехо, и я смогу компенсировать тебе все неудобства. Но сейчас я имел в виду нечто иное. Видишь ли, последний раз я пил из своей Дырявой Чашки перед тем, как совершить этот переход между Мирами, но с тех пор я даже не доставал ее, поскольку был уверен, что моей магии недостаточно для того уровня концентрации, который удерживает жидкость в сосуде без дна.

– Ну если так, то ты даже не представляешь, насколько я рад за тебя, дружище, – ввернул я.

– Я тоже рад, – согласился Шурф. – И мне приятно твое сопереживание, поверь мне. Просто проведенный эксперимент доказывает, что определенной части моей личности удалось ускользнуть от действия ритуала, и именно эта часть сейчас довлеет надо мной. Меня пугает ее непредсказуемость.

– А меня нет, – покачал я головой. – С Безумным Рыбником я знаком, с безупречно занудливой Истиной на королевской службе – тоже. И твердо уверен, что бояться этих замечательных ребят не стоит.

– Стоит, – сдавленно сказал Шурф. – Еще как стоит.

Что-то мне не понравилось в его голосе, не понравилось настолько, что некая часть меня тут же завопила о необходимости срочно делать ноги и вообще послушаться умного дядю и пойти прогуляться часов так на много, лучше до завтрашнего вечера.

Но я не успел ни разобраться с этим ощущением, ни ответить. В общем говоря, я успел только вдохнуть, да и то не до конца, поскольку закончить вдох мне не дали.

Все случилось с такой скоростью, что грохот отлетевшего в сторону кухонного стола я услышал только после того, как оказался в буквальном смысле приперт к стенке, и чудовищно сильные руки Шурфа едва не размазали меня по старым обоям, превратив в так называемый арт-объект, то есть в бесформенную кляксу

Ошалев от происходящего, я боролся изо всех и даже лягнул его, ничего, конечно же, не добившись. Я видел его глаза – ошеломительно близкие, горящие ярче любых ламп, потемневшие и абсолютно безумные. Во рту стало горько, видимо мое тело, встревоженное непосредственной угрозой, собиралось защищать непутевого меня самым простым и надежным способом. Впрочем, сейчас, как и тогда, на улице ночного Ехо, я не мог плюнуть в него, даже спасая собственную жизнь. Не мог – и все тут, что бы ни вселилось в него на этот раз.

Он вдохнул – громко и шумно, словно вобрав в себя мой запах, склонился еще ближе, так, что пряди его волос загородили мне окружающий мир – и вдруг отшатнулся. Не просто отшатнулся – отпрыгнул, едва не угробив плиту. Жалобно дрынькнула упавшая крышка чайника, а Шурф вжался в эту грешную плиту, закрыв лицо руками.

– Макс, – выдавил он, будто из последних сил. – Нашей дружбой тебя заклинаю – уходи немедленно!

Не передать, какое облегчение я испытал, услышав этот голос – нормальный голос моего друга, а не рык собиравшегося меня сожрать хищника.

Какая-то – весьма большая, по правде сказать, – часть моего сознания тащила меня в прихожую: напяливать на себя попавшуюся под руку одежду и выметаться, пока есть такая возможность. Но другая, та самая, которую я обычно и слушаю, не имеющая ничего общего с разумом, вопила о том, что бросать его одного сейчас нельзя. Этот проклятый сон, а затем и сегодняшнее происшествие... все словно подсказывало мне, что сейчас мой друг – идеальный убийца, самый опасный человек в Ехо – очень даже уязвим в чужом для него мире. Здесь я отвечал за него, а не он за меня. И испугаться его по-настоящему я не мог. Может быть, потому, что его Перчатки Смерти покоились в шкатулке, надежно убранные в комнате с момента его появления здесь. Но я был уверен, что даже если бы он и сейчас был в них – я не боялся бы его. Не смог бы, и все тут.

Я подошел так близко, что чувствовал, как он вздрагивает. Он не отнимал ладоней от лица, словно боялся снова продемонстрировать мне этот безумный жадный взгляд. А я – я никогда еще не видел своего невозмутимого друга таким. Борющимся с собственными эмоциями и проигрывающим. И проигрыш этот был по-настоящему мучителен. Зная Шурфа, не раз побывав в его шкуре, я представлял себе этот бушующий шторм, который он силился удержать. И не мог ему не помочь.

Мои руки легли поверх его пальцев, закрывших лицо, словно он физически пытался удержать свою спасительную маску. Не верилось, что еще сегодня днем я пытался отогреть его, ощущая этот внутренний холод, выплескивающийся вместе с его рассказом об утрачиваемой магии.

Сейчас он горел – и волны жара прокатывались и через меня, словно я стоял вплотную к костру.

– Почему ты не ушел?

– Я не оставлю тебя одного, – спокойно и твердо ответил я.

Что еще я мог сказать ему? Что все, что он мог со мной сотворить, ни в какое сравнение не шло с тем, что со мной уже случилось? Ну набросится он на меня, ну попробует, наконец, моей крови, не умру же я от этого. Где-то в глубине души я знал, что этот человек, совсем недавно сообщивший мне о своей преданности как о чем-то малозначительном и при этом очевидном, не сможет причинить мне серьезный вред. Ни Мастер Пресекающий, ни Безумный Рыбник, ни еще какая-нибудь неведомая мне грань его личности. Знал тем самым внутренним чувством, которое связало нас после обмена Ульвиара как близнецов.

И еще я знал, что безумие разделенное будет для него куда проще, чем безумие, переживаемое в одиночку. Он справится и один, этот Лонли-Локли, конечно он справится. Но зачем тогда нужен я? Стоять рядышком, не в силах ему помочь? Спасибо, я сегодня уже попробовал пару раз, и мне это, мягко говоря, не понравилось

И я обнял его, не зная, что будет в следующий момент. Главное, что это грешное «что-то» случится с нами обоими – а не с ним одним.

Я с тобой. Ты горишь – и я буду полыхать. Ты обратишься в лед – и я замерзну. Потому что нет никого ближе тебя. Потому что я не знаю, как ты сделал это, но ты пришел и постучался в мои двери. Потому что ты оставил все – ради меня. Потому что ты впустил меня в собственную душу, чтобы помочь мне. И никогда не ждал за это благодарности. Да и не мог он – тот сэр Макс из Ехо, который, кажется, канул в небытие еще в Тихом городе – испытать соразмерную благодарность. Зато я могу. И я тебя не оставлю.

Он перестал прятать лицо, его руки крепко вцепились в мои плечи – что-то среднее между объятием и пленом. Я не сопротивлялся ему, с пугающим меня самого равнодушием ожидая того, что может сотворить его рвущаяся на свободу суть. И это бесконечно растянувшееся в своей неизменности мгновение длилось и длилось. Он – сражался, где-то там, внутри себя. А я просто был рядом.

– Ты снова подтверждаешь мою правоту, – вдруг сказал он мне неожиданно спокойно прямо в ухо.

– И в чем именно ты снова прав? – улыбнулся я. Я не видел его глаз, только резко очерченную скулу, склоненную к моей щеке, но готов был поклясться, что во взгляде Шурфа сейчас мелькнула ответная насмешка.

– В том, что пребывание в твоей шкуре – самое страшное, что только может случиться. Я уже говорил, что тобой быть очень опасно, и сейчас снова в этом убедился.

– Вот так живу и даже не знаю, что я такой рисковый парень, – улыбнулся я в ответ куда-то в его подбородок. – Ты думаешь обо мне сейчас, потому что это проще, чем думать о себе?

Он помолчал, размышляя, – несколько размеренных вдохов и выдохов, ровный жар тела. Я был прав, я знал, что необходим ему сейчас – не потому, что моему другу непременно нужно было обниматься и вообще проявлять какие-либо нежности. А потому что я, не собирающийся защищаться от него, вплавленный в его горячие руки, был самым лучшим, самым сильным предохранителем. Тем единственным, ради чего – то есть кого – он мог справиться с чем угодно. Даже с собой.

– Я всегда думаю о тебе, – ответил он наконец с обескураживающей прямотой. – Иногда мне странно, что ты не знаешь этого. Не знаешь обо мне чего-то.

Я хотел сказать ему, что мы не виделись несколько лет, да и до того лет триста он жил, не подозревая о моем существовании, и, конечно, я не знаю о нем чего-то. Но это было бы нечестно, совсем не то, что нужно сейчас услышать ему, воюющему с собственным безумием.

– Просто я был дураком, Шурф. А сейчас поумнел немного, я надеюсь.

Я всем телом ощутил, как сбилось его знаменитое дыхание, но он тут же снова задышал медленно и размеренно.

– Мне тоже так кажется, – сказал он без тени иронии. – Хотя не уверен, что хочу этого для тебя. Это не делает тебя счастливым, Макс.

– Ну что поделать, – я обнаглел настолько, что переступил с ноги на ногу и удобнее прижался к его плечу. Раз уж я напоил своего друга, а теперь вынужден героически помогать ему в самоотверженной внутренней борьбе, могу я это делать хотя бы с комфортом? – В моем мире говорят «Преумножая знания, преумножаешь скорбь».

– А у нас говорят «Будешь все знать – станешь Великим Магистром», – вдруг усмехнулся он. В ответ на мое движение его горячие пальцы пробежались по моей спине, нашли какую-то точку на позвоночнике, нажали, и я охнул от короткой острой боли и наступившего за ней облегчения.

– Дырку над тобой в небе, Шурф, – рассердился я. – А раньше ты этого сделать не мог? Я уже не знаю, как сесть за этой грешной машинкой, чтобы спина не болела, а ты, оказывается, все это время мог мне помочь!

– Тебе надо было просто сказать мне об этом, Макс. Для того, чтобы так ощущать другого, нужен тесный контакт, как сейчас.

В его тон вернулась обычная интонация учителя, вынужденного который раз объяснять одно и то же не слишком умному, но все равно любимому ученику. И я понял, что шторм, сотрясавший скалы его самообладания, отступил. И ощущал, что он знает об этом моем знании.

Его тяжелые руки двигались по моей спине, словно живя какой-то своей самостоятельной жизнью. Короткие вспышки боли сменялись облегчением, и это повторялось и повторялось. Он словно благодарил меня за то, что я был с ним, что не ушел. Благодарил как мог – и, надо сказать, получалось это у него просто отлично.

Я размяк и теперь сам цеплялся за него, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в единое целое.

– Тебе не нужна для этого магия?

Он качнул головой, но потом все же не выдержал и воспользовался удобной возможностью восполнить очередной пробел в моих знаниях о мире.

– Ты помнишь, что болезни имеют свой запах? Так же и здесь, только боль проявляется на запахом, а скорее тактильным ощущением. А поскольку любой мало-мальски опытный знахарь не может не знать анатомии, то из этого ощущения и представлений о том, где и что находится в человеческом теле, складывается схема лечения. Которая во многих случаях – как сейчас – представляет собой навык тела и не требует магии.

Я улыбнулся ему в плечо, пользуясь тем, что он не может сейчас видеть моего лица.

– Видишь, Шурф, не зря тебя сделали Великим Магистром. Все в точности по вашей пословице.

В ответ он обеими руками нажал мою шею сзади так, что мне показалось, он сейчас ее сломает. Чтобы больше не насмешничал, наверное. Но вместо этого я с удовольствием покрутил головой, чувствуя себя как минимум родившимся заново. Пьяным я себя, кстати, до сих пор не ощущал. Видимо, водка с моим организмом встретились в какой-то другой реальности, а не на этой кухне.

Мой друг все еще продолжал удерживать меня одной рукой – бережно и без малейших усилий, как я сам держал бы, например, хомячка.

– Последнее время мне кажется, что в этой пословице мало веселого, Макс, – неожиданно сказал Лонли-Локли, и я наконец-то отважился заглянуть ему в глаза. Привычно-серые, полные спокойного сосредоточения.

– Я тебя понимаю, – кивнул я. – Но все равно, пусть я успел насмотреться на чудеса, но то, о чем ты говорил сейчас – до сих пор кажется мне совершенно удивительным волшебством. Наверное потому, что я к такому не способен, как не могу чувствовать запаха безумия или иной болезни.

– Ну, этому легко помочь, – отозвался Шурф со своей всегдашней флегматичностью и наклонился ко мне так близко, словно собирался одарить страстным поцелуем. В общем, сегодня я бы ничему не удивился, но он просто коснулся лбом моего лба, глядя мне в глаза, и произнес вслух какую-то непонятную распевную фразу.

Глава VI

Мир вырвался из меня и снова вернулся, полный запахов, звуков и света. Я смотрел на окружающее с высоты другого роста, обонял мириад ароматов и слышал, как за окном покачиваются деревья в длинном зимнем сне.

Прямо перед моим лицом оказался чей-то висок и пряди растрепанных волос, небрежно заправленные за ухо. Рука, очень знакомая такая рука, обнимала этого кого-то за спину, поддерживая. Я попытался понять, где же в таком случае мои собственные конечности, и пальцы с едва заметной тенью от защитных рун на ногтях шевельнулись, словно говоря мне – вот, мол, я.

От неожиданности я с грохотом сел на многострадальную плиту, потому что ноги у меня подкосились. Это было, кажется, еще более странно, чем все то, что происходило со мной до этого. Хотя уж что-то, но мою жизнь банальной не назовешь.

Очень знакомое лицо, мое собственное, оказалось прямо передо мной. В его выражении было нечто необычное, наверное, несвойственная мне серьезность.

– Что ты сделал? – голос звучал странно, я даже кашлянул, словно пытаясь вернуть привычный тембр. Мои собственные глаза, внезапно оказавшиеся отдельно от меня вместе с физиономией и остальным телом, серо-зеленые, даже не думавшие менять цвет, смотрели на меня встревоженно и с долей любопытства.

– Обмен телами, Макс. Очень простое заклинание.

– Обалдеть, – шокированно отозвался я. – Обмена Ульвиара тебе было мало?

– Ну ты же хотел почувствовать, как именно ощущается запах болезни и боль. А это, как я тебе уже говорил, навык тела. Можешь попробовать.

Если честно, сейчас мне больше всего хотелось попробовать сесть и больше не вставать. Причем не на плиту, а куда-нибудь пониже и поудобнее. Не то, чтобы Шурф был выше меня на целый метр, но смотреть с высоты его роста оказалось непривычно. А смотреть на себя с высоты его роста – вообще дико.

– Я пойду умоюсь, – сказал я и деревянной походкой направился в ванную. Едва не врезался лбом в дверной косяк и неожиданно подумал о том, что наш мир должен казаться Шурфу очень... низким.

Вода имела запах, точнее, целый набор запахов. Железа, земли, чего-то химического, заставившего меня поморщиться. Мимика давалась с трудом – лицо моего друга явно не было приспособлено к таким гримасам.

Он ждал меня в коридоре, вероятно, собираясь приступить к разъяснением, как именно это все работает. На самом деле, заговорив об этом, я не имел в виду, что желаю немедленно овладеть новым знанием. Вот когда-нибудь потом, соответствующим образом приготовившись и морально настроившись...

В общем, сейчас потребую обратно свою тушку, мне в ней как-то привычнее.

Однако новое знание само свалилось на меня, не спрашивая позволения, как и всегда. Я внезапно и очень ярко ощутил, что граница между разумом и ощущениями тела у меня и у Шурфа пролегает совершенно иначе. И что самое пикантное – понял я это, вытаращившись на себя самого. Подозреваю, что на невыразительном лице Лонли-Локли, которое я временно позаимствовал, мое изумление смотрелось дико.

Жажда и голод одновременно – вот как ощущал он свою уходящую магию. Зияющей дырой внутри, отчаянным воем уходящей силы, жадно и громко требующей немедленного наполнения. И источник этого наполнения был совсем рядом – протяни руку и возьми. Так легко и так невозможно.

Я помнил по обмену Ульвиара, как мой друг воспринимает меня: с некой долей постоянного изумления этим дерзким человеком, не боящимся его, подшучивающим, не защищенным. Забавное такое чувство, я потом еще долго размышлял, где именно в его загадочной душе таится та глубокая привязанность, которую он ко мне испытывал.

«Мое», – говорило принадлежащее мне сейчас тело. «Присвоить. Выпить. Обладать». И – внезапно и сильно, дрожью по позвоночнику: «Не причиню вреда. Никому не отдам».

И еще это чертово тело двигалось быстро, очень быстро. Я навис над своим собственным лицом и ощутил, как мне в грудь властно уперлась ладонь.

– Макс.

Мой голос, приправленный спокойствием Шурфа, прозвучал как приказ.

Я отступил от него, прижимаясь к стене.

– Сейчас я прочитаю обратное заклинание, – спокойно сказал он. – Не двигайся.

Я не двигался, даже не собирался. Потому что боялся не справиться с собой – точнее со своей временной оболочкой. Но любопытство оказалось сильнее.

– Подожди, – сказал я.

Оказалось, что смотреть на себя глазами Шурфа очень интересно. Он видел меня совсем не таким, каким я отражался в зеркале. И не потому, что его зрение было намного острее моего. Он видел – ощущал меня – будто бы всем своим существом. Я был для него щекочущим нервы беззвучным рокотом клубящейся магической силы, бесконечно текущим водопадом магии под хрупкой человеческой оболочкой. И еще – его тело... любило меня. Нет, я не знал, как это описать. Слова моего родного языка, наиболее подходящие к такому случаю, обозначают скорее что-то плотское, телесное, и применить их значило оскорбить нас обоих откровенной похабщиной. В его случае граница между физическим и духовным была куда тоньше, а ощущения – куда богаче, чем у нормального человека. Я был для него своего рода источником наслаждения, возникающего от простого присутствия рядом. Да, его тело с радостью обладало бы моим. Понимать это было дико, но кто я такой, в конце концов, чтобы подходить к существу иного мира (назвать его человеком у меня сейчас не повернулся бы язык) со своими убогими мерками? Но это не было вожделением, вернее, не только и не столько вожделением. Так тянутся друг к другу магниты двух полюсов, так растение стремится к солнцу и свету. Естественно и правильно – вот как это было.

Шурф терпеливо ждал, устремив на меня несвойственный мне самому пытливый взгляд. Кажется, он понимал, что со мной происходит, и готов был помочь, если я с этим не справлюсь.

– Почему так? – спросил я, зная, что он поймет.

– Не знаю, – мои голосовые связки явно не были предназначены для привычной ему безразличной интонации. – Джуффин не раз говорил, что одно из твоих самых больших желаний – это чтобы тебя все любили. Кто я такой, чтобы спорить с магией Вершителя?

– НЕТ!!! – рявкнул я. Ого, оказывается, Шурф может орать так, что вокруг, небось, все соседи подпрыгнули. Просто он этого никогда не делает, и правильно, я сам от этого вопля чуть не оглох. Взял себя в руки и машинально сделал глубокий вдох и медленный выдох. Надо признать, в теле моего друга эта дыхательная гимнастика оказалась действительно эффективной. – Я не хочу, чтобы все вокруг меня происходило из-за этой дурацкой магии, из-за того, что я Вершитель. Хоть что-то хорошее может в моей жизни случиться просто потому, что я такой, какой есть?

– Думаю, да, – спокойно ответил он. – Видишь ли, на самом деле то, что ты Вершитель, никак не влияет на мое отношение к тебе. Тем более, что я воспринимаю тебя именно так практически с нашей первой встречи, Макс, и твоя... функция тут не при чем.

– Это здорово, – искренне сказал я. – Ты даже не представляешь, насколько это важно для меня, дружище.

– Я рад, что тебя не смущают те ощущения, которые ты должен сейчас испытывать в моем теле, – сказал он с заметным облегчением. – Все же наши воззрения очень различны, и сейчас, будучи отчасти тобой, я понимаю это особенно остро.

– Ну не могу сказать, что мне очень нравится то, что меня не отказались бы съесть, – хмыкнул я, с трудом удержавшись от того, чтобы растянуть уголки рта пальцами. Слишком уж плохо умело улыбаться это лицо. – Но утешает то, что до сих пор не съели.

– Ты ведь понимаешь, что жажда обладания твоей магией – это всего лишь реакция на твое могущество, а не то, что я чувствую на самом деле, – укоризненно качнул он моей растрепанной башкой.

– Да,– серьезно кивнул я, понимая, что больше подшучивать нельзя. Что еще пара фраз в том же ключе – и обижу его так, что никогда не выпрошу прощения. И поделом. – Я пошутил. Просто всего слишком много.

Он кивнул и притянул меня к себе за плечо так легко, словно его недюжинная сила все еще была при нем. Я послушно наклонился, и мы соприкоснулись лбами, разделяя ощущения на двоих. Глаза в глаза, проникая в самую суть, совершенно не зависящую от оболочки, в которую она заключена. Я чувствовал его – свое – дыхание. Слышал едва различимый шепот заклинания, которое он говорил. Я был где-то между везде и нигде, и когда мир снова сделал оборот вокруг меня, я все еще держал Шурфа за плечо и не собирался отпускать. А он и не думал вырываться, словно ожидая моего решения и подчиняясь ему заранее.

Он снова был выше меня и сильнее в разы, и его присутствие успокаивало. Делало мой личный мир правильным. Годным на то, чтобы в нем существовать. Я прикрыл глаза и коснулся губами его подбородка. А затем уголка губ – подтверждая.

Его руки сомкнулись на моей спине, впечатывая меня в него, пальцы скользнули в волосы, лаская затылок. Это нельзя было выразить словами, потому что сказать «мы целовались» – все равно что ничего не сказать. Я давал ему изучить себя – так, как он хотел. Я доверял ему, зная, как тонка та грань, что отделяет его от безумия. Его губы медленно, смакуя, ласкали мои, отдавали горечью его отравленной крови, и я пил эту горечь, как амброзию.

Ты не один – такой, потому что нас двое. Но ты один, потому что – единственный. Потому что никогда и никого не было в моей жизни так. И не будет – я знал это твердо. Единственная аксиома, в которой нельзя усомниться. Потому что я готов потерять что угодно: себя, Ехо, свою жизнь, свою магию, свое-что-хотите, – но не тебя. Потому что ты – настоящий. И с тобой рядом можно дышать, а не задыхаться.

Хорошо, что я только что побывал в его теле. Сейчас меня не смущало то, что мы делали посреди моей тесной прихожей, потому что его отношение к происходящему все еще имело надо мной некоторую власть, и оно было весьма далеко от пошлости.

Он изучал меня. Наслаждался моим доверием. Смаковал каждое медленное движение. А мне оставалось только завидовать ему: по сравнению с тем водоворотом ощущений, в котором купался он, мое собственное восприятие было слепо-глухо-немым. Но я старался извлечь из него все, что мог – жар от его жесткого тела, бережность прикосновений, дыхание на коже, щекочущие лицо волосы и острую до боли нежность.

Ни одного неверного движения, фальшивого звука. Только беспощадное знание, что самое лучшее, самое счастливое в моей жизни происходит здесь и сейчас. Не повторится, не вернется. Но оно есть – и это моя самая большая удача.

Мир свернулся вокруг нас в тугую спираль, опаленный тем пошлым словом, которое слишком потаскано, чтобы я его использовал. Сейчас это был мой мир, самый лучший на свете, самый прекрасный.

Где-то там, в неизмеримых парсеках пространства отсюда содрогнулся Стержень другого Мира, заставив отозваться стоном живые камни Холоми. Я знал это, но как же мне было все равно...

– Макс... Макс! – его пальцы особым образом коснулись моего затылка, и в голове прояснилось. Пришлось открыть глаза и сфокусироваться на лице Шурфа, слишком серьезном, чтобы соответствовать безнадежно упущенному моменту.

– Мм? – что-то я не был уверен, что способен сейчас на человеческую речь.

– Так нельзя, – твердо сообщил он. – То есть, я безмерно счастлив, что вызываю у тебя такие эмоции, но мы должны остановиться.

Сказано все это было примерно тем тоном, который придуман специально для скучных рабочих совещаний, на которых обсуждаются наилучшие формулировки для служебных записок, подаваемых в Канцелярию Скорой Расправы.

Обидно, черт. Только что я наслаждался своей ролью филантропа, позволяя то, чего ему действительно хотелось, но внезапно оказался просителем. То есть я бы, конечно, обиделся, если бы хуже знал Лонли-Локли. Или если бы не понимал, чего ему стоило остановиться. А я примерно понимал.

– Почему?

Если он сейчас скажет, что какое-нибудь Великое Правило запрещает ему целоваться в прихожей, оборудованной менее, чем семью лампами или еще что-нибудь в этом роде, я в него плюну наконец. Честное слово.

Он отодвинулся от меня, прислоняясь к стене, и я понял, что все это действительно дается ему нелегко. Такого лица у него я не видел даже когда объявил о существовании Незримой Библиотеки – а это что-нибудь да значит.

– Потому что ты очень близко подошел к тому, чтобы разрушить наш Мир, – сказал он тихо. – А я не могу тебе и себе этого позволить. Я, видишь ли, к нему в некоторой степени привязан. Но даже не это главное. Просто такого нам не простят, понимаешь?

– Кто не простит? – тут же заинтересовался я. Нет, понятно, что я и сам себе не прощу, если тот прекрасный Мир развалится на куски по той причине, что нам пришло в голову целоваться в моей затоптанной прихожей, но все-таки хотелось бы понять механизм этого явления.

Мой друг молча развернулся и ушел на кухню. Пришлось последовать за ним: вдруг он прячет неведомого грозного кого-то, разрушающего миры, под раковиной, и я сейчас с ним наконец-то познакомлюсь?

На самом деле, я словно бы играл с самим собой в то, что ничего не случилось. Было обидно, что все закончилось, а еще поджилки тряслись потому, что оно вообще происходило. Но лучше уж я привычно пошучу про себя пару раз, чем закачу истерику или еще что-нибудь похлеще. Я ведь могу. Но не буду.

Шурф действительно обнаружился возле раковины, но не вытаскивал из-под нее какого-нибудь великого Магистра древности, а просто приглаживал влажными ладонями растрепавшиеся волосы.

– Я хотел бы попросить у тебя разрешения, Макс, – Лонли-Локли произнес эту фразу с такой серьезностью, словно я должен был позволить ему дышать. Ну или читать, что для моего друга примерно одно и то же.

– Разрешаю, – быстро сказал я. Ну чего мучить человека.

Шурф укоризненно качнул головой.

– Видишь ли, я могу дать ответ на твой вопрос. Собственно, я и пришел за тем, чтобы поделиться с тобой неким знанием, которое представляется мне необходимым в твоей ситуации. Но видишь ли, проблема в том, что... Ты помнишь, что надо сделать для того, чтобы вовремя вернуться с Темной Стороны?

– Примерно, – кивнул я. Все-таки он слишком серьезно все это говорил, чтобы я мог продолжать прикидываться легкомысленным идиотом. – Надо оставить себе зарубку в реальности, скажем, хотеть вернуться в тот же самый день, из которого ушел, в то время, как придет вечерний курьер с почтой из дворца, например. Ну или еще что-то в этом роде.

Он кивнул, и продолжил:

– Да, и я тоже оставил себе подобную зарубку. Я должен буду вернуться после того, как расскажу тебе то, что знаю. А мне хотелось бы побыть тут еще немного, если ты позволишь. Но если ты сочтешь, что получить ответ на заданный тобой вопрос важнее – я тебя пойму. Сам не знаю, что бы я выбрал в твоей ситуации.

– Шурф, а может ну его, этот грешный вопрос, – вздохнул я. – Не надо мне никакого знания, жил без него и дальше проживу. Лучше ты оставайся.

Он отвернулся от меня и завозился с плитой, спичками и чайником. Видимо, пытался найти правильную формулировку для ответа.

– Ни ты, ни я, – мы не останемся тут навсегда. И ты это знаешь не хуже моего, Макс. Но видишь ли...

Он снова умолк, повернувшись ко мне. Теперь мы стояли так близко, что мне волей-неволей вспомнилось то, что несколько минут назад происходило в прихожей. И ему тоже, – я видел это по его глазам. Куда проще было бы разделить эмоции, чем выдавливать из себя эти грешные слова, да еще и следить, чтобы они были точными и подходящими.

– Видишь ли, я не хотел бы, чтобы ты и дальше действовал вслепую. Не люблю, когда мной манипулируют. Ну или тобой, в данном случае это не меняет сути дела.

Клянусь чем угодно, что мы оба подумали об одном и том же. Точнее, не о том, а о ком.

– А что: если манипулировать начнут в открытую, от этого, думаешь, что-то изменится?

– В твоем случае да. И уж я точно не хотел бы утаивать от тебя важную информацию. Это не в моих правилах.

У него было спокойное и строгое лицо, обычное такое лицо Мастера Пресекающего, который собирался выполнить служебное поручение. Он действительно думал, что я могу захотеть немедленно получить эту грешную информацию, и был к этому готов. А вот я – нет. То есть вся его серьезность меня, конечно, впечатлила, но не настолько, чтобы променять его утренний кофе и наше совместное существование на тайны Вселенной. И вообще, я еще на коньках не научил его кататься. И библиотеку он прочитал, кажется, не всю. И энциклопедия вон на середине открытая лежит. Конечно, Шурф пожертвует всем этим из чувства долга, ну а я – эгоист. Не новость, кстати.

– Знаешь, ну их к черту, эти твои тайны. Не хочешь говорить – не надо. Точнее, ты хочешь, а я не хочу. Поэтому и не надо.

Я судорожно пытался найти какую-нибудь нейтральную тему, и конечно же вспомнил о жратве. То есть о выпивке.

– Слушай, а мы с тобой почти всю бутылку приговорили!

На самом деле, я действительно удивился. Из меня вообще фиговый ценитель крепких спиртных напитков – я быстро пьянею и начинаю творить всякую ерунду. А сейчас чувствовал себя трезвее трезвого. Впрочем, вполне возможно, что Шурф, пребывая в моем теле, заставил его экстренно прийти в себя. Хотя я и до этого был не то чтобы пьяный.

– А ты не заметил? – искренне удивился он. – Мне кажется, это верх рассеянности с твоей стороны – не обратить внимания на то, что мое поведение в последний час значительно отличалось от обычного.

То есть все, что случилось – это потому, что он слегка перебрал? Ну ладно, попытка закусить мною, прижав к кухонной стенке – несомненно. А все прочее?

– Ты хочешь сказать, что этот грешный поцелуй и все прочие подобающие случаю эмоции имели место быть только потому, что ты выпил водки? Всегда знал, что я могу по-настоящему понравиться только кому-нибудь до изумления пьяному.

И улыбочка вышла насмешливая что надо. Все-таки не зря я столько времени провел рядом с Джуффином, только что в рот ему не заглядывал. А он – величайший мастер делать хорошую мину при плохой игре. Просто-таки непревзойденный.

У Шурфа закаменели плечи. Я практически слышал потрескивание, с которым мой друг превращался в камень. Он вообще никогда не обладал живой мимикой, но настолько отрешенное и неподвижное лицо у него становилось только тогда, когда дела были совсем плохи. То есть так, что дальше некуда.

А потом я заглянул ему в глаза и испугался. Сейчас он был куда больше похож на безумного, чем в тот момент, когда набросился на меня на этой же самой кухне. Тогда у него в глазах была хотя бы жажда, а сейчас – безразличная пустота.

– Кажется, я неудачно пошутил, Шурф, прости, – пробормотал я, пытаясь увидеть хоть проблеск жизни в этом куске гранита, который еще минуту назад был моим другом.

Не помогло.

Лучше бы он попытался меня убить за оскорбление собственных чувств, честное слово.

Тогда я сделал то единственное, что могло помочь. Нашел своей рукой его ледяную – опять ледяную! – ладонь и сжал ее. А потом сам прижался к нему, уютно приткнувшись
лбом в шею и прикрыв глаза.

Ну же, читай меня как открытую книгу, не стой столбом. Неужели не понимаешь, что все это – только из-за того, что я боюсь, как бы случившееся не оказалось очередным наваждением? Лучше уж самому поверить в это заранее, чем ждать, пока Судьба ткнет меня носом и посмеется, потому что если это все – не настоящее, то я же и сдохнуть могу. Причем окончательно.

Не знаю, прочитал ли он мои мысли, или просто сам понял что-то, но я услышал, как он глубоко вздохнул. Не дышал он все это время что ли...?

И я снова ощутил это едва заметное касание губ к виску. Легкий такой поцелуй на грани между «было» и «почудилось».

– Все-таки для Вершителя ты невероятно плохо умеешь формулировать свои мысли и чувства, Макс, – сказал мне наконец этот невозможный парень.

– Я не Вершитель, я только учусь, – буркнул я, просто чтобы что-нибудь ответить.

– Ты учишься, но ты уже Вершитель, – возразил Шурф. – Я уж было успел подумать, что это действительно то, чего ты хочешь на самом деле.

Подумал и добавил, вероятно, специально для тупого меня, а то ведь могу и не понять:

– Хочешь, чтобы все случившееся оказалось нелепым происшествием, вызванным воздействием этого крепкого напитка, и ничем более.

– Знаешь, Шурф, я заметил, что ты во всяком деле пытаешься достичь совершенства.

– Стараюсь по крайней мере, но почему ты вспомнил об этом сейчас?

Его потеплевшие руки снова обняли меня за плечи, как бы показывая, что он все понял правильно и снова здесь, со мной

– Потому что когда ты пытаешься быть идиотом, у тебя это тоже получается по высшему разряду, – буркнул я. И мстительно порадовался, что уложил его на лопатки. – Я чуть было не поверил.

– Я не идиот, я только учусь, – ответил он мне совершенно спокойно.

Я не выдержал и рассмеялся. Ну как всегда, в общем, когда понимал, что сказать мне нечего. Он опять меня уделал, и не могу сказать, что не был этому рад.

Глава VII

– Мне кажется, сегодняшняя ночь – не лучшее время для сна, – сказал Шурф, когда мы напились чаю, убрали все следы попойки, перебрались в комнату, и я даже успел написать почти половину от ежедневной нормы.

Если честно, я боялся той неловкости, которая нередко возникает между людьми, внезапно сблизившимися до самого не могу, а потом осознавшими, что зря они все это затеяли. Но слава всем магистрам и кому там еще, никакой неловкости между нами не было. Наверное, зря я боялся, все-таки я – феерический трус.

Я уселся на свое «рабочее место» и расчехлил машинку, Шурф устроился в кресле в самой непринужденной позе, на которую был способен: с идеально прямой спиной, скрестив длинные ноги едва не посреди комнаты и положив на колени раскрытую энциклопедию. Я покосился на него и обнаружил, что сейчас его присутствие ощущалось для меня уютным домашним теплом, а вовсе никакой не неловкостью. Вот и славно.

В общем, не могу сказать, что его внезапная реплика лишила меня вдохновения или еще чего-нибудь, но я изобразил на лице подходящее случаю недовольство оторванного от важного дела человека и обернулся.

– Почему?

– Потому что я, конечно же, защитил твою квартиру, но на всякое мощное заклинание всегда может найтись еще более мощная противодействующая сила.

– Погоди, то есть ты хочешь сказать, что нас придут бить во сне сегодня? Или что мне опять кошмары начнут снится? Или тебе?

– Рад, что ты знаешь, про Сонных воинов, Макс, но вот на твои вопросы у меня нет точного ответа. Только предчувствие.

Что такое шурфовские предчувствия, я уже знал. Если говорит «береги голову от бабума», значит точно встретится какой-нибудь сумасшедший мертвец, который начнет целиться в меня из этого грешного бабума, и не абы куда, а именно в голову. В общем, стоит прислушаться.

– Ну так давай не будем спать сегодня, подумаешь. Одну ночь и я спокойно перебьюсь, а о тебе и говорить нечего.

– Да, – кивнул Шурф, – У меня действительно есть некоторый опыт в этой области.

– Ма-а-аленький такой незначительный опыт, – хихикнул я.

Мой друг бросил на меня укоризненный взгляд и вернулся к своей драгоценной энциклопедии.

Ну и конечно, Шурф оказался прав. То есть никто не собирался идти спать, просто через полчаса я ровно посреди фразы вдруг очень близко увидел клавиши печатной машинки с полустертыми буквами, а в следующий момент уже оказался в каком-то неведомом мне месте, отчаянно похожем на Хумгат. С той только разницей, что никаких дверей здесь не было – ни туда, ни оттуда.

Ну, зато и никакого Тихого города в окрестностях не наблюдалось, уже хорошо. Я внимательно посмотрел под ноги: на чем я вообще стою-то в этом самом непонятно где? Под ногами обнаружился вроде как пол, по крайней мере там было что-то серое и твердое. Но самое главное, я увидел, что обут в свои знакомые и привычные сапоги с драконьими мордами. И Мантия Смерти была на месте, и даже тюрбан. Словом, здравствуй, сэр Макс, дружище, давно не виделись. Вижу тебя как наяву, себя то есть.

И что дальше?

Я уже хотел было, наконец, сдвинуться с места. Ну то есть как: если ты ожидаешь приключения, то существует, конечно, некоторая вероятность, что оно найдет тебя где угодно, но идти ему навстречу куда веселее, да и привычнее. Но сейчас я вдруг почувствовал, что идти никуда не надо. Надо оставаться на месте, неведомо почему.

Не успел я разобраться в природе своих ощущений, как меня довольно сильно толкнули в спину. Я тут же вскинул руку с уже сложенными особым образом пальцами, но все-таки сначала обернулся. И хорошо, что обернулся.

– Извини, Макс, – вежливо сообщил мне Шурф. – Я не хотел тебя задеть.

Я встретился с ним глазами и тут же выпалил:

– Я не спал! – потому что укоряющий взгляд в его исполнении всегда действует на меня как присутствие директора школы на разгильдяя и двоечника. Хочется каяться, оправдываться и для верности шаркать ножкой.

– Я знаю, – ответил он коротко. Глаза у него стали настороженными и цепкими, такими, что я тоже принялся осматриваться. Впрочем, не слишком старательно, поскольку вокруг ничего интересного не было, кроме самого Шурфа. А я уже и забыл, каким грозным и прекрасным одновременно он выглядит в этом своем белоснежном лоохи до пола, строгом тюрбане и в исчерченных рунами огромных защитных рукавицах. Просто-таки старый добрый Мастер Пресекающий во всей красе.

– Где мы, Макс? – флегматично спросил он.
– А я думал, ты знаешь, – удивился я.
– Как ты помнишь, я не слишком опытный странник между мирами, – тут он сел прямо на «пол», или во всяком случае на ту точку пространства, на которой мы стояли, сделал незаметное движение рукой и принялся натягивать сапоги. – Кстати, с собой я брал обувь твоего мира. Интересный феномен.
– А ты как сюда попал?
– Ты исчез, – пожал он плечами. – Я пошел за тобой, предварительно подготовившись. Встал на след.

Он деловито снял защитные рукавицы, и они исчезли в его сияющей ледяным убийственным светом ладони. Я дождался, пока он закончит свои приготовления, и взял его за руку. Точнее, почти взял за руку, поскольку сэр Лонли-Локли успел ее отдернуть.

– Мне кажется, оставаться сейчас в защитных перчатках неразумно, – пояснил он. – Мы не знаем, какие опасности могут нас подстерегать. Так что, пожалуйста, будь аккуратен, Макс.

– Да уж, – с чувством согласился я, осознав, что едва не стал кучкой пепла по собственной рассеянности. – Просто я боюсь, что мы потеряемся.

В общем, я чинно взял его под ручку, и мы пошли вперед как заправская парочка.

Некоторое время вообще ничего не происходило. Я на всякий случай пялился во все стороны и вообще делал вид, что я настороже. Но на самом деле, когда рядом шествует сэр Лонли-Локли в своем облике Истины и без защитных рукавиц, моя бдительность куда-то улетучивается. Тем более, что ничего интересного вокруг не происходило. Мы просто шли куда-то через серую пустоту, видя шага на два-три вперед себя. За нами и перед нами смыкалась все та же невнятная серая материя. Если бы я не попал сюда на пять минут раньше Шурфа, я бы вообще решил, что это именно его белоснежное лоохи освещает нам путь. Что-то там было связано с этим грешным лоохи, но я не мог вспомнить, что именно.

– Я все-таки не понимаю, куда мы попали и почему нас сюда занесло, – пожаловался я вслух.

Мой безупречно воспитанный друг чуть повернулся, словно бы внимательно прислушиваясь к моим словам.

– А что ты помнишь последним, Макс? До того, как попал сюда.

– Я печатал, а ты читал. Потом я оказался здесь, вот и все.

– Да, странно, – отозвался он тем равнодушным тоном, каким за светским обедом просят передать солонку. – У меня есть несколько вариантов происходящего, но я пока не знаю, к какому из них склониться.

– Спасибо, что ты тоже пришел сюда, – вздохнул я. – Правда, теперь мы тут, кажется, застряли вдвоем. Какие у тебя там есть варианты происходящего? А то скучно как-то, хочется наконец понять, чего нам тут ждать, и чтобы уже что-нибудь начало происходить. У меня там, между прочим, страни...

И вокруг стало светло, как будто вместо совершенно обычного бурчания я гласом божьим рявкнул: «да будет свет!». И перед тем, как зажмуриться от неожиданности, я увидел, что спереди на меня катится, набирая скорость, огромный клубок. Локоть Шурфа, за который я держался, куда-то исчез, но не успел я запаниковать, как ощутил его спину, толкнувшуюся в мои лопатки и прижавшуюся к ним. По коже пробежала щекотка какого-то заклинания, и я почувствовал спокойное сосредоточение своего друга, накатывающуюся на него опасность, и понял, что только так, спина к спине, и можно противостоять всему неведомому, что явно собиралось на нас напасть. В общем, говорить об этом всем долго, а ощущений хватило всего на пару секунд. Да и некогда было на них сосредотачиваться: смаргивая набегающие от яркого света слезы, я таращился на все увеличивающуюся в объеме сферу, которая явно намеревалась нас раздавить.

«Макс! – Безмолвная речь Шурфа громыхнула в моем сознании листовой сталью. – Смертный Шар! Что ты медлишь?»

Откуда-то из-за моей спины полыхнуло алмазным нестерпимым блеском – он уже пустил в ход свою смертоносную руку. Я прищелкнул пальцами, и мой зеленый шарик послушно возник у запястья, ожидая, пока я задам ему траекторию.

Я бы объяснил ему, из-за чего я медлю, но Лонли-Локли уже сражался с чем-то, подступающим к нему сзади, и явно не мог оценить весь ужас того, что к нам стремительно приближалось. Огромный – до неба, точнее до того, что тут можно считать небом – летящий на нас мяч состоял из плотно прижатых друг к другу человеческих тел. Распяленные в немом крике рты, вытаращенные от ужаса глаза, изломанные позы, и что самое жуткое, все эти люди были живыми.

Я содрогнулся, и шар все-таки слетел с моих пальцев, увеличиваясь в размерах и поглощая нарастающим зеленым сиянием эту чудовищную фантасмагорию.

– Я с тобой, хозяин! – проревел тысячеголосый кошмарный хор, окатив меня невыносимым зловонием их дыханий, от которого у меня едва не слетел тюрбан.

– Перестаньте страдать! – заорал я в ответ, хотя убить этих несчастных казалось мне вполне гуманным.

Шар тут же исчез, сменившись не менее зловонной огромной пастью, причем все прочие части тела ее обладателя терялись в пространстве. Во всяком случае, очередной зеленый шар, влетевший прямо в горло чудовища, полыхнул стеной до горизонта, и пасть пропала, жадно клацнув напоследок зубами.

В следующие мгновения, растянувшиеся на часы, я успел испепелить сжимающиеся стены неведомого города, поднырнуть вместе с Шурфом под струю лилового яда, пущенную крылатой рыбой с двумя хвостами, воздвигнуть стену из ветра перед ордой трехногих дикарей, несущихся на нас с явным намерением сожрать (я даже пару котелков соответствующего размера в толпе углядел, но заниматься этнографическими наблюдениями не стал по понятным причинам). Чудесное заклинание, наложенное моим другом, позволяло нам свободно наклоняться, и приседать, и резко прыгать вперед, и при этом каким-то неведомым образом постоянно чувствовать защищенную спину. Я ощущал, что ему тоже приходится не сладко, – уж не знаю, какого рода опасности выпали на его долю, но когда я развернулся, пытаясь рассечь на несколько частей стягивающую вокруг нас свои смертельные кольца огромную змею, то увидел, что Шурф сражается не с неведомо откуда взявшимися созданиями, а с людьми. Вспышки заклинаний и взметающиеся щиты так и полыхали между ними. Во всяком случае, его враги стояли на двух ногах, имели всего две руки и одну голову. Повезло ему, не то что мне, который перед этим едва успел увернуться от не слишком дружественных объятий разъяренного гигантского гекатонхейра.

Какой-то не занятой в сражении частью своего сознания я успевал думать о том, что все это, наверное, невероятно смотрится со стороны. Дикая такая, первобытная красота. Белоснежное лоохи моего друга и моя черная с золотым мантия, полощущиеся из-за налетающих порывов ветра, нестерпимый блеск его смертоносных рук и изумрудная яркость моих шаров, Смерть и Истина, сражающиеся, как одно целое. Собственно, почему бы нет? Смерть редко бывает приятна, но уж истинна-то она всегда. Истинна и окончательна...

Похоже, это были мысли сэра Шурфа, которыми тот неосознанно со мной поделился. Потому что мои собственные умственные способности были напрочь заняты чем-то вроде беспрерывного вопля: «что это еще за очередная хрень?».

Я уже начал всерьез мечтать о бальзаме Кахара; пальцы, пославшие несколько дюжин Смертных Шаров – то есть куда больше, чем я в принципе мог – просто занемели.

«Макс, тебе не кажется, что пора это заканчивать?»

Даже сейчас Безмолвная речь Лонли-Локли звучала спокойно.

«Я только за, но как?».

Тут мне пришлось отвлечься от решения этой исключительно своевременной задачи. Поскольку появилась еще более своевременная: на меня обрушивался поток лавы, низвергаясь отовсюду, и я совершенно не знал, как его остановить. Я устремил вперед обе руки, словно пытаясь обнять всю эту багрово-черную массу жара, мои мышцы задрожали от страшной навалившейся тяжести, лицо, кажется, пошло волдырями, а ладони готовы были вспыхнуть.

«Нам надо исчезнуть отсюда!». Не знаю, что там творилось у Шурфа, но вряд ли ему приходилось лучше моего.

«КУДА!?!» – завопил я мысленно, поскольку одновременно сантиметр за сантиметром уступал завоеванные позиции, и эта грешная лава подступала все ближе, грозя накрыть меня с головой, как волна незадачливого серфингиста.

Отдернувшийся назад от неведомого мне противника Лонли-Локли невольно чуть не превратил меня в завернутый в Мантию Смерти шашлык, и я успел только панически додумать «куда бы ты ни хотел исчезнуть, дружище, я бы сделал это с удовольствием».

Не знаю, услышал ли меня мой друг, но вот Вселенная точно услышала. Или чему там полагалось прислушиваться к моим просьбам?

Мы не вышли, не упали, не вынырнули, а просто возникли посреди залитой солнцем узенькой улочки, вымощенной неровными камнями. Воздух был влажным и горячим, как в бане, но пах не подступающей смертью, а пылью, какими-то цветами и близкой речной водой.

У меня подогнулись ноги, и я просто сполз на эти прогретые солнцем камни. Рядом точно также соскользнул вниз мой друг. Я услышал, как он бормочет что-то себе под нос, и незримая связь, позволяющая нам в бою постоянно прикрывать друг другу спины, исчезла.

Я повернул голову, предприняв для этого титанические усилия. Но надо же мне было убедиться, что Шурф в порядке. Он как раз стянул с обеих рук свои убийственные перчатки, убирая их в неведомо откуда извлеченную шкатулку, расписанную защитными рунами. Правая рука у него была измазана в какой-то зеленой пузырящейся гадости до самого плеча. Лонли-Локли, патологически не выносивший грязи, пристально посмотрел на это безобразие, и гадость исчезла. Наверное, устыдилась.

– Ты снова колдуешь, – заметил я вслух. Удивительно, что я все еще мог ворочать языком.

– Я же сказал тебе, что предварительно подготовился, – тусклым голосом отозвался Шурф.
– В смысле?
– Выпил полбутылки этого крепкого напитка, – неохотно признался он. – Так что это ненадолго.
– Жаль.

Он кивнул, видно, тоже не было сил на длительные разговоры. А я представил себе, как чопорный Лонли-Локли, увидев мое исчезновение, несется на кухню и залпом прикладывается ко второй бутылке водки, словно празднуя освобождение от несносного Макса. Я чуть было не заржал вслух, но мое неугомонное воображение тут же дорисовало мне, как он, не раздумывая, хватает свои перчатки, к которым, между прочим, со дня появления в моем Мире не прикасался. Как я теперь понимаю, не столько потому, что они были ему не нужны, сколько из-за того, что с его слабеющей магией они становились опасны прежде всего для него самого. Прыгает на мой след, боясь потерять хотя бы лишнюю секунду, и кидается в неизвестность. Я осознал, как сильно он должен был за меня испугаться, и мне стало стыдно.

– Оставшиеся полбутылки я взял с собой на всякий случай, – добавил мой друг. И без всякого перехода сообщил:

– Конечно, все случившееся было неплохой практикой боевой магии, но мне все же интересно, Макс, почему ты не прекратил все это раньше?

– И как я должен был это прекратить?

– Захотеть, – Шурф неловко дернул плечом и прислонился к узловатому дереву. Я чуть-чуть передвинулся, хотя вместо мышц в моем теле переливался какой-то кисель. И этот кисель наливался незрелой муторной болью.

– Я немного восстановлю силы и помогу тебе, – заметил Лонли-Локли. – Боюсь, сейчас от моих манипуляций будет мало проку.

– Ты правда думаешь, что все эти ужасы накинулись на нас, потому что я так захотел? – от возмущения у меня даже боль прошла. Почти.

– Нет конечно. Дыра Хоферры – это материализованные кошмары сознания жертвы, старое и довольно редкое заклинание, и твое желание тут не при чем. Просто пространство Хоферры довольно близко по свойствам к Темной стороне, а значит, подчиняется твоей воле. Ты же помнишь: все случилось после того, как ты сам сказал, что хочешь, чтобы что-нибудь начало происходить. В общем, спасибо, что ты вовремя решил, что пора заканчивать этот визит. Кстати, куда мы попали?

Вот так: раз! – и чувствуешь себя идиотом, не способным установить простейшие причинно-следственные связи. Побочный эффект от постоянного пребывания рядом с сэром Шурфом. Впрочем, у меня была припасена изысканная месть:

– Я подумал, что с удовольствием исчез бы туда, куда захотел бы исчезнуть ты, – сообщил я ему с тайным удовлетворением. – Так что тебе лучше знать!

Сэр Шурф, к моему некоторому разочарованию, не стал вопить «Эврика» или, наоборот, драть на себе волосы от ужаса. Честно говоря, если бы он так поступил, я бы, пожалуй, решил, что мой лучший друг остался в этой грешной дыре Хаф... Хоф... как там ее? А я по ошибке прихватил с собой тамошний кошмар. Причем, самый страшный.

Но, слава всем, кого полагается благодарить в таких случаях, это все-таки был Шурф Лонли-Локли, а не какое-нибудь чудовище. Поэтому он просто посмотрел на небо, словно бы производя некие вычисления, потом огляделся по сторонам, вдохнул запахи этой безлюдной улочки и задумался.

– Судя по количеству солнц, мы находимся или в твоем мире, или этот мир просто похож на твой. Видишь ли, я довольно любознателен, и есть масса мест, в которых я хотел бы побывать. Поэтому в какое из них мы оказались закинуты благодаря твоему пожеланию, я не могу пока сказать. Слишком мало информации.

– Ладно, – не стал настаивать я. – По крайней мере, тут нас не пытаются сожрать, сжечь, отравить, испепелить...

– Словом, убить, – прервал меня мой друг, которому, очевидно, не терпелось прервать мой список потенциальных мучительных смертей. И уточнил. – Пока не пытаются.

– Жизнь вообще переменчивая штука, – отозвался я и принялся осматриваться. За нашими спинами, скрываясь в тени густых деревьев, поблескивало выложенное камнями русло небольшой речушки, и меня тут же посетила благая мысль окунуться в нее, пользуясь полным безлюдьем, а то мантию на мне можно было просто выжимать.

– Я бы не советовал, – качнул головой Шурф, читавший мои намерения как открытую книгу. – Во-первых, мы не знаем, что может водиться в этой воде, а во-вторых, она пахнет, как сточная канава. Хотя в целом, твоя идея мне близка и понятна.

Он стянул с себя тюрбан, откинул голову на узловатый перекрученный ствол дерева и прикрыл глаза. Волосы у Шурфа слиплись от пота, и вообще, выглядел он до крайности измученным. Я почти машинально нашарил его руку, уже не смертельно опасную, а просто страшно холодную, и мы переплели пальцы.

Я понял, что меня смущало в этом месте: я не слышал шума города. То есть улица была явно человеческим творением: ровно высаженные деревья, каменный забор на другой стороне, растущие вдоль него кусты с ярко-алыми крупными цветами. Но я не слышал ни детского гомона, ни разговоров взрослых – ничего, кроме журчания воды за спиной и пения птиц.

– А что, Шурф, людей в твоем городе не предполагается? – я обернулся на своего друга, медленно приоткрывшего глаза, и понял, что тот от усталости провалился в короткий сон, а я его разбудил. – Прости.

– Ничего, – кивнул он, не спеша убирать руку. – Ты действительно думаешь, что это мой город?

– Ну я же действительно захотел попасть туда, куда хотел бы попасть ты. То есть не то чтобы захотел, но сформулировал именно так.

Шурф покивал, всем своим не слишком подвижным лицом выражая что-то вроде: «а я тебя предупреждал, что ты плохо умеешь формулировать мысли». Впрочем, вслух он этого не сказал, честь ему и хвала.

– Тем не менее, это место не может быть моим городом. В отличие от тебя, Макс, я не умею создавать миры.

Интересно, мне только почудилось сожаление в его голосе?

– Я тоже не умею, Шурф, это случайно тогда получилось.

– И сейчас ты скажешь «извините, дяденька, больше не буду»? – в глубине усталых глаз моего друга скользнули искры веселья.

– Я потрясен твоей глубочайшей проницательностью, – буркнул я, неудержимо начиная улыбаться. – Но только ты же мне не поверишь...

– Конечно не поверю, – согласился он, выпростал свою длинную руку, обнял меня через грудь и подтянул к себе, почти уложив головой на плечо. Мои мышцы тут же бурно запротестовали, но неожиданно боль прошла, сменившись усталым блаженством, какое бывает после долгого, наполненного событиями дня, завершившегося сытным ужином.

– Шурф, ты просто волшебник, – пробормотал я, с наслаждением потягиваясь.

– Я не волшебник, а злой колдун, Макс, – напомнил мне Лонли-Локли со свойственной ему серьезностью. – По крайней мере, пока еще колдун.

Я обернулся, близко разглядывая его резкое худое лицо, усталые серьезные глаза, неулыбчивый рот.

– Ты всегда будешь им, Шурф. Могущественным колдуном. Самым лучшим из всех, кого я знаю.

– Кто я такой, чтобы спорить с Вершителем? – ровно отозвался мой друг.

Когда наши губы встретились, это показалось мне абсолютно правильным.

Глава VIII

Он пах гарью, кровью и, почему-то, морем. Наверное потому, что его губы вновь отдавали горечью и были солоны от пота. Хорошо, что в этом его городе нет никаких людей. То есть странно, конечно, но все-таки хорошо.

Он ощутил мою улыбку и чуть отстранился, не собираясь, впрочем, меня отпускать.

– Что?
– Ты как морская волна, горько-соленый. И еще хорошо, что в твоем городе никого.
– Тогда это, наверное, и вправду мой город, – внезапно согласился Шурф. – Хотя нет. В моем городе действительно было бы море. Только почему ты говоришь, что оно горько-соленое?

Нет, этого парня ничто не отвратит от получения нового знания. Даже поцелуи под деревом на пустой жаркой улице неведомого города, находящегося в неведомом мире.

– Потому что море и есть горько-соленое. По крайней мере, в моем мире.

– Покажешь мне?

Я вообразил себе, что мы с Шурфом летим на самолете или едем на поезде к морю, и моя улыбка, кажется, устремилась куда-то за уши. Ему наверняка понравится.

Правда, для этого нам надо вернуться. И мне еще надо получить следующий гонорар. Но в общем, ничего нереального в этом нет, правда?

– Обязательно! Мне нравится эта идея, – признался я, роняя голову ему на плечо. Совсем рядом часто пульсировала разгоряченная влажная кожа на шее, и я не упустил случая коснуться ее губами, продлевая нашу общую на двоих ленивую усталую нежность. Шурф шумно, со стоном выдохнул и откинул голову назад, безмолвно прося о продолжении. Ого! Кажется, я случайно нашел кнопку, отключающую его самообладание. Я прихватил подрагивающую кожу губами, а затем и зубами, гадая, – чего именно он хочет и что из этого я готов ему дать.

Он задохнулся, сгреб мою несчастную мантию, притискивая меня к себе и едва слышно выдохнул:
– Не надо...

Меня как будто ледяной водой окатили. Чего не надо? Не трогать его? Так он сам меня так к себе прижал, что сейчас ребра затрещат. Останавливаться не надо? Так молчал бы, я бы уж как-нибудь и сам догадался.

– Чего не надо? – тихо спросил я, чувствуя липкий противный страх. Не там, в этой грешной дыре с чудовищами, откуда мы еле вырвались, а здесь, сейчас, с ним. Страх сделать что-нибудь не то.

– Пить мою кровь, – выдохнул он, продолжая при этом подставлять мне свою беззащитную шею. – Отравишься, и я не уверен, что смогу тебя здесь вылечить.

– Вурдалаков тебе под одеяло и еще кого-нибудь за компанию, Шурф! – рассмеялся я. – Я ж тебе не этот ваш мятежный магистр, как тебе только в голову пришло, что я на это вообще способен?

Он молча, требовательно нажал мне на затылок, и я послушно наклонился, прижимаясь к нему и снова разделяя его эмоции.

Вожделение. Гнев. Беспомощность. Ярость. Нежность. Убить. Защитить. Готовность отдать свою кровь, всю, мне, здесь и сейчас, если я этого захочу. Страх перед тем, что может за этим последовать. И решительное ожидание этого. И страх за меня. Все сразу.

Я тряхнул головой, словно выползая из-под этого асфальтового катка.

– Как у тебя все сложно, – пробормотал я, ожидая, пока у меня перестанет кружиться голова, напуганная всеми этими чувствами. – Но все равно, не собирался я твою кровь пить, и не уговаривай даже.

– А у тебя разве просто? Действительно все просто, Макс? – кажется, он предпочел пропустить мою уверенность в отсутствии тяги к чужой крови мимо ушей.

Была не была.

Я сам подался к нему, но не нырнул в водоворот его ощущений, а словно потянул его за руку к себе в гости.

Нежность, мягкая и благодарная. Боязнь не угадать – и разрушить, напугать, сломать его, не заметив, не поняв. Признательность – которую невозможно выразить. Тепло. Разделенность. Доверие. Счастье. Счастье?

– Это не просто, – шепнул он мне, и я увидел, как засияли его глаза. – Это...

Кажется, у Лонли-Локли с его пристрастием к идеальным формулировкам не хватило слов. Ну и ладно.

Вот никогда не думал, что пожалею, что я не Друппи. А как было бы сейчас просто – носиться кругами, взлаивая от восторга, мотая ушами и припадая на передние лапы. И все всем понятно. А теперь придется стараться, говорить что-то...

– И все-таки я хочу вымыться, – брякнул я первое, что пришло в голову. – И еще пожрать. И попить. Последние два пункта можно поменять местами, но вот первый входит в обязательную программу.

– Ты ли это? – отозвался Шурф, созерцая меня с веселым недоумением и почти улыбаясь. – Тот сэр Макс, которого я знаю, всегда ставил на первое место еду!

– Расту над собой! – гордо ответил я и поднялся, пытаясь отряхнуть свою мантию. Конечно же, белоснежное лоохи Шурфа осталось все таким же альпийски-белым, как будто это не он рядом со мной сейчас сражался до седьмого пота, а потом валялся в тенечке под деревом. В общем, кое-как я привел себя в порядок, и мы двинулись по улочке вниз.

Не знаю, куда мы шли. Я в таких случаях предпочитаю положиться на судьбу – раз сама сюда занесла, пусть сама и выводит. Неизвестно, правда, могут ли найтись трактиры в городе, где нет людей, но можно и без трактира. Можно и просто какую-нибудь кухню с припасами, я не гордый.

И еще – мне нравилось здесь. Нравились заборы, вдоль которых мы шли, – высокие и низкие, ажурно-металлические и каменные с веселой мозаикой, укутанные свисающими до дороги ветвями деревьев или уставленные по верху разномастыми горшками с яркими цветущими шапками.

И пахло здесь славно, как в детстве у бабушки летом на каникулах. Рекой, разогретой пылью, цветами и зеленью. Было бы неплохо, если бы все это богатство дополнилось бы запахом бабушкиного пирога. А еще лучше – самим пирогом. Ну могу же я помечтать?

Шурф шел рядом с видом экскурсанта из провинции, впервые попавшего в Эрмитаж. То есть озирался, пытался рассмотреть прячущиеся в садах постройки, притормаживал, наклоняясь к придорожной траве, и вообще всячески удовлетворял свое недюжинное любопытство. Правильно, должны же у парня быть какие-то радости в жизни.

На самом деле, я все интенсивнее начинал мечтать о том, чтобы вымыться – не надо мне пятнадцати бассейнов, и трех не надо, пусть будет обычная ванная. Или даже тазик с водой. Лишь бы можно было наконец стащить с себя промокшую от пота мантию, которая нагревалась на солнце, как кувшин с камрой на жаровне.

Но я-то не камра. Пока еще.

За очередным поворотом дорога разбежалась, – одной частью продолжая преследовать речушку, а второй уходя куда-то вбок. На развилке росло здоровенное дерево, которое я тут же узнал, а узнав – обрадовался. Такое же росло в пионерском лагере в моем далеком детстве, и мы объедали с него зеленые абрикосы, не в силах дождаться, когда они созреют. А тут его ветки клонились к земле так густо усыпанные янтарными, почти прозрачными, в задорных веснушках крапинок на румяных боках, плодами, что я даже на миг испытал тот самый щенячий детский восторг.

Шурф снова отстал от меня, разглядывая что-то через поросшую вьюнком решетку забора, и я, не в силах дождаться его, сорвал самый ближний абрикос и почти засунул его в рот, уже предвкушая как надкушу его, как...

На мою руку обрушилось что-то настолько тяжелое, что я взвыл в голос, а в глазах потемнело. Минуты шли, а я все еще был согнувшимся пополам комком боли, баюкающим где-то внутри себя пострадавшую руку и поскуливающим от жизненной несправедливости. Знаю я эти ощущения, плечо когда-то в детстве ломал. Судя по всему, сейчас рука тоже была сломана хорошо если в одном месте, а не в нескольких.

– Макс, дай мне тебе помочь. Макс... Макс...

Голос Шурфа прорвался в сознание, а вместе с ним в башке закопошились и мысли. Я с трудом открыл совершенно мокрые глаза, пытаясь понять, что же меня ударило, и не надо ли мне от этого защищаться. Впрочем, пока я тут руку тетешкал, меня можно было раз тридцать убить, не особо напрягаясь.

Я с трудом разогнулся, возвращаясь в реальность и пытаясь сфокусироваться на окружающем мире. Который, впрочем, сэр Лонли-Локли успешно загораживал собственной белоснежной персоной.

– Дай мне тебе помочь, пожалуйста, – повторил он тихо, и я, совершив над собой немыслимое усилие, протянул ему пострадавшую конечность.

Боль исчезла сразу же, как будто он просто запретил ей быть. Все-таки Шурф отличный целитель, что бы он там ни говорил насчет недостатка знаний в этой области. Он проводил ладонью от локтя к кисти, и в руке что-то шебуршилось, вставая на положенные места. Мне так, небось, никогда не научиться, хоть сто раз телами с ним меняйся.

– Грешные магистры... – улыбнулся я, смущенный из-за собственной залитой слезами рожи. – Это было так больно, дружище, ты не представляешь.

– Вполне представляю, – возразил он.

Зануда, что с него взять.

– Как меня угораздило? – я завертел башкой, пытаясь понять, какой валун на меня рухнул и откуда он взялся.

– Кажется, я должен извиниться, – он все еще бережно держал мою лапу, осторожно прикасаясь к ней длинными пальцами. – Мне пришлось очень быстро отреагировать, и я не рассчитал свои силы.

Я вытаращился на его невозмутимое лицо в полном изумлении. Нет, ему не в первый раз приходится меня лупить для пользы дела, но тогда моей волей пытался управлять меч Менина, а сейчас-то что? Абрикос решил захватить власть над миром? Надо мной лично? Наложить на меня заклинание прижизненного пожирания абрикосов и взять в рабство?

– Шурф, ты сдурел что ли?

– СДУРЕЛ?!? Я???!!!

Он рявкнул так, что над садом с оглушительным чириканьем заметалась перепуганная стая мелких птичек, и отшвырнул от себя мою руку, чуть не сломав ее повторно. В его глазах кипела ледяная, смертельная ярость, граничащая с готовностью убить. Меня.

Я попятился, но это не очень-то помогало на узкой пустой улочке.

– Ты решил съесть что-то с дерева! В незнакомом мире! Тебе мало было подарочка от магистра Анноха, и ты решил, что твоя удача бесконечна и ничего кроме дополнительных способностей с тобой не случится?

– Шурф...

Сказать еще что-нибудь у меня не получилось, я просто утратил дар речи, бессмысленно пялясь в разъяренное, с подрагивающими ноздрями, лицо своего друга.

– Ты знаешь, что могло с тобой случиться? Ты мог умереть – тут, на месте. Тебя могли заворожить! ТЫ МОГ НАВСЕГДА ОСТАТЬСЯ ЗДЕСЬ, и никто бы тебе не помог! Тебе Тихого города было мало? МАЛО?!?

У меня уже звенело в ушах, а забор, к которому я прижался, подозрительно поскрипывал за моей спиной, подготавливая пути к бегству. С перепугу я вспомнил этого самого магистра Ордена Могильной Собаки Махлилгла Анноха, с чьей посмертной помощью я обзавелся способностью плеваться ядом. Точно, он же угостил меня тогда во сне абрикосом... или яблоком? Одно из первых моих дел, как давно это было, я уже и забыл все, а Шурф помнит...

Мой друг умолк, как будто выключили радио. Очень громко и яростно орущее радио, надо сказать. Закрыл лицо руками и глухо пробормотал:

– Прошу простить меня, сэр Макс. Я был непозволительно несдержан, и оправдания этому поведению у меня нет.

Оправдания у него нет, ну надо же. А у меня есть одно, завалялось случайно. Хотя, конечно, мой друг в гневе – впечатляющее зрелище. А я-то всегда был уверен, что он когда злится – особо спокоен и сдержан. А тут вон как. Видно, я кого угодно до цугундера доведу, даже железного Шурфа. Хотя орет он знатно, и еще рука до сих пор ноет.

Лонли-Локли отшатнулся и прислонился спиной к противоположному забору, сложенному из округлых светлых камней. Шумно выдохнул сквозь пальцы, пытаясь успокоиться, и отнял руки от лица. Не открывая глаз, недовольно качнул головой и прижал ладонь к собственной груди, едва заметно поморщившись. Я наблюдал за всей этой пантомимой, все больше приходя в недоумение: как столько шума может возникнуть из-за обычного абрикоса?

И что мне теперь с ним делать? С Шурфом, конечно, не абрикосом. Несчастный фрукт после такого удара, небось, ушел на внеземную орбиту с баллистической скоростью и будет летать в космосе, пока не надоест.

Впрочем, его судьба остается на совести Шурфа, а вот сам Шурф – на моей. По крайней мере, один проверенный метод у меня был.

Подойти, близко-близко, так, что его размеренное дыхание на шесть щекочет лоб. Обнять, – осторожно, а то вдруг он не доорал что-нибудь еще, оглохну ведь. Потянуться к нему.

Я понимаю. Я знаю. Давай разделю с тобой.

Он отклонился, мотнул головой.

Нет. Слишком сильно. Слишком испугался за меня. Боишься, что теперь я не выдержу твоего страха. Я понимаю.

Еще несколько вдохов и выдохов, и я почувствовал, как расслабляются под моими руками его каменно напряженные мышцы. Все-таки он удивительно реагирует на прикосновения. Никогда бы раньше не подумал.

– Как ты мог, Макс? – голос усталый, тихий, и губы знакомо коснулись виска.

Вот теперь можно жить дальше. Выбирать по какой улице идти. И вообще.

– Да ничего я не сделал, Шурф, – пробормотал я. – С чего ты взял, что этот обычный абрикос такой страшный?

– Макс? – спросил он меня с той интонацией, с какой обычно говорят: «Не расслышал, повторите».

– Ну я Макс, и что? – буркнул я, отстраняясь. Теперь можно и пообижаться. Рука, кстати, действительно болит. Из этого Лонли-Локли впору молотки делать. Точнее, кувалды.

– Ты знаешь это растение? – он указал на злополучное абрикосовое дерево.

– Конечно, – ответил я недовольным тоном человека, рассказывающего об очевидном. – Обычное абрикосовое дерево, не понимаю, чего ты так всполошился.

И тут Шурф всхлипнул. Но не разрыдался, а засмеялся. Стоял, опираясь на этот светлый забор, и смеялся, как будто мы с ним на какой-нибудь Темной Стороне.

– Чего еще? – устало выдохнул я. Эта жара меня доконает. Или Шурф. Или все вместе.

– Я мысленно перелистал весь Расширенный Ботанический справочник Соединенного Королевства, – выдавил мой друг. – Пытался найти знакомые растения. Все места вспомнил, где я когда-то хотел побывать. Никак не мог разобраться, куда нас занесло. – Он снова всхлипнул, пытаясь сдержаться. – А ты, оказывается, все прекрасно знаешь. Абрикосы вон ешь. С дерева.

Мне тоже стало смешно. Я-то думал, он просто идет рядом, интересуется, получает удовольствие от прогулки по незнакомому месту, как я сам. А на самом деле...

– Я не знаю всех этих растений, – признался я. – Только абрикос вот узнал, я в детстве очень любил его объедать.

– Ладно, – бедняга Шурф, в очередной раз разочарованный глубиной моего невежества, снова сосредоточился на своей дыхательной гимнастике. – И что дальше?

– Не знаю, – отозвался я и пошел вперед вдоль забора. – В конце-концов, найду калитку, а там разберемся. Я же не воровать пришел.

Калитка нашлась очень быстро, словно поджидала нас. Деревянная, выкрашенная в зеленый цвет, с веселым полукруглым окошком. Я толкнул ее и вошел, замерев на мгновение, чтобы убедить себя, что вхожу именно в этот мир, а не в какой-нибудь другой.

В просторном аккуратном саду росли деревья – и я с немалым изумлением узнал веселые фонарики мандаринов под глянцево-изумрудными гладкими листьями. Кое-где они упали в густую коротко стриженную траву, сияя из нее как маленькие свечки. Выложенная теми же белыми камнями дорожка приглашающе вела между густо пахнущими лавром кустами – то есть, видимо, это и был лавр, просто я никогда не видел, как он растет. Шурф неслышно следовал за мной: обернувшись, я увидел его белоснежный силуэт.

Мы вместе с дорожкой повернули, и я оказался на берегу довольно большого, метров десять в длину, бассейна, выложенного разноцветной гладкой галькой, по которой гуляли серебристые блики от солнца, ласкающего прозрачную воду. Откуда-то из кустов с журчанием выбегал ручеек, маленьким водопадом обрушиваясь с каменного уступа. В дальнем конце сада, за бассейном, виднелся низкий диван с цветастыми подушками и при нем такой же низкий столик.

– Я не буду тебя спрашивать, почему ты не зашел в какой-нибудь сад раньше, – спокойно сообщил мне Шурф, скидывая с себя лоохи.

– Ты уже задавал сегодня похожий вопрос, – пробормотал я, возясь с застежками мантии. Но мой друг, аккуратист и зануда, успел раньше. Вошел в воду прямо в тонкой белоснежной скабе и улегся на дне, скрестив руки и одарив меня напоследок улыбкой счастливейшего человека.

«Глупо повторно задавать вопросы, ответы на которые получить невозможно», – коснулась меня его Безмолвная речь, когда я стаскивал второй сапог. – «Иди сюда, это так приятно».

Ну кто бы сомневался. Правда, на дне я валяться не умею, но вот запрыгнуть в воду с веселым гиканьем и едва не разорвав в прыжке скабу – это пожалуйста. Это сколько угодно.

Глава XIX

Я плавал, и бултыхался, и нырял, и пил эту воду, и лежал на спине, глядя на небо. Оказалось, что очень здорово валяться вот так в проточной прохладной свежей воде посреди чьего-то сада.

Рука, кстати, все еще ощутимо ныла, но обижаться мне уже не хотелось. От всего, что случилось, остался осадок какой-то неловкости и нелепости. Кстати, в саду тоже росли абрикосы. И апельсины. И что-то еще. И все это я знал и намеревался употребить на ужин, что бы там себе ни думал по этому поводу мой друг.

Пока я предавался мечтам о свежих фруктах, меня поймали за пятку и потащили в глубину. Тоже мне, русалочка нашлась.

Бассейн оказался не слишком глубокий, стоящему по шею. Но утопить меня в нем было, наверное, можно, если сильно постараться. Я вдохнул и поддался.

Глаза Шурфа сияли в воде как два осколка стекла. Он подтащил меня к себе, жестом показав, что хочет, чтобы я улегся рядом с ним. Кажется, парень слегка подзабыл, что я никогда не состоял в Ордене Дырявой Чаши, и находиться под водой могу ровно столько же, сколько обычный человек. Но я все-таки послушался его – не топить же он меня в самом деле взялся.

Высоко над нами в умытой лазури неба шествовали облака: не спеша и без толкотни, словно прогуливающиеся в День Свободы от Забот горожане. Переменчивые блики воды делали это небо объемным, живым, близким и далеким, уютным, будто высоким куполом укрывающим наш сад...

Тут сэр Лонли-Локли слегка подтолкнул меня, так что я вылетел из бассейна и плюхнулся в него обратно, словно летающая рыба. Сам он чинно воздвигся рядом, как какой-нибудь Повелитель Водных Глубин: с него лила вода, заставляя щуриться, и выглядел он неприлично счастливым и почти настолько же неприлично молодым.

– Действительно красиво, – сказал я ему. – Спасибо.

Он кивнул, соглашаясь, слишком радостный, чтобы говорить вслух. Я понимал.

Мы выбрались на берег – довольные, умиротворенные и еще более голодные, чем раньше.

– Если сейчас около этого дивана мы еще обнаружим здоровенный котел какой-нибудь еды, я решу, что попал в ра...

И мокрая от воды ладонь Лонли-Локли не дала мне договорить, надежно запечатав мне рот и попутно едва не выбив все имеющиеся в наличии зубы.

Ну да, теперь я понимаю, с чего началась эта их мода поедать великих и не очень Магистров. По крайней мере, этого конкретного, самого, что ни на есть, Великого Магистра, я сейчас чуть было не укусил за руку. В отместку, а заодно проверить, остались ли еще мои зубы на предназначенных им природой местах или пустились в путешествие.

Даже не знаю, что меня остановило: боязнь на самом деле отравиться или желание немедленно сообщить миру свое бесценное мнение по поводу этого вопиющего поведения моего друга.

– Послушай, Шурф, если ты так сильно вознамерился меня убить, хочу тебе напомнить, что в твоем распоряжении имеется прекрасная левая Перчатка Смерти. Одно движение, и никаких хлопот. И не надо будет сначала ломать мне руки, потом выбивать зубы и вообще трудиться.

– Макс, – вздохнул он. – Я весьма ценю твой юмор, но все же я преследовал иную цель. Насколько я помню, это место, – рай, – в котором ты собрался оказаться, является одним из эвфемизмов посмертия, принятых в некоторых монотеистических религиях твоего мира.

И пока я переваривал это определение, мой друг добавил:

– Несмотря на то, что попадание туда явно считается благом, мне все же представляется, что ты еще не готов оказаться в нем прямо сейчас. Извини, если я ошибся.

И внимательно посмотрел мне в глаза.

– Да понял я, понял. Ты боишься, что мое желание возьмет и тут же сбудется. Хотя это просто выражение такое, Шурф. И, дружище, послушай, а ты не мог бы затыкать мне рот как-нибудь иначе? Мне кажется, в последнее время ты неплохо освоил другой способ заставить меня молчать, куда более приятный.

Черт, стоило это произнести, чтобы лицезреть изумленного Шурфа. Он совершенно автоматическим жестом скрутил жгутом и отжал волосы, ладонями согнал с себя воду, продолжая смотреть на меня таким взглядом, что мне немедленно захотелось проверить: вдруг у меня еще одна голова отросла. Хотя, зная собственную везучесть, так легко бы я не отделался. Вот еще одна задница, чтобы на все мои приключения хватило, – это да, это возможно.

– Эй, друг, скажи что-нибудь, а то я сейчас решу, что случайно наложил на тебя какое-нибудь заклятие Вечного Обалдения.

– Такого заклятия не существует, насколько мне известно, – отозвался Шурф. – Но ты действительно меня удивил. Я думал, ты просто делал мне дружеское одолжение, но не предполагал, что тебе это по-настоящему приятно...

Эх, если бы Джуффин видел, до какой степени изумления я могу довести нашего невозмутимого Мастера Пресекающего, он бы, наверное, подал в отставку и ушел пешком обратно в Кеттари, преклоняясь перед моими талантами и вознося им осанну. То есть, конечно, он бы, наверное, здорово поржал, но помечтать всегда приятно.

– Мне иногда странно, что ты такой умный, а не понимаешь таких простых вещей, Шурф. – Я присел на траву и принялся шарить рукой под собственной мантией, надеясь вытащить хотя бы парочку сигарет. Курить хотелось страшно. – Видишь ли, если я начну об этом всем задумываться, то придется грызть себя, считать, что я сошел с ума, ну и так далее. А мне надоело всем этим заниматься, в особенности, с ума сходить. Я этим сыт по горло, если честно. Мне приятно и тебе приятно, а значит, – правильно. Тем более, это ты, а не кто-нибудь другой. В любого другого я бы, пожалуй, плюнул не задумываясь.

Наконец руки коснулось знакомое онемение, и я с радостью извлек пачку незнакомых сигарет. Плохо сосредоточился, наверное. Впрочем, пахли они табаком, а не чем-нибудь иным, так что я быстренько прикурил щелчком пальцев и жадно затянулся.

– А в меня, значит, ты плевать не собирался, – констатировал Шурф и нагло вынул сигарету у меня из пальцев. Я вдохнул поглубже, чтобы от души возмутиться. То есть мне не жалко, конечно, вот же полная пачка лежит, но изо рта-то зачем выдергивать?

Посмотрел на его руки с едва видными тенями защитных рун и ничего не сказал, просто молча прикурил следующую. Ну да, прихватить из Щели между мирами коробок спичек я не догадался.

Пальцы у него, кстати, чуть заметно подрагивали.

Хорошо, что у меня хватило ума промолчать из-за этой грешной сигареты. Впрочем, я и так наболтал, кажется, больше, чем следовало.

– Ну когда-то собирался, сам знаешь. – Принялся я исправлять ситуацию. – Но это было давно и неправда. И вообще, сейчас все по-другому.

– Почему неправда? – изумился Шурф. – Абсолютная правда, это было в...

– Это выражение такое, – улыбнулся я скупо и умолк. Не туда нас куда-то занесло с этими разговорами. Не надо об этом говорить. Слишком личное. Не хочу.

Уж больно высокую цену приходится платить за осознанную радость бытия. А я устал ее платить. И не готов платить им. Он мой. Не отдам.

Шурф словно почувствовал – впрочем, почему «словно»? Присел сзади, коснулся ладонью затылка, и только тогда я ощутил, как, оказывается, до этого звенела от боли моя несчастная голова. То ли от зуботычины моего драгоценного защитника, то ли от внутренней ярости.

Его руки обхватили меня за плечи, прижимая, втискивая в себя.

И ты не отдашь. Потому что я – твой ничуть не меньше. Я знаю. Умрешь, но даже тогда не отдашь, куда там твоему магистру Кибе Аццаху.

Я чувствовал, как вздрагивает его грудь, прижавшаяся к моей спине, словно он то ли всхлипывал, то ли плакал. Лучше мне не знать, наверное, что иногда знаменитая дыхательная гимнастика имени Лонли-Локли перестает помогать самому сэру Лонли-Локли. А то тут не только Миры – Вселенные посыплются.

Я пошарил мысленно где-то внутри себя, старательно задвинул Вершителя в дальний уголок – успеется еще. И вытащил старого доброго Макса. Вот так, очень хорошо.

– Рука, между прочим, до сих пор болит, – тут же пожаловался этот обычный человеческий Макс.

Длинные пальцы Шурфа погладили локоть, а потом он поднял мою руку и прижался к ней лицом. Я смотрел на его длинные мокрые волосы и всем телом ощущал, как раз за разом он не может вдохнуть, словно ему не хватает на это сил.

– Не надо, – шепнул я в точности как он сам несколько часов назад, потому что внутри меня ворочался разъедающий ком безнадежного отчаяния.

Он понимал. Конечно, он все понимал. Даже больше, чем я.

Я не успел заметить, когда его лицо оказалось прямо перед моим – со страшными, горящими ледяным огнем глазами.

«Зато у нас есть здесь и сейчас», – говорили эти глаза.

«И этого у нас не отнимут», – отвечал ему я.

Мы узнавали друг о друге новое, спешили закрашивать немногие оставшиеся белые пятна с отчаянием обреченных. И это было то знание, за которое действительно не жалко заплатить жизнью.

Он бился и вскрикивал подо мной, когда я всего лишь ласкал губами его шею, – а я смаковал эту грань между желанием подчиниться и яростью, на которой он балансировал.

На моем теле вообще не осталось нечувствительных точек – все, к чему он прикасался, вспыхивало и горело, но он продолжал мучить меня и наслаждался этим. И руки снова были самым страшным его оружием, без всякой магии.

Мы свалились в бассейн, и там, под водой, я дышал его горьким дыханием.

Не знаю, где мы были все это время, но когда кусок первозданной материи снова распался на нас двоих, в сад вовсю заглядывала ночь.

Боюсь даже представить, что она, любопытная, там видела.

Дневной зной ушел, сменившись ленивой, почти безветренной прохладой. Возле низкого дивана горел костер в круге из обмазанных глиной камней, а рядом с костром, аккуратно сложенные, лежали сухие поленья.

Я не стал задавать себе и приютившему нас Миру глупых вопросов типа: «куда делась моя скаба?», боюсь, этот мир был о нас и так невысокого мнения. Но на диване обнаружились две сухие и новые скабы и два лоохи в тон. Ну да, это же мир Шурфа, а не Мелифаро.

Мой друг, не дожидаясь приглашения, довольным котом растянулся на диване, протянув ладони к огню. Мне показалось, он ждал от меня чего-то.

– Ммммм? – вопросил я, не надеясь на связность своей речи и вообще на то, что я сейчас способен вспомнить хоть какие-нибудь слова.

– А ты не мог бы достать нам чего-нибудь поесть? – улыбнулся он. Это была дерзкая и веселая улыбка, она мне понравилась. И что-то напомнила, но я не мог понять, что именно.

– Запросто, – ухмыльнулся я и полез под стол. Даже ждать не пришлось, просто мои руки ухватили какую-то тяжеленную и горячую посудину и поволокли наверх.

– Плов! – восхитился я, сняв крышку. – Настоящий плов, Шурф! Ты только попробуй, это такая вкуснятина.

– А столовых приборов к нему не прилагалось? – к моему другу стремительно возвращалась его обычная чопорность.

– Между прочим, настоящий плов едят руками. И пальцы облизывают! – я покосился на его нарочито равнодушное лицо и рассмеялся. – Держи.

Под столом нашлись и ложки, и вилки, и ножи, и даже что-то вроде черпака – наверное, специально в расчете на мой аппетит. И все это немедленно пошло в ход.

Опустевший котел я убрал обратно под стол, откуда он немедленно исчез.

– Спасибо, – ну не могу же я превратиться в окончательную свинью и не поблагодарить это гостеприимное местечко.

– Пожалуйста, – отозвался вежливый Шурф, и я решил, что его голос вполне подходит этому Миру. Так что, будем считать, познакомились окончательно.

Я устроился поудобнее, уложив голову на локоть, и смотрел, как он подкидывает поленья в огонь, как разгорающиеся языки пламени выхватывают из густо-синей темноты его резкое лицо.

Меня разбудило осторожное прикосновение к плечу. Я сражался за свой сон, как лев, но мой друг был неумолим, и мне все-таки пришлось приоткрыть один глаз. На большее Шурф и не рассчитывал, как я понимаю.

– Макс, извини, что я тебя разбудил, но спать я не могу, и не мог бы ты...?

– Не мог бы я что?

– Достать мне какую-нибудь книгу. – Он смутился, правда, совсем ненамного. Так, для вежливости. – И кувшин камры, если получится.

Подумал и добавил:

– И фонарь.

Честно говоря, я так хотел спать, что достал бы кого угодно и что угодно, хоть самого короля Менина за ногу. Но Менина Шурф не просил, так что пришлось шарить под столом и последовательно извлекать оттуда горячий тяжелый кувшин с вытисненным на боку изображением толстяка Бунбы, – ну конечно, какую же еще камру я мог приволочь – ажурный фонарь со стеклами и толстой свечой внутри, и, наконец, толстую книгу в зеленом переплете и с золотыми буквами.

Шурф увидел книгу и засиял:

– Как у тебя получилось достать именно ее?

Но на этот вопрос я не собирался отвечать. Пусть сам разбирается, не маленький.
В следующий раз меня разбудил уже не Шурф, а какое-то далекое завывание. Нет, этот Мир мне стремительно переставал нравится – что это за место такое, где поспать спокойно не дают?

Рассвет был красивым, как с картинки. Розовым, с легкой дымкой и сладким жасминовым ароматом цветов. Прямо перед моим носом тлели угли костра, сбоку примостился кувшин с камрой, которую мой заботливый друг поставил туда, чтобы не остывала, – надеюсь, для меня.

Вот только пошевелиться не получалось. Чем это я таким тяжелым и жарким укрылся? Ладно, не чем-то, а кем-то, все ясно. Сэр Шурф прекрасно справлялся с ролью одеяла – во всяком случае, грел отменно. Ну до чего старательный парень, даже одеяло из него вышло бесподобное, только весит много.

Вдалеке снова взвыло, и я заворочался, пытаясь выбраться. Ровное, согревавшее мне шею дыхание куда-то делось, и Лонли-Локли пробурчал сонным и недовольным голосом:

– Ну что ты вертишься, рано еще, спи давай.

Грешные вурдалаки всех миров! Куда вы дели сэра Шурфа, бывшего Мастера Пресекающего и нынешнего Великого Магистра, который мог спать по паре часов или не спать вообще, просыпаться бодрым и полным сил, как физкультурник с советского плаката, и начинать день с дыхательной гимнастики? Верните, он мне срочно нужен.

– Шурф, там что-то воет, – пожаловался я, и вдалеке, послушно иллюстрируя мои слова, снова раздалось это антимузыкальное дополнение к рассвету.

– Это не воет, – он зевнул и притянул меня к себе покрепче, – это молитва.

– Чего-о?

Вот тут я окончательно проснулся и потянулся к камре и сигаретам. И, наверное, сверзился бы с дивана, если бы Шурф меня не придержал.

После первого глотка любопытство все-таки проснулось и тоже завертело головой. Моей.

Я посмотрел на Шурфа, догоревшую свечу в фонаре, окутанные дымкой деревья и сжалился:

– Если хочешь спать, спи, ладно уж.

– Хочу, – признался он. – Очень. Вчера был крайне утомительный день, а я всю ночь читал к тому же.

– И как, дочитал? – спросил я из вежливости и допил камру. Не такая уж она была и вкусная, как в моих воспоминаниях. Остыла наверное.

– Дочитал, – он устроился поудобнее, окончательно захватив весь диван. Уткнулся головой в сгиб локтя и невнятно пробормотал. – И теперь я знаю, где мы.

– Отличная новость, – буркнул я вполголоса, но расспрашивать не стал, успеется. Ну не будить же его.

Поэтому я отправился за фруктами.

Сад оказался огромным. Я решил даже, что все эти бесконечные заборы, вдоль которых мы вчера шли, только его и огораживали. Сначала я собирал упавшие мандарины – мне было их жалко. Но подол скабы для этого не очень подходил, и тогда я увидел под деревом большую корзинку. Дело сразу пошло веселее, поэтому к нашему бассейну я вернулся страшно довольный, до пояса мокрый от росы и с тяжеленной переполненной корзиной, которую еле тащил обеими руками.

За это время окончательно рассвело, вой, то есть, извините, молитва, больше не повторялся, а Шурф все дрых. Я гордо поставил свою добычу на стол и присел с ним рядом. Ладно, хоть почитаю, где там эта грешная книжка?

Судя по всему, Лонли-Локли именно на ней и спал, а доставать из-под стола другую я не решился. Не стоит приставать к этому Миру с кучей занудных просьб, надоем еще. Поэтому я протянул руку и осторожно коснулся рассыпавшихся по плечам волос, зарываясь в его жесткие, прямые, темные с сединой пряди.

– Меня так еще никогда не будили, – констатировал Шурф и на миг прижался головой к моей руке.

– Тогда ты прожил жизнь зря, – торжественно заявил я.

– Ты думаешь? – он чуть повернул голову, чтобы видеть мое лицо. – Я с тобой не согласен. Ведь если это действие все-таки состоялось, значит, последовательная цепочка событий моей жизни привела именно к нему. Поэтому нельзя сказать, что все было зря.

– Дырку над тобой в небе, – рассмеялся я. – Ладно уж, считаю, я тебе достаточно отомстил за то, что ты будил меня ночью. Отдай книжку, я почитаю тихонько.

На мгновение он явно заколебался. Во всем, что касается книг, мой друг – жуткая жадина. Подозреваю, после того, как Священная Книга Арвароха сгорела в моих руках, он относится к идее дать мне что-нибудь почитать с известным подозрением. И сколько бы я книг ему не таскал, усыпить это подозрение мне пока не удалось.

Но на сей раз сон оказался важнее. Он извлек из-под щеки нагретый том и протянул мне.

Мои глаза скользнули по названию, и я рассмеялся.

– Грешные магистры, Шурф! Теперь я тоже знаю, где мы. Только мне всегда казалось, что Бу...

Молодец, сэр Лонли-Локли, схватывает на лету. Рот он мне заткнул эффективно, в точном соответствии со вчерашней инструкцией. Правда, не сказал бы, что моим зубам это сильно помогло.

– Что ты ел? – спросил он несколько мгновений спустя. – Такой интересный вкус...

– Мандарины. Апельсины. Абрикосы. Чего я только не ел! И, заметь, по рукам меня никто не бил. Тебе тоже принес, вон.

Шурф одобрительно посмотрел на корзину и потянулся к ней.

Книга, мягко прошуршав страницами, упала под стол, чтобы там через мгновение исчезнуть, сверкнув на прощание золотыми буквами на корешке: «Приключения Ходжи Насреддина».

Глава X

Глядя на Шурфа, с интересом исследователя препарирущего мандарин, я полез под стол и достал чашку кофе себе и чаю для него, а затем кувшин камры, просто для интереса. Камра – отличный напиток, не спорю, но кофе мне показался уместнее. В этот раз мне досталась малюсенькая чашечка, половину которой занимала кофейная гуща, но какие там были специи! Даже Шурф заинтересованно повел носом и отпил крошечный глоток, соизволив заметить, что в таком виде этот напиток еще можно употреблять. Иногда, по настроению, исключительно для придания жизни разнообразия.

Мы славно позавтракали горячими лепешками, вареньем и фруктами и закурили в полном душевном согласии друг с другом и с окружающим миром.

– Устрой мне экскурсию по саду, Макс, – попросил Лонли-Локли, когда стало понятно, что лежать и вечно пялиться на облака становится скучно. – А то я вчера так долго пытался провести ботаническую классификацию здешних растений, что теперь меня разбирает любопытство.

– Вряд ли из меня выйдет хороший экскурсовод, дружище, но пойдем.

На самом деле, мне и самому хотелось еще раз пройтись по этой мягкой траве, заглянуть вон за те кусты, куда я так и не добрался, потому что уж слишком тяжелая корзинка была в руках.

И мы отправились гулять по этому дивному местечку как по собственному дому: босиком, в скабах, растрепанные и довольные жизнью. Ну ладно, растрепанным был только я.

– Это вот лимон, – радостно ткнул я рукой в опознанное дерево. – На нем растут лимоны, ну их ты знаешь, мы их в чай кладем, они кислые.

Шурф осмотрел дерево и кивнул. Крупные плоды всех возможных оттенков зелено-желтого, желто-зеленого и – неожиданно! – лимонного цвета соседствовали с небольшими, одуряюще сладко пахнущими цветами с четырьмя лепестками и розовой сердцевинкой.

– Это мандариновое дерево. На нем растут мандарины, ты их уже попробовал, – я тщательно выполнял свою роль. Если меня хорошенько попросить, я вообще становлюсь жутко старательным.

– Это абрикосовое дерево. На нем...

– Смею предположить, что растут абрикосы, – отозвался мой друг с неимоверной серьезностью.

– Совершенно верно, – менторским тоном согласился я и важно кивнул головой как университетский профессор.

Мы расхохотались.

– Я понял, Макс, ботаника – не твоя сильная сторона.

Я почему-то думал, что он расстроится или обидится, но мое невежество явно веселило его. Мне кажется, я вспомнил, где и когда я видел такого Шурфа, но как такое может быть?

Эти мысли я благополучно отбросил в сторону, во избежание.

– Скажи, а сирень тут растет? – вдруг задал он мне неожиданный вопрос.

– Нет, Шурф. Сирени я тут не видел. Да и откуда ей здесь взяться?

– Жаль, – вздохнул он.

– А с чего вдруг ты вообще вспомнил про сирень?

– Мне понравилось одно из стихотворений, посвященное ей*. И, разумеется, с тех пор мне хочется самому увидеть это растение, вызывающее такие яркие художественные переживания. Ты ведь знаешь: в том мире ее не существует.

– А! – я уважительно покивал головой. – Я понимаю тебя, но мне кажется, мы ее тут не найдем. Она совсем в другом климате растет.

– А, может быть, ты все же захочешь, чтобы она тут росла? – вдруг выдохнул он мне на ухо, неизвестно когда успев оказаться за спиной. Тяжелые горячие ладони опалили ребра и заставили податься назад, к нему.

– Это вряд ли, – усмехнулся я.

-По-че-му? – горячим дыханием и едва ощутимым прикосновением губ вдоль ворота скабы.

– Потому что для такого сложного колдовства, как выращивание целого куста сирени, я должен сосредоточиться, а ты мне не даешь, – сообщил я ему со всей серьезностью. На самом деле, мне было ужасно интересно, что он будет делать – этот парень со множеством лиц, самый близкий мой человек.

Сэр Шурф Лонли-Локли, несомненно, предпочел бы получение нового знания и извинился за неподобающее поведение. Впрочем, его поведение неподобающим быть не может ни при каких обстоятельствах. Безумный Рыбник плюнул бы на эту грешную сирень – и хорошо, если не ядом. И хорошо, если не на меня заодно тоже.

– Ну и Лойсо с ней! – решил Шурф.

– Как же так? – рассмеялся я, смакуя его тонкие, на грани восприятия, ласки. – И ты не приведешь мне ни единого аргумента в пользу того, что сирень непременно должна расти в этом саду?

– Я готов привести тебе массу аргументов, – его пальцы сплелись с моими и осторожно погладили ладонь. – В пользу...

Договорить я ему не дал, поэтому так и не узнал, в пользу чего он собирался меня агитировать. Но аргументов он привел, конечно же, массу. Неоспоримых таких аргументов.

Шурф вообще человек слова.

Потом, когда стало совсем жарко, мы устроились после очередного купания под деревом возле бассейна. Я привалился к стволу и лакомился только что сорванным абрикосом, а Шурф, положив голову мне на колени, не щурясь и не мигая, смотрел в яркое небо.

– Ты не расстраивайся из-за сирени, – сказал я. – Я действительно никак не могу ее тут навоображать, потому что точно знаю, что она в таком климате не растет. Зато она растет у меня дома, в большом количестве, кстати. Доживем до весны, и я тебе ее покажу.

Он метнул на меня быстрый, острый взгляд.

– Хорошо, Макс. Доживем до весны.

По позвоночнику пробежал смутный холодок, но я сделал вид, что не почувствовал его. Доживем до весны, говорите? Точнее, я говорю. Вот и славно.

На самом деле, какое-то нетерпение начало подталкивать меня в спину. Слишком уж тут было хорошо, и двигаться, конечно, никуда не хотелось. Из-под стола можно было извлечь что угодно, даже сигареты – я в этом убедился полчаса назад. Правда, пачка снова была незнакомой, видимо, у этого Мира какой-то особый ассортимент. Но и за это спасибо.

– Пойдем? – спросил Шурф.

Видно, тоже почувствовал что-то.

В общем, мы встали и пошли. Задержались на миг перед калиткой и вышли на вчерашнюю улочку.

Сегодня город, оживленный воображением Лонли-Локли, оказался куда более шумным и людным. Блеяли овцы, по дороге бежал мальчишка, навстречу нам прошла девушка, одетая на куманский манер, одарив нас томным взглядом густо подведенных глаз. У реки перекрикивались мужские голоса, говорящие на совершенно незнакомом наречии.

– Да, Шурф, хорошо, что ты, а не я, представляешь это место, – сообщил я своему другу, предварительно от него отодвинувшись. Зубы у меня, между прочим, последние, другие не вырастут.

– Ты бы представил его иначе? – с живостью поинтересовался мой друг, очевидно, довольный тем, что никаких названий не прозвучало.

– Разумеется, все-таки я лучше знаю тот мир, который послужил основой для создания этого.

В общем, я не стал ему говорить, что в моем представлении средневековая Бухара должна быть изрядно вонючим паршивым городишкой, что глина в моем мире редко бывает лиловой, и что мусульманская молитва не слишком напоминает хоровое пение вурдалаков. Клакков или каких-нибудь еще.

В общем, промолчал – и молодец. Город Шурфа мне нравился куда больше. Чистые улочки в нем разбегались и вновь сходились, подчиняясь своим законам, заборы были живописны, парки тенисты. Вот только солнце какое-то уж слишком теплое, большое упущение со стороны создателя.

Не знаю, как это получилось, но выйдя из сада, мы снова оказались в своих «служебных» одеждах. Нет, я, конечно, соскучился по Мантии Смерти и по своим драконьим сапогам, но как же чертовски жарко было в черном под палящими лучами!

– Хорошо тебе, – пропыхтел я. – А меня скоро отжимать можно будет.

– Наложи на себя заклинание, – недоуменно ответил мой друг. – Я думал, тебе просто нравится.

Заклинания я, конечно, не знал. Шурф принялся мне показывать, особым образом скрещивая пальцы, я начал за ним повторять, но ничего не добился, только почему-то вступил в неизвестно откуда взявшуюся посреди улицы навозную кучу. Разнообразия ради – оранжевую.

– Ясно, – вздохнул я. – Всего моего могущества хватило только на создание этого неаппетитного признака наличия живых существ.

Смертные шары пускать, между прочим, было намного проще.

– При том, сколько ошибок ты сделал, я считаю, что ты еще легко отделался, – невозмутимо ответил мой невозможный друг и толкнул ближайшую калитку, входя в сад.

Подсознательно я ожидал, что мы попадем в то же самое заповедное местечко, из которого недавно ушли. Но этот сад оказался совершенно другим – диким, заросшим вьюнами всех мастей, обвивавшими неизвестные мне деревья, и растущими тут и там кустами с темно-вишневыми листьями. Судя по всему, воспоминания о Расширенном Ботаническом Справочнике не давали Шурфу покоя.

Лонли-Локли сбросил с себя белоснежное лоохи и протянул мне.

– А ты? – изумился я. – Мою наденешь?

По мне, так он совершал сейчас подвиг, перед которым меркло все наше вчерашнее эпическое сражение.

– Конечно, я просто надену твою черную мантию. Мне жара не мешает.

– Почему, интересно? – пробурчал я, драпируясь в его лоохи и предвкушая, как я буду наступать на подол при каждом шаге.

– Потому что у меня другая терморегуляция.

– Ты такие слова говоришь, что они звучат пострашнее любых заклинаний. И нет, не говори мне, что сами по себе слова вообще не могут пугать.

– Не скажу, потому что, конечно же, могут, – возразил Лонли-Локли, снова выходя на улицу, уже в моей мантии. Я осторожно сделал шаг, придерживая подол его длиннющего лоохи и выругался. Этот мир явно обладал занудством своего создателя, и считал, что если уж мы прибыли сюда он в белом, а я в черном, то именно так – и никак иначе – должны выглядеть. Подол из моей руки исчез, зато Мантия смерти снова вернулась на положенное ей место, то есть на мои плечи.

Шурф это почему-то страшно позабавило, ну а мне оставалось только ругаться. Я отдал должное этому занятию, отвел душу, и мы двинулись дальше.

– Ты хочешь встретить самого Ходжу Насреддина? – спросил я, чтобы не молчать и не думать о том, что мы не так уж далеко отошли от нашего прекрасного уголка, в котором имеется полный бассейн прохладной воды...

– Разумеется, мне было бы крайне интересно познакомиться со столь выдающимся Магистром, Макс. А тебе разве нет?

Я еще размышлял над этим вопросом, когда мы завернули за очередной забор и увидели его.

На маленькой округлой площади, поймавшей за хвосты сразу несколько улиц, в тени дерева спокойно стоял ишак. Нормальный такой ишак, с ушами и хвостом, а вовсе не плод воображения сэра Шурфа, не слишком разбирающегося в живности моего мира.

Кстати, когда я был маленьким, всегда считал, что ишак – это нечто низкорослое и несчастное, поэтому сейчас я даже удивился, увидев, что осел, на самом деле, – здоровенная штука. Не амобилер, конечно, но тоже ничего.

На широкой спине пузатого ишака, застеленной выгоревшей попоной, восседал человек в длинном стеганом халате, грязном и с прожженными кое-где дырками, и во вполне себе угуландском тюрбане. Уютно поджав под себя ногу в неожиданно ярких шелковых шароварах, он грыз семечки и взирал на нас с таким видом, как будто у нас была назначена с ним встреча, а мы опоздали на нее на полдня.

– Рад встрече с вами, магистр Насреддин, – слегка поклонился мой безупречно вежливый друг и прикрыл ладонью глаза. – Вижу вас как наяву.

– Да неужели? – отозвался герой моих детских историй, ловко соскочил на землю и пошел к нам, давая возможность себя разглядеть. У него было лукавое загорелое лицо прирожденного вора с тенью плохо сбритой щетины на подбородке, выдающимся мясистым носом и чувственными восточными губами. Мне сразу захотелось проверить сохранность отсутствующего кошелька.

А вот глаза у него были странные. Кошачьи такие, цепкие и холодные.

– Мог бы и пораньше зайти! – упрекнул он меня, и тут я его, конечно же, узнал.

– Я ж не знал, что вы здесь.

– Можно подумать, тебе это когда-то мешало, – он подошел вплотную и посмотрел мне в глаза. – Что, нелегко тебе, Вершитель?

Ничего не понимающий Шурф попытался в очередной раз загородить меня собой, но у него ничего не вышло. Потому что, во-первых, я этого не хотел. А во-вторых, Лойсо сам отступил на шаг, окинул его оценивающим взглядом и усмехнулся:

– Интересного гостя ты мне привел, Макс.

– Макс, ты не мог бы нас представить? – от ледяного голоса Лонли-Локли моя промокшая от пота мантия едва не покрылась ледяной коркой.

– А сам-то не догадываешься, Рыбник? – Лойсо не дал мне возможности блеснуть светскими талантами. – А, говорят, ты научился видеть суть вещей.

Ого! Я и не знал, что они знакомы. Впрочем, мало ли чего я не знал.

Шурф побледнел так, что в своем белоснежном лоохи стал походить на привидение.

– Где же твоя сила, Рыбник? – продолжал издеваться Лойсо. – Не сладко пришлось под крылышком у Кеттарийца, да?

– Лойсо, – не выдержал я. – Зачем вы так?

Глаза у моего давнего знакомца, а по совместительству самого могущественного колдуна Соединенного королевства, чьи именем до сих пор пугают детей, сделались такие бешеные, что мне сразу стало ясно – пугают не зря.

– Рад встрече со старым другом, Макс. Разве не видно? Между прочим, если бы не этот господин, обрядившийся в одежды Истины, тебе не пришлось бы таскать меня в кулаке, как тюк с изамонским тряпьем. За что я тебе, впрочем, до сих пор благодарен.

Час от часу не легче!

– Я до сих пор не уверен, что поступил тогда правильно, – отозвался Шурф ровным голосом.

– Не уверен он, – хмыкнул Лойсо, потянув меня за рукав. Краем глаза я заметил, как дернулся Шурф.

– Не дергайся, Рыбник. Сэру Максу ничего не грозит, а ты мне все равно ничего не можешь сделать. Да и не смог бы, даже если бы твоя магия все еще была при тебе.

– Пойдем в тенек, Макс, – обратился он ко мне. – Смотрю, ты так и не сумел полюбить жару.

Он сделал молниеносное движение пальцами – то самое, которому пытался научить меня Шурф, – и меня словно окатило прохладой с тонким запахом мяты.

– Спасибо, Лойсо – с облегчением выдохнул я. – А вы, смотрю, так и не сумели ее разлюбить.

Лойсо Пондохва захохотал так, словно я сказал что-то невероятно остроумное. Стащил со своего ишака выцветшую попону, тряхнул ее, разворачивая, расстелил под деревом и уселся, так ловко скрестив ноги, как будто родился турком.

– Вот видишь, Макс, теперь мы можем посидеть и поболтать в тенечке. – Он обращался ко мне, словно никакого Шурфа, безмолвно следующего со мной рядом, тут и в помине не было. – Как ты вообще здесь оказался?

– А как вы сюда попали? – задал я вопрос, который мучил меня с той самой секунды, как я узнал бывшего Великого Магистра самого одиозного из Орденов.

– О, это очень интересная история. Но ты рассказываешь первый!

Он кивнул мне на противоположный угол этого истершегося до прозрачности одеяла и едва заметно указал Шурфу на соседний. Ну хоть на этом спасибо. Честно говоря, я фиговый миротворец, и при этом терпеть не могу, когда мои друзья ссорятся. Но я никогда не подозревал, что Шурф помогал ловить Лойсо. Он об этом не упоминал, да и Джуффин тоже. Впрочем, мало ли о чем не упоминал Джуффин...

– Мы с Шурфом провалились в какое-то пространство, дыра...

– Хоферры, – флегматично подсказал сэр Лонли-Локли, поскольку сейчас он явно пребывал именно в этой ипостаси.

– Да, точно. Там мы сражались с какой-то чертовщиной, а потом Шурф сказал, что было бы неплохо оттуда убраться. В тот момент я не был уверен, что нам это удастся, и решил, что буду очень рад, если получиться смыться в любое место, где ему бы захотелось оказаться. Я, кстати, так и не понял, ты эту книжку раньше что ли читал, Шурф?

– Да, начал незадолго до того, как ты вернулся из своего издательства, – спокойно разъяснил тот. – Как раз подумал, что очень хотел бы посмотреть на Бухару.

Лойсо по-кошачьи фыркнул.

– Здорово получилось, а? Книжки пишут, легенды рассказывают. А потом появляются всякие и начинают живой город под себя переделывать.

– Мы не хотели, – честно признался я. – Я вообще только утром понял, где мы.

Лойсо кивнул, принимая извинения.

– А вы-то как здесь оказались, Лойсо? У меня, честно говоря, в голове не укладывается, что вы и есть тот самый Ходжа Насреддин.

– А из-за тебя все, – задорно усмехнулся он. – Кто подсунул мне Миры Морока, помнишь? Вот я ходил-ходил по ним, а потом очутился здесь. Прогулялся и посмотрел: у какого это Мира такая интересная Темная Сторона, а потом плюнул и насовсем сюда вернулся. Тут куда интереснее, чем там. Встретил этого вашего Насреддина – веселый малый! Мы с ним покуролесили немного, а потом я научил его гулять по Мирам, а сам остался тут. Пока не жалуюсь, да и он тоже.

– То есть все-таки Темная Сторона, – выдохнул я. – Я так и думал, просто боялся поверить.

– То есть ты хочешь сказать, что не знал, что Темная Сторона твоего мира – это...

Лойсо умолк, словно ему заткнули рот на полуслове. Я обернулся на Шурфа и увидел, что тот поднял дрожащую от напряжения руку, пристально уставившись на бывшего Великого Магистра Ордена Водяной Вороны.

Лойсо отмахнулся, словно муху отогнал.

– Мал еще, старшим рот затыкать, – сказал он Шурфу. – Но если ты так уж просишь, то ладно. Промолчу. Ради сэра Макса даже стерплю твое хамство, хотя в прежние времена я бы от тебя и кучки пепла не оставил.

Я таращился на них обоих во все глаза. Шурфу так понравилось лишать людей права слова? На мне натренировался? Что вообще происходит?

– Видишь ли, Макс, твой друг считает, что тебе пока не нужно знать то, о чем я собирался тебе поведать.

– Это то, о чем мы с тобой тогда говорили, Макс, – тихим измученным голосом пояснил мой друг.

Я покосился на его руки, но Шурф предусмотрительно сложил их так, что ногтей мне было не видно.

Лойсо посмотрел на нас обоих и качнул головой, словно бы удивляясь.

– Ищешь уже не сильной крови, а только удобной смерти, да, Рыбник? – теперь он смотрел на Шурфа со смесью жалости и брезгливости. А мой гордый друг опустил голову, словно считал, что имеет полное право на такое отношение. – Не жалеешь о своем выборе?

– Нет, – сухо отозвался Шурф. – Без сэра Халли моя жизнь была бы совсем иной. Скорее всего, куда более короткой и вовсе не такой интересной. И я до сих пор так считаю.

– Да уж. Лишить тебя напоследок магии – это он интересно придумал, лисица шимарская, – зло ухмыльнулся Лойсо. – Небось, скоро вашему с ним договору конец, верно?

– Это слишком личный вопрос, чтобы я давал вам на него ответ, – неприязненно отозвался Шурф.

– Ну и не давай, можно подумать, так уж трудно догадаться. Только крови у меня больше не проси – не дам.

– Вряд ли стоит ожидать такой просьбы от человека, которого вы однажды уже пытались ею отравить, – на бесстрастном лице Шурфа не дрогнул ни единый мускул.

Я сидел, как зритель около стола пинг-понга, крутя головой от одного к другому и не слишком понимая, о чем идет речь. Но что-то мне подсказывало, что вмешиваться не стоило. Я знал Лойсо – ну насколько вообще можно знать человека, с которым периодически общаешься во сне. И отчего-то мне казалось, что вся его злость и издевки, режущие по живому, – это только малая часть того, что он на самом деле испытывает. А истинные его чувства совершенно иные.

– Смотрю, ты поднабрался проницательности, Макс, – неожиданно сказал он мне. – Вместе с синяками с шишками, я так понимаю. Ты еще любишь смешно называть это все жизненным опытом.

– Что-то вроде, – скривился я. – Ну их, эти шишки. Давайте не будем о них.

– Давайте не будем, – покладисто согласился Лойсо. – Чего интересного в старых шишках, если скоро новые нарастут.

– Не сомневаюсь, – ехидно отозвался я и поймал суровый взгляд Шурфа. Ну да, опять я высказал свое пожелание на Темной Стороне. Ладно, будем считать, что я имел в виду еловые шишки, а не те, которые обычно прилетают от жизни. Пару-тройку еловых шишек в каком-нибудь укромном месте я переживу. Мне не привыкать слыть оригиналом.

– Не собирался я тебя травить, – неожиданно просто сказал Лойсо Шурфу. – Дурак ты недоученный. Перчатки Смерти завел, руны начертил, а того, что после этого никакая ядовитая кровь не может быть ядом для тебя самого – не знаешь. Вот и живи теперь так, сколько получится.

Высказался и легко, словно танцуя, поднялся.

– Пойдем прогуляемся, Макс. Да не дергайся ты, Рыбник, никуда я твоего драгоценного Вершителя не дену. Мы с ним старые приятели.

И мы пошли через площадь. Я все время оборачивался, глядя на идеально прямую спину не повернувшегося в нашу сторону Шурфа. Попытался послать ему Зов, но не сумел.

– Почему вы так с ним, Лойсо? – спросил я, как только мы отошли на достаточное расстояние.

– А ты спроси его, – усмехнулся он, и тут я понял, что меня так смущало в нем весь разговор.

– Слушайте, а ведь сейчас вы на меня не похожи. Неужели вы так выглядите на самом деле?

Лойсо расхохотался, продемонстрировав мне белоснежные зубы.

– Конечно нет, Макс. Я выгляжу как Ходжа Насреддин, потому что живу его жизнью. И собираюсь пожить ею еще какое-то время. А выглядеть как ты мне совершенно не хочется, не такой уж ты и красавчик.

– Вот спасибо! – обрадовался я. – А то, не поверите, спать не могу от нарциссизма. А какие из приключений Насреддина – ваши?

– А ты догадайся, – поддразнил меня Лойсо. – В следующий раз встретимся – расскажешь. А я скажу тебе – прав ты или нет.

Я восхищенно качнул головой.

– То есть я могу снова навещать вас во сне?

– Ты же знаешь, что все можешь, Макс. Не задавай глупых вопросов. Спроси о том, что действительно хочешь услышать.

На самом деле, мне до одурения хотелось узнать, что они с Шурфом не поделили. Но, во-первых, Лойсо уже один раз отказался отвечать. А во-вторых, было бы подло по отношению к Шурфу болтать о нем за спиной.

И поэтому я сказал нечто совершенно другое.

– Я хочу услышать то, что вы хотели мне сказать наедине, Лойсо.

– А ты изменился, Макс, – заметил Лойсо с какой-то непонятной мне грустью. Мы дошли до небольшой скамеечки, притулившейся у чьего-то забора, и уселись на нее. Заклинание все еще действовало, поэтому мне было не жарко.

– Тихий город вообще меняет людей, – внезапно ответил я неожиданно для себя самого.

– Я так и знал, что ты ненадолго в этом Ехо, – кивнул Лойсо. – Но рад, что ты смог вырваться. Действительно рад.

– Ну а я так вообще счастлив, что кумир моего детства – это вы, оказывается, – ухмыльнулся я.

– Какая несказанная честь, – поддразнил меня Лойсо и мы рассмеялись. – Так вот, сэр Макс, послушай, что я тебе скажу. Когда я шлялся по твоему родному миру, то услышал одну легенду, и она мне понравилась. Был у вас когда-то давно один Вершитель – молодой парень вроде тебя, который хотел всем добра, счастья, ну и всей прочей мути, которой вы, мальчишки, обычно хотите осчастливить всех живущих. И у него был самый близкий друг, тоже Рыбник. Все как положено: дерзкий, любил могущество, ходить по воде и резать уши. Когда этого Вершителя поймали и принялись избивать, пытать, ну и вообще, проделывать все полагающееся в таких случаях, этот друг предал его трижды за один день.

Мой рот наполнился горькой слюной.

– Шурф не предаст меня. – прорычал я. – Он меня всю жизнь спасает.

По правде сказать, моя ярость не произвела на Лойсо никакого впечатления.

– Меня он тоже в своем роде спас, знаешь ли. Но это не отменяет предательства. Я хочу, чтобы ты об этом помнил, Макс.

– Я запомню, – сухо сказал я и поднялся. – Спасибо за поучительную историю.

– Не сердись, Макс, – примирительно сказал Лойсо. – На самом деле, история твоего Рыбника тоже достаточно поучительна. Настолько, чтобы я начал действительно беспокоиться за тебя.

– Что вы имеете в виду? – я снова уселся рядом и обнаружил, что тюрбан сэра Пондохвы украшен сбоку веточкой сирени. Интересно, откуда она у него? То есть откуда – я знаю, ее там Шурф придумал, но вот как она появилась? Подарок томной красавицы?

– Я имею в виду, что любимцы Кеттарийца плохо заканчивают. Посмотри на своего приятеля. Ты не знаешь, зачем он пришел к тебе. А я знаю. Придет день, когда он это осуществит, а ты останешься собирать себя из кусочков. А предательства при отношениях такого рода в твоем возрасте воспринимаются очень болезненно. Уж я-то знаю.

– Я и так знаю, что он уйдет, – пожал я плечами. – Нет тут никакого предательства. Скажите лучше: может, вы знаете, как вернуть ему магию, Лойсо?

– Конечно знаю, – небрежно отозвался тот, и мое сердце подпрыгнуло и ударилось куда-то в голову, словно говоря «слушай, слушай его» .

– Но не скажу, – закончил он. – Ты и сам догадаешься, не так уж это и сложно. Тебе Джуффин ничего не сделает, ты ему нужен. А я слишком ценю свою свободу.

– Ясно, – вздохнул я. – Спасибо.

– Пожалуйста. И еще. Когда он уйдет, постарайся не разрушить этот Мир, он мне нравится.

– В который раз убеждаюсь, что у вас странный вкус.

– У меня отличный вкус, Макс. Во всех смыслах. Предлагать попробовать не буду, тебе это не нужно. – Лойсо откровенно подсмеивался надо мной. – Надеюсь, что и ты поймешь, насколько этот мир лучше Ехо. И чем скорее ты это сделаешь, тем будет лучше для тебя.

Голос Лойсо Пондохвы звучал в моих ушах, пока я шел через площадь. Слишком громкий, чтобы от него можно было спрятаться. Как ветер, он погнал клубы горячей от солнца пыли, подтолкнул меня к Шурфу, тот успел крепко ухватить меня за руку ледяными пальцами, и я с размаху влепился башкой в клавиши своей многострадальной печатной машинки.

– Ох, – я схватился за лоб, на котором, подозреваю, остались следы от грешных «фыва» и «олдж». Вот это я понимаю – действительно страшный и грозный магистр. Не было еще, кажется, ни единого раза, чтобы после встречи с Лойсо я вернулся без шишек и синяков.

Пальцы Шурфа куда-то исчезли, и я тут же завертел головой, испугавшись, что потерял его при возвращении.

Мой друг стоял рядом и пристально смотрел куда-то мимо меня.

Я проследил за его взглядом и в свою очередь вытаращился на лист, который оставался в машинке в тот момент, когда мы провалились в эту самую Дыру Хоферры.

Посреди этого листа большими буквами было напечатано:

МАКС, НЕ ДЕЛАЙ ТАК БОЛЬШЕ.

* Шурф вспоминает стихотворение Н. Гумилева: «Опять она кипит, бледна…»

Опять она кипит, бледна,
Сирени возлетевшей пена,
Опять коленопреклоненно
Стоит пред нею тишина.
Что остается тишине,
Еще с полетом незнакомой? -
Живой довериться волне
И стать послушной и влекомой.
Ветвей бежит за валом вал,
Растет и гаснет без усилья,
Небесной линией овал
Очерчен смело, словно крылья.
Сирени тяжестью свело
Едва расправленные ветви,
Но рвется бледное крыло,
Прозрачным становясь от света.
Она летит на Божий зов,
Опалена предчувствьем встречи,
Она – растущих облаков
То ли прообраз, то ль предтеча...
Что остается нам? Вскипеть
Душой ли, словом, бледной кровью,
Роняя лепестки, лететь,
Земной пожертвовав любовью.


Глава XI.

Все это было как-то слишком.

В целом, эта фраза вообще сопровождает меня по жизни. Слишком много вещей, которые слишком.

– Вряд ли я напечатал это, стукнувшись своей многомудрой головой, – осторожно сказал я вслух.

Шурф меланхолично кивнул. Судя по всему, встреча с Лойсо выбила его из колеи основательно. Я практически видел, как замечательный парень, с которым так хорошо и легко было на Темной стороне, стремительно обрастает броней сэра Лонли-Локли. И этот самый сэр Лонли-Локли явно думал о чем-то не слишком приятном, машинально разматывая свой тюрбан.

– Шурф, слушай, я вот хочу тебя спросить...

– Не сомневаюсь, что у тебя возник целый ряд вопросов, – не дослушал меня мой друг. – И первый из них таков: каким именно образом на твоей рукописи появилась эта надпись, верно?

– Потрясающая проницательность, – пробормотал я, поднимаясь и потирая лоб. – А у тебя есть на него ответ?

– Думаю, ответ очевиден, – сухо сказал Шурф. – Король Менин, при всем моем уважении к нему, вряд ли умеет пользоваться печатной машинкой.

– Ну, допустим, для этого не надо быть семи пядей во лбу, – возразил я, хотя подсознательно понимал, что Шурф прав. Не Менин это был.

Мой друг, видимо, счел, что полностью высказался по данному вопросу. Развернулся и отправился в ванную, едва ли не чеканя шаг. Повернулась задвижка в двери, полилась вода.

Я снова потер лоб. Вопросов все больше, а ответы взять неоткуда. Конечно, источник информации у меня под рукой имелся – превосходный источник, к которому я привык обращаться во всех мыслимых и немыслимых ситуациях. Но лучше уж я до всего докопаюсь сам, чем он исчезнет из-за удовлетворения моего любопытства. Не готов я к этому, и не буду готов, что бы я там ни наплел Лойсо.

Я рассмеялся тем истерическим смехом, который получается в особых случаях, когда ничего не остается – только смеяться, но при этом совсем не смешно.

Подумал минуту и напечатал ответ:

«Что именно? Целоваться на Темной стороне? Болтать с Лойсо? Слишком неточные указания».

Выдрал страницу из каретки, скомкал ее и засунул руку под диванную подушку. Дождался знакомого онемения и разжал пальцы.

– И пусть это ему прямо в камру шмякнется, – мстительно пробормотал я.

Судя по всему, Шурф собрался поселиться в ванной. То есть я помнил, что он считает необходимым умыться после пребывания на Темной стороне, но мне тоже туда нужно, между прочим. Не Темную сторону с себя смыть, а пыль с потом и грязью. Проза жизни, но что поделать.

Я выкурил, наверное, половину пачки, когда мой друг, наконец, счел омовение достаточным и вылез на свет божий. То есть электрический.

Я посмотрел на него, вздохнул и отвернулся. Грандиозность конструкции «невозмутимый Мастер Пресекающий», под которой он укрылся, – впечатляла.

– Я написал ответ, – сообщил я ему. – Отправил межмировой почтой.

– Хорошо, – невозмутимо отозвался Шурф.

Вот же черт.

Вместо того, чтобы пойти в ванную, я зачем-то потащился за Шурфом на кухню, уселся за стол и принялся наблюдать, как он ставит чайник, открывает холодильник, прикуривает, затягивается. Все-таки он совсем иначе сейчас двигался и вел себя. Примерно как тот исключительно сдержанный парень, с которым я познакомился во время своего первого дела в Ехо. До обидного хотелось вернуть другого Шурфа. Того, который совсем недавно был со мной на Темной стороне. Который мог орать и смеяться, ругать меня и класть голову мне на колени... требовать куст сирени, шантажируя при этом – кто бы подумал – поцелуями!

Ладно. Ванная зовет. Хоть и без восемнадцати бассейнов для омовения.

– Слушай, дружище, – завел я разговор, помокнув положенное время и налив себе чаю. – А что у вас там все-таки случилось с Лойсо?

Шурф методично размешивал сахар. Готов поручиться, ложечка в его руке совершала идеальный круг в чашке. И еще он дышал – размеренно, на шесть.

– Я помог сэру Джуффину его поймать. – спокойно ответил Лонли-Локли. – Сегодня это была наша первая встреча после того инцидента.

– Да уж, – буркнул я. – Ваша взаимная симпатия просто в глаза бросалась.

– Могу я задать тебе встречный вопрос? – вежливо осведомился мой друг.

– О чем мы с ним говорили, когда ушли? Лойсо просил не разрушать этот мир. Он ему нравится.

– А ты собирался? – едва заметно приподнятая бровь, видимо, должна была изобразить крайнюю степень изумления.

– Да в общем-то, нет. Он мне как-то тоже все больше и больше нравится, знаешь ли. Кстати, не объяснишь, что там не так с этой грешной Темной стороной?

Шурф отложил ложечку на блюдце и скрестил руки на груди.

– Напомни мне, Макс, что тебе говорили о мире Паука жители Черхавлы? Если ты что-то забудешь, я тебе помогу.

– Зачем тогда мне повторять, если ты все и так знаешь?

– То есть тебе самому эти сведения не интересны? Тогда я не понимаю – это проявление лени или самонадеянности?

– Это просто уверенность, что мне всегда есть у кого спросить, Шурф, – парировал я. Он что, серьезно думает, что мне сейчас мнение жителей Черхавлы о моем мире важнее, чем то, что он снова надел эту маску каменного гостя?

– Я польщен, – без тени иронии отбил удар этот невозможный парень. – Так вот, они говорили тебе, что это мир, в котором каждый живущий плетет сети, которые вытягивают у вас силы, вы в них увязаете и это не позволяет жить хотя бы столько, сколько живут самые обычные люди из моего Мира. Верно?

– Ну да, что-то такое.

– Видишь ли, в целом, я понял, в чем тут суть, еще когда получил благодаря тебе доступ к Незримой библиотеке. Вы сильно отличаетесь от нас, Макс. Вы – большинство из вас – создаете Миры. Миры живые, осязаемые, художественные. Именно поэтому ваш мир изнутри намного больше, чем снаружи, странно, что ты этого до сих пор не понял. Между прочим, – это известный магический парадокс, один из простейших. Среди вас много талантливых Вершителей, каждый из которых создает собственный Мир, а то и несколько. Эти Миры и становятся Темной стороной, именно поэтому вы живете так мало – чтобы успеть так много. На создание Мира уходит много сил и жизни, но зато почти всегда Мир живет дольше создателя.

Я ошарашенно пялился на него, пытаясь как-то осознать услышанное. Честно говоря, мне намного спокойнее жилось с пониманием того, что мир Хонхоны – прекрасный и замечательный, а мой собственный – ничего интересного, так, жить можно, но не более того. А теперь вот перекраивай свое представление заново, что ж такое...

– Послушай, но тогда получается, что то, что я сейчас пишу...

– Не говори ничего, – мягко посоветовал он мне. – Об этом лучше промолчать.

Ладно, не буду напоминать ему про новообретенный способ затыкания мне рта, идеально подходящий в тех ситуациях, когда надо не дать мне ляпнуть лишнего. Сэр Лонли-Локли о таком, небось, и слушать не пожелает.

Я посмотрел на него, закурил, и, наконец, решился.

– Шурф, знаешь, при мне не нужно держать эту маску. Точнее, ни эту, ни какую-нибудь другую. Ты меня и без нее полностью устраиваешь..

– Мне жаль, что я вынужден тебя разочаровывать, – ответил мой невозможный друг. – Но неужели ты думаешь, что я занимаюсь этим, а также дыхательными упражнениями, только ради интереса или в рамках какой-нибудь игры с самим собой?

– Нет, – только и мог сказать я.

Неправ был сэр Лойсо, ох как неправ. Ничего-то он не понял из «местной легенды про Вершителя и Рыбника». Не от Вершителя тот Рыбник отрекался, а от себя. Теперь-то мне это ясно.

Раз.

– Слушай, а что там Лойсо болтал по поводу крови и смерти? Или об этом тоже нельзя спрашивать?

Шурф тоже закурил, словно не хотел давать мне ответ или брал тайм-аут, чтобы подобрать нужные слова.

– Когда-то я хотел выпить его крови. Не знаю, какая часть этого желания была обусловлена планом сэра Халли, а какая – особенностями моей собственной личности.

– Так, с этим ясно. Дикие нравы магистров во времена войны за Кодекс во всей красе. А со смертью что? Непохоже что-то, что вы рвались друг друга убить, хотя если бы можно было убивать взглядом...

– Ну я бы не был так уверен в намерениях сэра Пондохвы, Макс, но речь шла немного не о том. Видишь ли, считается, что смерть, данная Вершителем – не окончательна. Она оставляет шанс возродиться к иной жизни. Очевидно, сэр Лойсо считает это наилучшим выходом для меня.

– Совсем обалдел в своей Бухаре, – откомментировал я, едва не уронив сигарету.

– Я бы так не сказал, – скупо произнес Шурф и отвел взгляд.

В моей голове что-то быстро и болезненно запульсировало. Казалось, что это мои враз вскипевшие мозги бьются друг о друга, как переваренные яйца в кастрюльке.

– То есть ты с ним согласен?

– Не буду скрывать, это было одной из причин моего желания навестить тебя. Одной – но не главной, Макс. Макс?...

У меня шумело в ушах. Вот значит, как. Вот значит, как оно все обернулось.

«Ты не знаешь, зачем он пришел к тебе. А я знаю. Придет день, когда он это осуществит, а ты останешься собирать себя из кусочков». Голос Лойсо повторялся и повторялся в моей голове, словно пленка бегала по кругу в испорченном магнитофоне.

– Дыши, Макс, дыши, дыши...

На кухне стало почему-то очень темно и горько. Или горько стало у меня во рту?

Тяжелые горячие ладони легли мне на затылок, потом на виски.

– Дыши, – повторил Шурф.

Я послушно вдохнул. Досчитал до шести. Выдохнул. Вдохнул опять.

– Я не собираюсь тебя об этом просить, – его лицо было так близко, что я невольно отшатнулся. – Я просто ответил на твой вопрос, не более того.

– Но почему, Шурф? – я сделал вид, что не заметил, как он напрягся, когда я отдернулся в сторону.

– Почему не собираюсь просить или почему хотел сделать это? – уточнил он флегматично, и мне впервые в жизни захотелось его ударить. Содрать эту невозмутимую маску. Кричать от ярости. Убивать.

Вдох. Досчитать до шести. Выдох. Досчитать до...

– И то и другое.

– Ответ на вторую часть вопроса очевиден, – Шурф отошел от меня и уселся напротив, словно ничего не случилось. – Тебе известна история моей жизни, и ты довольно хорошо представляешь, какое количество провидцев есть в Ехо. Убить бывшего Мастера Пресекающего или убить Великого Магистра Ордена Семилистника – и то, и другое весьма большой соблазн для многих, который рано или поздно приведет к понятному результату. А я хотел бы сам выбрать свою смерть. И уж точно не хотел бы скрываться, как загнанный зверь.

– Тогда почему ты не собирался просить? – сейчас мой голос сделал бы честь вышеупомянутому Мастеру Пресекающему, настолько он был спокойным и равнодушным.

– Потому что я не хочу, чтобы ты жил с этим, Макс. Неужели это непонятно?

– Мне понятно, что ты не оставил мне выбора, Шурф.

Два.

Мне очень хотелось выпить. Где там эта ополовиненная бутылка водки, которую он взял с собой? В кармане лоохи? У него в руке?

Нет, не буду просить.

Я встал и ушел на балкон. Стоял там и курил, глядя на небо и не чувствуя холода. Скрипнула дверь, Шурф накинул мне на плечи куртку и ушел, не сказав ни слова.

Все сказано.

Хорошая получилась партия, красивая. Я оценил.

Вот только кто сказал, что она закончена?

Потом была ночь, после нее естественным образом наступило утро. В общем, как полагается. Хорошо, что в мире есть хоть какое-никакое постоянство.

И жизнь продолжилась.

Шурф все также ходил в библиотеку и в один из дней с гордостью сообщил мне, что его пригласили туда на работу. Могли бы и раньше догадаться, что лучшего каталогизатора им не найти.

Я писал очередную книгу, и даже не по восемь страниц в день, а по десять, а иногда и больше.

И гулять мы ходили, конечно же. Воздух был морозным, небо тяжелым, звезды далекими, а мы вели разные интересные беседы, как и полагается давним друзьям.

Как-то Шурф поинтересовался у меня: как именно чинят электричество. Я обалдел и принялся выяснять, зачем ему это. Оказалось, какая-то из сотрудниц прельстилась невозмутимым лицом моего друга и выразила исключительную уверенность, что он обязательно справится с этой небольшой проблемой, возникшей у нее дома.

Я честно подавил приступ хохота и объяснил Шурфу, что никто не требует от него ковыряться в проводах. Речь идет о совсем других умениях, и тут его учить ничему не надо.

Шурф вежливо, не дрогнув лицом, поблагодарил за разъяснения, но на ночь так никуда и не пропал. Хотя я бы не огорчился, если что. Наверное.

А еще он тихонько стонал во сне. Жалобно и горько, как маленький ребенок, который еще не может сказать, как ему плохо. Пару раз я будил его, трогая за руку или за плечо, неизменно наталкивался на спокойный взгляд и пространные витиеватые извинения и постепенно научился не обращать на это внимания. Шурф исправно пользовался спичками, о магии не вспоминал, и никаких следов защитных рун на ногтях у него не было.

В воздухе начало разливаться это особое весеннее безумие, когда вокруг еще вроде бы как зима, но витает что-то такое, неуловимое, от которого хочется распахивать окна и ловить первые лучи осоловевшего от долгого сна солнца.

Значит, пора.

Я разорился на давно примеченную мною бутылку рижского бальзама, пришел домой и занялся алхимией. Вернувшегося с работы Шурфа ждал накрытый стол, запах запекающегося мяса и необычная керамическая бутылка. Только свечей не хватало, а то был бы типичный натюрморт из женских журналов: «как надо встречать мужа с работы, чтобы получить незабываемую ночь любви». Я подозревал, что ночь будет незабываемой, но вкладывал в это несколько иной смысл.

– Дружище, я закончил очередную книгу и хочу это дело с тобой отпраздновать, – заявил я ему с такой степенью веселой фальши в голосе, что зубы заныли.

Что хорошо в этой его маске – он практически не удивляется. А если и удивляется – то не подает вида. И мы приступили к мясу и всему полагающемуся. Я наплел ему кучу историй про необыкновенный напиток, которым хочу его угостить. По моим рассказам выходило, что все подарки дядюшки Блимм можно смело выливать, потому что никакого сравнения. Врал, как за мной водится, виртуозно и на ходу.

В конце-концов, открыл бутылку и налил ему полный бокал.

– Пробуй, Шурф, хочу услышать мнение ценителя и знатока!

Он посмотрел через темную жидкость на свет, а потом перевел взгляд на меня. Давно он так не смотрел: словно прорезая во мне сквозную дыру.

– Почему ты волнуешься, Макс?

– Я волнуюсь? С чего ты взял?

– Я же слышу, как стучит твое сердце.

– Ну, наверное, переживаю, понравится тебе или нет. – Черт, мне не пришло в голову придумать заранее подобающее объяснение. А то я бы уж постарался.

– Что на самом деле в этой бутылке? – продолжал допытываться Шурф.

– Слушай, даже если там яд, тебе же лучше, нет?

М-да, даже развеселая улыбочка несущего всякую чушь легкомысленного болвана ничуть не смягчила того, что сболтнул мой грешный язык.

– Я понимаю, что ты не можешь меня простить. – Шурф поставил бокал на стол и выпрямился еще больше. Хотя куда уж. – Но я ведь сказал тебе, что не собирался просить тебя об этом.

– Ты не собирался, Шурф, – согласился я. – Я знаю. Ты пей.

И он выпил все до дна, не спрашивая, почему я не налил себе ни капли. Выпил, не отводя от моего лица взгляда спокойных глаз. Я знал, что точно также он принял бы из моих рук что угодно, и от этого было холодно и знобко внутри.

– Твоя кровь как раскаленный металл – горячая и тяжелая, – заметил он. В глубине его зрачков ширилась темнота. – Только зря ты так, Макс. Не стоило.

– Еще как стоило, – весело осклабился я. – Тем более, ты ведь давно хотел. А я, говорят, могущественный и все такое, так что должно помочь.

Шурф качнул головой.

– Все-таки ты поразительно невежественен. Большой недостаток при твоем могуществе, между прочим. Ты выполнил первое условие, но нарушил второе. Кровь должна быть отдана добровольно, и отдана из тела. Нельзя ни переливать ее, ни смешивать с каким-либо напитком.

– То есть ничего не вышло? – вздохнул я. Вот как всегда у меня: такая отличная была идея, а на выходе пшик.

– Ну, если ты не ставил своей целью раздразнить меня и проверить мой самоконтроль, – то наверное нет.

Если честно, я бы не отказался, чтобы он утратил этот свой хваленый самоконтроль. Сейчас я, скорее всего, без труда справился бы с Рыбником, лишенным магии. И, может быть, смог бы докричаться до настоящего Шурфа, по которому так скучал?

– Перчатки в твоем шкафу, Макс. Я вложил в шкатулку инструкцию: что нужно сделать для того, чтобы ими воспользоваться. Но я бы тебе не советовал. И ответственность и цена довольно велики, знаешь ли.

– Зачем мне твои грешные Перчатки, Шурф? – обалдел я от внезапной смены темы разговора.

– А кому еще я могу их доверить, кроме тебя?

– Почему ты говоришь об этом сейчас?

– Потому что я хочу уйти, Макс, пока еще могу контролировать себя. Поможешь мне?

– Нет, – выдохнул я. Не ответом на его вопрос, а просто... С тех пор, как мы вернулись с Темной стороны, я вполне успешно убедил себя, что просто по-соседски делю свое жилище с другом. Ну как это бывает у всех в студенческие времена. Друг старый, проверенный, шумных вечеринок не устраивает, словом, – мечта, а не сосед.

А что там было на Темной Стороне – это вообще давно и неправда. Я даже иногда, не признаваясь самому себе, надеялся, что проснусь однажды утром – а его нет. Ни его самого, ни его запаха – чая, книг, сигарет, каких-то трав. Что мне это все приснилось, и теперь я могу спокойно предаваться печали и ностальгии по навеки утраченному. Уж что-то, а это я умею хорошо. Обширная практика, знаете ли.

– Жаль, – флегматично заметил Шурф. – Я каждую ночь пробовал попасть в Хумгат во сне, но мне не хватало магии. Что ж, попробую сейчас, пока не поздно.

И ведь попробует. И будет пробовать. И пробовать. Пока у него не получится. Потому что даже Хумгат можно утомить, наверное. Во всяком случае, я ставлю на Шурфа.

– Ты каждую ночь хотел уйти? Почему...?

– Прежде всего потому, что я не имел никакого права подвергать тебя опасности. Твоя жизнь слишком ценна для меня, знаешь ли. – Дидактическим тоном поведал мне Лонли-Локли. – А положиться на себя полностью я, к сожалению, сейчас не могу. К тому же, я постоянно ощущал, что дальнейшее пребывание рядом со мной тебе неприятно.

В его глазах плескалась, пульсировала тьма. Он опять стоял на грани, этот сумасшедший парень, мой друг. И только поэтому я услышал в его голосе сдерживаемую боль. А я-то думал, что он только рад спокойному и размеренному сосуществованию. Никаких эмоций, никаких разговоров по душам, никаких грешных поцелуев. Все вполне в духе сэра Лонли-Локли.

– Иди сюда, – сказал я ему и поднялся.

Его не пришлось просить дважды. Да что там, я и договорить-то не успел. Меня сплющило, сдавило в его объятиях. Он вдыхал мой запах так шумно и напряженно, будто насыщал давний голод. Впрочем, так оно, наверное, и было. И вздрагивал с каждым вздохом.

– Зачем. Ты. Делаешь. Это. Со мной? Я же. Не. Справлюсь...

– А ты не мучай себя, – устало сказал я ему прямо в ухо. – Это будет лучшим выходом, знаешь ли.

Сначала мне показалось, что он зарыдал, что было, конечно, совершенно немыслимо.
На самом деле он просто хрипло, отрывисто засмеялся.

– Ты чего? – спросил я и обнял его за спину покрепче. Вот так, хорошо, а дальше будь что будет. Ну не получилось у меня чуда с рижским бальзамом и возвращением магии. Никакого торжества интеллекта, никакого ощущения собственного могущества, позволившего бы мне сделать для своего друга этот милый пустячок. Только бесконечная усталость и желание, чтобы все это действительно кончилось. И лучше именно так. По крайней мере, когда он обнимает меня – не страшно. И умирать не страшно тоже.

– Просто представил себе лицо Джуффина, – внезапно прекратил смеяться Лонли-Локли. – Вместо безобидного утратившего магию Великого Магистра Ордена Семилистника и тебя, Вершителя, ответственно держащего мир Стержня на своих плечах, появляется Безумный Рыбник с могуществом истинного Вершителя, дополненным моими знаниями и давней жаждой мести. Война за Кодекс покажется милой разминкой Орденских послушников...

– Знаешь... я бы не возражал. По крайней мере, для меня бы все закончилось. И я бы, наконец, побил Джуффина с разгромным счетом, есть чем гордиться. Можно сказать, достойное завершение карьеры.

Он промолчал, продолжая вдыхать запах моей магии, моей крови. Я знал, что он сейчас чувствует – жажду сродни боли. Но страшно мне не было – было спокойно и уютно. И очень, очень тепло.

– Между прочим, – вдруг сказал он тихонько, и его губы коснулись мочки уха, едва ощутимо лаская, так осторожно, что этого можно было не заметить. – Сэру Джуффину нелегко далось твое появление в Ехо. Поверь мне.

– Откуда ты знаешь? – спросил я, чтобы поддержать разговор. Мысли разбегались.

– Знаю, – так же тихо ответил он. Его дыхание опаляло меня, смывало вечную мерзлоту от его слов, проникало под кожу и касалось нервов.

– То есть ты не верил в то, что я дикий варвар из Пустых земель?

Он тихо рассмеялся, зарываясь носом мне в волосы.

Грешные Магистры, почему он становится таким... таким, рядом с которым хочется жить в полную силу, только когда что-то разрушает его проклятую маску? Делает его... настоящим, которого он сам боится?

– Не злись на него, Макс. Тебе не за что на него злиться. Он любит тебя, поверь мне.

– Знаешь, тут говорят «избави нас от такой любви...». Кажется, именно про это.

Дырку над ним в небе, что вытворяли его горяченные руки с моей шеей.

– Я потом. Расскажу тебе все.

– Я злюсь на него из-за тебя, Шурф. Не из-за себя.

Говорить становилось все труднее, а думать так почти невозможно. Но мы упорно говорили о Джуффине, словно цепляясь за остатки реальности.

– Помнишь, ты спросил меня: откуда эти странные шрамы, здесь? – он нашарил мою руку и приложил ладонью к собственной груди, которая ходила ходуном от его безумствующего сердца.

Да уж, помню я эти шрамы, так вроде не видно, а на ощупь – будто вурдалаки драли. А при каких обстоятельствах я имел возможность их изучить – об этом сейчас лучше вообще не вспоминать. А то я за себя не ручаюсь, честно. Отличная получится компания – Безумный Рыбник с Сумасшедшим Вершителем.

– Он держал в руках мое сердце и забрал мою боль, чтобы помочь мне.
– Зачем?
– Так можно добиться предельной концентрации внимания собеседника.
– Ого.

На самом деле, я только что открыл другой, гораздо более приятный способ добиться этой самой концентрации. И как раз изучал его, так сказать, на практике.

– Мне не нужно твое сердце. Мне нужно чтобы ты выпил моей грешной крови, Шурф. Здесь. И сейчас.

– Мое сердце и так давно у тебя, – сообщил мне этот невыносимый тип с максимально возможным занудством. – А вот относительно второго...

– Пей! – рыкнул я. И он послушался. Сдался. Проиграл.

Я ощутил его зубы и успел испугаться, что будет больно, – но боли не было. Наоборот, я чувствовал такое невероятное блаженство, что просто обвис на его руках, уткнувшись головой в плечо. Я слышал, как он часто и шумно сглатывает, и еще до меня донеслась какая-то невероятно мощная музыка, торжественная и прекрасная. Она нарастала и нарастала в моих ушах, пока не заглушила собой все остальное, не заполнила меня до края и не перелилась через этот край.

Глава XII

Мы шли куда-то по низкому коридору с каменным сводчатым потолком. В такт шагам загорались низко парящие по бокам светильники, и я знал, что идти нам еще долго. На этот раз не было никакого предвкушения, только твердая уверенность: я знаю, что мне предстоит, и мне это совершенно не нравится. Но что поделать – нужно. Понятие «нужно» вообще имело надо мной сейчас огромную власть. Я покосился вниз: на летящий подол длинного в пол лоохи, белого с голубым кантом, на собственные руки без перчаток с защитными рунами на пальцах, плавно открывающих двери, и понял, что это все-таки сон. Наш общий разделенный сон. Правда, на этот раз Шурф в моем сознании безмолвствовал, ощущался сгустком молчаливого сосредоточения. Я понял, что он сконцентрировался, чтобы показать мне все это, и решил ему не мешать.

Мы прошли через так понравившуюся мне библиотеку, свернули в еще один коридор, закончившийся глухой стеной. Здесь было не слишком приятно: темно, пахло затхлой влажностью, и неравномерно, ужасно раздражая, капала вода. Мое зрение настоящего угуландца позволяло видеть в этой темноте, но Шурф все равно прищелкнул пальцами, выпуская маленький язычок колеблющегося розоватого пламени. Этим же самым пламенем чиркнул себе по пальцу – больно, но терпимо – и позволил выступившим каплям крови стечь в крохотную ямку одного из камней. Опять кровь, да что ж такое! Вволю понегодовать на эту тему я не успел, потому что стена вдруг подалась назад и вбок, и мы очутились в маленьком кабинете, где с трудом умещались крохотный письменный стол, два грибных светильника и ветхая книжная полка с несколькими стопками самопишущих таблиц.

Шурф принялся доставать таблички, часть из них он убрал в сторону, а часть выложил на стол. И отступил, словно задвинулся в дальний уголок нашей общей на двоих башки.

... «Разделение между магией Истинной и магией Стержня куда серьезнее»...

... «Природа Истинной магии лежит вне границ миров, изначально присуща любому существу...».

... «владеющие Истинной магией – это не те из населяющих наш Мир народов, которые колдуют вдали от Стержня, а те, кто рождаются проводниками ее воли. Хранители, Вершители и Стражи...».

... «Проводники Истинной магии – ее инструменты, называть их людьми было бы ошибкой, потому что их мышление и осознание себя происходит...».

– Шурф, я не могу с такой скоростью, – взмолился я. – Половину прочесть не успеваю.

– Я не могу замедлить это, – виновато, голосом, звучащим в моей голове. Это мой сон, а читаю я быстро... мы можем попробовать посмотреть еще раз.

... «Вершители не привязаны к одному Миру, их свобода бесконечна, как бесконечны двери Хумгата».

... «Я давно наблюдал за ним. Хранители встречаются слишком редко, и распознать их можно только по совокупности...»

... «Хранитель привязан к своему Миру, он – его самый верный слуга, если не сказать – раб. Мир и его Хранитель рождаются одновременно, Пока существует Мир, Хранитель проживает несколько жизней, его смерть и рождение – лишь новый опыт, помогающий лучше служить своему Миру…».

... «Необыкновенная удачливость, бессовестное изменение магических законов, обусловленное чувством долга и необходимостью, прозреть которую не всегда можно даже с помощью Моста Времени, – несомненно признаки Хранителя».

... «Он призвал сюда Вершителя и привязал его к этому Миру. Остроумное решение, сложнейшая техника! Вершители – весьма ненадежный инструмент для Хранителя. Но Вершитель, любовь которого к одному-единственному Миру так велика, может даже заменить Хранителя со временем. Хранитель-игрок – это самое худшее, что мне пришлось наблюдать...».

Глазами Шурфа я пробежал последнюю табличку еще раз, вчитываясь в каждое слово. Во мне – в нем – клокотала настоящая буря: ужаса, ярости, негодования, еще чего-то, слишком сложного, чтобы я мог подобрать этому слово. Ощущая, как в ушах колотится пульс, я принялся равномерно дышать, запоминая очертание каждой буквы, выжигая их в своей памяти.

«Но Вершитель, любовь которого к одному Миру так велика, может заменить Хранителя со временем»...

Бушевавший в сознании Шурфа шторм сменился бесстрастным ледяным пониманием. Все-таки этот парень соображал быстро, очень быстро; я ощутил, как он принял решение, взвесил его, убедился в единственной правильности. Он был сейчас – сама готовность действовать. И еще он думал обо мне.

Я совершенно точно знал: то, что он прочитал сейчас, в его личном восприятии было куда хлеще всех его предыдущих кошмаров. Ну конечно, только Шурфа, наверное, можно до полусмерти напугать какими-то грешными разваливающимися от старости табличками. Всего остального он просто не умеет бояться.

В общем, я так ничего и не понял, поэтому испугаться вместе с ним у меня не получилось, хотя его сдерживаемого, жидким холодом стекающего по позвоночнику ужаса с избытком хватало на нас обоих. Он поднялся, думая о том, что времени у него нет и надо спешить. Близко мелькнул грибной светильник, каменный массивный потолок, мокрая стена в разводах зеленоватого по серому камню, и разделенный сон кончился.

Тут мне стало почему-то очень мокро и очень холодно, словно я заснул в октябрьской луже. Нет уж, пустите меня обратно, я лучше вместе с Шурфом еще поужасаюсь! В общем, все это мне совершенно не понравилось, я завертелся, пытаясь увидеть что-нибудь другое или проснуться. Вместо этого мне стало тепло и даже жарко – спине, локтям, шее, а уши так вообще едва не вспыхнули.

До меня донеслись обрывки чьей-то речи: монотонные, повторяющиеся, похожие на особо выдающиеся образцы песенного творчества народа Хенха. Прекрасно! Мои кочевники, значит, тут собрались, а их собственный монарх валяется в луже: вот уж, действительно «между небом и землей», да еще и с горящими ушами!

Нет, ну даже мои подданные не потерпят такого попрания всех представлений о достоинстве драгоценного Фангархи, поэтому придется все-таки просыпаться и исправлять положение. Хотя и не хочется, но делать нечего: тяжела царская участь, чего только не сделаешь ради своего народа.

Я немного повздыхал из-за всего этого и открыл глаза. И ничего не понял.

Лужа никуда не делась, и мне по-прежнему было мокро в ней лежать. Перед глазами мельтешили какие-то невнятные разводы, через которые было видно теплые куски желтоватого света. И вся эта конструкция покачивалась туда и сюда, издавая те самые звуки, которые я принял за фольклорное творчество своих кочевников. Я осторожно подвигал рукой, нащупал чью-то чужую ладонь и слегка пожал ее. Пока я не впиливаю, что происходит, лучше проявлять дружелюбие по отношению к окружающему миру, я так считаю.

Рука дернулась, завывание прекратилось, и я понял, что лежу, опираясь спиной на сэра Шурфа: это его растрепавшиеся волосы закрывали мне свет, а дыхание чуть не спалило ухо.

– Макс, – выдохнул он и притиснул меня к себе так, что ребра безнадежно застонали.

Его глаза все еще были темными, почти черными, но они больше не пульсировали затягивающей бездной жажды, а казались сгустком ночи. Он был тем самым Шурфом, по которому я так тосковал, и видеть его здесь, рядом со мной, сидящим на полу моей собственной квартиры, а не где-нибудь на Темной стороне, было таким невероятным счастьем, что я боялся вдохнуть, – вдруг спугну.

Но все-таки это была не иллюзия, а самый что ни на есть, материальный Лонли-Локли. И он принялся подтверждать свою абсолютную материальность немедленно, тем самым способом, который отлично подходит для таких случаев и не требует никаких слов.

Его губы больше не казались мне горькими, но они словно вдохнули в меня память: о том, как он пил мою кровь, смешанную с рижским бальзамом, как приник к моей шее, как я читал таблички во сне, какое радостное единение мы испытали на Темной стороне, как встретили Лойсо, как Шурф сказал мне, что...

Никогда мне не доставалось такого полного смысла и благодарности поцелуя, как в этот миг. Я поднял непослушные руки, осторожно погладил пальцами резкую скулу, и...

– Ты плачешь?

Шок был таким глубоким, что я даже забыл, что меня целуют, а этот процесс не слишком подходит для разговоров. Но болтовня – это же святое.

– Нет, – сказал он мне, чуть отодвинувшись. – Это просто вода.

– Врешь, – уверенно сказал я, и он кивнул.

Я валялся на полу в своей собственной комнате. Ковер превратился в небольшое потертое болотце, лужи приглашающей вереницей тянулись куда-то за дверь.
– Нас затопили? – поинтересовался я, пытаясь сесть.

– Нас затопил я, – сообщил мне Лонли-Локли с такой радостью, будто бы мечтал совершить это деяние всю свою жизнь. Куда там рыцарям с их чашей Грааля!

– А зачем? – не удержался я.

– Пытался не дать тебе умереть, – просто объяснил он. – Ты помолчи еще немного, ладно?

Его горячие ладони легли мне на затылок, и это было тепло и приятно, хоть и тяжеловато. Ну такой уж он, наш сэр Шурф. Ковер подо мной высох словно сам собой, испустив облачко пара, а я внезапно понял, что страшно хочу есть и курить. Не успел даже сформулировать эти насущные желания, как меня приподняли подмышки и посадили на диван.

– Ты чего меня таскаешь? – рассмеялся я. Поймал его ладонь, придирчиво посмотрел на отчетливо темнеющие защитные руны – только что не пересчитал – и, наконец, догадался поднять глаза.

Шурф был бледен едва не до синевы, с запавшими глазами, как будто после своих знаменитых двух лет без сна так до сих пор и не нашел времени поспать. Но грешные Магистры, как он на меня смотрел! С такой смесью нежности, признательности, страха за меня и еще того, что наполняет смыслом любую, даже самую никчемную жизнь, что было бы кощунством обзывать это полагающимся словом. Потому что оно слишком маленькое, короткое, невыразительное, и вообще – не жалую я его.

– Получилось, – сообщил я ему очевидный факт.

А себе – еще более очевидный: он справился, этот упрямый парень Лонли-Локли. А мне теперь придется жить дальше, вот ведь незадача. Ну ничего, как раз в данный момент меня мое собственное существование весьма даже устраивало.

Он снова потянулся ко мне – приникнуть, впечатать в себя, доказать себе, что я жив.

– Ну чего ты, – шепнул я куда-то в его спутанные волосы. – Все ж хорошо.

– Ты знаешь, что я почти убил тебя? – его горячие руки без малейших усилий разодрали на мне мокрую майку и гладили по спине.

– Ну не убил же, – легкомысленно отозвался я. – Все нормально ведь.

– Макс… – качнул он головой. – Я еще мог бы жить без магии, но вот жить, зная, что тебя больше нет, и это я тебя убил, чтобы завладеть твоим могуществом... Ты слишком хорошо обо мне думаешь. Или слишком плохо. Нельзя было так рисковать собой.

– Собой и тобой, – поправил я его. – Как видишь, можно, я же рискнул. Так что теперь мне полагается шампанское, и я намерен употребить его немедленно.

– Что? – он даже замер на миг, не поняв.

– Ничего, – я как раз пришел к удивительному выводу, что болтовня сейчас немного некстати.

Кажется, Шурф был со мной согласен. Во всяком случае, он умолк, и все стало как надо. Долго, правильно, жестко, нежно и хорошо. Сейчас, с ним, здесь и сейчас.

Слова понадобились нам только к утру, когда волны жара еще прокатывались по его телу, а я с удовольствием купался в их тепле.

– Ты помнишь сон, который я показал тебе? – спросил Шурф с вернувшейся к нему серьезностью.

– Про самопишущие таблички? – зевнул я.

– Про их содержимое, – невозмутимо пояснил он. Все-таки выдержка у парня сверхъестественная.

– А что это такое вообще? Кто их написал?

Шурф вытащил две сигареты из пачки, прикурил от пальца одну для себя и одну для меня и уселся, всем видом показывая, что требует моего внимания.

Я успел от души пожалеть, что вообще спросил его об этом, потому что мне хотелось спать, а вовсе не говорить о таких штуках с серьезным видом.

– Их написал магистр Нуфлин, Макс. Он пытался понять природу происходящих вокруг него событий, а я случайно нашел его тайный архив.

– То есть ты считаешь, что там говорится про меня?

Шурф молча отвел глаза.

– Макс, скажи, почему ты никогда не вспоминаешь о своих родителях? – огорошил он меня внезапным вопросом. – Они живы?

– Про отца не знаю, – послушно принялся вспоминать я. – Он оставил нас, когда я был еще школьником, и никогда не интересовался нами. Мама и бабушка умерли...

– Сочувствую, – сказал он с оттенком неожиданного сопереживания в голосе. – Я тоже тяжело пережил смерть отца.

Признаюсь, я пару минут сосредоточенно въезжал, то есть впиливал, в смысл его слов. В смысле, я знал, конечно, что в том Мире детей не находят, допустим, в пумбе, а они рождаются нормальным естественным способом от отца с матерью. Но почему-то такая простая вещь, что у Шурфа тоже есть родители, мне до сих пор не приходила в голову.

– Ты был уже взрослым или еще подростком, когда это случилось? – продолжал допытываться мой друг.

– Взрослым... жил отдельно... кажется...

Я зажмурился и с силой хлопнул себя по лбу. Не магия стохренадцатой ступени, конечно, но иногда работает. Воспоминания разваливались, струйками воды проливались между пальцев, разлетались кусочками изорванных фотографий.

Я охнул, и Шурф тут же оказался рядом, кончиками пальцев касаясь моих висков.

– Я тебе помогу, – шепнул он мне. – Смотри мне в глаза.

Я наскоро коснулся губами его губ, заменяя: "Спасибо, дружище, помоги, а то и правда ерунда какая-то получается…". Обалдеть, как много слов содержится в таком простом действии, – и уставился в завораживающую жуткую глубину его зрачков.

Я услышал ровный ритм: то ли стук его сердца, то ли отсчет, который он вел про себя. И этот ритм словно помогал мне собирать фрагменты мозаики, похожие на выцветшие фотографии. Куст около бабушкиного дома, под которым я прятался от отца. Костюм мушкетера, сшитый мне мамой для новогоднего «огонька» в младших классах школы. Костюм был шикарный, я им страшно гордился, а на маму обиделся, потому что как раз, когда мой класс выступал, она заснула, сидя в зрительном зале. Бабушка дует мне на руку, зашибленную колодезным журавлем. Я вприпрыжку несусь к отцу, выиграв морской бой в только что появившихся игровых автоматах в городском парке, и он смеется, подхватывая меня на руки...

Лица. Глаза. Объятия. Улыбки. Корзинка, закрытая привязанной к ручкам марлей, с горкой полная лесной малины, стоящая у мамы на коленях. Перестук колес электрички, мамина рука на плетеном боку этой корзины, невероятно вкусный бутерброд с сыром, намятый за день в кармане, и к нему я таскаю малину по ягодке из-под марли, мама смотрит в окно, а я удивляюсь – ну какие же они не наблюдательные, эти взрослые...

И тонкий, тонкий скулеж, как будто щенку прижали хвост или лапу и никак не отпустят. Я даже не думал, что у меня может быть такой голос.

Кажется, это становится дурной традицией. Приходить в себя на руках Шурфа, укачивающего меня, как младенца. Главное, не войти в роль и не начать гулить, пускать пузыри и пачкать пеленки.

– ... Значит, в чем-то все-таки помогла, – донеся до меня обрывок его фразы.

– Что ты говоришь?

– Моя кровь все-таки оказалась для тебя полезной, – пояснил он и помог мне сесть.

Пальцы у меня прыгали, и моему другу пришлось заботливо прикурить для меня сигарету и впихнуть мне ее в зубы. – Раньше я не наблюдал у тебя талантов медиума, а теперь ты легко входишь в транс.

– При чем тут твоя грешная кровь? – подозрительно переспросил я, кое-как справившись с сигаретой и с наслаждением затянувшись.

– При том, что это был единственный способ, который помог мне тебя вытащить, – поджал губы Лонли-Локли.

– А что, иначе было никак? – я поморщился. – Извини, дружище, в смысле, спасибо тебе, но я как-то не по этой части, при всем моем уважении к вашим э-э-э магическим практикам. Мне больше по душе какое-нибудь простенькое лечебное заклинание, знаешь ли.

– Ни одно из известных мне заклинаний тебе уже не помогало, – голос Лонли-Локли раскатился шариками сухого льда.

– А, ясно. Прости.

– Не думаю, что тебе нужно извиняться, – тем же льдистым бесцветным голосом отозвался мой друг. – Произошедшее – целиком и полностью моя вина.

Так, приехали. Слезай, конечная.

И без того немалый душевный багаж моего друга явно пополнился очередным кошмаром из серии «невыносимо». И теперь он начнет себя за все случившееся грызть и, наверное, даже успешно сгрызет. Он целеустремленный парень, этот Лонли-Локли. А потом сядет, подумает хорошенько, и ведь додумается, что ко мне надо относиться так же, как к Джуффину. И плевать, что каждый из нас по-своему его спас. Такие, как он, спасителей не прощают. Вот бесконечно выражать бесконечную признательность – это да, это по теме.

Но меня такое не устраивает. Думай, сэр Макс, ты Вершитель или где?

– Кажется, я все вспомнил, – заявил я Шурфу. – Но почему я забыл?

Хочешь отвлечь Лонли-Локли от неприятных мыслей – заставь его делиться знаниями. Простое и эффективное оружие, как бабум.

Ого! Вот это отвлек так отвлек.

Шурф молчал долго, наверное, целую минуту. Потом кивнул, словно согласившись в чем-то с самим собой, и заговорил:

... «Он призвал сюда Вершителя и привязал его к этому Миру. Остроумное решение, сложнейшая техника! Вершители – весьма ненадежный инструмент для Хранителя. Но Вершитель, любовь которого к одному-единственному Миру так велика, может даже превратиться в Хранителя со временем. Хранитель-игрок – это самое худшее, что мне пришлось наблюдать...».

Все-таки кровь моего друга явно пошла мне на пользу, что бы я ни испытывал по этому поводу. Я тут же вспомнил правильный ответ: это текст с самопишущей таблички Магистра Нуфлина. Его мысли касательно своего давнего врага. И касательно меня.

Радующийся внезапно проснувшейся понятливости хозяина, мозг как сумасшедший подкидывал мне все новые и новые аргументы.

Истершиеся из памяти воспоминания о детстве и юности, от которых остался только нелепый сгусток детских сомнений, подростковых страданий из-за всеобщего непонимания и пубертатное недовольство собой.

Кажущий мне уродливым город, который я в разделенном сне, глазами Шурфа, увидел совершенно иным. И моему другу, между прочим, признанному авторитету в изучении архитектуры, он казался намного более красивым, чем Ехо! Впрочем, как говаривала леди Сотофа, чужую родину любить всегда легче, но здесь действительно есть потрясающие местечки! Ведь когда-то и я нежно обожал все это: кленовые листья под ногами на аллеях парка, уютный летний дождь и запах мокрой пыли, весеннее чириканье обалдевших воробьев.

Мама и бабушка – и мои визиты к ним раз в год, куда больше похожие на отбывание повинности, чем на приезд любящего сына и внука.

Когда это началось? В студенчестве? Когда я начал видеть эти проклятые реалистичные сны?...

Черт побери, я даже слово «люблю» сказать не могу. Потому что любить должен только одно – мир Стержня. Работа у меня такая, без выходных, отпусков и возможности положить на стол увольнительную. Впрочем, это еще как сказать.

Я вспомнил все виденные во сне таблички. Теперь они казались мне логичными и понятными.

В краке вообще всегда так: кажется, ты уже совсем продул, но каждая следующая карта может все поменять.

Горячие пальцы коснулись моих сжавшихся в кулаки рук, погладили, сплелись с моими.

– Ты знаешь, – сказал я то, что казалось мне сейчас почти самым важным. – Твоя кровь мне действительно пошла на пользу. Хотя, судя по тому, как ты выглядишь, дружище, я выпил не меньше пары литров...

– Думаю, даже больше, – отозвался Шурф, никогда не изменяющий своей привычке к точности во всем. – Только не ты выпил, а я в тебя влил.

Он действительно был бледен, как вурдалак перед трансформацией, но, кажется, это ему не мешало. Он смотрел на меня, словно ожидая чего-то.

– Я люблю тебя, – сказал я ему отчетливо и внятно, чтобы этот Мир и пара тройка соседних услышали это. – И не вздумай затыкать мне рот.

– Даже не собирался, – сказал он мне с потрясающей серьезностью.

– Ты пришел, чтобы рассказать мне все это, да? Научить любить другие миры? Освободить меня?

Он молча и серьезно кивнул:

– Но ты как всегда сделал все по-своему.

– Начал не с миров, а с тебя? – я понимающе усмехнулся.

– Поскольку на результат это не повлияло, я не стал возражать, – разъяснил он мне со скучающей интонацией. Но меня уже было не обмануть.

– А если бы повлияло – стал бы? – теперь я мог его поддразнивать, играя с ним в столь любимую им интеллектуальную игру: моделирование бесконечных вариантов развития одной и той же ситуации.

– Вероятно, да, Макс, но с тобой никогда нельзя быть ни в чем уверенным...

Я отдал бы все Миры за его смеющиеся глаза. Но никто не собирался предлагать мне таких сделок. А жаль.

– Мне надо идти, – тихо сказал Шурф.

– Я знаю. Пойдем.

И мы облачились в скабы и лоохи, и повязали тюрбаны, как будто собирались прогуляться по Гребню Ехо. И тут я вспомнил.

– А сирень? Ты же так и не увидел сирень!

– Ничего страшного, – утешил меня мой великодушный друг.

– Нет уж! – возмутился я. – Обещал сирень – значит, будет сирень! Ты перчатки свои грешные взял?

– Макс!

– Я цапнул его за руку, распахнул дверь в ванную и шагнул.

– В следующий раз ты поведешь меня в Хумгат через уборную, – пробурчал сзади Шурф. – Кажется, моя кровь не пошла ему на пользу. Раньше он шутил утонченнее.

Здесь пахло так, что в первый миг кружилась голова. Кусты сирени окружали небольшую полянку, клонясь под тяжестью соцветий. Здесь была сирень персидская и обычная, розовая и белая, лиловая и лазурная, крупная и мелкая... – вся, какую я когда-либо видел и мог вспомнить.

Я слышал, как сзади меня шумно вздохнул Шурф, и обернулся. Он стоял, озираясь, – белоснежный росчерк посреди буйства красок, – и лицо у него было абсолютно восторженное. Я только сейчас заметил, что мои драконьи морды и острые носы его мягких угуландских сапог утопают в мягком ковре из цветов сирени, даже не думавших вянуть.

В общем, как всегда, – все это было немного слишком.

Глава XIII

Я издал какой-то развеселый звук типа «ыййех!» и с размаху бухнулся в это богатство, раскинув руки и таращась в небо.

Шурф посмотрел на меня, на свое белоснежное лоохи, аккуратно присел, а потом вытянулся рядом, устроив голову у меня на груди.

– Знаешь, а я ведь ничего не смогу сделать миру Стержня, – задумчиво сказал я, когда мы насытились созерцанием.

– Разве ты действительно хочешь причинить ему вред, Макс?

– Нет. Не хочу. Все-таки люблю я этот грешный Мир, несмотря ни на что.

– Мир и его Хранитель связаны. Вряд ли ты любишь одно и не любишь другое.

– Думаю, ты прав. Но я все равно не смог бы причинить ему вред. Ни тому, ни другому. Ведь там будешь ты.

– Хорошая игра, – отозвался Шурф. – Изящная.

Я молчаливо согласился с ним.

– Тебе так обязательно, чтобы я вернулся в Ехо лохматым? – поинтересовался он какое-то время спустя. Я стянул с него тюрбан и задумчиво ерошил ему волосы.

Горло сдавило железной лапой, но я справился.

– Нет. Но мне обязательно, чтобы ты, со всей своей теперешней магией, забыв про этот нуфлинский тайник, про все, что было в моем Мире, про то, что ты в нем был, вернулся бы в Ехо и был счастлив!

Я потянулся к нему, и мне даже показалось, что я увидел его изумленные, неверящие глаза, успел коснуться губ в прощальном поцелуе.

Но скорее всего, я просто обманывал себя.

А потом Вершитель предал своего Рыбника. Ничего-то Лойсо не понял.

Три.

Не помню, как я ушел из этого места. Кажется, пролез через кусты и оказался на окраине города. Именно то, что мне было нужно – долго-долго идти, чтобы голова стала пустой и легкой. Чтобы не сойти с ума в очередной раз и не сотворить с собой чего-нибудь, оказавшись в пустой квартире.

Я знал, что принял правильное решение. Признательность и чувство вины – это, пожалуй, будет для него похуже потери магии. Потому что с этими чудовищами не справится даже могущественный человек, вопреки глубокому убеждению моего друга.

Я шел под низким плачущим небом и не отражался в лужах.

Я шел сквозь толпу, и толпа не видела меня.

Я шел в своей Мантии Смерти, и где-то подслушанная песенка крутилась в ушах:

«Когда ты вернешься, вернешься в наш город обетованный
Когда ты вернешься, такой невозможный...»


Я шел и думал о том, что на самом деле все это не имеет ровным счетом никакого значения. Я просто должен делать то, для чего я существую. А о такой ерунде, как личное счастье и все прочее, – о ней я помечтаю и повздыхаю когда-нибудь потом. На досуге. Ну как люди иногда мечтают о том, чтобы у них были крылья.

Я чувствовал, что у меня мокрые щеки и сам себе раз за разом доказывал, что это просто дождь. Но некому было сказать мне, что я вру.

Я знал, что все, что случилось с нами: все воспоминания, весь разделенный на двоих мир – всё это от начала и до конца осталось только у меня, и я теперь за это отвечаю. В моей личной градации это было куда серьезнее, чем держать Мир Стержня.

Я пришел домой и взял пачку чистой бумаги. Вставил первый лист в машинку и начал печатать:

«Следовало признать, что я в очередной раз попал в ловушку, любовно расставленную моими же собственными руками. Из печати вышел очередной опус, я снова поужасался вкусу художника, засунул куда подальше авторские экземпляры – дарить их было некому, поэтому приходилось заполнять пространство под кроватью. К сожалению, никакой дырки там не было, поэтому злосчастная печатная продукция грозила расселением на всю комнату, но я с ней боролся».

Конечно, моего запала не хватило надолго. Я вообще не героический парень, и через неделю ударного труда понял, что соскучился так, что вместо связного текста сейчас начну писать стихи в подростковом стиле. А это самое худшее, что с человеком может случиться, наверное.

Поэтому я улегся на диван, закрыл глаза и сказал громко и вслух: «Я хочу увидеть Шурфа».

Шурф сидел на своих любимых качелях, висящих на старом дереве вахари у него во дворе, увидел меня и жутко обрадовался. Говорил, что долго пытался дотянуться ко мне во сне, и почти уже потерял надежду, а тут я взял и сам приснился ему, вот я молодец.

Я, конечно же, соглашался – молодец, а как же! Спрашивал у него про близких и дальних знакомых, а на все расспросы о моем родном Мире отвечал односложно. Да все нормально, мол. Живу. Книжки вот писать придумал, и даже пишу, каторжным писательским трудом занимаюсь, чего не сделаешь, если речь заходит об Ехо!

Он рассказывал мне о новых заклинаниях и табличках с текстами неизвестного поэта эпохи Клакков, найденных им в каком-то архиве, к которому он получил доступ. Знаю я этот архив, как же. Поэзия, значит. Ну правильно, что еще может сделать моего друга счастливым?

Он даже читал мне эти грешные стихи, наверное, замечательные. Все-таки сэр Шурф плохого не посоветует. Но я не запомнил ни одного – слушал его голос.

А потом пришло лето, а потом снова осень, я дописал последнюю книгу и отнес рукопись в издательство. Договорился о тираже, вернулся домой, открыл окно и принялся ждать.

Прошумели здоровенные крылья, Меламори спрыгнула на потертый, видавший виды ковер, и я действительно был рад ее видеть.

В общем-то, больше меня тут ничего не держало. Я аккуратно сложил все листы нашей истории в папку, засунул в середину шурфовский паспорт, над которым мы корпели три дня, завязал тесемки, и убрал в ящик стола. Сверху положил запасной комплект ключей, которым он пользовался. Написал на клочке бумаги три слова «ключи в столе», оставил на видном месте и понял, что готов.

Я знал, куда я бы хотел отправиться: в мой Мир, который ничего от меня не требовал, просто взял и родился из головы. И чтобы там варили такой же кофе, как тот, над которым каждое утро колдовал Шурф.

Надо сказать, – мир у меня получился крайне симпатичный. Я остался собой доволен. И Хранитель у этого Мира был что надо – в меру загадочный, в меру веселый, мало того, что действительно варил отличный кофе, так еще и готовил как бог. Впрочем, почему «как»? И Триша мне очень понравилась – еще бы! Мой Мир, и чтобы без кошек? А то, что кошка – девушка, так это даже еще интереснее.

В Ехо я, конечно же, наведался. От одного моего взгляда у Мохнатого Дома исчезла крыша, и я успел подумать даже, что слетевшая крыша – это очень символично и по-моему. В общем, рано мне было сюда соваться, и я с облегчением сбежал обратно – к уютным скрипучим полам «Кофейной гущи», плутовкам-улицам и шумному рынку своего города.

Не так уж и долго мне пришлось ждать.

Джуффин пришел – как и полагалось порядочному гостю – под вечер. Когда он возник за моей спиной, я, кажется, еще минуту таращился в никуда. Дышал и приводил себя в порядок.

Конечно же, мы посмеялись, и обнялись, и Джуффин долго и немного нудно рассказывал свою историю о гажинских призраках, а мы заглядывали ему в рот и ржали в положенных местах. Когда, наконец, человеческое и даже кошачье любопытство было удовлетворено, я пошел его провожать.

Теперь я понимал, каким его видел Шурф. Бесконечно древним и спокойным существом, Хранителем, из вежливости и симпатии надевшим ту самую маску, которую я так любил.

Мы долго шли молча – каждый ожидал, что скажет другой. Но я многому научился после Тихого города, в том числе и держать до конца взятую паузу, так что Джуффин сдался первым.

– Я рад, что все так сложилось, Макс, и ты теперь свободен.

Я знал, что он действительно рад, и видел, что он не врет. На самом деле, я только теперь понимал, что Джуффин вообще никогда не врет. Он или подшучивает или недоговаривает, играет в игру с самим собой и другими. Потому что в этой игре есть что-то человеческое, и она действительно может развлечь хотя бы на несколько минут. А в его случае, когда уже все видел и все знаешь – и в прошлом, и в будущем – это, между прочим, большое дело!

– Я тоже рад, Джуффин. Только мне непривычно называть тебя на «ты».

– Ничего, справишься. Хотя я, конечно же, понимаю, что это, пожалуй, самая сложная задача из всех, что перед тобой когда-либо стояли.

Я улыбнулся, загребая листву ботинками. Джуффин шел совершенно бесшумно, как будто призрак рядом скользил.

– Ну давай, – сказал он наконец. – Я же вижу, ты составил список претензий и собираешься мне их выдвинуть. Что это вообще у тебя за манера появилась – мяться, как перед первым походом в Квартал свиданий?

– Как-то оно у меня не получается, с претензиями, – честно признался я. – То есть, они присутствуют, конечно, и вы мне наверняка объясните, как это было правильно и хорошо, и я вам поверю, потому что куда деваться. Но мне очень трудно их вам предъявлять, потому что до сих пор кажется, что вы – это вы. То есть обычный ты. А не Хранитель там и все такое.

– Самое ужасное, что мне и самому иногда кажется, что я – это я! – сказал шеф подобающе драматическим голосом.

– Вот это я понимаю – кошмар! – одобрил я. – Куда там всяким дырам Хоферры!

– Смотри-ка, запомнил! – удивился Джуффин.

– Так я же список претензий составлял, пришлось запомнить. А зачем вы нас туда вообще засунули? Ни за что не поверю, что это вы просто решили дать Шурфу лишний раз попрактиковаться в использовании Перчаток Смерти, потому что боялись, что он вдруг разучился их надевать от длительного отсутствия практики.

– А вдруг? – отозвался шеф. – Представляешь, что бы было? Хотя, на самом деле, конечно, я просто не люблю, когда приходится менять планы. Особенно, если планы были хорошие, а менять надо быстро, много и на ходу.

– То есть с дырой не вышло?

– Не вышло. По идее, каждый из вас должен был убраться оттуда поодиночке и в свой Мир. Вообще-то я рассчитывал, что сэр Шурф немедленно уведомит тебя, что твоего желания достаточно, чтобы это все прекратилось. Но вы принялись кидаться заклинаниями, как великие Магистры древности, а потом еще и на Темную Сторону прогулялись. Честно говоря, я и не знал, что существует такое заклинание связи для соратников в бою. Это наш всеведущий Лонли-Локли, небось, в своем бурном орденском прошлом изучил или в особо пыльном фолианте вычитал.

Я волей-неволей улыбнулся. Такой уж он, этот сэр Шурф. Что хочешь вычитает.

– Это тоже не претензия, сэр Джуффин, но...

– Джуффин. И на «ты». Привыкай давай.

– Да. Джуффин. Сон-то зачем было такой показывать? Я, между прочим, действительно испугался.

– Да-а? – изумился он. Натурально так изумился: брови поднял, глаза округлил. – А я-то, дурной старикан, посмешить тебя хотел. Думаю, дай покажу сэру Максу приключения с его собственным участием, пусть повеселится. Вообще-то, промахнулся я с декорациями. Не подумал, что в твоем мире одежда Истины на королевской службе не на пике моды.

– Мягко говоря, – согласился я. – То есть, я должен был испугаться за него и отправить обратно. А я не испугался. То есть испугался, но не отправил.

– А ты вообще никогда не делаешь того, чего от тебя ждут. Пора бы мне привыкнуть.

– Ну что поделать, в этот раз вы – ты – как-то особенно непонятно выразился. В смысле, я долго понять не мог, чего ты хочешь.

– То есть, мне надо было тебе записку в этой странной штуковине раньше оставить? Так у нас с тобой, чего доброго, завязалась бы деловая переписка, как с Департаментом Порядка, и ты регулярно отправлял бы мне донесения в утренню камру. И не говори, что ты это сделал случайно.

– Не скажу, – пообещал я. И решил подпортить шефу настроение. – Между прочим, думаю, Шурф сразу догадался, что это была ваша постановка, а не мой собственный кошмар.

– Знаешь, в конце-концов, он смотрел те же фильмы о твоем мире, что и я. Так что если бы он не догадался, я бы расстроился.

И ведь не соврал. Действительно расстроился бы.

– Но зачем, Джуффин? Чем вам – тебе – его магия помешала?

– Видишь ли, Макс... – он осмотрелся и с удовольствием уселся на послушно возникшую в сумерках уютную скамейку. – Та личность нашего бывшего Мастера Пресекающего, с которой ты знаком, она ведь искусственная. Созданная нашими с ним совместными усилиями на определенный срок и для решения определенных задач. И этот срок действительно подходил к концу. Ни я, ни он – никто из нас не смог бы предсказать, во что он превратится после того, как договор будет расторгнут. То есть, конечно, я бы с ним справился – если бы возникла такая необходимость... Но я, видишь ли, как-то успел к нему привязаться, и мне вовсе не хотелось его убивать. В конце-концов, где я еще возьму такой великолепный экземпляр ходячего совершенства? Поэтому я пришел к выводу, что лучше всего решать эту проблему не спеша и со вкусом, ко взаимному удовольствию. Но тут вмешался ты и сделал все по-своему.

– То есть сейчас вы опять думаете над тем, как бы эту проблему решить?

Джуффин расхохотался – так, как умел делать только он. Громко, со вкусом, и так, что мой юный Город, кажется, вздрогнул от неожиданности. И я вместе с ним.

– Знаешь что поразительно, сэр Макс? – простонал он, закатываясь, – Ты все еще как-то умудряешься не доверять своим собственным решениям. Поразительно!

– Кажется, я начинаю входить во вкус прежней жизни, – вздохнул я. – Сижу и ни черта не понимаю, о чем ты. Просто как в старые добрые времена.

– Видишь ли, ты все-таки знаешь сэра Шурфа не слишком долго, в отличие от меня. Он всегда был уверен, что при удачном стечении обстоятельств его существование может быть сносным – и не более того. Вот оно таким и было. А ты велел ему быть счастливым, и он честно старается. А это, поверь, меняет человека куда сильнее, чем походы через Хумгат или заклинания старого чудака вроде меня. Так что его новая личность – целиком и полностью твоя заслуга. Ну и ответственность, конечно, тоже твоя, теперь ведь и он в некоторой степени Вершитель.

– Вот это да! – я покачал головой. – Нести ответственность за Лонли-Локли – это, знаете ли, непросто. Я как-то больше привык к тому, что это он пытается ее нести. За меня. Ну то есть вы поняли.

– Ну же, Макс! Я тебя не узнаю. Невыполнимые задачи – это твоя прямая рабочая обязанность! К тому же, никто не запрещает ему продолжать считать своим долгом всячески опекать тебя.

Что-то я не знал, радоваться этому или нет.

Но задать этот, последний вопрос я был должен.

– А я, Джуффин? Зачем вы заставили меня забыть все, что в той моей жизни было хорошего? Это же...

Он повернулся всем телом и посмотрел на меня светящимися в темноте угуландскими глазами.

– Знаешь, было бы намного проще, если бы я сказал тебе сейчас, что сделал все это с тобой ради того, чтобы заманить тебя в свой Мир. Ты же так думал, верно? Поверь, тебе было бы легче, ну а я бы пережил как-нибудь твои обиды, сделать ты мне все равно ничего не сможешь. Да и Миру, пожалуй, тоже.

– А вы не скажете?

– Нет, Макс, не скажу, – ответил он с неожиданной теплой грустью в голосе. – Потому что ты сразу поймешь, что я говорю неправду. Поймешь, обидишься, все это будет тянуться и тянуться, а мне, знаешь ли, понравилось это твое местечко. Я бы хотел сюда еще пару раз заглянуть, осмотреться. Поэтому врать не буду. Но могу просто промолчать. Может, сам додумаешься.

– Не додумаюсь, – признался я. – Пробовал уже.

– Хорошо, – согласился он. – Верю. Видишь ли, дорогой мой Вершитель, все дело в том, что ты сам позволил своему чувству неудовлетворенности жизнью управлять собой. Тот Мир тебе не нравился, ты не был в нем тем, кем бы тебе хотелось быть. И ты позволил себе помнить только то, что укладывалось в эту картину. Я и отыскал тебя именно тогда. Не тебя переделал под Мир Стержня, а нашел Вершителя, уже подходящего этому Миру. Готового отказаться от своего собственного. Я вообще удачливый охотник, ты же знаешь...

Я молчал долго, очень долго. Но Джуффин никакого нетерпения не проявлял – возился с трубкой, раскуривал ее, смотрел на звезды.

– Это моя судьба, да? Отказываться от своего.

– Это уж я не знаю, – живо отозвался он. – Ты имеешь в виду свой Мир или сэра Шурфа?

– А вы все знаете?

– Не все, Макс, а только то, что мне надо знать. По правде сказать, в этом местечке с пахнущими кустами ты орал так, что я хотел уши заткнуть, если бы это помогло.

– Я не нарочно.

– Я знаю. Так вот, насчет твоего вопроса. Гулять по Мосту Времени и менять прошлое тебе пока рановато. Да я бы и не советовал. Поверь, нынешний вариант куда лучше, чем то, что могло бы с тобой случиться. То есть ты, конечно, можешь раз за разом начинать все сначала, проживать свою жизнь с детского возраста и пытаться все исправить, но попыток тебе придется делать много. А время – оно таких шуток не любит. Оно вообще страшно обидчивая штука. А что касается всего остального... кто тут Вершитель? Ты?

– Да вроде, – повинился я.

– А значит, все будет так, как ты захочешь.

– Рано или поздно?

– Так или иначе, – договорил он и положил тяжелую и горячую руку мне на плечо. Это его прикосновение было слишком похожим на другое, но я справился. Вдохнул, выдохнул, подумал о Меламори. Ну и еще о том, что Шурф счастлив. А это, наверное, главное.

В общем, мы еще долго болтали, а потом я заблудился в собственном Мире, и Джуффину пришлось вести меня назад, сопровождая все это шуточками в своем духе. Но спать я не пошел, пока не написал открытку и не отправил ее. В общем, понятно кому.

И я его дождался. То есть дожил до вечера, выпил положенное количество чашек кофе и не прожег взглядом дверь. Мог бы собой гордиться.

И он пришел. Сдержанный, но все равно лучащийся радостью так, что я на долю секунды даже поверил, что он все помнит. Что можно подойти, обнять, сплести пальцы.

Я смотрел на него и молчал, а потом нашел, наконец, тот самый, единственно уместный в данной ситуации вопрос, ответ на который прояснил бы все. Полезным умением со мной Шурф поделился, в общем. Раньше я так быстро и четко мыслить не умел.

– С каких это пор ты носишь одежду Ордена Семилистника?

– С третьего дня сто двадцать третьего года Эпохи Кодекса. То есть два года и двести четыре дня...

И никакого ворчания: «я же тебе говорил, а ты меня, как всегда, невнимательно слушал».

И я заулыбался ему, самому близкому моему другу, великолепному зануде. Заулыбался, как должен был сделать сэр Макс из Ехо после нескольких лет разлуки.

Мир – мой собственный Мир – вздрогнул и замер. И продолжил быть дальше.

А что еще нам с ним оставалось?

Эпилог

Я снова был сэром Максом из Ехо, и я был почти счастлив.

У меня была замечательная, самая интересная на свете работа. Прекрасная девушка, нежно обожаемые коллеги, мой великолепный шеф и, конечно, мой лучший друг.

Он действительно изменился. Раньше бы он вряд ли стал менять свою внешность на совершенно нелепую, писать со мной на небе стихи или ругать за то, что я уснул на Темной стороне. Шло время, начинались и благополучно кончались приключения, я отвлекал его от бесконечной череды орденских дел как только мог, а он с радостью отвлекался.

В общем, все было так хорошо, как только могло быть.

Так или иначе.

Пока я не зарылся в собственный шкаф, в котором слуги, предоставленные мне его Величеством Гуригом VIII, снова навели порядок. Во-первых, они развесили лоохи по цветам. Во-вторых, я не смог найти ни единой скабы. В третьих, я был готов кого-нибудь убить, а это, между прочим, уже опасно. Я же и плюнуть могу. Наверное.

Наконец я вытащил старое лоохи, которое не носил, наверное, с год, и с наслаждением его напялил. Назло всем, а слугам в первую очередь.

В кармане что-то было, и я, конечно же, сразу обрадовался. В карманах старых вещей можно всегда найти что-нибудь интересное. Вдохнуть запах собственной жизни год назад, – так, наверное, сказал бы Нумминорих. Ну, я не нюхач, и вдохнуть мог только пыль, поэтому я вытащил сложенную аккуратным маленьким конвертом салфетку и уставился на нее. И вспомнил, как ввалился в собственную гостиную год назад, а там Шурф с Базилио рассуждали о смысле жизни и прочей ерунде.
... именно так он и сказал, – подтвердила Базилио. – А знаешь, что особенно здорово? С этой точки зрения получается, что неудавшихся, несчастливых судеб вообще не бывает, даже если родился слабоумным, калекой или чудовищем, как я. Для сознания и этот опыт — подходящая, питательная еда. И потом, кроме яви всегда есть сны. Сэр Шурф говорит, что опыт, полученный там, тоже считается. Вообще никакой разницы!
— Потрясающе, — вздохнул я. — Представляете, я сегодня полночи говорил примерно то же самое. Про сны и про опыт, как величайшую ценность. По другому поводу и совсем иными словами, но по сути — один в один. Похоже, опыт — это и мой смысл жизни тоже. Заверните, беру.
— Держи.
Шурф взял со стола салфетку, аккуратно свернул её конвертом и протянул мне.
— Спасибо, — сказал я, засовывая свёрток в карман. — Иметь смысл жизни — дело нехитрое, а вот всегда носить его при себе — исключительная удача. Мало кому так везёт.


Ну да, точно. Смысл жизни. Мне же его год назад Шурф отдал.

Конечно, я тут же развернул этот конверт. Держать в руках смысл жизни и не заглянуть в него? Ну, я на это не способен, меня любопытство убьет даже раньше, чем кошку.

По тонкой бумаге бежали, сплетались линиями короткие ровные строки:

Сирень не зацветет,
Если не вспомнит,
Зачем ей цвести


Он все-таки начал писать стихи? Но почему... сирень? Она ведь не растет в Угуланде. Год назад я надевал это лоохи... Целый год?

Ветер подхватил у меня из рук мой смысл жизни и понес куда-то в сторону Хурона. А я и не заметил, как поднялся на крышу Мохнатого Дома.

Впрочем, чему удивляться, ведь отсюда Темный Путь в Иафах немного короче. А я не мог терять ни секунды.

Смысл жизни – штука капризная, ждать не любит.