Ты закроешь глаза и увидишь сон

Автор:  Блудный Автор

Номинация: Лучший авторский слэш по аниме

Фандом: Kuroko no Basuke

Число слов: 11299

Пейринг: Мидорима Шинтаро / Такао Кадзунари

Рейтинг: R

Жанр: Drama

Предупреждения: ER, Гет, ОЖП, Пост-канон

Год: 2015

Число просмотров: 359

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Такао уходил, пока Мидорима еще спал, и засыпал, оставляя Мидориму шуршать бумагами на кухне

Такао тяжело взбежал на крыльцо и остановился перед дверью, отфыркиваясь и сплевывая воду. На улице уже третий час лило сплошной стеной; дороги в свете фонарей были глянцевыми и блестящими, а от грохота капель по металлическому козырьку можно было оглохнуть.
Вот сейчас, еще пару минут провозится с ключами – и точно оглохнет.

Отряхиваться и выжимать волосы было бесполезно: ледяной ветер пригоршнями бросал воду в лицо, мешая видеть, не спасал ни высоко поднятый ворот плаща, ни навес над головой.

Мидорима, конечно, обязательно отругал бы его за такое отношение к дому и вещам: вытри лужи на полу, Такао, разве ты не знал, что с линолеумом нельзя так обращаться; сними куртку с двери, Такао – иначе дерево треснет – и перевесь ее в ванную; не оставляй ботинки на пороге, Такао, они не высохнут до утра. Иди в душ, Такао, выпей горячего молока, Такао, оденься, Такао, закрой окно – простудишься…

Такао счастливо улыбался, ворчал – исключительно для виду, чтобы не казаться слишком довольным – и с видом великомученика ставил в холодильник газировку, натягивал халат поверх майки и закрывал окно.

А с утра шел в магазин за лекарствами, потому что простудиться умудрялся проработавший всю ночь Мидорима. Между прочим, очень недовольный и возмущенный вселенской несправедливостью Мидорима: обычно у Такао с утра даже из носа не текло.

В общем, Мидорима находил множество абсолютно невероятных указаний и, перемежая их бесконечным "Такао, Такао, Такао, о, черт, Такао!", умудрялся параллельно ругаться и сетовать на свою судьбу. Обычно. На этой неделе у Мидоримы в исследовательском центре целыми днями шли лабораторные испытания нового препарата, и домой он возвращался ближе к полуночи.

В лучшем случае – через день.

Поэтому сейчас Такао с трудом попал дрожащим ключом в замочную скважину, абсолютно варварским способом стянул кроссовки, наступив на смятые задки, попрыгал на месте, вытряхиваясь из липкого тяжелого плаща, и с удовольствием встряхнулся. Капли, поймав свет лампы, моргнули рыжим и рассыпались полукругом.

Такао оглядел мокрый линолеум – ох, Мидорима бы его точно убил – раскрутил мокрый насквозь шарф и с удовольствием чихнул. Стены мягко проглотили звук.

Дом, милый дом!

Во всех комнатах было темно, в гостиной, поймав стеклянным углом луч света, мягко отсвечивал аквариум. С кухни – неожиданно – пахло горячим растворимым кофе. Такао задумчиво почесал нос и снова принюхался. Точно, точно, пахло. Дешевым таким, по триста йен за банку.

Такао всегда удивляла эта странная привязанность Мидоримы. Тот любил хорошее вино, носил сшитые на заказ костюмы, предпочитал дорогой парфюм, но за ночь мог выхлебать несколько чашек этой мутной кислой дряни, которую производители не стеснялись называть кофе. Такао становилось дурно от одного – его? ее? этого самого – запаха.

Поэтому сейчас "этот самый" запах Такао узнал мгновенно. Чихнул, отчаянно растирая нос – в носу щипало то ли от дождя, то ли от ненавистного кофе – и недовольно скуксился.

– Вот ведь гадость, – выдохнул в сердцах.

В гостиной пошевелились.

Такао замер на середине движения – он как раз собирался перепрыгнуть полукруг из капель – и медленно повернулся на звук. Дом снова был тихим и неподвижным.

Такао, не отрывая взгляда от темного дверного проема с бликующим углом аквариума в глубине комнаты, нашарил за спиной зонт и выставил его перед собой на манер шпаги. Не спас от дождя, так хоть от незваного гостя спасет.

Сделав два бесшумных шага, Такао несколько раз слепо ткнул зонтом в темноту – вот и досталось бы вору, вздумай он спрятаться за дверью! – и осторожно включил свет.

От раскидавшейся по гостиной картины сжало горло и защемило в груди. Мидорима, разбросав на журнальном столике какие-то бланки, карты, результаты анализов, истории болезней и – отдельно, великой японской стеной вдоль края стола – учебники по анатомии, спал на диване. Домашний халат смялся под животом, очки упали на пол, рука безвольно свешивалась с подлокотника.

Когда загорелись лампочки, Мидорима поморщился, сощурил уставшие красные глаза на свет и вздохнул так душераздирающе печально, что Такао не выдержал и тихо рассмеялся, откладывая свое нехолодное оружие в кресло.

– Который час? – хрипло спросил Мидорима, закрыл глаза и заворочался, переворачиваясь на спину. Где-то под ним прощально хрустнул какой-то листок.

Такао ожидал, что Мидорима вскочит, страдальчески нахмурится и разведет бурную деятельность по восстановлению данных, но тот лишь снова вздохнул и выпнул бумажку из-под себя. Мидорима устал.

Такао подошел к дивану, встал у подлокотника и стал внимательно его разглядывать. В последнее время они виделись очень редко. Ненормированный график Такао никак не совпадал с ненормально нормированным графиком Мидоримы; обычно Такао уходил, пока Мидорима еще спал, и засыпал, оставляя Мидориму шуршать бумагами на кухне.

А если вдруг у одного выпадал выходной, второй обязательно пропадал куда-то на целый день и возвращался далеко не в развлекательном настроении.

Такао вспомнил, как в прошлую субботу выворачивал засыпающего на тумбочке в коридоре Мидориму из одежды, и неровно выдохнул. Да, последние полгода, что и говорить, выдались сумасшедшими. Съемки, беготня по агентствам, набор новых моделей, провести кастинг, забрать Шин-чана из центра, перевезти оборудование, заказать домой обогреватель, забрать обогреватель, починить обогреватель, и снова съемки, кастинги, Шин-чан, больница, не спать, не спать, не спать…

Когда в конце зимы Такао не справился с управлением – на самом деле просто уснул за рулем, но как признаться в этом Шин-чану? – врезался в столб и загремел в больницу с переломом ключицы и подозрением на сотрясение, он в какой-то момент даже обрадовался. Две недели тишины и спокойствия были ему обеспечены.

Все портило осунувшееся лицо бледного, как больничный халат, Мидоримы и постоянные звонки с работы.

Потом выяснилось, что сотрясения нет, что вместо перелома – просто ушиб, что Такао – безрассудный идиот, которого не волнует собственная жизнь (это Такао выяснял всю дорогу от больницы до дома – Мидорима даже отгул взял, чтобы довезти его и проследить, чтобы он чего не учудил) и что он вообще везунчик и родился в рубашке.

Машину вернули из ремонта на следующий день, а еще через день Такао, взвалив на плечо сумку с аппаратурой и поморщившись от острой колющей боли, отправился на работу.

Мидорима еще целую неделю смотрел на него так, словно Такао работал на том свете и его могли однажды не отпустить с работы.

Сейчас вернувшимся с того света выглядел сам Мидорима. Не просто вернувшимся – выброшенным оттуда за неуставной вид. Круги под красными глазами, сухие губы, бледная кожа – чертей в аду пугать можно.

Такао наклонился и зачесал его отросшую челку кверху, открывая лоб с длинной вертикальной морщинкой. Легко помассировал виски – Мидорима блаженно вздохнул и беззвучно открыл рот – сжал в кулак волосы и сильно потянул. А потом наклонился, целуя распахнутые губы, и Мидорима – сердце сладко сжало, втолкнуло в горло – доверчиво ответил, не открывая глаз.

У губ Мидоримы был вкус карри и "того самого" кофе. Ни то, ни другое Такао не любил, но все равно вылизывал мягкий рот с остервенелой жадностью, почти доводя нежность до жестокости, точно зная, как нравится Мидориме эта жестокость – тот кусал в ответ его губы, горячо дышал в рот и сжимался на диване, комкая в руках пояс халата.

Все кончилось, когда тяжелая холодная капля сорвалась с волос Такао и шлепнулась Мидориме на щеку.

Мидорима сел, безошибочно точно нашарил на полу очки, натянул их на нос и строго глянул на Такао. Серьезность момента портили горящие красным губы и блестящие потемневшие глаза.

– Ты забыл зонт, – хрипло произнес Мидорима. Удивленно прислушался к собственному голосу, откашлялся и продолжил. – Опять. Прогноз погоды еще вчера обещал дождь.

– Ну да, – ответил Такао, – а гороскоп обещал мне сегодня удачу и радость. Где мои райские кущи?

Мидорима недовольно фыркнул. И вот тут его взгляд упал на мокрые следы на полу и плащ, неаккуратно сваленный на пуфик в прихожей. Зеленые глаза посветлели, стали холодными и прозрачными, как море в декабре.

– Такао, – опасно начал Мидорима, и Такао попятился, выставляя руки перед собой.

– Слушай, Шин-чан, ты не переживай, я сейчас все уберу, – быстро залопотал он, не давая Мидориме вставить ни звука. – Ты просто представь: я захожу, в доме темно, а в зале кто-то шевелится. Тут не до мокрой одежды, знаешь ли. А так я все уберу, честно, вот смотри.

На последнем слове зубы предательски клацнули. Мидорима мгновенно нахмурился, закусил губу.

– Такао.

– Да, Шин-чан?

– Иди уже в душ.

Такао, незаметно растирающий мокрым носком капли по полу, обернулся.

– Шин-чан, – начал он серьезно, – ты же знаешь, если я сейчас уйду в душ, потом ты меня и посуду вымыть не заставишь.

– Это глупо, делать тебе такие поблажки, – Мидорима медленно поправил очки и так же медленно поднялся с дивана, – но ты замерз. Я уберу.

– Шин-чан, я тебя люблю!

– Иди уже!

Такао успел заметить светлые горящие пятна на скулах, прежде чем Мидорима отвернулся и принялся собирать свои бумаги.

В душе Такао выкрутил горячую на полную мощность и сразу же об этом пожалел. Замерзшее тело тут же покрылось мурашками и задрожало, вода казалась просто обжигающей. Такао почувствовал себя упаковочным целофановым пакетом, таким, в пупырышках. Ноги подгибались, руки не слушались, в голове гудело, и все время трясло и колотило.

А ему еще потом фотографии ретушировать.

И смотреть видео с сегодняшних кастингов.

И распределять кандидатов на "отклонить" и "отклонить немедленно".

И отзваниваться потом Нику. И слушать его исправления. И переделывать все под новые замечания. И так по кругу.

Такао еще несколько секунд постоял под невыносимо горячей водой, и шарахнулся в сторону, уходя из-под напора и прижимаясь спиной к прохладной стене. Растер предплечья ладонями, прогоняя из-под кожи неприятное колющее ощущение, и залез обратно.

Струи упруго барабанили по плечам, телу было горячо и лениво. Такао неторопливо вымыл голову, растерся мочалкой и потом очень долго глядел, как исчезают под ногами белые облачка пены.

Он сейчас, наверное, мог бы вывести какую-нибудь интересную взаимосвязь между плотностью пенной шапки и скоростью смыва. Что там еще не исследовали британские ученые?

Вылезая из душевой кабинки, Такао чуть не сверзил полочку для мыла, подумал несколько секунд, разглядывая в зеркало собственное бледное лицо, и почистил зубы. Хрен знает, в какой момент его отрубит сегодня, лучше уж лечь спать голодным, чем с нечищенными зубами.

Из душа он выходил – выползал – вполне довольный жизнью, но все-таки жутко от нее уставший.

Мидорима предсказуемо обнаружился на кухне, с чашкой кофе, бумагами и большим томом чего-то страшного – Такао даже не стал уточнять, чего.

– Твой ужин в микроволновке, – сообщил он, стоило Такао появиться на пороге. Иногда Такао казалось, что Мидорима тоже владеет соколиным глазом, просто талантливо это скрывает.

– Мм, – Такао отрицательно помотал головой. – Я уже зубы почистил.

Мидорима кинул на него быстрый взгляд поверх очков и недовольно поджал губы.

– Такао, людям необходимо есть, как ты не можешь этого понять?

– Да ладно тебе, я нормально питаюсь, – Такао открыл микроволновку, покосился на тарелку карри, испытал приступ злорадного удовлетворения и закрыл микроволновку.

– Что ты ел сегодня?

– Сегодня я ел... – мысль оборвалась: не говорить же Мидориме, что позавтракал он священным ничем, а обедал баночкой газировки из автомата. – Завтрак. И обед. Шин-чан, у меня определенно был обед.

Мидорима вздохнул и сжал под очками переносицу пальцами, посмотрел прямо, в упор. Не поверил.

– Да все нормально, Шин-чан, не помру. У меня же ты есть.

– Это весьма сомнительный аргумент, Такао.

– Да брось, это был комплимент, – Такао обнаружил на столе пустующий уголок, поставил локоть и подпер щеку. – Вроде того что, как бы плох я не был, со мной рядом всегда есть гениальный врач, который вытащит меня из любой задницы.

– Такао, просто заткнись. И поешь.

– Неа. Да мне пока некогда есть. Я занят: становлюсь знаменитым. Давай вернемся к этому разговору через год, когда меня будут знать все.

– Конечно, все. Как единственного человека с отрицательным весом.

– Ты так мило обо мне заботишься, Шин-чан, – Такао умильно улыбнулся.

Мидорима предсказуемо покраснел и мотнул головой, занавешивая лицо волосами. Он выглядел, как выглядит человек, который довел свой организм до предела. Такао так выглядел трижды в своей жизни: когда сдавал выпускные экзамены, когда сдавал вступительные экзамены и когда влюбился.

Мидорима утверждал, что плохой вид – его перманентное состояние.

– Шин-чан, давай я тебе помогу, – неожиданно предложил Такао. Мидориму хотелось растормошить. Чтобы ругался, велся, как раньше, чтобы краснел, бледнел и шел пятнами, чтобы казался живым, настоящим. А не пластмассой игрушкой из магазина подарков.

– У тебя своих дел нет?

– Есть. Но они мне так надоели, вот здесь уже сидят, – Такао провел рукой по лбу.

Мидорима даже не посмотрел на него.

– А давай я тебе файлы в папки буду складывать.

Мидорима подхватил очередной соскользнувший со стола листок, внимательно посмотрел на него и покачал головой.

– Ты все перепутаешь.

– Я могу по алфавиту.

– При чем здесь алфавит, Такао?

– Ну давай тогда я тебе кофе сварю. Нормальный.

– Ты же знаешь, что мне и этот нравится.

– Ну тогда ты всегда можешь пожелать мне сдохнуть и не мешать

Мидорима открыл рот для ответа, но тут до него запоздало дошел смысл сказанного. Ручка замерла над листком, уголок губ дернулся.

– Я уже давно так не говорил, – Мидорима смотрел мягко и с укором.

– Мне твоих школьных пожеланий до конца жизни хватит, – весело признался Такао и рассмеялся. Мидорима коротко фыркнул в кулак, поднял голову, все еще улыбаясь.

– Иди спать.

– У меня дела, – печально развел руками Такао и стек с табуретки. – Не засиживайся.

Мидорима хмыкнул, не поднимая головы.

Сумка обнаружилась на веранде, флешки – вероятней всего, не подмокшие, но как знать – Мидорима заботливо разложил в спальне на обогревателе. Такао улыбнулся, ощущая, как внутри него разливается мягкое, такое домашнее тепло – будто кто-то в дождливый ноябрьский вечер и внутри него включил маленький обогреватель.

Такао потянулся к флешкам через всю кровать, подумал и шлепнулся на живот, прямо поверх покрывала. Судя по тому, что ему сегодня простили, Мидорима был не в настроении ругаться.

Под щекой было прохладно и гладко. Такао вдохнул лавандовый запах кондиционера для белья и прикрыл глаза. Спать хотелось зверски.

В голове мелькнуло неверное "сейчас пять минут полежу и встану". И в следующую же секунду Такао уснул.

Проснулся он от того, что вокруг него шевелились: толкнули в бок, заставляя перекатиться, вздернули кверху ноги, вытянули из-под спины покрывало, катнули к краю кровати, запихнули под одеяло и, наконец, улеглись рядом.

Такао развернулся, закинул на Мидориму руку и ногу, прижался крепко и, ткнувшись носом под горло, лизнул ямочку между ключиц. Мидорима со вздохом положил тяжелую руку ему на плечо и обхватил ногами ноги – Такао и не заметил, как у него, оказывается, замерзли стопы.

– К нам недавно лаборантку перевели, – начал Мидорима тихо, и Такао затаил дыхание. – Вылитая ты.

– Такая же красивая? – уточнил Такао.

Ямочка под губами дрогнула, коротко, вверх-вниз: Мидорима усмехнулся.

– Бедовая. Мы должны были сегодня показывать проверяющим наши исследования по цитоплазме, а она разбила половину образцов.

– Какой ужас, – вздохнул Такао. Он плохо представлял, в какой части его тела находится цитоплазма и есть ли она у него вообще, или это участь исключительно женщин или каких-нибудь морских свинок, но промолчать не мог. Мидорима делился с ним своей жизнью, Мидорима делился с ним собой – ради таких мгновений можно было перетерпеть все. – Ее наказали?

– Нет. Она новенькая. Я должен был за ней следить.

– То есть, ты еще и виноват оказался? – уточнил Такао. Дождался обреченного вздоха и заключил: – Ну вылитая я. Обещай мне в нее не влюбляться.

– Такао... Знаешь, что.

– Что?

– Спи уже.

Такао усмехнулся и действительно уснул.

***
Утром Такао неожиданно для себя проспал. Не услышал ни телефон, ни будильник. А вот Мидорима проснулся. Поднял, ворча что-то спросонья, лохматую голову и больно ткнул мобильником между ребер.

– Такао, выключи немедленно это дребезжание.

– Мм, Шин-чан, еще пять минуток.

– Такао!

– Ладно, встаю. Знал бы кто, что ты назвал Рамштайн дребезжанием... Охренеть, уже половина!

Такао подскочил на кровати и, запутавшись в одеяле, брякнулся на пол. Встал, потирая ушибленную коленку и саднящее горло – вчерашняя прогулка под дождем не прошла для него бесследно. Еще и нос щипало; вот черт, если Такао сегодня не сможет работать, и они опять не снимут этот проклятый постер, с работой можно будет попрощаться.

Точно, работа! Ретушь, досье, звонки. Черт, черт, черт!

Такао потер лицо ладонями и натянул халат. Оглянулся. Мидориме было пофиг на все эти фотосессии, ушибленные коленки и опухшие горла – он уже спал, закутавшись в одеяло по самый подбородок.

Хотя, возможно, о последнем он пока просто не догадывался.

Такао протопал на кухню, поставил на плиту джезву с кофе и пошел умываться. Попытался рассмотреть в зеркало свое горло: ну красно, ну мокро – и как врачи в этом разбираются, непонятно же ничего.

Зато стало понятно, что говорить ему сегодня, похоже, придется шепотом: на попытку восхититься умениям докторов вслух связки ответили неразборчивым хрипом и острой глубокой болью.

Такао, морщась, потер горло, еще раз осмотрел себя – вот черт, выглядит так, будто не спал не два дня, а два последних десятилетия. Хоть сейчас на плакаты о вреде энергетиков: бешеный взгляд, румянец на щеках, отчаянное нежелание жить в глазах.

Хотелось еще раз пожалеть непутевого себя, но Такао вспомнил, что опаздывает и ушел пить кофе.

На кухне обнаружился Мидорима. Вряд ли уже проснувшийся, но точно разбудивший собственные принципы.

– Ты опять завтракаешь кофе, – сказал он вместо "Доброе утро".

Такао доброе утро в ответ желать не стал: не хватало еще, чтобы Мидорима понял, что с ним что-то не так. Хотя... Это же Мидорима. Чтобы он что-то понял, нужно повесить растяжку перед домом и каждую минуту слать ему смс. Он и насчет собственной ориентации не догадывался, пока Такао не зажал его после матча в душе и все популярно не разъяснил.

Такао налил кофе в чашку и плюхнулся за стол, попутно проверяя почту через планшет.

– Такао.

– Шин-чан, я опаздываю, правда, – Такао незаметно скосил взгляд. Нормальный голос, не очень страшный? Мидорима, вроде, не заметил. Или не проснулся еще.

– Ты и так опоздаешь.

– Если я сейчас побегу, то еще могу успеть.

– Побежишь? В халате?

А нет, проснулся.

– И что у тебя с голосом?

К сожалению.

– Шин-чан, слушай, – Такао отложил планшет, – давай я вечером прибегу пораньше, и мы все-все с тобой обсудим, хорошо?

– Но...

– Готовь аргументы, Шин-чан, я буду защищаться до последнего, – Такао допил кофе, ослепительно улыбнулся насупившемуся Мидориме и унесся одеваться.

Портить настроение ссорой с Мидоримой ему не хотелось: его и на работе ждали разбирательства с начальством.

Или не ждали.

В галерее было тихо. Опоздавший на семь минут Такао, конечно, не ждал радушного приема в свою честь, но такая тишина была уж слишком подозрительной.

– Наконец-то ты пришел! – раздалось преувеличенно веселое из-за спины.

Такао расслаблено улыбнулся и крутанулся на пятках, поворачиваясь на голос.

– Извините, я тут немного припозднился.

– А, забей, – Ник покрутил между пальцев незажженную сигарету, скомкал и принялся разглаживать, рассыпая по полу мелкие хлопья табака. – Казунари, мы же друзья?

И вот тут Такао понял, что лучше бы взял больничный на сегодня. В независимости от того, что прозвучит дальше, – лучше бы взял.

Нет, Ник во всех смыслах был парнем просто отличным. Грамотный осветитель, хороший руководитель и чуткий на хороший заказ пиар-менеджер, он заменял на площадке целую группу разнорабочих. А иногда и вовсе всех, кроме визажистов, фотографа и моделей. Такао даже в первое время не верил, что такой человек может добровольно взять его к себе в команду.

С ним работалось легко: широкие связи, прибыльные работы, вполне сносный график работы – даже человеком Ник оказался понимающим и иногда, если все шло хорошо, делал поблажки.
А еще он звал Такао по имени.

А Мидорима нет, и это обижало и веселило одновременно.

Так вот, Ник для Такао был просто боссом мечты. За редким исключением: вот такие внезапные вопросы про дружбу заканчивали то съемкой в водолазных костюмах в центральном океанариуме, то пятиминутным роликом, снять который нужно было за полтора часа, то двухнедельным сафари по Африке.

Если Такао знал Ника хорошо – а он знал Ника очень хорошо, вплоть до того, какие сигареты он курит, как сильно опускает галстук, когда возвращается с кастингов, и сколько кредиток у него в кошельке – сейчас уже нужно было принимать низкий старт и бежать в неизвестном направлении. Желательно – в направлении, которое нельзя отследить с помощью GPS.

Такао сглотнул, мучительно перебирая варианты, которые могли ожидать его в этот раз. Антарктида, Северный полюс, Джомолунгма, метро в час пик, гепарды, акулы, крокодилы, змеи?
Язык стал кислым, горло заболело сильнее.

– Друг, – осторожно выдавил из себя Такао, не прекращая улыбаться, и Ник просиял.

– Отлично, нужна твоя помощь, – он закинул руку Такао на плечо и потащил в дальний зал. – Тут твой друг приехал.

– Друг? – удивился Такао. – Это который?

– Который по бейсболу. А, прости, я имел в виду баскетбол. Так вот, друг. Помнишь, мы с тобой обсуждали проект?

Друг, баскетбол, проект – Кисе приехал, понял Такао и счастливо улыбнулся.

– Помню, я все сделаю. А как же постер для Пола?

Ник скривился, будто сжевал пригоршню табака. Пола были больной темой, расстаться с которой они не могли вот уже четыре дня как.

– Я позвоню Роберту, попробую попросить его дать нам еще один день. Тут работа интереснее, понимаешь?

Не то, чтобы прямо интереснее, понимал Такао, но звонче – факт. Двенадцать разворотов и обложка в китайском мужском Вог – Ник грезил о такой работе, кажется, с самого рождения.
Иногда казалось, что Ник ни о чем, кроме работы, думать и не умеет. Родившийся и выросший в Америке, он был упертым материалистом, и иногда это доходило просто до ненормального.

Но сегодня ключевой фигурой был Такао, поэтому вокруг него почтительно молчали и давали дорогу. Даже Ник, недовольно заломив сигарету в зубы, набрал телефон компании-заказчика и ушел в сторону гримерок, оставляя после себя ощущение свободы и крошки табака на полу.

Кисе появился через полчаса. Уже в одежде и гриме, с еще более короткой, чем раньше, прической и с ослепительной улыбкой на лице.

– Такао! – крикнул он и помахал рукой. Девушка-помощница (то ли Маю, то ли Таю – Ник менял их с такой феерической скоростью, что Такао просто не успевал запоминать имена) озабоченно взмахнула руками и принялась что-то подправлять у него на плече. – Ой, извините, я испортил?

Такао рассмеялся. Кисе был единственной моделью, с которой он мог работать круглосуточно, изо дня в день, и не уставать. Он собирал в себе все, что Такао так ценил в жизни: скорость, легкость, уверенность в себе и своих силах, неопределимый шарм и обаяние. И баскетбол. Кто бы мог подумать, что спустя столько лет Такао будет играть в баскетбол с Кисе Ретой. Ну как играть – пытаться: Кисе до сих пор был удивительно хорош.

Такао прижал к себе камеру и помахал рукой. Ужасное утро имело перспективу хорошего дня и замечательного вечера. Даже горло потихоньку начало отпускать.

Кисе поднял глаза и виновато улыбнулся, дергая плечом – правым, возле левого суетилась ассистентка. Такао показал большой палец и пошел давать указания осветителям.

***

Кафе они приглядели уже давно, еще после самой первой совместной съемки. Кисе тогда еще позировал заучено и глянцево, будто кукла Кен за прозрачной пластмассовой упаковкой, а Такао в тот день так разволновался, что чуть не разбил прожектор.

Сейчас это вспоминалось легко, как что-то большое, но неважное, словно чужое. Кисе рассмеялся первый, Такао подхватил и чуть не снес солонку, когда попытался поставить локти на стол и спрятать в ладонях лицо.

– Да, точно, – отсмеявшись, Кисе подхватил со стола стакан с водой и сделал большой глоток. – А потом этот ваш Рик...

– Ник.

– Да не так важно, – Кисе мотнул головой и откинулся на спинку стула. – Этот ваш Ник сказал, что ты на самом деле очень способный, просто съел что-то не то, и у тебя болит живот.

– Да? – хохотнул Такао. – Блин, как забавно он все-таки проявляет заботу. Никогда бы не подумал. А ты что?

– А что я! Я сказал, что давно тебя знаю.

– И?

– И у тебя часто болит живот.

– Эй!

Кисе снова смеялся, закрыв лицо ладонями. Такао заметил, как он изменился за последние пару лет: взросление пошло ему на пользу. Ушла наносная безалаберность, неестественная и скрипучая, как пенопласт. Ушла звонкость из голоса и излишняя веселость из взгляда. Кисе стал крепче и уютнее, словно обжился изнутри: распихал по антресолям прошлые причуды, расставил, как книги, приоритеты на полках, развесил маски по крючкам.

Кисе стал по-настоящему взрослым. Только иногда что-то проскакивало в его поведении, что-то из прошлого, внезапно, словно зонт падал с вешалки.

И тогда он снова запрокидывал голову, смеясь, и начинал размахивать руками.

– Давай не будем об этом, – предложил Такао и перемешал трубочкой пенку на молочном коктейле.

– Только не говори, что тебя это смущает, – Кисе сцепил руки под подбородком и въелся в глаза ясным светлым взглядом. – Брось, Такао, со всяким может случиться. Хотя нет, не со всяким – я бы так свалить лампу, наверное, не смог.

– Зато ты смог опоздать на полтора часа, – Такао подул в трубочку, выдувая большие белые пузыри.

– Я был занят, у меня было интервью.

– Ага, а потом это твое интервью тебе еще две недели проходу не давало. Забыл, как прятался у нас в общаге? И, между прочим, съел все печенье.

– Какой ужас, неужели это был я! – воскликнул Кисе и, дернув себя за прядь, рассмеялся. – Хотя печенья там было...

– Нормально там было печенья, – возмутился Такао. – Я им планировал до конца недели питаться.

– Ну я же потом извинился, наушники тебе подарил.

– Ага, розовые.

– Ты до сих пор с ними ходишь!

Они возмущенно замолчали, а потом рассмеялись. Было смешно и спокойно, будто они рассматривали старые фотографии и соревновались, кто кого обошел в умении влипать в неприятности. Такао всегда считал себя признанным гением в этой области, но и Кисе оказался очень неплох.

Принесли заказ. Кисе улыбнулся официантке и с такой мукой посмотрел на свою отбивную, словно узнал.

– Свинку жалко? – поинтересовался Такао.

Кисе фыркнул, но ответил неожиданно серьезно:

– Последний раз нормально ел дома. Кажется, это было позавчера.

– Как там, кстати, Кагуя? – поинтересовался Такао, наматывая пасту на вилку.

– Хорошо, – ответил Кисе и улыбнулся, так открыто и тепло, что горло перехватило от его нежности, будто вязаным шарфом обмотало. – В садик пошла.

Такао кивнул.

Кагуя была вся в отца: бледнокожая, светловолосая, как Лорелея, с прямым острым носом и мягким ртом. Она так же клонила голову вбок, так же жмурилась, когда смеялась, так же дергала за белые прядки. Только глаза были огромными, голубыми. Мамиными.

Увидев ее в первый раз, Такао как-то особенно остро пожалел, что у него никогда не будет своих детей.

– А ты все так же? – Кисе промокнул губы салфеткой и пояснил: – Все так же живешь с Мидоримой?

Такао поднял взгляд от тарелки и кивнул.

– Даже не знаю, посочувствовать тебе или нет, – усмехнулся Кисе, и Такао все-таки пнул его по ноге. – Я серьезно!

– Ну конечно.

Кисе хохотнул и осторожно потер глаза.

– Я в том смысле, что я бы не смог.

– Как хорошо, что тебе никто не предлагал, скажи? – Вытянув ноги, Такао растекся по стулу, но вовремя вспомнил, где находится, и сел ровно.

И как у Кисе так хорошо получалось стирать все рамки? Еще секунду назад Такао был уверен, что сидит у себя на кухне, пьет кофе из высокой кружки и в очередной раз сторожит Мидориму с работы. Наверное, Кисе просто был слишком уютным, слишком… своим.

– Ага, хорошо, – согласился Кисе и щелкнул пальцами, подзывая официанта. – Считай, что ты спас мир от целого Мидоримы.

– Ты делаешь из Шин-чана монстра, – улыбнулся Такао, – и я, как его сожитель, обязан вызвать тебя на дуэль.

– Сожители не вызывают на дуэль, – убежденно кивнул Кисе и замотал головой. – Блин, где официант? Меня что, не заметили?

– Абсолютно невозможно.

– Вот тебе смешно, а я хотел заказать нам вина.

– Я не буду, – спагетти остыли, и Такао отодвинул тарелку в сторону. Со своей отбивной Кисе, несмотря на болтовню, справился очень быстро. Иногда Такао казалось, что ртов у Кисе куда больше чем один. – Шин-чан сказал, что я, когда пьяный, творю такую херню.

– Можно подумать, ты трезвый – образец здравомыслия, – Кисе успел увернуться от еще одного пинка и снова рассмеялся. – А что прям так и сказал: "творишь херню"?

– Я сократил. Там было длинно, и я не все понял.

– Мидоримаччи совсем не меняется, – сказал Кисе совсем как раньше. И голову откинул, и солнце все так же легло в волосы. – Давай позовем его с собой.

Такао хотел рассмеяться, но передумал. Идея позвать Мидориму выпить вместе с ними попахивала безумием, подставой, бутылкой, летящей в лоб, нудным выговором, разговором о здоровье, потерянным мозгом и перегоревшим инстинктом самосохранения. Но что-то в ней определенно было.

– А давай, – ответил Такао и щелкнул пальцами.

Официантка подошла после первого щелчка.

***

Припарковаться на стоянке возле НИИ было задачей экстра-сложности. Из тех, что в игрушках идут после финального уровня. Расстрелять зомби, пробраться в лабораторию, убить злодея, спасти весь мир. Припарковать возле НИИ.

Никто и никогда еще не доживал до этого уровня.

Такао кружил вдоль плотных рядов машин, и начинал медленно закипать. Кисе сидел рядом с загадочным видом человека, который знает, что любое его слово может вызвать бурную ответную реакцию, и оттого старательно молчит.

Но когда Такао в третий раз проехал мимо одного и того же ряда, не выдержал:

– Может, припаркуемся возле метро. Там недалеко, вроде. Если хочешь, я могу сбегать.

Такао глянул на него искоса и улыбнулся.

– Лучше не надо. Если ты придешь звать Шин-чана выпить, он может не так понять. Я сам.

– А, неизведанные домашние, но дикие животные, – заулыбался Кисе мечтательно. Заметив хмурый взгляд, вскинул примирительно ладони. – Само вспомнилось. Я буду держать за тебя кулаки.

От стоянки возле метро Такао бежал, подняв воротник плаща и радуясь, что сегодня нет дождя.

Огромный, освещенный десятками рыжих фонарей исследовательский центр был похож на храм новоявленному божеству стекла и света. Люди окружали его стенами машин, толпились в стеклянных дверях, бегали за стеклянными дверями, отражались в стеклянных рамках картин, и от этого здание казалось живым и подвижным.

Такао бегом поднялся по ступенькам, придержал дверь, пропуская какую-то женщину с двумя огромными пакетами с надписью "Dangerous" и протиснулся внутрь.

На входе его остановила высокая улыбчивая девушка в белой блузке и юбке до колен. Самый надежный охранный элемент. И проскочить не получится, и хамить впадлу.

– Я могу вам чем-нибудь помочь?

Такао ослепительно улыбнулся в ответ.

– Я ищу Шин... таро. Мидориму Шинтаро.

– А вы ему, простите, кто?

– Мы живем вместе.

Девушка глянула очень странно. Такао понял ее взгляд, пропустил через себя, но не стал ничего комментировать. Пусть думать, что хочет.

– Так я могу его увидеть?

– Секунду, – девушка процокала к стойке. Такао опустил взгляд. Мягка обувь без каблуков, что там, интересно, так цокает? – Мидорима-сан уже ушел.

– О как, – Такао растерянно похлопал себя по карманам. – А сколько сейчас времени?

– Половина восьмого, – ответила девушка и снова улыбнулась, то ли терпеливо, то ли призывно. Такао в равной мере не интересовало ни то, ни другое. – Рабочий день уже давно закончился.

– А разве у него не лабораторные испытания?

– Закончили две недели назад. Не помню, чтобы кто-то после этого оставался на дополнительные часы. – Девушка быстро залистала большой журнал, вскинула и тут же отвела взгляд. – Он в последнее время работал с Хинатой-сан.

– Хината-сан?

– Наша новенькая. Они часто уходили вместе.

– Вот как, – пробормотал Такао и сжал в кармане телефон. – Это которая похожа на меня?

– Что, простите?

– А, нет, ничего. Спасибо большое за помощь.

– Если хотите, я могу посмотреть, как Мидорима-сан в последний раз...

– Всего доброго.

Такао выскочил на улицы под громкий хлопок двери и укоризненный взгляд, обжегший затылок. Такао ничего не хотел. В груди заворочалось странное, больное, похожее на юношескую ревность чувство, когда Такао изводил себя, ревнуя Мидориму к каждому, кто задерживался рядом с ним дольше, чем на минуту. Хотя Мидориму в те годы бактерии и вирусы волновали куда больше людей.

С годами чувство пообтерлось, стесалось, потеряло острые края, но иногда, словно по старой памяти, надевало вставную челюсть и грызло под ребрами.

Такао помотал головой и огляделся вокруг.

Облака сизой грядой лежали на горизонте, тяжелые, неподъемные, как горы. Скоро пойдет дождь.

Подняв ворот и придерживая разъезжающиеся уголки возле горла, Такао припустился к машине.

Кисе отложил телефон и посмотрел на него с веселым сочувствием.

– Мидорима тебя прогнал?

– Хуже, – выдавил Такао, тяжело дыша.

– Матом?

– Его вообще не оказалось на месте. Его испытания уже две недели как закончились.

– У-у, – протянул Кисе. Такао посмотрел на него из-под упавшей челки. Кисе почему-то перестал улыбаться. – Не хочешь позвонить ему?

Такао порывисто кивнул, заерзал, вытаскивая из плаща телефон, и набрал номер.

Мидорима ответил после третьего гудка.

– Шин-чан, привет, ты где? – выдохнул Такао. Он все еще задыхался, но улыбка сама наползла на губы.

– На работе, конечно, почему ты спрашиваешь?

– Я был на твоей работе, мне сказали, что тебя нет, – Такао приподнялся, упираясь пятками в пол, и попытался левой рукой расстегнуть пояс.

Кисе понял без слов: развязал тугой узел, помог расстегнуть несколько верхних пуговиц и снова уткнулся в свой телефон, постоянно скашивая взгляд. Голубые блики подсвечивали его белки, делая глаза яркими и блестящими.

– Ты, разумеется, считаешь, что у нас в городе один корпус. И все испытания проводятся там, – сообщил Мидорима таким тоном, что Такао почувствовал себя слишком умным и очень глупым одновременно.

– Ну… я так думал.

– Такао… – устало начал Мидорима, но сам себя оборвал. – Что опять случилось?

– Кисе приехал, мы хотели это отметить и решили позвать тебя с нами.

– Я заказал столик в ресторане, – громко сказал Кисе, не вылезая из своего телефона. – Живая музыка, неяркое освещение, отличное вино – тебе понравится.

– Я не могу, я занят.

– Шин-чан, тебе не стыдно быть таким занудой?

– Такао, прекр... Подожди, вино? Такао, ты же знаешь, что я думаю по этому поводу.

– К сожалению, да, – Такао вздохнул. – Точно не поедешь? Может, мне заехать забрать тебя?

– Не стоит, меня довезут. Развлекайся. И...

– Никакого алкоголя, – закончили они хором. – Я понял, Шин-чан, пока.

Мидорима отключился.

– Пропал мой ресторан, – с напускной грустью сказал Кисе.

Теперь он смотрел прямо перед собой, и в свете дисплея его глаза казались совершенно черными, как две пустоты. Такой Кисе завораживал – именно на него Такао покупался и пытался поймать в кадр.

– Ну, мы можем поехать вдвоем, – не стал извиняться Такао. Кисе и так все понял, с ним было идеально легко.

– В таком случае, я приглашаю тебя на стакан потрясающего свежевыжатого сока.

Такао рассмеялся, взъерошил волосы на затылке и нажал на газ.

***

На следующий день Такао отпросился с работы пораньше.

В голове второй день подряд вертелись странные, непохожие на правду мысли, от которых хотелось биться головой об стену, приговаривая в такт ударам "ис-клю-че-но".

Это просто дурацкое стечение обстоятельств, разумеется, у НИИ в городе есть еще лаборатории, Мидорима не обязан сидеть в центральной. Такао просто пересмотрел мелодрам. Очень, очень плохих мелодрам.

Нужно было переходить на ужасы. Вот уж где можно было завернуться с головой в плед и с облегчением думать: "Господи, спасибо, что живу. Спасибо, что живу не так, как эти люди".

В голове вертелись бесконечные домыслы, мешая сосредоточиться на работе, собираясь глухой болью в висках. Они начинались, с "а что если", так и зависали на середине фразы и от этого казались еще более беспокойными.

Поэтому, в сотый, кажется, раз заткнув очередное "а что если", Такао не выдержал, отпросился у Ника – тот был доволен, весел и, кажется, немного нетрезв – и свалил домой.

Дома не стало лучше. Такао то брался приготовить ужин, но подгорала заправка, а у молока в холодильнике оказывался истекший срок годности; то принимался работать с фотографиями и бросал, потому что получалось только хуже; то замирал, на долгие минуты прикипая взглядом к секундной стрелке.

Сквозняк гулял по полу – кажется, Такао плохо закрыл на балконе дверь, когда выходил подышать. Ветер трогал шторы, забивался под покрывало; в шелесте газет чудились голоса.

Что ты будешь делать, спрашивал стеклянный ледяной воздух, ты, оборвавший все пути отступления и точки отхода, поставивший все на карту, что ты будешь делать, если окажется, что карта поддельная, красная линия обрывается тупиком, а на месте, отмеченном крестом, только асфальт и щебень?

Как ты будешь выигрывать, если вдруг окажется, что это не игра?

Ничего и никак, отвечал себе Такао, я никогда не умел загадывать так далеко. И тут же обрывал сам себя, и мысли уходили на новый виток, складывали в круги в восьмерки, в бесконечности.

Такао никогда не думал, что может так глупо, почти беспричинно, но так отчаянно ревновать.

Когда стрелки показали пять часов, Такао все-таки схватил телефон и набрал Мидориму. Просто поговорить, объясниться, узнать, что сам себе напридумывал. У Мидоримы обязательно найдется ответ, которому захочется поверить.

Ответа не было: Мидорима оказался вне зоны доступа.

Такао быстро переоделся в джинсы и пуловер, бросил сковородку с подгоревшей морковкой отмокать в раковине, схватил ключи от машины и выбежал из дома.

Пусть Мидорима думает про него, что хочет, пусть злится, пусть утраивает очередной разнос – пусть делает что угодно, но сначала объяснит, где он пропадает вечерами. Даст телефон или адрес, покажет на карте, в конце концов. Пусть хотя бы скажет, что находится через дорогу, – Такао сумеет сориентироваться и так. Пусть только хоть что-нибудь скажет.

К центру Такао подъехал в четверть седьмого. Отстояв бесконечные пробки, отключив три неотвеченных звонка, окаменев от напряжения и растерянности, Такао умудрился припарковаться недалеко от входа и замер, опустив голову на руль и не зная, что делать дальше.

Мидорима снова был недоступен. Такао повертел в руках телефон, бросил на пассажирское сиденье и принялся отстегивать ремень безопасности, когда, наконец, увидел его. Ее. Их.

Мидорима спускался по лестнице, а рядом с ним шла девушка – совсем еще девочка – в песочном длинном пальто и высоких сапогах на шпильках. Темное каре, яркая сумка, перчатки до локтя – Такао автоматически сканировал пространство вокруг, не в силах поставить себя на паузу. Невысокая, худая, улыбчивая, шумная.

Вылитая он, да? Да, вылитая он.

Такао вцепился в руль и смотрел во все глаза. Нужно было выйти из машины, подойти, поздороваться, нужно было, черт возьми, хоть что-нибудь сделать, а не сидеть, как статуя Будды, глядя каменным взглядом перед собой.

Мысли шумели в голове, как сквозняк. Такао зажал уши ладонями, закрыл глаза и уронил голову на грудь. Отключил внешний мир. Звуки, картинку, ощущения. Чувства. Не получилось: задохнулся. Снова открыл глаза.

Хината передала Мидориме пакеты и одним движением – о черт, каким знакомым движением! – оказалась ближе приличного. Такао вспомнил, как сам проворачивал такое, как притирался, трогал, касался и вынуждал касаться себя, как злился Мидорима, как шарахался в сторону, смотрел испуганными глазами и просто сбегал – по-другому и назвать не получалось.

Сейчас Мидорима не отшатнулся. Не отвернулся, не выругался, даже не покраснел – просто глубоко вдохнул и пошел дальше, даже с шага не сбился. Привык. К ней. К ее движениям, к ее присутствию рядом.

Такао включил обогреватель и потер ладони друг о друга. Кончики пальцев закоченели, хотя в груди и в горле было очень горячо.

Можно было представить, что они просто работают вместе, и Мидорима каждый день провожает ее до дома, потому что в пакетах – очень важные материалы. Это походило на правду, это подходило Мидориме, полностью укладывалось во все детали, оставляло Такао дураком, но он был не против. Такой расклад его полностью устраивал. Он был просто идеальным.

Но слишком расходился с той действительностью, которую Такао видел сейчас.

Когда Мидорима – Мидорима, пренебрегающий общественным транспортом и порой брезгующий садиться в такси! – потоптался у входа в метро, покрепче ухватил пакеты и начал спускаться, Такао выжал педаль газа и поехал домой.

***

Мидорима вернулся очень поздно. В такое время не возвращаются с работы. С вечеринки, от любовника, из морга – но не с работы.

Такао сидел на кухне, листая отснятый за день материал на ноутбуке, и не сразу заметил шевеление на пороге. Мидорима топтался на месте, раздеваясь, развешивал на крючки пальто, шарф и зонт, поправлял очки.

Мидорима вел себя как всегда, но было в нем что-то чужое, неестественное, словно не его. Больше заминок в повороте головы, медленнее движения, длиннее шаги – что-то такое, что Такао как фотограф замечал, но чему не привык давать объяснение.

– Ты не спишь, – сказал Мидорима, заходя на кухню.

– Ага, здорово, – развеселился Такао. – Теперь моя очередь: а ты носишь очки.

– Такао!

– Что? Я думал, мы играем в очевидности.

Мидорима только покачал головой и подошел к плите, снял крышку с кастрюли.

– Ты не рад меня видеть, Шин-чан?

– Я... рад, – хлопнула крышка о металлический бок, щелкнул электророзжиг, коротко пахнуло газом. – А ты еще не ужинал.

– Первый час, Шин-чан! Какой ужин?

– Ты. Не. Ужинал. – Произнес Мидорима раздельно. И почему людям кажется, что, если говорить медленней и громче, до остальных станет лучше доходить?

Такао оторвался от ноутбука и обернулся, заглядывая Мидориме в лицо.

Мидорима улыбался. Улыбался фартуку кухонного гарнитура. Сжимал губы так, что были видны только побелевшие края – и все равно улыбался. И как Такао повернулся, не заметил.

Такао отодвинул ноутбук и развернулся полностью, обнял Мидориму за талию и притянул к себе, утыкаясь лбом в поясницу. Потерся носом и прохладную рубашку, пахнущую антисептиком и дождем.

– Шин-чан, где ты был?

– На работе, конечно, где я еще мог быть. – Мидорима помолчал немного, а потом продолжил, вывернувшись из объятий: – Такао, отпусти, пожалуйста. Мне нужно сходить вымыть руки.

Такао вскинул лицо, хотел было возмутиться, но замер растерянно. Мидорима выглядел... потерянным. Смотрел прозрачно, мимо него, и все еще продолжал улыбаться.

– Шин-чан, скажи честно – ты пил?

Мидорима вынырнул из своей растерянности, заморгал оглушено, будто света стало больше.

– Что? Что за глупость? Конечно, нет.

И он действительно – нет. Потому что губы на вкус у него были как таблетка аспирина – горькие до онемения, с непроходимым медицинским запахом. Такао отстранился, облизнулся, спросил задумчиво:

– А что-нибудь из своих экспериментов жевал?

– Такао, – очень спокойно начал Мидорима. Так спокойно, что хотелось забиться под ванну. – Еще один такой вопрос, и я буду настаивать, чтобы ты проверился на вещества.

Такао собирался фыркнуть и завернуть что-нибудь про вещества, которые Мидорима иногда готовит, но Мидорима глянул прямо в глаза, и слова пропали.

Взгляд у Мидоримы был темный и блестящий. Такао резко расхотелось шутить. На секунду стало очень страшно.

– Шин-чан, скажи честно, – попросил Такао тихо, – где ты был?

Мидорима моргнул, сделал шаг назад, улыбка пропала с губ. Под его взглядом горел воздух и взрывалось пустое пространство. Такао чувствовал себя сожженным заживо, даже горелый запах чудился. А нет, не чудился.

Мидорима тоже его почувствовал – повернулся и выключил плиту.

– Я уже отвечал, – сказал он и начал закатывать рукава. – Убери ноутбук со стола, сейчас, будем ужинать.

Такао стоял, смотрел ему в спину и глотал густую слюну. Во рту горчило – то ли кофе, то ли обида, то ли ночь.

Я же просил тебя не влюбляться, подумалось глупое, и Такао не смог прогнать эту мысль из головы.

Он собрал со стола ноутбук, карандаши и фотографии, сложил в чехол и пошел спать.

С улицы через незашторенное окно по полу выстилался зыбкий белый свет. Высвечивал угол стола, стул и кусок паркета. Вся остальная комната тонула в темноте. Свет включать не хотелось.

Такао скинул халат на спинку стула, стянул покрывало с кровати и забрался под холодное одеяло. Зябко поежился, подобрал ноги и закутался с головой. Холодные простыни обжигали бок.

Мидорима был как это одеяло: сначала нужно было очень долго греть его, чтобы потом он начал греть тебя. Сейчас Такао чувствовал, как кто-то перетягивает одеяло на себя. Это было глупо и так же по-глупому обидно, нужно было запрещать себе об этом думать, потому что это же Шин-чан, он не станет тебе врать, он не будет юлить и встречаться с кем-то у тебя за спиной, зато будет задерживаться допоздна на работе, засиживаться в библиотеке, перерывать интернет, забывать о времени суток и времени года. Черт, Такао, ты себя накручиваешь!

Такао перевернулся и зарылся лицом в подушку, ощущая, как забивается в легкие запах цветочной отдушки. Плечи мерзли под холодным одеялом.

Такао казалось, будто он запер себя в безвыходной ситуации, в квадратной комнате с мягкими стенами. Невозможно ушибиться, стукнуться, если споткнешься, или разбить голову об косяк. Но и выбраться – никакой возможности. Кто-то должен отпереть снаружи.

Но никто не приходил.

Такао вздохнул, заворочался, взбил ногами одеяло, потер лицо руками. От кофе хотелось спать. Замечательный парадокс. В следующий раз ту растворимую дрянь попробовать, что ли.

В комнате вспыхнул свет.

– Такао, какого черта?

Такао со стоном закрыл лицо ладонью.

– Шин-чан, будь человеком.

– Я же сказал, что мы будем ужинать. Не смей говорить, что ты уже чистил зубы: твоя щетка совершенно сухая.

Такао промолчал, отвернувшись. Мысли столпились в голове, забили горло, не двигаясь, мешая дышать. Можно было попробовать отшутиться, и это бы прокатило, это всегда прокатывало. Но почему-то не получалось.

От кофе хотелось спать. Под одеялом было холодно. Такао молчал и смотрел в окно.

Ну что за день!

Скрипнул матрац, перед глазами появилась ладонь, продавила подушку.

– Такао, что случилось? – легло на щеку теплое.

И Такао не выдержал – повернулся, схватился за воротник рубашки и дернул Мидориму на себя. Перевернулся, подмял и вцепился зубами в губы, такие мягкие, такие соленые, будто Мидорима целый день целовался.

О черт! Черт, черт, черт, нет, это просто какое-нибудь лекарство, возьми себя в руки, не думай об этом, думай о другом…

На языке солоно растекалась кровь, перебивая горечь во рту, вышибая дурь из головы.

Мидорима задохнулся, открыл рот и толкнулся бедрами вперед.

– Там, кухня... – пробормотал беспомощно. – Такао...

Такао отрубало, от этой беспомощности, от этой ошеломляющей покорности, от мыслей, которые нельзя было думать и не получалось забыть. Он замирал, раздираемый этими двумя чувствами – любовью и ненавистью – а потом снова окунался в них с головой. Меж двух огней, как на чертовой дорожке в преисподнюю.

Мидорима зашевелился, дернулся и перевернулся – мир крутнулся перед глазами белым вырезом окна, стукнула оправа о тумбочку. Пальцы тронули ребра, горячие, просто раскаленные, погладили по бедрам, залезли под резинку штанов.

Мидорима нависал сверху, огромный, теплый, невозможно красивый, Такао обнимал его за шею, гладил по спине и никак не мог наглядеться. Смотрел во все глаза, забывая дышать.

Даже когда Мидорима ввел палец, гладкий, но почти сухой – боль ударила по нервам, короткая и большая, как разряд молнии, слова задрожали в горле.

Даже когда Мидорима раздвинул ему ноги и толкнулся внутрь – напряжением накрывало, как грозой, болели глаза, перешибало пробки, дрожь в горле становилась невыносимой, и Такао застонал, вминаясь затылком в подушку и цепляясь пальцами за мокрые дрожащие плечи.

Мидорима упал на локти, прижался лбом ко лбу, дождался короткого кивка и начал двигаться.
Такао закрыл глаза и даже не пытался понять, что происходит. Звенело дыхание, кровать то расходилась, под спиной, как бездна, по снова сходилась, комната горела рыжим, распадался мир, исчезала вселенная – к черту, просто к черту, слишком хорошо, чтобы об этом думать!

Напряженный горячий Мидорима двигался между бедер. Такао обхватил его ногами, зарылся пальцами в волосы, надавил на затылок и поцеловал, разбивая звонкое стеклянное дыхание.

Мидорима ломано выдохнул – на языке осел звук, сладкий и мягкий, как виноград. Такао покатал его, поддел зубами соленую губу – и звук раскололся стоном.

– Не делай так, – задыхаясь, попросил Мидорима.

– Почему?

– Иначе я сейчас... – он не договорил, вздрогнул, запрокинув голову, и кончил, толкнувшись так глубоко, что Такао закричал.

В голове перемешалось, взорвалось, на секунду стало нечем дышать и нечего смотреть, а потом рыжий комнатный свет снова натек в глаза.

Мидорима выскользнул, удержав за бедро, лег рядом и просто дышал открытым ртом. Такао придвинулся ближе, поцеловал в мокрое плечо, пережимая языком бестолковые слова.

– Не говори мне, что ты не собираешься в душ, – Мидорима глубоко вдохнул и прикрыл глаза. Лежал, спокойный и тихий, как потерянное предгрозовое облако.

– Я там уже был, – Такао поднял тяжелую голову, оперся на локоть и теперь смотрел чуть сверху. – Можешь потрогать полотенце, если тебе понравилось проверять.

– Разумеется, проверю. Но в душ ты все равно пойдешь.

– Спорим, ты не сможешь меня заст...

В глубине квартиры зазвонил телефон. Мидорима дернулся – Такао едва успел ухватить его за руку.

– Не ходи. Нормальные люди не звонят по ночам.

– Может, что-то срочное, – в глазах Мидоримы без труда читалось беспокойство.

Мидорима о ком-то беспокоился. О ком-то, кто мог позвонить за полночь и не вызвать раздражения.

– Такао, – окликнул Мидорима, и Такао понял, что только сильнее вцепился в его руку.
Разжал пальцы и виновато улыбнулся.

– Раз срочное, то конечно, – отвечать было не обязательно, но слова шли горлом, больно и неостановимо.

Лучше было говорить глупости.

Мидорима накинул халат, подобрал под кроватью тапочки, надел очки и вышел. Послышалось с кухни:

– Да. Нет, я не спал.

Потом хлопнула дверь, и стало тихо.

Такао вздохнул, сцепил зубы и передернул плечами. Он снова замерз.

***

Такао снилось светлое, глупое, похожее на детский пластилиновый мультик.

Округлое и расписное, как яйцо Фаберже, небо. Желтый кружок солнца за скорлупой облаков.
Зеленые лесные тропинки, сакуры в цвету. Все самое красивое, что когда-либо было в его жизни. Поздняя весна.

А еще бабочки. Огромные, синие, как дикие цветы, они вились вокруг головы живым букетом, трогали лицо крыльями, садились на плечи.

Такао поймал одну в горсть.

Над головой громыхнуло. Светлая весенняя гроза.

Бабочка ударилась в ладонь, защекотала пальцы усиками. Такао смотрел на нее, хмуря брови и не мог заставить себя разжать пальцы. Ему всегда нравились бабочки, такие маленькие, такие красивые, такие свободные, быстрые, гибкие, летящие против ветра, будто облака.

Но в квартире запрещалось разводить небо. Поэтому у них был аквариум и две рыбки с круглыми глазами, которые, если постучать по стенке, прятались под камни.

Поэтому Такао держал в ладоням бабочку и не хотел отпускать.

Небо снова вздрогнуло, покачнулось и разлилось дождем. Набежали тучи, закрывая солнце.

Бабочка отчаянно билась в клетке из пальцев. Яркая, желанная, как мечта. Мечта, которую заперли в комнате с мягкими стенами. Пустая, ничья. Мечты нельзя держать под замком.

Такао сжал зубы и разжал пальцы.

Небо громыхнуло и потекло на лицо.

Они плакали вместе, Такао и поздняя весна. И почему-то Такао казалось, что они плачут об одном и том же.

Сердце колотилось в груди, как перепуганная неперелетная бабочка.

Такао проснулся и резко сел на кровати. Сон не снял усталость, не прогнал нервную муть из головы. Сильно затекла шея, и теперь в затылке колотилась тупая навязчивая боль.

Такао казалось, кровь сейчас пробьет вены и потечет из ушей.

На часах было начало пятого. Из-под прикрытой двери в комнату пробиралась полоска света.
Мидоримы рядом не было.

***

В субботу вечером Такао сидел в кафе и перебирал руками белую кружевную салфетку. От ненависти и отвращения к себе горели губы, Такао постоянно облизывал их, чувствуя, как горечь медленно пробирается в горло.

Вчера он услышал обрывок разговора – время (шесть часов вечера) и место (где-то в центре Токио). Мидорима сидел на кухне, в пижаме, халате поверх, с чашкой кофе в одной руке и карандашом в другой. Перед ним по полу были разбросаны его бесконечные бумаги. Плечом он прижимал телефон к уху.

Такао проснулся от того, что забыл задвинуть шторы и свет фонаря упал прямо на веки. Полежал, разглядывая цветные круги перед глазами, встал, задернул шторы, пошел на кухню выпить воды – и вот услышал.

Мидорима договаривался о встрече спокойным, почти недовольным голосом, но безо всякого напряжения или злости. Карандаш размеренно стучал стеркой по столу, кофе пах отвратно – даже возле двери уже чувствовался кислый запах. Такао сглотнул его и пошел обратно в комнату, забрался под одеяло, поджимая озябшие пальцы, положил ладони на веки, легко надавил, запуская цветные пятна по новому кругу.

Отстраненно удивился, что собирался сделать совсем не это, и незаметно для себя уснул.

А теперь сидел в кафе в центре Токио, за угловым столиком, и смотрел, как время подбирается к шести.

Мидорима сидел у окна – в темных брюках, водолазке и пиджаке, он ничем не отличался от себя обычного. Только моргал медленнее, дольше держал веки закрытыми, будто собирался с мыслями.

Такао не хотелось открывать глаз вовсе. Сегодня утром пообещал себе, что ни за что не пойдет – и вот сидел на самом темном месте, прячась за книжечкой меню. Час назад он решил, что это будет последняя попытка, последний шанс. Интересно, для кого из них. И какова вероятность, что он не сорвется и на этот раз.

– Вы уже выбрали? – официантка склонилась рядом.

Такао кивнул, прикидывая, сколько наличности у него с собой – карточки точно остались в машине – и выбрал двойной эспрессо.

– Это все? – улыбка девушки дрогнула, как дрожит маска, если очень сильно крутить головой. Такао старательно этого не замечал и улыбался. У него самого сейчас была не лучше.

Он бросил быстрый взгляд на Мидориму, открыл страничку с десертами и не глядя ткнул пальцем. Девушка кивнула, записала заказ в блокнот, забрала меню и отошла.

Мидорима смотрел в окно, сложив пальцы на салфетке. Шелестящий за окном дождь разгонял время, вот уже стрелки прошли отметку в шесть часов и пошли дальше. Мидорима даже не шелохнулся, продолжая разглядывать гудящие мостовые за углом.

В шесть часов вечера улицы Токио полнились людьми, тринадцать миллионов человек пересекали город вдоль и поперек, сталкивались, роняли пакеты с продуктами в липкую жидкую грязь, извинялись, толкались локтями, плечами, коленями, спешили домой, по делам, в ближайший бар. И совершенно невозможно было точно знать, кого из этих тринадцати миллионов пытался Мидорима высмотреть за окном.

Такао знал. Но все еще пытался обманывать себя.

Принесли заказ – низкую квадратную чашку с широкими стенками и маленькое пирожное, облитое шоколадом и покрытое рисовыми шариками. Такао кивнул, отпуская официантку, и стал медленно сшибать шарики на тарелку. Надо же, какая ирония!

Во рту было очень кисло, и кислоты становилось все больше. Такао схватился за чашку и сделал щедрый глоток, обжигая губы, но положение это не спасло.

Такао закрыл глаза. Он снова был там, в том далеком дне, когда Мидорима впервые согласился, что «свидание» – самое подходящее название для того, чем они занимаются. Это было другое кафе – маленькая забегаловка возле школы. Там готовили совершенно невыносимый кофе, а все пирожные, кроме фруктовых, присыпали сверху шоколадными рисовыми шариками.

Мидорима тогда целый вечер мялся и не знал, куда деть руки, постоянно дергал бинты, поправлял очки и тяжело вздыхал. Он тогда еще не знал, что дурацкая игра в свидания затянется на долгие семь лет. А Такао до того дня понятия не имел, что кому-то может нравиться кофе в этой забегаловке.

И вот снова – Мидорима, шарики на блюде, кофе на столе. Такао чувствовал, как игра подходит к концу. Он отломил ложечкой маленький кусочек и сунул в рот, совершенно не различая вкуса. И в этот момент Мидорима поднялся из-за стола.

Такао проследил его взгляд и улыбнулся.

Она замерла в дверях, быстрыми порывистыми движениями стряхнула с плеч капли и подошла к Мидориме. Улыбаясь, что-то заговорила – кажется, извинялась за опоздание. Мидорима что-то говорил в ответ. Такао видел, как движутся их губы. Такао не хотел знать, о чем они говорят.

Он допил кофе, оставил деньги на столе, забрал плащ и пошел к выходу, уже ни от кого не прячась. Ему было все равно, если его заметят.

Его никто не заметил.

Домой Такао ввалился с чувством болезненного облегчения – так, наверное, чувствует себя приговоренный к смерти, когда слышит, как срывается вниз косой нож гильотины. И со стойким ощущением, что сегодня он точно напьется.

В угловом шкафчике на кухне обнаружилась пол-литровая бутылка виски. Такао, даже не прочитав названия, скрутил крышку и отхлебнул прямо из горла. Горькая горячая тяжесть обволокла горло и провалилась глубже сквозь пустую грудь. Такао утер губы, откашлялся и сделал еще несколько больших глотков.

Виски когда-то из одной из своих бесконечных поездок привез Кисе, и сейчас Такао был благодарен ему как никогда ранее. Он никогда не понимал, зачем нужно было держать в доме алкоголь, уповая на слепую веру во все хорошее. Сейчас его вера треснула и с хрустом разломилась на части, как кубик сахара.

Простая, наивная, детская. Бедный, глупый Такао Казунари, ты же не думал, что твое безоблачное счастье будет длиться вечно?

Черт возьми, конечно он так думал!

Такао пьянел быстро, широкими горячими волнами. После пятого глотка покачнулась комната и накренился пол – Такао рухнул на ближайший табурет, ухватившись за край стола. После восьмого лампа размазалась в большое мохнатое пятно. После двенадцатого она и вовсе пропала. После двадцатого пропали даже слова, остались только пустые бывшие надежды. Такао был залит ими до горла, как бутылка вина – ожиданиями прекрасного вечера. И ничему из этого не суждено было сбыться.

К моменту, когда за окном неожиданно стих ливень, Такао был совершенно, безбожно пьян.


Бутылка была почти пуста. Виски плескался за стеклом, живой, как жизнь, и уже не доставал до этикетки.

Такао осторожно, с аккуратностью, присущей только очень пьяным людям, отставил бутылку и поднялся. Мотнулся вперед, с трудом представляя расположение комнат.

За первым же поворотом обнаружилась ванная. Такао долго хлопал ладонью по стене, пытаясь попасть по выключателю, потом плюнул и ввалился в темноту. Под ладони попался край раковины, шорохи забились в корзину с грязным бельем.

Такао поднял ладонь, погладил кран, нащупывая вентиль, и выкрутил холодную воду на полную мощность.

В голову стукнуло запоздалое: "Зачем?", но Такао выбросил его из мыслей, как несколько минут назад перевыбрасывал оттуда все свои наивные планы на светлое будущее.

Не было светлого будущего. И в ближайшее время не предвиделось. Был только поток ледяной воды и темная ванная, в которую он так и не смог найти выключатель.

Такао сунул голову под воду, обжег холодом шею и едва успел отпрыгнуть – его вывернуло виски и тем дорогим пирожным, вкуса которого он даже не запомнил. Ободок унитаза скользил под ладонями, темнота плыла и разбивалась на оттенки, складывалась в картинки; шорохи вылезали из корзины, в раковине билась вода.

Такао попытался встать, но оскользнулся и чуть не упал, в последний момент уцепившись за сливной бачок. Если бы его спросили, чем он был занят весь день, можно было смело отвечать: пропивал себя. Обжигался об ледяную реальность, выблевывал все свои радужные мечты.
Жил, как умел. А умел он, видно, очень хреново.

– Если бы Шин-чан меня сейчас видел, – заплетающимся языком горько пожаловался Такао сливному бачку, – он бы меня отругал.

И, словно повинуясь худшим опасениям, в коридоре хлопнула дверь.
Какой же ты сегодня неудачный, Шин-чан, с тоскливой улыбкой подумал Такао. Не туда, не тогда, не с теми. Гороскоп, что ли, не то напророчил – так я тебе давно говорил, что этим твои гороскопам только бабульки и верят.

– Такао? – раздалось настороженное из коридора. – Такао, ты дома?

Дома, хотел крикнуть Такао. Только, видно, не в том. "Дома" теперь переместилось в неизвестном направлении.

Такао оперся на ноги, дернулся вверх и тяжело поднялся, упираясь затылком в холодный кафель.

– Такао!

Отвечать не хотелось, хотелось забраться в корзину к шорохам, закопаться в белье, переждать этот пьяный шторм и вылезти, когда все снова станет светло и правильно.

В ванной зажегся свет, и Мидорима возник на пороге, большой и обеспокоенный.

– Ты почему не отвечаешь? И почему сидишь в темноте? – Мидорима поглядел внимательней и нахмурился. – Что случилось, Такао?

Такао поднял на него пьяный честный взгляд и не смог ответить: в груди застрял ком из слов и рыданий, и делиться не хотелось ни тем, ни другим. Такао просто смотрел, как три одинаковых Мидоримы недовольно поправляют очки, и понимал, что ни один из них ему уже не принадлежит.

– Что-то произошло, Такао, почему ты в таком состоянии? – Мидорима медленно протянул руки, и Такао рухнул на них, как подкошенный.

Ничего не случилось, думал он, пока Мидорима, что-то бубня под нос, тащил его в спальню. Ничего не случилось, просто от тебя пахнет дождем, свежей выпечкой и женскими духами, и от одного из этих запахов меня опять начинает тошнить.

Ничего не случилось, просто ты больше не смотришь на меня так, как раньше. Точнее, смотришь, но теперь не на меня.

Ничего не случилось, просто при слове семья ты хмуришься до глубоких морщин, а при упоминаний детей вздрагиваешь и уходишь в себя и к себе.

От этих мыслей было больно голове и кисло языку.

Такао сглотнул и застонал, когда подушка мягко продавилась под головой.

– Такао, почему ты напился? – Мидорима мрачной тенью побродил по комнате, громыхнул чем-то вдалеке, присел рядом.

На лоб легло прохладное, недовольное лицо Мидоримы встало перед глазами.

– Я хочу знать, – проговорил он недовольно, – почему т... – и замолчал, когда Такао поднял руку и прижал ладонь к его щеке.

Позвал тихо, очень жалобно:

– Шин-чан.

И не смог улыбнуться.

Взгляд у Мидоримы сразу стал настороженным, очертил лицо, ощутимо впился в глаза и сменился грустным, понимающим.

– Ты все знаешь, – тихо выдохнул Мидорима. – Ты ведь все знаешь, да?

– Да, – ответил Такао просто.

А что тут еще ответишь? Когда вот он, рядом, сидит и смотрит на тебя так, словно в гроб укладывает, а пальцы трясутся и рвут кончики бинтов на ниточки. Он словно только понял, на что шел и как далеко успел уйти за то время, пока ты ничего не понимал.

Такао погладил пальцами прохладную гладкую щеку, зацепил указательным пальцем острую скулу.

– Я думал, на улице дождь, – сказал тихо, словно что-то важное.

У Мидоримы вокруг глаз обсыпались морщинки, и тени от ресниц словно стали длиннее. Губы дрогнули, разомкнулись, сомкнулись и снова разошлись.

– Я не знаю, что сказать, – услышалось такое же тихое. – Правда не знаю, Такао.

Такао неглубоко вздохнул и зажмурил глаза, потому что смотреть стало невозможно. Мидорима сидел так близко, смотрел тяжело, не отстранялся от руки, словно тоже не хотел уходить, но уже не мог остаться.

Приоткрыв глаза, Такао разглядывал его, такого близкого, такого любимого, и терял себя.

Шумела в ванной незакрытая вода, тикали часы, и дождь, кажется, только-только, застучал по стеклу.

Ладоням было холодно. Грудь и горло горели, и очень хотелось пить.

Такао зацепил пальцем дужку очков и опустил руку.

Как я тебя люблю, подумал он отчаянно. Как же я теперь без тебя? Почему все так случилось, Шин-чан?

Мидорима вздрогнул – кажется, последнее Такао умудрился произнести вслух – и отшатнулся назад.

– Прости, – сказал коротко и все-таки отвел взгляд.

Это прости. Так говорят смертельно больным – "Мы сделали все, что смогли, простите". А потом отводят глаза и отключают аппарат искусственного дыхания.

Взгляд Мидоримы наполнился отчаянной усталостью, и Такао с внезапной ясностью понял, что он прощается.

– Нет. – Дыхание перехватило, стянуло горло. – Нет, Шин-чан, нет.

Такао сел на кровати и прижался лицом к груди Мидоримы, сжал за плечи, чтобы не ушел. Хотя это было глупостью: Мидориме, чтобы уйти, не нужно было делать ни шага. А Такао все равно цеплялся за него, бестолково и бессмысленно.

– Такао, прошу тебя, ты пьян.

– Шин-чан, давай еще немного. Дай мне еще один шанс. Один месяц, хотя бы одну неделю – я все исправлю.

– Будет только хуже, – прошептал Мидорима и сжал за плечи, когда Такао потянулся к его лицу – сжал, но не оттолкнул.

Будет, согласился Такао, разглядывая белые блики на зеленой радужке. Точно будет, но давай немного попозже. Ну хоть чуть-чуть, Шин-чан...

Теплое дыхание легло на губы, задержалось, увлекло, Такао качнулся вперед, и тут Мидорима мягко надавил ему на плечи, заставляя лечь обратно. Руки были ласковыми, но уверенными и тяжелыми, как наступающее утро. Неотвратимыми.

В голове зазвенело, виски горячо дыхнул в затылок, шею снова обожгло. Почему-то стало очень важно смотреть во все глаза на то, как Мидорима снимает очки и сжимает пальцами переносицу, как жмурит усталые грустные глаза, как обкусывает губы, как горбится, упираясь локтями в бедра, а лбом – в перекрещенные пальцы.

Ему тоже тяжело, понимал Такао, ему тоже больно, тоже не хочется. Так почему, почему, почему?
Такао давился вопросами – вот чертов виски, где он, когда так нужен? – и не смел отвести взгляда. Казалось, закрой он на секунду глаза – и с утра найдет только посуду в раковине и открытую банку с растворимым кофе. Хотя нет, посуду Мидорима помоет за собой. После себя.

Уйдет, не оставив следов, по-английски и очень в своем стиле.

Такао уснул, как только его голова коснулась подушки.

***

Снова шел дождь. Такао притоптывал на крыльце, ища заледенелыми пальцами в связке ключей нужный. Он снова забыл зонт и снова был готов выслушивать многочасовые лекции Мидоримы о вреде невнимательности и пагубном влиянии забывчивости на легкие и бронхи.

В гостиной горел свет. На полочке у порога носком к носку стояла пара дорогих туфель – кажется, абсолютно сухих. Пальто висело на вешалке, в углу сушился зонт.

Такао улыбнулся, загнал поглубже тянущее предчувствие и, стянув насквозь мокрые плащ и кроссовки, прошел в комнату.

Мидорима спал, откинув голову на спинку дивана и устало свесив руки вдоль туловища. Свет стекался к его ногам, скапливался большим светлым пятном. На столике лежали листки с записями и бланки – аккуратными стопочками, в полном порядке.

Дежа вю, подумал Такао, и сердце дрогнуло, затрепетало, как раненая птица. Все будет хорошо, я просто где-то ошибся, я переиграю – вот же он момент последнего сохранения, с которого начинаешь, если вдруг потеряешь все сердечки жизни.

Такао прошел к дивану и остановился, глядя на спокойное спящее лицо. Без очков, в домашнем свитере, Мидорима выглядел совсем молодым, словно они снова вернулись в тот самый день, когда Такао кричал "Выходи за меня!" и смеялся, а Мидорима, одной рукой отбивая его попытки обнять, другой рукой искал дом, где они бы смогли жить вместе.

Семь лет прошло. Семь чертовых лет вваливались следом в дом, стряхивали капли с белых волос и спрашивали, тыча пальцем в грудь: ну что, а? Как теперь? Куда? И были у этих семи лет больные зеленые глаза, обожженный рот и такой вид, будто они пришли умирать.

Такао разглядывал их, не видя никого перед собой, и улыбка ломала губы.

Кого он пытался обмануть? Мидориму, который сказал "Ты все знаешь" и просидел на кровати до утра, выслушивая его пьяное бормотание? Себя, ответившего "Да" и испугавшегося собственных слов? Просто шорохи в ванной пугал? Так они не боятся никого, разве что стиральную машинку и Ниго, когда Куроко заходит в гости.

Такао легко оттолкнулся от спинки дивана ладонями – легко, все предрешенные поступки даются легко – и вышел, глядя под ноги, чтобы больше никуда не смотреть.

Лампы отражались в мокрых следах и делали их округлыми и стеклянными.

На кухне Такао поставил чайник и сунул в микроволновку коробку с пиццей, найденной в холодильнике. Сегодня он подорвался с утра пораньше, не успел даже еды приготовить, да так целый день и пробегал, ища в объектив правильный ракурс. Поэтому теперь приходилось довольствоваться магазинными полуфабрикатами.

Такао вытряхнул в мусорное ведро старую заварку, насыпал в чайник свежих листьев, открыл микроволновку, потыкал в пиццу пальцем, поставил еще на три минуты. Такао двигался, чтобы просто двигаться, не задумываясь о том, что делает. Как секундная стрелка, которая заводится один раз в жизни и останавливается, только чтобы дать часам умереть.

Дверца углового шкафчика была полуоткрыта. Такао заглянул внутрь, увидел почти пустую бутылку из-под виски и спешно захлопнул дверцу. Снова открыл, взял бутылку в руку и поболтал перед глазами – жидкость тихо цокнула о стеклянные стенки, вспыхнула янтарем.

Янтаря в бутылке осталось точно меньше, чем вчера.

За что же ты пил вчера, Шин-чан? Что ты хотел понять?

Засвистел чайник, запиликала микроволновка, зашипели, зашлись под кипятком скрюченные листики чая. Такао закрыл заварник, похлопал по пузатому боку, вытащил пиццу и плюхнулся за стол.

– Ну как-то так, – сказал сам себе и принялся за еду.

За стеной тихо дышали, дождь стучал в дверь, пиццы было явно больше, чем на одного человека, тихо скворчал чайник – если прикрыть глаза, можно представить, что его ждали, что он очень срочно, просто первостепенно кому-то нужен. Главное – глаза не открывать, иначе много чего нехорошего увидеть можно. Правду, например.

Мидорима вошел, когда Такао начал разливать по кружкам чай. Сонно потер глаза, поправил очки, посмотрел на исходящую паром чашку и опустился на стул.

– С добрым утром, – сказал Такао и помахал ему конфеткой. – Пиццу будешь?

– Нет. Потом, попозже.

– Я на столе оставлю.

– Ясно.

Действительно ясно. Как божий день. Как вспышка молнии меж двух деревьев.

Такао снова уткнулся в планшет, стараясь не смотреть на растрепанного Мидориму. Не делать глупостей, не открывать глаза.

Мидорима кружил ложечкой чаинки в чашке, и звон стоял такой, словно на планете снова что-то праздновали. А его забыли пригласить. И это уже даже не казалось обидным.

У Мидоримы тоже не было слов, но слушать тишину он не мог. Интересно, о чем он спрашивал вчера.

– Шин-чан.

– Да.

– Ты вчера пил?

Мидорима поднял глаза и убрал ложку. Стальная решимость просачивалась в поры, делала его лицо жестче, застывала, как броня.

– Да.

– О чем ты думал?

Мидорима сглотнул, и ответ его прозвучал глухо, словно из глубины тяжелых доспехов:

– Я думал, простишь ли ты меня.

Такао вцепился в планшет пальцами, чувствуя, как изображение начинает оплывать. Нет, не сейчас, сейчас еще больно, нужен еще один рывок, нужно просто решиться на что-то, сделать уже шаг в сторону.

В груди клокотала боль, словно бабочка билась в клетке ребер. Такао сжал зубы и разжал пальцы.

– Я перееду послезавтра, – сказал он тихим недрожащим голосом и улыбнулся виновато. – Завтра не могу, извини, у меня съемки.

– Такао! – Мидорима вскинул голову и задохнулся, посмотрел больными глазами.

– Агентство снимет мне квартиру. Да и зачем мне квартира – номера в отеле будет достаточно. Я же собрался мир покорять, не засижусь.

– Такао, я...

– Я скину тебе адрес, обещай, что будешь заходить. Лучше один: я... – Такао растерянно взъерошил волосы на затылке. – Я не знаю, смогу ли я привыкнуть теперь к такому тебе.

– Такао, я... Я...

– Не заморачивайся, Шин-чан, у тебя всегда было плохо с диалогами. Поэтому ты и профукал такого замечательного меня.

Мидорима грустно улыбался, глядя в остывший чай, и сжимал в пальцах ложечку. Больше не поднимал ни взгляд, ни терзавшие вопросы. Он тоже боялся открыть глаза.

Будет еще хуже? О да, определенно будет, настолько, что потребуется три дополнительных кубика сахара, чтобы чай перестал казаться горьким.

Иногда – когда Мидорима улыбался вот так – Такао вообще жалел, что научил его улыбаться. Хорошо, что сегодня это случилось впервые. Но сегодня можно, сегодня у них день открытых глаз и остановленных стрелок, почему бы не улыбнуться.

Такао неспешно допил чай, сполоснул чашку и ушел, мазнув губами по волосам Мидоримы и забыв на столе планшет. Пришлось возвращаться – Мидоримы на кухне уже не было.


А в воскресение Такао с двумя большими сумками стоял у дороги и ждал такси. С неба очередной день лило, фары проезжающих машин казались размытыми и пушистыми, как одуванчики.

Выходя за порог, Такао пообещал не забывать про день рождения, думать головой и слушать прогноз погоды.

И снова забыл зонт. Стоило бы вернуться, но лучше купить новый – кажется, Мидорима так и не ушел из коридора, не хотелось бы снова столкнуться с ним на пороге: будет казаться, что Такао передумал и решил вернуться.

Подъехала машина. Какой-то смутно знакомый парнишка помахал рукой, открыл багажник и бросился помогать укладывать сумки. Такао потер лицо ладонями, шмыгнул носом, гадая, плачет он или все еще молодец, и полез в салон.

В гостиной зажглось окно и зашевелилась штора. Мидорима не вышел провожать, но смотрел так, что выть хотелось – жаль, луны не было видно за тучами.

Сжатые губы. Глубокие сизые тени в складках на лбу и вокруг глаз. Отчаянно зажмуренные глаза.

Такао остро захотелось ему позвонить, сказать что-нибудь незначительное и глупое.

Конечно, я тебя прощаю – например.

Да я и не злюсь на тебя, Шин-чан, слышишь, не злюсь.

Не делай такое лицо.

Открой глаза.

Но Такао только помахал в окошко, точно зная, что Мидорима ничего не увидит за наносной пленкой дождя.

Знакомый-незнакомый парень вернулся в салон, хлопнул дверцей, включил обогреватель, поймал музыкальную радиоволну и мягко тронул с места. Такао было тепло и мокро, и музыка из динамиков лилась как раз такая, как он любит, и парнишка завел ничего не значащий разговор. И можно было представить, что все в полном, идеальном порядке – если, конечно, не открывать глаза.

Только какой тогда во всем этом был смысл?