Дверь в Нарнию

Автор:  Элот

Номинация: Лучший авторский слэш по аниме

Фандом: Kuroko no Basuke

Бета:  анонимный доброжелатель

Число слов: 12988

Пейринг: Хара Казуя / Ямазаки Хироши

Рейтинг: PG-13

Жанр: AU_на_удаление

Год: 2015

Число просмотров: 321

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Ямазаки открыл шкафчик Хары. За преградой из пыльной темноты его ждала Нарния.

Примечания: кроссовер с "Лев, Колдунья и платяной шкаф" К.С. Льюиса (на самом деле очень условный)

Ямазаки открыл шкафчик Хары. За преградой из пыльной темноты его ждала Нарния.

* * *

Ямазаки вырос в стране умозрительных преград и крошечных пространств. Картонные стены, бумажные двери, прозрачные перегородки в квартире, чтобы визуально увеличить ее размеры. Мама читала Ямазаки европейские сказки. За границей мелованной бумаги, за решеткой слов, составленных в чуждом порядке, Ямазаки встречали двери. Там были непреодолимые ограды из чугуна, неприступные ворота, маленькие дверцы в волшебный садик и ключик, который не давался в руки. Точно так же и потаенный смысл, упрятанный за, казалось бы, знакомыми сюжетами, не давался Ямазаки. Он все понимал, но всегда оставалось что-то едва уловимое, ускользающее. Что-то чужое. Очередная книга захлопывалась, точно дверь c табличкой «вход воспрещен».
Ямазаки так и не полюбил чтение, однако с тех пор закрытые двери манили его. Они ему снились: двери, парящие в воздухе и тонущие в океане, двери в голых стенах и стены из одних дверей. Настоящие двери из красного дерева в прожилках, темные, будто закопченные, с массивными неподвижными ручками, и двери-миражи, дымчатые, на глазах исчезающие в воздухе.
Однажды Ямазаки приснилось, что он лежит на двери и знает, что под ней пустота. Он смотрел, как медленно поворачивается ручка. Дверь, открываясь, скрипнула, и он проснулся в холодном поту. Так он вдруг задумался о том, какую опасность могут таить двери — они или то, что заперто за ними, — и впервые почувствовал себя защищенным среди тоненьких стен из бумаги и картона.
Железную дверцу спортивного шкафчика, помятую, с ободранным косяком, он открыл по собственному желанию. В Кирисаки Дайичи настало время уборки. Основной состав, первые среди равных, играли роль наблюдателей. У Ямазаки не получалось спокойно смотреть, как другие работают и наслаждаться бездельем.
— В раздевалке уже убрались, проверь, — сказал Ханамия, пожалев его.
Ямазаки зашел в раздевалку — на него взглянули сплошные ряды железных дверец, узких, гулко блестящих металлом. Ямазаки открывал каждую, придирчиво проверял, что внутри. Пахло мерзлой чистотой, средством для мытья пола с лимонной отдушкой. Дверцу одного из шкафчиков пересекала длинная царапина. Ямазаки поморщился, представив себе скрип, с которым рождалась эта метка. Ручка, впаянная в железо, выглядела так, словно дверь заморозило во время случайной судороги. Быть может, поэтому металл показался Ямазаки ледяным, когда он потянул за ручку, и дверца, как будто слегка перекошенная, неохотно открылась. Внутри не было шкафчика — только темнота.
На Ямазаки дохнуло вдруг ароматом законсервированного лета: трава, лес, солнце. Он обмер. Он не думал, никогда не думал об этом, но в мягком тепле пододеялья, на грани ночи и сна ему являлась странная, почти чужая уверенность в том, что где-то на свете есть дверь, которая ждет только его. Ямазаки отмахивался от нее: он не собирался ломиться в запертые двери. И вот так вышло, что дверь сама нашла его и оказалась к тому же открыта.
Ямазаки смотрел в темноту и знал, что не может отвернуться. Его любопытство превратилось вдруг во внешнюю холодную силу, которая толкнула его в спину, точно порыв ветра. Ямазаки сделал шаг, другой, темнота окружила его. Он шел и шел, пока не потерял всякую ориентацию во времени и пространстве. Ему стало не то что бы страшно — скорее обидно. Как будто ему посулили подарок, но дали пустую обертку. Бесконечность тьмы отчего-то не казалась пугающей. Он сделал еще один шаг в никуда, и Нарния открылась ему. Впрочем, Ямазаки тогда еще не знал, что это именно Нарния.
Он вывалился на поляну как был, в старом тренировочном костюме, в пыльных кроссовках. На него пахнуло настоящим летом — раскаленным, жадным. Порыв жаркого ветра обжег лицо.
Перед Ямазаки лежала незнакомая, щедрая земля и буйно цвела. Он пошел вперед, без тропинки, без дорожки, продрался через кусты дикой малины и вышел к фонарю. Фонарный столб блестел свежей краской. Фонарь наклонился, как будто хотел шепнуть что-то Ямазаки, но не решился и так и замер в вечном сомнении.
— Добро пожаловать в Нарнию, человек, — тихо сказали у Ямазаки за спиной. Он резко обернулся, потому что не слышал ничьих шагов. Она спокойно смотрела на него — женщина с телом льва, с хвостом скорпиона, в распахнутой бархатной накидке, которая была ей не нужна.
— Правда Нарния? — спросил Ямазаки, стесняясь того, какой глупой, наверное, кажется его улыбка.
— И правда она, — ответила женщина. Ее глаза прикрывали слишком тяжелые веки. Она казалась нездоровой и сонной. А вот улыбка у нее вышла легкая, чистая. Ямазаки оставили тревоги. Он был в Нарнии. Его захлестнул приступ эйфорического счастья, по-детски внезапного и очень светлого.
— Госпожа… — начал Ямазаки, поспешно и оттого неуклюже поклонившись.
— Зови меня Химерой, — откликнулась та. — Идем. Поможешь мне?
В одной руке у нее была зажата трость, в другой — высокий бумажный пакет. Она впихнула пакет Ямазаки и пошла, не оглядываясь, словно бы не сомневаясь в том, что он последует за ней. Нарния! Ямазаки поудобней перехватил пакет. Его радость была острая, сильная, как беспощадный приступ зубной боли.
В лесу царила духота. Свет сочился сквозь прорехи в древесных кронах, пятнал папоротники и дорожку между ними. Пакет в руках у Ямазаки оказался тяжелым и то и дело норовил выскользнуть, Ямазаки только и думал о том, как бы его не уронить. Они с Химерой миновали большой высохший дуб с покинутой лисьей норой между корней, перешли ручей. Деревья вокруг стали выше, изогнулись, сплели в вышине ветви. Траву под ногами сменила влажная галька: россыпь камешков прорезали узенькие вены ручейков. Ямазаки шел, оскальзываясь, свежесть в воздухе мешалась с неприятным тинистым запахом. Спуск вышел плавный, почти незаметный — Химера вывела Ямазаки к заброшенному колодцу. Он сразу и не понял, что это колодец: широкий, округлый край возвышался над ним, густо поросший мхом. Колодец окружал небольшой ров, давным-давно высохший.
— Идем, — позвала Химера.
Гулкое эхо ее голоса как будто впиталось в каменные ступеньки, сбегавшие вкруг колодезных стен. Она начала спускаться, тщательно и долго ощупывая тростью каждую следующую ступеньку. Чем ниже они были, тем сильнее пахло водой.
Ступеньки завершились возле правильной двери: тяжелой, массивной, старой и закрытой. Вместо дверной ручки бронзовый лев высовывал из грустной пасти язык. Химера надавила на него, дверь бесшумно открылась.
За ней была комната, вся зеленоватая, точно подводный свет, каменистый пол и приглушенное, вкрадчивое эхо. На потолке плескались серебристые отблески. Окна глядели на стены рва, заросшие плющом, и на запущенный склон холма. Было сумрачно и зябко. Химера прошла к камину, цокая железной подковкой на трости и пришаркивая, прислонила трость к кованой подставке, чем-то стукнула или чиркнула. Камин разгорелся с легким шипением.
— Пакет поставь вон туда, — огонь подсветил ее лицо. Круглое, четко прорисованное, оно висело над бархатным воротом накидки, словно кованая маска.
Ямазаки покорно поставил пакет на стол у окна. Руки его слегка тряслись, в мыслях царил разброд. Со стены на него посмотрел львиный профиль — Ямазаки сначала показалось, что это кто-то живой наблюдает за ним, и он вздрогнул. То ли настороженная, то ли грустная морда выступала из камня клубком нитей, сотканных из теней. Ямазаки подошел поближе, чтобы рассмотреть ее. Вблизи изображение теряло в привлекательности: лев оказался намалеван прямо поверх камней, чернильные линии прерывались в местах стыков, текли неровно и угловато. Картина чем-то неуловимо походила на охотничий трофей, какие вешают на стены.
— Великий предок, — Химера подошла неслышно, встала у Ямазаки за левым плечом. Профиль у нее оказался сглаженный, звериный, и впрямь как у льва на стене. — Чаю?
Она отвернулась, точно потеряв интерес и к картине, и к Ямазаки.
— Да, спасибо.
Над огнем на крюке уже грелся большой неуклюжий чайник. И Ямазаки чувствовал себя как тот чайник: мысли в его голове бурлили, мешались, наскакивали одна другую. Он думал: как это может быть Нарния? Она же не существует! Сказки для него закончились в начальных классах школы. Вера в небывалое, в то, что где-то в океане может проснуться Годзилла или откуда-нибудь с неба попадают вдруг волшебные карты, истлела чуть позже.
— Это точно Нарния, госпожа? — спросил он, не утерпев.
— Если у Людей существует другое название для моей страны, то мне оно не известно, — ответила Химера, на секунду замерев над разобранным пакетом. Она сказала «люди» так, как называют фамилии. Эти Нода. Эти Человеки.
— Вы говорите по-японски? — снова не удержался Ямазаки.
— Японски? Как это? — Химера складывала в плетенку яблоки.
И Ямазаки вдруг с ужасом понял, что не уверен, на каком языке разговаривает.
— Япония, — шепотом сказал он, — Фудзияма, Киото.
Он говорил первое, что приходило на ум.
— Аслан, — Ямазаки смотрел на стену. Лев таращился в угол. Морда его по сути была пуста — незакрашенное пространство зернистого камня. Зато грива состояла из подробных, любовно выписанных завитушек.
— Да, он. Отец, — сказала Химера. Взгляд ее был яркий, но выгоревший.
— А… где он?
— Он?.. — Химера рассеянно повела хвостом. — Дремлет. Где-то. Ведь лето. Зачем ему просыпаться?
— А если зима?
— Зима? Какая зима? Ведь лето. Зима давно закончилась. С ней боролись. Ее победили. И теперь только лето, — Химера словно бы растолковывала элементарные вещи.
— Но тогда… Зачем я здесь?
Химера каким-то замедленным, механическим движением наклонила голову к плечу.
— Так должно быть. Подай чашки.
Она отвернулась к очагу. У чайника из носика бесшумно валил пар.
Ямазаки неловко поднялся, подошел к столу. На аккуратненькой светлой скатерти стояли две чашки и плетенка с яблоками — налитыми, глянцевыми. Ямазаки украдкой пощупал одно, сколупнул кожицу. Яблоки оказались восковыми муляжами.
Химера звонко лила воду в стеклянный чайник поменьше. У дна крутились темные крупинки.
— Мне надо идти, — Ямазаки тронула тревога — слегка, с краешку. Отчего-то зачесалось левое запястье.
Химера подняла на него светлые, мерзлые глаза. Голова ее в сиянии пышной рыжеватой гривы казалась большой, как у ребенка.
— Конечно, — кивнула она после паузы, словно бы подумав над ответом. — Только сначала чай. И история.
Ямазаки, неловко потоптавшись, уселся на низкую, странно изогнутую софу напротив камина. Химера, звонко цокнув ногтями по глазурованному боку, подала ему чашку. Чай терпко пах сухими травами и гнильцой.
— Я не одна, — Химера провела по волосам, словно бы утешающе себя погладила. — Есть другие, похожие. Были. Сфинкс. Знаешь такое?
— Слышал, — расплывчато ответил Ямазаки. Холодный расфокусированный взгляд Химеры начал пугать его. Она смотрела вроде бы на него, а вроде бы куда-то сквозь, так, будто он был призраком.
— Она загадывала загадки. Ну, ты знаешь. Загадку. Одну. И никто не мог отгадать. Ты понимаешь. Веками. Ходили мимо, отгадать не могли.
Ямазаки сделал глоток чая, обжигающего и горького.
— Потому что тогда, когда ходили, отгадки не существовало. Тогда все загадки были о чудесах. А отгадка — о человеке. Какое из человека чудо?
Она посмотрела на Ямазаки так, словно всерьез ждала ответа. Свет от очага падал на ее руки, ногти опалово светились и казались очень твердыми.
Ямазаки скорей отхлебнул еще чаю.
— Хотя… Может, и чудо, — Химера сверлила его диковатыми светлыми глазами. — Но тогда были чудеса и побольше. Боги. Герои. Сфинксы.
Она довольно улыбнулась, накинув на колени подол.
— Ну а потом какой-то человек отгадал ее загадку. И она умерла. Бросилась со скалы. Ты думаешь, оттого что человек был такой умный? Да, умный. Конечно, умный.
Ямазаки, взяв в руки чашку, перестал дергаться, и теперь его неудержимо клонило в сон. Комната согрелась, от очага вкусно пахло горящим деревом, волны тепла накатывали на Ямазаки, вкрадчиво убаюкивали. Невыразительный голос Химеры будто пел ему колыбельную.
— Времена сломались, — размеренно продолжала Химера, — человек, который разгадал загадку, был знак того, что пора богов отцвела, настало время людей.
— Загадка? — Ямазаки услышал, что мямлит, и удивился сам себе краешком сознания, еще не уплывшим в дрему. — Что в ней было?
— Неважно, — Химера сказал это почти ему на ухо.
— А. Тогда вы мне тоже загадаете загааа… — Ямазаки зевнул. Вокруг как будто стало темней — только камин далеко и желто светился среди теней. Химера тронула Ямазаки за лодыжку. Прикосновения были бережными, скользящими. Кроссовки со стуком упали на пол.
— Зачем? Я не сфинкс, у меня нет загадок. Только вопросы. Свой я уже задала, — голос казался одновременно близким и каким-то прозрачным.
— Какой?
— Кто противостоит чудовищам, если героев не существует?
— А отгадка? — Ямазаки окутало весомым теплом, пушистым, ласковым.
— Ты, — прошептала Химера.
— Но я никому не противостою…
— Верно, Человечек, пока что верно, — Химера рассмеялась, словно рассыпала пригоршню звонкой капели по медному листу.
Ямазаки уснул. Он спал так, как никогда прежде — как будто погрузившись в волшебную реку первозданного сна, не имеющего отношения к людям. Ямазаки ухнул в эту дочеловеческую темноту и потонул в ней на долгое, не вполне определенное время.
Он, кажется, спал бы и спал на дне совершенной, навалившейся на него тишины, если бы его не выдернуло из сна желание: бежать. Оно было так сильно, что Ямазаки подскочил, не успев толком проснуться. Химера нависала над ним, опершись на спинку софы, и смотрела ему в лицо неподвижным, застывшим взглядом, словно провела так вечность. Она будто не сразу заметила, что Ямазаки проснулся, медленно моргнула и еще медленней отодвинулась. Хвост у нее за спиной нервно дернулся и метнулся справа налево, хотя сама она выглядела сонной и совершенно спокойной.
— Мне надо идти, — быстро сказал Ямазаки, глядя на ее уныло сомкнутые губы.
— Ну что ты, — Химера в легкой растерянности приподняла брови. — Зачем? Ты же наконец пришел. Побудешь здесь, освоишься, а потом — замок.
Она неопределенно махнула рукой куда-то в стену.
— Замок? — Ямазаки нахмурился.
— Ну да, да. Замок. Ээээ… стены. Ага, стены. Камни. Эээээ… трон? Так, как люди любят.
— Один?
— Что? — Химера по-птичьи моргнула.
— Трон — один?
— Хм… Нет? Не один? — она опять словно бы его спрашивала.
— Раньше люди ведь приходили не поодиночке.
— Да? — Химера явно сомневалась. Хвост качался у нее над плечом и сыто лоснился.
— Да, — быстро и уверенно ответил Ямазаки. Он почти не думал, пятки чесались — бегом, бегом, — ему вдруг показалось, что прошли века, просвистели у него над головой, пока он спал, укутавшись в пушистый плед, и Химера разглядывала его, сонно прижмурив веки. Она и вообще казалась ему медлительной, такой неторопливой, как будто у нее в запасе были две-три дополнительные жизни. А ему нужно было спешить. Ему было пора.
— Мне пора. Меня ждут.
— Кто? — с неожиданной жадностью спросила Химера, подавшись вперед.
— Моя команда.
Она нахмурилась, как будто не поняла или решила, что он ее обманывает.
— Друзья, — это было изрядное преувеличение.
Химера продолжала хмуриться. Ее хвост придвинулся к Ямазаки. Казалось, он обладал собственным сознанием и теперь прислушивался к Ямазаки, присматривался, оценивал его.
— Близкие, — в отчаянии сказал Ямазаки. — Семья.
Химера уже сидела с ним практически нос к носу. Последнее слово как будто задело в ней какую-то струну. Она моргнула, точно щелкнула веками, и отодвинулась.
— Семья, — повторила Химера и вдруг снова сделалась медлительной и сонной. — Собирайся, идем.
Она словно потеряла к Ямазаки всяческий интерес, выпрямилась и захромала к двери, переплывая слои лучистого, теплого воздуха. Ямазаки, дрожаще выдохнув, стремительно зашнуровал кроссовки и бросился за ней. Она ждала, прислонившись к косяку, и нетерпеливо постукивала по порогу тростью, которую неизвестно когда успела взять в руки. Ямазаки постарался как можно быстрей проскользнуть мимо.
Дверь за ним скрипнула и начала закрываться.
«Как же камин?» — хотел спросить Ямазаки и не спросил: в сужающуюся щель было видно, как пламя в очаге синюшно вспыхнуло, раздулось и погасло с неслышным упругим хлопком. И в тот же момент как будто вся комната перестала существовать. Последним, что увидел Ямазаки, была абсолютная тьма, похожая одновременно на пристальный взгляд и бесконечный порыв ветра.
Химера, не оглядываясь, заковыляла вверх по ступенькам.
— У вас болит нога? — решился спросить Ямазаки.
Химера окинула его сверху вниз выстуженным взглядом. Из-за того, что она стояла выше, глаза ее казались презрительными.
— Нет. У меня не ноги — лапы. Неудобно ходить, — она упрямо пошагала вверх, втыкая трость в стыки ступенек.
Они возвращались, в точности повторяя дорогу к колодцу. Подъем сначала сменили галька и сырость, потом — дубы, папоротники, обстрелянные солнцем, молчаливые стволы. Откуда-то сверху, неслышно кружась, то и дело падали сухие, скукоженные листья. Ямазаки шел, хотя хотел бежать, и дивился тишине. Сначала, когда он шел с Химерой к ее жилищу, оглушительное лесное молчание казалось ему нормальным, плодом его собственной глухоты, порожденной шипением многоголосого города. Теперь же он осознал, каким неестественно тихим был этот лес. Каким пустым. Ветер нерешительно посвистывал где-то в вышине, и на этом все: никто не шуршал в траве, не слышно было птиц, и только над землей стелилась густая, влажная духота с привкусом земли и вездесущего лета. Ямазаки вспотел под формой, кроссовки подмокли и противно, раскатисто хлюпали на каждом шагу.
Стоило лесу закончиться, как на Ямазаки навалилась пронзительная жара. Фонарь торчал на небольшой возвышенности — чужеродный и строгий среди яркой травы. Ямазаки, переводя дух, прислонился к черному стволу и тут же отдернул руку: железо раскалилось, на пальцах остались хлопья краски. Химера подошла, тяжело воткнула палку в землю. Ямазаки топтался на месте. «Бежать, бежать», — ступни зудели. Но что-то такое было в неподвижности Химеры — что-то от подобравшейся перед прыжком кошки, пусть и казалось, словно она застыла так навсегда. Ямазаки огляделся. За спиной у него был лес, из которого они вышли, вперемешку зеленая листва, желтоватая, бурая, и перед ним тоже лес, тенистая прогалина с нависшими над ней искривленными деревьями. Зато справа и слева открывался сквозной вид: холмы до самого горизонта, снова лес, лес, волнующееся зеленое полотно листвы, глянцевитой, шуршащей, лента реки. И глубинная сонная неподвижность под рябью крон и трав, порожденной ветром.
— А где все? — спросил Ямазаки. Не из искреннего любопытства, а из желания отвлечь.
— Отдыхают, — из-за многочисленных пауз все ответы Химеры казались удивительно вескими. — Полдень. Жарко.
И впрямь. Ямазаки заметил вдруг, что солнце словно бы ни на пядь не сдвинулось на небосклоне. Он побывал в гостях, выпил чаю, поспал — и спал при этом столько, что даже тело его воспротивилось избыточности этого сна, — а время осталось тем же. Таким же. Застывшим, непоколебленным.
— А когда они перестанут отдыхать? — Ямазаки всегда был упрям до занудства и не слишком прозорлив. На него иногда находило, и, если он чего-то не понимал, он способен был своими вопросами довести учителя до белого каления. И не стеснялся это делать. Он был не из тех, кто сожмется на задней парте и будет молчаливо тяготиться непониманием.
— Наступит зима, и они проснутся? И Аслан?
Химера вдруг расхохоталась, откинув голову. Солнце высветило ее оскал.
— Зима не наступит, — сказала она, отсмеявшись. — Зачем зиме наступать? Ее давно победили. Теперь вечное лето в зените. Хорошо. Предел мечтаний. То, за что сражались. Разве нет?
Она посмотрела бесприютным, выгоревшим взглядом. Протянула руку. Ямазаки шарахнулся.
— У тебя листик на голове.
Ямазаки провел рукой по волосам. На ладони и впрямь остался сухой, рыжий лист.
— Никогда такого не видела, — сказала Химера. — Сгорел, что ли?
Она бездумно сжала ладонь, из пальцев у нее просыпалась труха.
— Зима, — повторила она и прижмурила тяжелые веки. Белесые радужки светились, как блики на воде. — Это уже как будто сказки.
Ямазаки от неожиданности хмыкнул. Он был в Нарнии, стоял рядом с фонарем, и женщина с телом льва и хвостом скорпиона говорила ему о сказках.
— Так не бывает, — ослиное, ослиное упрямство. — Не может быть все время лето. Тем более такое лето.
Он обвел рукой лес, пустое небо.
— Когда закончится лето? Что я здесь делаю? Почему я? — из него неостановимо посыпались вопросы.
Химера открыла глаза с дрожащими, словно бы пульсирующими ромбовидными зрачками, и приговорила Ямазаки одной бессмысленной, жестокой, обезличенной фразой.
— Ты избранный, — насмешливо сказала она. — Тебе и искать ответы.

* * *

— Ты чего, с котом подрался? — было первое, что спросил Хара.
Ямазаки посмотрел на него дикими, перепуганными глазами, и Хара подавился смешком. Ямазаки подрался с зарослями малины: он попытался обойти их, метался туда-обратно вдоль хрупких на первый взгляд плетей в шипах — и наконец пошел напролом, загораживая лицо руками. А затем побежал вперед, подгоняемый заполошной мыслью, что трындец ему, что хода назад нет, и вот сейчас он будет носиться по поляне и искать путь обратно, и не найдет.
Темнота висела узким языком, прорехой в сладком полотне летнего воздуха, и зыбко колыхалась. Ямазаки кинулся в нее с разбегу, как в воду. Темнота оказалась прежней — никакой, безупречно тихой, как пауза в плеере между двумя приступами тяжелого рока. Но Ямазаки все равно продирался сквозь нее, как сквозь малинник. Страх наконец-то нагнал его, как всегда, в самое неподходящее время, именно тогда, когда ему не за что было уцепиться. Оставалось только идти вперед, и он шел, хотя хотел бежать, потому что не знал, как измерить тьму, и иррационально боялся проскочить дорогу домой, сбиться с курса в месте, для которого не существовало координат. В месте, которое, быть может, не существовало тоже. Ямазаки шел, подвывая про себя от ужаса, и казалось ему, что темнота растворяет его, отщипывает от него по кусочку. А потом его стиснуло вдруг со всех сторон узким шкафчиком. Он стоял, вцепившись в дверцу изнутри. Серенький, тусклый полусвет из раздевалки вяло пробивался сквозь зазоры между косяками и прорезями в дверце. Ямазаки дышал, время растянулось, точно нить мягкой карамели, сердце гулко бухало в груди. Он, наконец, толкнул дверцу — ту вроде бы на мгновение заело, и страх снова поцеловал Ямазаки в затылок, — а потом она все же распахнулась с раздраженным дребезжанием, и Ямазаки вывалился в раздевалку. В нос ему ударил резкий, унылый запах лимона, выстуженного пола. Вдруг показалось, что из тела выдернули разом все кости. Он еле дополз до скамейки. Облегчение было оглушительное, какое иногда случается, если вдруг поскользнулся и не упал — пустяковый повод, но потом долго еще отчего-то трясутся ноги, и тело все легкое и дрожит. Ямазаки сидел, прикипев взглядом к кроссовкам, к разбухшим от влаги подошвам, и все пытался пережить наконец Нарнию. И не мог. Он все помнил, штаны его были в зеленых разводах ниже колена, в шнуровке кроссовок запутался листик. Он знал, что было, что случилось с ним, но измученное сознание восставало, вздымая заполошные волны «не может быть» и холодные пики «ты рехнулся».
— Вот ты где, Ямазаки, — сказал Хара. — Мы тебя потеряли. Ого. Ты что, с котом подрался?
Весь многоголосый разброд в Ямазаки тут же заткнулся. Хара. Шкафчик Хары. Хара должен был знать о темноте, а если нет, он все равно был как-то причастен. Все из-за него.
Хара, перестав улыбаться, тихо обошел Ямазаки по широкой дуге — он знал Ямазаки как облупленного, такие вот издержки работы в команде, и видел, насколько с ним все не так, — скрипнул дверцей шкафчика. Ямазаки зажмурился.
— Вроде нормально убрались, — голос Хары звучал со вполне искренним недоумением.
У Ямазаки не было сил подняться, он наклонился, распластавшись по скамейке. Шкафчик был как шкафчик: верхнее отделение, нижнее, снятая железная рейка для вешалок, пара этих самых вешалок на дне.
«Из-за меня, — обессиленно подумал Ямазаки. — Каким-то образом из-за меня. И из-за него».
— Эй, у тебя листик на плече, — Ямазаки отпрянул от протянутой руки.
Из-за длинной челки невозможно было понять, что у Хары на уме: его лицо существовало в трех вариантах — улыбка, улыбка с жвачкой, без улыбки.
Хара-без-улыбки отодвинулся. Быть может, он ничего не понял, или не придал значения, или обиделся, Ямазаки было все равно. Его познабливало, первая волна чистого, опьяняющего облегчения прошла, все тело стало ватным, в мозгах помутнело. Ему хотелось добрести до кровати, упасть и уснуть. В роли кровати упрямо маячила софа из жилища Химеры, уютный плед.
— Ямазаки? — Хара спрашивал очень осторожно.
— На хуй пошел, — Ямазаки испытал извращенное острое удовольствие от того, что может наконец на ком-то сорваться. С Харой они типа дружили. По остаточному принципу. С ним было попроще, чем с остальными. В свободное время они, бывало, ходили в игровые центры. Хара стучал на своих ударных, Ямазаки яростно файтил. Общение у них было осторожное, скорее похожее на перемирие во время холодной войны. Их особенно ничего не держало вместе — вялые разговоры, неловкая тишина. Ямазаки все думал, что вот сейчас у Хары найдутся какие-то дела, и он отвалит, пойдет с кем-нибудь другим в караоке или еще куда-нибудь. Но Хара оставался рядом. Выныривал откуда-нибудь из предвечерних сумерек или ждал Ямазаки у ворот школы — терпеливо и неподвижно. И они потом куда-нибудь шли, молча, под хлопки жвачки, или переругиваясь. Ямазаки не считал их отношения дружескими и никогда не рассчитывал не то что на снисхождение — даже на понимание. Так что теперь он ждал, что сейчас Хара устроит ему безжалостный разнос.
Тот вздохнул, лопнул жвачку. Запахло мятой — так знакомо, что у Ямазаки в горле неожиданно встал горячий ком. Он несколько раз сглотнул, с тенью ужаса понимая, насколько вымотался и расклеился.
— Ну вот что, — сказал Хара. — Идем. Давай-давай. Не знаю, что тут за хрень с тобой произошла. За пятнадцать-то минут. Но ты что-то совсем чумной.
И это он еще вежливо не упомянул неизвестно когда разодранную куртку, царапины на руках и шее, изгвазданные штаны. Ямазаки понял, что не хочет сопротивляться. Завод закончился. Он даже встать сам не мог и протянул Харе руки так, как в детстве протягивал их старшему брату, прося взять его на ручки. Брат отказывался. Хара, по-прежнему без улыбки, помедлил мгновение и, вместо того, чтобы потянуть на себя, обнял его под мышками и поднял со скамейки в объятие. Ямазаки навалился на него, как куль с мукой. От Хары пахло пылью, немного потом, жуткой его, ядреной ментоловой жвачкой. Ямазаки уткнулся ему в плечо и, кажется, даже всхлипнул, такой Хара оказался близкий, такой настоящий.
— Ямазаки? — у Хары в голосе прорезалась тревога.
— Отведи меня, — Ямазаки уцепился за него. На месте Хары он бы прислонил себя к шкафчикам и в самой жесткой манере выпытал бы, что случилось. И он, на своем месте, все бы выложил. Хара же молча обнял его за талию и поволок из раздевалки — быть может, излишне грубо, зато быстро. Ямазаки таращился в пол — натертый до блеска в зале, в коридоре — серый и гладкий, как стекло. Потом было крыльцо, ступеньки, ступеньки, дорожка, газон, совсем не такой, как трава в лесу. Снова дорожка, и снова, чьи-то ноги, «еще чуть-чуть, Ямазаки, хороший мальчик, — уговаривал Хара, и голос его подрагивал от напряжения, — еще шажок, вот уже и общежитие». Опять ступеньки, ступеньки…
— Ямазаки?
Он сидел, уставясь в стену и даже не помнил, как моргал. Все стало неважно. Хара чем-то шуршал, стучал. Ямазаки завернуло в безразличную усталость, как в кокон.
— Ямазаки же! — Хара даже слегка потряс его. Хара наклонился, челка съехала, и видно было, какие тревожные, темные у него глаза. — Да что с тобой?
Хара… волновался?
— Отстань, — Ямазаки вяло повел плечом, наконец осмотрелся. Оказалось, Хара расстелил его футон и даже откинул одеяло. Ямазаки стало бы стыдно, если бы он еще мог что-нибудь испытывать. Он не мог, поэтому просто добавил: — Спасибо.
Глаза закрывались.
— Эй, — шепнул Хара, — помочь тебе раздеться?..
— Свали, — буркнул Ямазаки и малодушно уткнулся ему в рукав. Хара вел себя слишком… не так. Ямазаки в его нынешнем состоянии было все равно — хотелось только спать.
Хара рвано вздохнул у него над ухом, вроде бы погладил по голове. Или нет? Ямазаки уже спал, дрема осторожно, нерешительно касалась его — ног, чтобы снять штаны и кроссовки, плеч, рук. Футон привычно принял форму его тела. От подушки пахло знакомым шампунем, обыкновенными снами. Ямазаки свернулся клубочком и окончательно вырубился.

* * *

Он уснул засветло, когда день еще был в разгаре, а открыл глаза едва-едва к звонку будильника. Соседи еще спали. Ямазаки огляделся: одежда лежала у изголовья. Он подхватил ее и сбежал в ванную. Во рту у него было горько, как после вчерашнего травяного чая — вчерашнего, а казалось, будто прошел месяц. Проснуться он толком не успел, глаза слипались, а он все вертел и вертел костюм, кроссовки и чувствовал себя как человек, вынырнувший из кошмара и узнавший, что не засыпал.
Кроссовки были все еще влажные, в подошве застрял острый камушек. Костюм оказался и грязный, и рваный, в кармане заблудилась пара изжелта-красных листиков.
Ямазаки аккуратно повесил его на бортик ванной, понял, что задержал дыхание, с шумом выдохнул. В зеркале отражался он сам — осунувшийся, с испуганным, диким взглядом.
— Вся жизнь по пизде, — сказал этот новый, непривычный Ямазаки.

* * *

Кроме Ямазаки ничего не изменилось. Все осталось прежним — занятия, баскетбол, вялые переругивания в команде, тренировки.
У Ямазаки не получалось сделать вид, что с ним все в порядке. Он и вообще плоховато умел притворяться. Он стал тише, дерганей, начал шарахаться от Хары и, тем более, от его шкафчика. Его оценки неожиданно пошли в рост: ему так смешно было переживать насчет контрольной по английскому, когда в ящике стола, в пакетике, лежал камушек из Нарнии, а во снах под фонарем ждала Химера, и ядовитый хвост метался у нее за спиной гибкой опасной тенью.
Ямазаки надеялся, что со временем воспоминания сотрутся, развеются, как кошмары к полудню. Но не вышло. Память действительно поблекла, но она была, была там, эта трещина, располовинившая его жизнь на «до» и «после».
Хуже всего Ямазаки помнил вторую часть — то, как он проснулся на софе, и что потом говорил, и что говорила Химера. Желание убежать, липкий страх размывали воспоминания, как вода — акварельную краску. Еще хуже ему помнилась тьма, и что было после. Хара. Хара помог — это он помнил, но очень смутно. На всякий случай Ямазаки поблагодарил его еще раз, переборов инстинктивную боязнь.
— Ну это, — мрачно сказал он, глядя куда угодно, только не на Хару. — Спасибо, что ли.
Ямазаки заранее приготовился к чему-нибудь… привычному. В Кирисаки Дайичи был свой кодекс участливого поведения, такой, что кто-нибудь со стороны мог принять помощь за акт вендетты.
— Ты как? — спросил Хара, пытаясь скрыть теплую тревогу в голосе.
Ямазаки подождал продолжения — чего-нибудь резкого, в духе Ханамии, что завершилось бы ядовитым словесным плевком и поминанием идиотов — и не дождался. Кажется, Хара действительно волновался. Это было хуже любого издевательства — попытка сблизиться, прощупать Ямазаки. Стук в дверь.
— Нормально, — напряженно ответил Ямазаки, подхватил сумку и ушел. И с тех пор начал сторониться Хары. И шкафчика с продольной жесткой царапиной.
Это было сложно: каждый день они встречались в раздевалке, на этом привычном жизненном перекрестке. Хара с вкрадчивым, почти неслышным скрипом открывал шкафчик, начинал раздеваться. Ямазаки до рези в глазах вглядывался в его спину, белую, почти светящуюся, обрамленную темной прорезью в стальном ряду одинаковых металлических дверей. Ямазаки был уверен, что Хара чувствует его взгляд. Ему было все равно. Каждый день он смотрел в дурацкий, стандартный школьный шкафчик, как в пасть тигру. И чувствовал себя осужденным на привязи у смертного приговора, исполнение которого каждый раз откладывается еще на день. Нарния, потускневшая, зыбкая, не собиралась отпускать его. Ямазаки мог сколько угодно спрашивать себя: «Почему? Почему я?» Ответ был прост. До обидного очевиден: они с дверью оказались друг другу предназначены. Можно бояться высоты, всю жизнь избегать крыш и небоскребов и все равно однажды броситься с моста. Ямазаки знал, что рано или поздно подойдет к двери и откроет ее. И фантомное это чувство — ледяной стали под пальцами — было сокровенным и зовущим, таким манящим, что почти перебивало страх. И каждый раз, когда Ямазаки готов был решиться, между ним и дверью вставал Хара.
Он так ничего и не спросил у Ямазаки, но не забыл, Ямазаки знал об этом — он смотрел на Хару в раздевалке, Хара следил за ним все оставшееся время. Ямазаки то и дело выхватывал краем глаза светлую шевелюру, где бы ни оказался. Хара никому ничего не сказал, хотя, по мнению Ямазаки, должен был. Вот он — сказал бы. Он пытался представить, каким был в тот день, и каждый раз его захлестывало волной стыда — не за то, как он выглядел, а за проявленную слабость. Оттого он и отшивал Хару, когда тот пытался завести разговор. Хара отступал, но не сдавался. Продолжал кружить где-то на периферии. Отчего? Ямазаки не понимал. Ему было не до этого. Во снах перед ним вставала дверь, приоткрывалась, и в щелочке была тягучая лукавая тьма. И все. Никто не тянулся к Ямазаки, никто не звал его, однако он смотрел на дверь и чувствовал себя ею: его тоже как будто кто-то приоткрыл, и в змеистый зазор потекла, задула темнота. Ямазаки просыпался в холодном поту. Он мучился, ждал неизбежного, но держался. И тогда Нарния сама пришла к нему.

* * *

Снег похрустывал под ногами. Фонарь походил на странное дерево с обломанными ветками. Ямазаки нерешительно его тронул. Кончики пальцев замерзли.
Было холодно. Ямазаки посмотрел на руку. От кожи шел еле заметный пар, Ямазаки как будто таял. Он зябко обхватил себя за плечи. Дурацкая форма. Вот угораздило.
Лес перед ним, лишенный листвы, был виден насквозь — сплошь частокол темных стволов и тонкий слой снега. Ямазаки, поеживаясь, пошел вперед. Деревья как будто сначала отодвинулись от него, а потом деликатно сомкнули ряды за его спиной. Он шел и шел, и все вокруг было одинаковое, тихое и монохромное. Бессолнечное дымное небо клубилось над головой. Ямазаки услышал вдруг, как хрустнула ветка.
Одно из деревьев прямо у него на глазах как будто раздвоилось. Тень отделилась от ствола, шагнула в снег. Перед Ямазаки стоял Хара, как сейчас с игры: светлые кроссовки, привычное изумрудно-черное джерси с десятым номером.
— Бля, — с чувством сказал Ямазаки, — вот напугал.
И осекся. Хара надул пузырь жвачки. Лопнул. Рот его пророс улыбкой — острой, широкой, чересчур зубастой.
Ямазаки развернулся и побежал. Он летел вперед, не разбирая дороги, да ее и не было. Только все тот же снег под ногами и бесконечные деревья. Стволы проносились мимо едва ли не со свистом, как придорожные столбы. Ямазаки привык много бегать, и бежал легко, и ни один неровный корень не подвернулся ему под ногу, ни один коварный камень. А вот страх в Ямазаки был неподвижен — осколок искусственного льда, который кололся в груди. Хару Ямазаки не слышал, не слышал вообще ничего, кроме собственного размеренного, но шумного дыхания. Куда нужно бежать — он не знал; стоило сорваться с места, и чувство направления совершенно ему отказало: вокруг был лес, однообразный в своей нищете. Везде тот же снег, те же черные, сожженные холодом стволы, смутное небо, поднятое на пики древесных макушек. Не так далеко между деревьев проблеском мелькнуло вдруг яркое пятно — необычного красного цвета. Ямазаки резко повернул и из последних сил побежал туда: внезапный спринт измотал его. Он не знал, догоняет ли его Хара, последовал ли вообще за ним, но страх, прозрачный и острый, этот ужас перед миром, разломившимся трещиной волчьего, истинно звериного оскала Хары, гнал его вперед. Пятно все увеличивалось, становилось ближе и ярче. Фурухаши в своей любимой куртке кораллового цвета стоял, небрежно прислонившись к камню, и читал. Ямазаки ничуть не смутил Фурухаши, читающий посреди неприветливого зимнего леса. Он читал везде и всегда: за едой, на пути из одного корпуса в другой, даже в бассейне, откладывая книгу лишь на время тренировок. Фурухаши явился вдруг островком спокойствия, надежности: даже в Нарнии, зимой, он читал. Ямазаки несся к нему во все лопатки, охваченный абсурдной, но убедительной уверенностью, что стоит ему добежать до Фурухаши, как все закончится, как заканчивается соревнование по бегу за финишной чертой.
Хара успел первым. Ямазаки на волне адреналина даже не сразу понял, что произошло: его мягко ударило в спину, деревья вокруг встали на дыбы, снег распластался огромным ненадежным батутом. Падать Ямазаки тоже умел, он сгруппировался и вывернулся, не собираясь сдаваться просто так. Он упал на бок, жестковато, но достаточно удачно, тут же перекатился на спину, а больше ничего не успел. Хара обрушился на него сверху, и выглядело это страшней, чем было: Ямазаки накрыло сначала разросшейся тенью, а потом и самим Харой. Тот приземлился неожиданно аккуратно, но весомо. Запаниковав, Ямазаки не успел даже выставить коленку, как собирался.
«Откушу ему нос, если придется», — в отчаянии подумал Ямазаки.
«Пожалуйста, только не ты», — одновременно молча просил он, сжавшись в ожидании немедленной расправы. Она не заставила себя ждать. Хара нежно хохотнул, обнажив сахарный оскал, и принялся щекотать Ямазаки.
— Ну вот, опять эта щенячья возня, — недовольно сказал Фурухаши. Ямазаки по голосу понял, что он скривился. Хара щекотался, вкрадчиво запустив пальцы под форму, а потом и под майку. Ямазаки попустило, он смеялся, пожалуй, чересчур нервно, сучил ногами. Харе то и дело прилетало, то в живот, то в бок, он охал и шипел сквозь зубы, но не отстранялся, только старался прижаться ближе.
— Забей, — голос Сето. — Или присоединись, если хочешь. Тоже вариант. А то что-то ты в последнее время все время недоволен.
— Если бы на тебя так навалились, как ты на меня, — прошипел Фурухаши, — ты бы тоже был недоволен.
— Ну вдруг ты мерзнешь, — с фальшивым дружелюбием предположил Сето. — Должен сказать, перемена климата ужасно сказалась на твоем характере.
Хара продолжал щекотать Ямазаки, но щекотка эта переменилась, стала неуловимо другой, у Ямазаки по коже разбежались мурашки, он задохнулся. Хара дышал ему в шею.
— С чего бы мне мерзнуть? — ответил Фурухаши. — Мне не холодно.
Ямазаки застыл. Хара почувствовал перемену и тоже настороженно замер. И впрямь, холодно не было. Ямазаки не мерз, хотя лежал в снегу. Он повел рукой, зачерпнул снега. Тот был на ощупь как пенопласт и не таял в ладони.
— По настроению и не скажешь, — Сето и Фурухаши вяло переругивались в своей обычной манере.
Ямазаки собрался задать Харе вопрос, открыл рот и застыл: прикосновение к ключице, мягкое вылизывание было настолько неожиданным, настолько не вязалось с его привычной картиной мира, что он в первое мгновение себе не поверил. Хара привычно, уверенно погладил его по бедру — и в этом не было ничего вызывающего, так можно было погладить по голове — и развел ему ноги.
Ямазаки растерянно втянул воздух, еще не зная, что скажет.
— Задолбал пинаться, — нежно проговорил Хара таким голосом, каким признаются в любви. — Всю печенку отбил.
— Вот что, — продолжал нудеть Фурухаши, — не то что бы я имел что-то против утконосов, этих благородных животных…
— Опусти утконосов, — перебил Сето, — говори просто: благородные животные. Очень отражает.
— Но…
Ямазаки лежал, растерявшийся, и с каждым моментом ему становилось все неуютней и непонятней. Ему не хотелось отпихивать Хару, и от этого ощущение внутренней неправильности, неправильности в нем самом, все росло и росло. И стало вдруг настолько большим, что он засомневался в происходящем.
— Оставь, — незнакомым гулким голосом сказал вдруг Ханамия. До этого его не было слышно, Ямазаки не знал даже, что он тут. Он вывернул голову: Ханамия сидел на большом длинном камне, похожем на стол или алтарь, Ямазаки снизу видел его кроссовки с потертыми подошвами, и худощавые икры, и коленки со старым синяком на правой. Ханамия всегда был средоточием контрастов: его лицо, маска невинности, с которой он родился — и мерзкие усмешки. Иногда казалось, что он репетирует их перед зеркалом, специально, чтобы извратить, опошлить печать непорочности, отметившую при рождении его лицо.
Еще: желтоватая, плотная на первый взгляд кожа — на самом деле очень тонкая — и синяки от любого жесткого прикосновения. Их было много, мир как будто бы не любил Ханамию, то и дело ставил подножки, выставлял углы столов и дверные ручки, из-за чего Ханамия постоянно ходил в сиреневых пятнах отцветающих синяков.
Ямазаки думал, что привык к Ханамии, приспособился к нему, как приспосабливаются к частым землетрясениям. Но такого голоса Ямазаки никогда у него не слышал — вроде бы знакомого, но при этом набатного, с отзвуком металла на дне. Толком разглядеть Ханамию у Ямазаки не получалось: он смотрел снизу вверх и видел разве что ноги в шортах и большую книгу, которую Ханамия держал на коленях.
— Да пускай, конечно, — занудно продолжал Фурухаши. Рукав его куртки ярким пятном реял где-то справа от Ханамии.
— Эй, — позвал Хара. Ямазаки все это время пытался незаметно выбраться из-под него — для него не существовало полумер, альтернативой была яростная подлая драка, тут же, на месте. Драться ему не хотелось.
— Он никак не просыпается, — беспокойно сказал Хара. Ямазаки смотрел на него, губы его не двигались, однако лицо стало тревожным, растерянным.
— Что с ним?
— Просто скучно, — два одинаковых голоса Фурухаши, только с разными интонациями, странно сплетались и фонили.
— Буди его, — приказал Сето как будто бы со всех сторон.
— Не уходи, — очень тихо, беспомощно шепнул вдруг Хара. И столько в его голосе было робкой надежды и смущения, что Ямазаки сделалось не по себе от этой искренности и от того, как она отозвалась в нем.
— Останься, — Хара поцеловал его неловким, острым поцелуем, клыки его кололись, но словно сквозь вату. Все было ненастоящее, как холод. Поцелуй вышел неуклюжим, но сладким, по-особому пронзительным, как часто бывает во снах. Фальшивка опалила Ямазаки рот. Поцелуй казался символом, каким-то вопросом, который нельзя или невозможно было задать в иной форме. И сам вопрос был куда более личным, сокровенней и стыднее любого самого развратного действия. Ямазаки должен был ответить соответственно, на том же языке, в той же системе знаков, глубже речи. Старше ее. Он вернул поцелуй исступленно, яростно — сон утекал сквозь пальцы.
— Дурацкая погода, — вздохнул Фурухаши, — когда все переменится?
— Никогда, — ответил Ханамия, эхо его голоса вспыхнуло и погасло. И тут же добавил: — Вообще-то нет. Я пошутил. А ты и купился. На самом деле неизменность противна природе.
— Ямазаки, проснись, — громко позвал Хара.
Ямазаки проснулся.

* * *

— Всю футболку слюной закапал, — не похоже, чтобы Хара волновался за футболку.
Ямазаки всухую сглотнул. Шея затекла, одежда казалась слишком грубой, плотной. За окном поезда мелькали деревья, невидимый кондиционер выдувал стерильный, прохладный воздух.
«Летний лагерь», — вспомнил Ямазаки.
Он сидел, весь скрючившись, прижавшись к подлокотнику и Харе. Тот смотрел сверху вниз, и футболка у него на плече и впрямь была с небольшим влажным пятном. Ямазаки отпрянул, очумело потряс головой.
С противоположных сидений на него смотрели Сето и Фурухаши. Нехорошо смотрели, пристально. Свет из окна вспыхивал в плоских, жестяных глазах Фурухаши. Из взгляда Сето исчезла ленивая насмешка.
— Ты никак не просыпался, — Хара прижимался плечом к его плечу.
— Ну все, хватит. Достал. Думаешь, весь такой незаметный конспиратор? Колись, — в проходе стоял Ханамия, сложив на груди руки. Он явно не склонен был играть.
Ямазаки, помятый после сна, встрепанный и оглушенный, не знал, что ответить. Остуженный воздух, который он втягивал мелкими глотками, как будто заново раздул в нем пламя страха. Однако этот страх был совсем другой природы, не тот ужас, на волне которого он спасался от Химеры или бежал от Хары. Сейчас ему казалось, он мгновенно застыл изнутри, схватился ледком. Его мысли опережали события, а эмоции заглушали мысли. Ямазаки представлял, как расскажет про Нарнию, и сразу же с головой погружался в безнадежный страх того, что ему просто не поверят. И вместе с тем ему хотелось рассказать, освободиться от беды, которая свалилась на него так неожиданно. Каждое мгновение молчания растягивалось, дробясь на сотню возможностей вот прямо сейчас, теперь, взять… и заговорить.
— Я нашел Нарнию, — Ямазаки услышал свой голос как будто со стороны. Тихий, не слишком уверенный. Он зажмурился, ожидая взрыва хохота.
Никто не засмеялся.
На сидениях сзади, спереди сдержанно шумели одноклассники. У кого-то в наушниках громко играла музыка.
Ямазаки же как будто попал в заводь тишины, составленной из пяти дыханий.
— Здесь не место для такого разговора, — наконец веско сказал Ханамия и бесшумно отошел.
— Переживаешь? — Фурухаши смотрел с равнодушным интересом, словно бы одним взглядом говоря «ничего личного».
— Не волнуйся, — подбодрил его Сето с вернувшейся улыбкой. — Мы с тобой.
Как всегда, невозможно было понять — серьезно он или издевается. Чаще всего Сето с удовольствием совмещал и то, и другое.
Ямазаки часто дышал, несколько оглушенный. Хара прижимался к нему теплым плечом.

* * *

Вечером Ямазаки все рассказал, мучаясь от собственного косноязычия и то и дело сбиваясь. Они сидели на татами, собравшись в круг, словно для страшных историй, и за распахнутыми седзи засыпал невыносимо душный августовский день. Закат погас, посвежело. Слышно было, как в соседней комнате готовится ко сну второй состав, перешучиваясь и споря. Ямазаки продолжал говорить, выворачивая наизнанку свои поблекшие воспоминания, словно сдирая корку с тихонько гноящейся раны. Его никто не перебивал, и ему было страшно и одиноко в этой тишине. Он торопился и путался. Нарния вставала в его памяти, очищенная, отдраенная, заново составленная из корявых слов и пауз между ними.
Ямазаки все еще ждал, что его высмеют, как только он позволит себе поверить, что в нем не сомневаются. Вместо этого ему устроили жесткий перекрестный допрос. Когда он попал в Нарнию? Что за темнота? Сколько он в ней блуждал? Зачем полез в шкафчик?
Во время уборки. Просто темнота. Не знаю. Не знаю.
— Тело льва и хвост скорпиона? — переспросил Фурухаши.
— Да, — у Ямазаки уже заплетался язык.
— И назвалась химерой?
Ямазаки просто кивнул. Вроде бы ничего такого не происходило, но от напряжения началась резь в глазах.
— Хм. — Фурухаши призрачно улыбнулся. — Она обманула тебя. Это была не химера, а мантикора.
— А в чем разница? — Хара сидел совсем рядом, Ямазаки, как в поезде, чувствовал его тепло.
— Мантикора жрет людей, — просто ответил Фурухаши.
— О дааа, — хохотнул Сето. — Она бы отвела тебя в замок. К трону.
Ямазаки передернуло.
— Что там она спрашивала про чудовищ? — Ханамия сидел, весь как-то подобравшись, сложившись в компактную тень, и только лицо и кисти рук светло выделялись в темноте.
— Кто противостоит чудовищам, если героев не существует? — процитировал Фурухаши.
Ямазаки казалось, что именно эту фразу он отчего-то запомнил почти дословно.
— И ответ — ты? — Ханамия выразительно выгнул брови.
— Она так сказала, — Ямазаки чувствовал себя на редкость неуютно под пристальным, словно бы заново изучающим его взглядом Ханамии.
— Если героев нет, я бы сказал, один из вариантов? ну, противостояния — другие чудовища, — Сето надоело сидеть, он со вкусом потянулся и развалился на футоне.
— Но это не про тебя. Или не совсем про тебя, — Хара впервые подал голос.
— Ну, это Ямазаки видней, — отозвался Ханамия, — это он у нас свел дружбу с мантикорой.
— Вообще-то единственное чудовище, которое я знаю — ты, — бухнул Ямазаки ему в лицо, как всегда не успев подумать. И только потом понял, что сказал.
Ему показалось вдруг, что все замерло. Тишина легко поднялась, расплылась, как стайка пузырьков при погружении, мягко пронизала все вокруг словно бы до самого неба. До самой Нарнии.
— Как обидно, Ямазаки, — помолчав, сказал Ханамия. — Сколько? Два года в команде, а я и не знал, что ты умеешь такие комплименты отвешивать.
Сето фыркнул.
— Так, — Ханамия пригладил челку. — Фурухаши, посмотри, что сможешь найти про Нарнию. Сето — нужен список того, что нам пригодится. Хара. На тебе Ямазаки. На всякий случай не подпускай его к шкафам.
— Что происходит? — у Ямазаки слегка закружилась голова.
— Мы идем в Нарнию, конечно же, — отозвался Ханамия. В воздухе повисло непроизнесенное «идиот».
— Но как же… — Ямазаки захлебнулся словами. «Как вы поверили мне? А если поверили, то почему не боитесь?»
— Мы верим в тебя, Ямазаки, — повторил Сето то, что уже говорил прежде. Ямазаки снова стало страшно.
— А если… А если ничего не выйдет? Если дверь не откроется? А что если… если я вам соврал? — в отчаянии спросил Ямазаки.
— Ты избранный, — выражения лица Ханамии в темноте было толком не разглядеть, а они так и продолжали сидеть без света, словно не решаясь встать, разрушить круг и ощущение зреющего заговора. — И ты, в свою очередь, избрал нас.
— Как будто у меня был выбор.
— Это почти метафизический вопрос, Ямазаки, — Ханамия скалился во мраке. — Вопрос хаоса, основы основ нашего мира.
— Но у вас-то выбор есть, — Ямазаки ничего не понимал.
— Дверь откроется, Ямазаки,— проговорил Ханамия словно бы невпопад и поднялся одним плавным движением. — А если нет — мы подождем.

* * *

— Ты несколько путаешь понятия, — втолковывал Сето Ямазаки. — Человека умного и человека разумного. Вот Ханамия — умный. Разумный… ну, временами.
Тренировочный лагерь был как всегда: духота, пыль, много беготни, блюющие в кустах первогодки. В перерывах между забегами Сето посиживал на террасе, вытянув ноги. Солнце жгло сухие, гладкие обводы его икр и коленей. Лицо его в тени казалось пустым и неправильным, как у индейца с азиатскими корнями. Глаза были как у дремлющей змеи.
— Но… — Ямазаки нерешительно топтался на месте, только слегка усмиренный сонной неподвижностью, которую Сето умудрялся излучать даже во время бега.
Но темнота. Но жуткое вечное лето и неподвижный лес. Но лживая мантикора, которая назвалась химерой.
— Там Нарния, — прямой взгляд Сето глаза в глаза было сложно выдержать: он был острый, как булавка, которой пришпиливают к листу картона засушенных бабочек. — Ты же не устоял.
Ямазаки хотел сказать, что все неправда, что он ничего такого не хотел, и все это нелепая случайность, стечение обстоятельств, как автомобильная авария на пешеходном переходе в дождливый день. И не мог. В этих его мыслях было какое-то прозрачное, почти незаметное лукавство, легчайшая тень искривления, будто трещинка в отражении. Ямазаки молчал.
Привычные тренировки съедали его дни, усталость пожирала ночи. Если раньше он всегда ложился с краю, поближе к двери, то теперь неизменно спал в середине — команда как будто охраняла его. Хара ходил за ним по пятам, Ямазаки казалось, он весь пропах жвачкой. Он бы и прогнал его, но вместе с Харой за ним бродили призраки его дороги, его поворота не туда. Он жил в тени угрозы, на горизонте его сознания постоянно маячила изматывающая тревога, как будто впереди его ждал важнейший экзамен, цена которого была куда выше неудовлетворительных тридцати баллов. Беспокойство причудливо мешалось с тенями снов. Хара маячил рядом, непривычно дерганый, до странности не то чтобы осунувшийся, но как будто отвердевший. Из его движений ушла расхлябанность, он стал тише и, вместе с тем, словно бы грациозней. Или Ямазаки так казалось. В темноте воспоминания о снах возвращались к нему: двери, двери, снег, страх, и улыбка Хары, и легкий, упругий бег. Падение, щекотка, жгучий, торопливый поцелуй. Ночами сны обретали плоть воспоминаний, и Ямазаки крутился на футоне, раздраженный, злой, неспособный выплеснуть испуг. Он думал, окруженный призраками снега и деревьев, что дурак он, бояться себя или какой-то там мифической львино-скорпионьей тетки. Но страх был мудрей его: дело было не в химере-мантикоре, а в застывшей Нарнии. В ней было что-то беспомощное и смутно отвратительное, как в трупике сломанных антикварных часов, набитых пылью и высохшими мушиными оболочками. А еще страх был сильней его: сон, бег, Хара и неловкая возня в снегу — главным было не это, а вопрос, который заменил поцелуй.
К злости Ямазаки примешивалась тоска. Он смотрел на соседний футон, на котором безмятежно спал Хара, и грезил о мире, который совсем недавно был прост и понятен. И с этими мыслями задремывал под утро. И просыпался самым последним, когда тот же Хара безжалостно распихивал его. Он и вообще очень ответственно подошел к указаниям Ханамии: не подпускал Ямазаки к шкафам, сам стелил ему футон, доставал одежду. Ямазаки срывался, матерился, Хара в ответ шутил и дразнился. Пару раз они едва не подрались — Ямазаки выхватил у Хары жвачку и не хотел ее отдавать.
В последний день было хуже всего. Ямазаки никак не мог найти себе места, так и кружил вокруг собранной сумки.
— Садись.
Все вещи были упакованы, но футболку с рубашкой Хара достал из якобы пустого шкафа. Ямазаки отвернулся, чтобы одеться. Натянул футболку.
— Дай.
Пришлось сесть на пол. Хара быстро, ловко, почти не касаясь, застегивал пуговицы — щелк-щелк-щелк сверху вниз. Ямазаки следил за его руками.
— О чем думает Ханамия? — не выдержал он. Он пытался сформулировать вопрос как-то повежливей, но то и дело спотыкался о мысленные «бля».
— Я не Сето, чтобы угадывать, о чем думает Ханамия, — Хара, изогнувшись в неудобной, скрюченной позе, теребил последнюю пуговицу, — но, ты же знаешь, он никогда не выходил против противника, если тот был слишком силен. И никогда не действовал без плана.
Обратная дорога прошла для Ямазаки как в тумане.

* * *

Дверь встала перед ним овеществленным призраком, воплотившимся родным страхом.
— А вдруг там ничего? — о, как он надеялся на это.
— Открывай, — приказал Ханамия.
За дверью оказалась тьма. При виде нее у Ямазаки встали на загривке волосы. Команда хором выдохнула как один человек.
— Сето первый, — голос Ханамии подрагивал.
— Ну ты и лось, — пыхтел чуть позже Фурухаши, утрамбовывая Сето в шкафчик.
— А представь на моем месте Небую, — похохатывал Сето. Он еле втиснулся в узкое пространство. Следом за ним молча скользнул Ханамия. Потом Фурухаши зашел сам и втянул объемный рюкзак.
«Мы сможем вернуться, но на всякий случай лучше подготовиться».
Следующим шел Хара. Ямазаки хотелось что-то сказать ему, как будто взять паузу, набрать воздуха перед прыжком. Опоздал: пока он думал, Хара нырнул во тьму, бесследно и гладко, как в воду ночного бассейна.
И Ямазаки остался один на один с открытой дверью. Она не походила на пасть, не ждала, не приманивала: прямоугольник из железных реек и темнота разве что чуть глубже и непрозрачней, чем в любом шкафу. В раздевалке между тем царила особая летняя, праздная тишина. Сонная одурь общественного места, покинутого на жаркие летние каникулы. Ямазаки всем телом почувствовал умиротворение, разлитое в легком, пустоватом воздухе с привкусом дешевого лимонного ароматизатора. Мята — след присутствия Хары — уже бесследно развеялась.
Ямазаки обнял покой, такой, какой наступает после завершения большого, трудного дела. Ямазаки вдруг понял, что для него все может закончиться прямо здесь и сейчас. Нет. Что все уже закончилось. Он открыл дверь. Четверо ушли в темноту — столько же, сколько и до этого. Четверо, которые сильней его. Умней так уж точно. Подготовленные. Да и какая там опасность? Хромолапая тетка со сточенными желтоватыми зубами и глазами существа, никогда не имевшего души? Лето? Спящий лес? Ямазаки мог просто закрыть дверь. Отодвинуться. Выйти на улицу, погулять. Зайти в игровой центр и порубиться в любимую игрушку. Поесть лапши в забегаловке. Купить томик манги и развалиться дома под кондиционером. Валять дурака — ведь каникулы! Свобода! Уснуть, как он спал прежде, и ничего не видеть во сне. А потом проснуться. Познакомиться с какой-нибудь девчонкой — раньше он робел, но все эти бредовые события выжгли в нем мелкие школьные страхи — и целоваться с ней до посинения. И трахнуться до начала учебы. Такие обыденные, успокаивающие, приятные планы. Дверь отпускала его.
Он осторожно отступил. Шажок, другой. Зажмурился и с разбегу бросился в темноту. За теми, о ком он говорил Химере. За своей… командой.

* * *

В этот раз не было никаких блужданий во тьме. Ямазаки шагнул в шкафчик и вышел на поляну. Лето обрушилось на него кипящей стеной жара. Ему пришлось прикрыть глаза рукой, чтобы осмотреться.
— Темные очки не взял? — Сето копался в рюкзаке.
— А ну кыш! — Фурухаши бросился на него как коршун.
— Да что у тебя там такое? Печенюшки? Кирпичи?
— Спички. Предметы первой необходимости, — Фурухаши обнял рюкзак.
— Это книги-то? — Сето рассмеялся.
Ямазаки с замиранием сердца увидел выглянувший из рюкзака рукав коралловой куртки.
— Ямазаки! Оно все настоящее! — Хара кинулся к нему так, словно собирался обнять, и вдруг застыл, будто натолкнувшись на невидимую преграду. Ямазаки расплывчато улыбнулся. Он снова начинал тревожиться. А вот команда выглядела уверенно, как перед матчем, который собиралась выиграть. Ханамия казался собранным, улыбка его подрагивала, готовая растянуться в усмешку.
— Как там было? — он нахмурился, будто пытаясь вспомнить песенку из далекого детства. — Добро пожаловать, дочери Евы и сыновья Адама?
— Если дочери, то я чего-то не знаю о нашей команде, — Сето так и не нашел очков, уселся прямо на траву, прислонившись к рюкзаку.
— Да и Адамы — не про нас, — судя по голосу, Хара пытался взять себя в руки, но восторг все еще прорывался в интонациях.
— Что там были за артефакты, кстати?
Ямазаки был уверен, что Ханамия помнит. Конечно, помнит. Эта его вкрадчивая речь, эта приманка в его голосе.
— Меч, рожок, лук со стрелами…
— Меч, — Ханамия вдруг свободно, легко расхохотался. — Что за великое оружие в самом деле? Ну нет.
В кои-то веки Ханамия не играл словами, говорил отрывисто, просто.
— Никаких Адамов и Ев. У нас другие легенды, и среди них нет мифа о сотворении человека. Потому что люди не так уж отличаются от ками.
У Ямазаки вспотели виски.
— Хочу свою силу, — Ханамия торжествующе протянул руку жестом не умоляющим, но требовательным. — Сейчас.
Он звонко и сухо щелкнул пальцами.
Ямазаки автоматически задержал дыхание: так уверенно, так неожиданно грозно выглядел его капитан. Ничего не произошло. Он шумно выдохнул. Ханамия, продолжая улыбаться, опустил руку.
— Красивое выступление, — помолчав, хмыкнул Сето.
Где-то внизу едва слышно шелестели кроны деревьев.
— Действенное, — мягко поправил его Ханамия. Шагнул. Трава у него под ногой неожиданно стеклянно хрупнула, из-под кроссовка рванулась белизна, как будто Ханамия раздавил шарик с краской.
— Что это? — тихо спросил кто-то. Фурухаши? Хара? Ямазаки не знал, он зачарованно смотрел на то, как Ханамия идет, и из-под ног его летят белоснежные языки чистейшего, холодного цвета.
Вокруг вдруг посмурнело. Яркий солнечный свет притух, запахло свежестью — не сладким предвкушением грозы, скорей предвестием снежной бури. Ямазаки поглядел вверх. С той стороны, с которой они пришли, небо закипало мутной белесой лавиной. Расширяющийся клин небесной пены стремительно потянулся к холмам, пронизывая спящие деревья тревожным, сильным ветром. Ветки заскрипели, заволновались.
У Ямазаки вдруг появилось чувство, будто в этом заржавевшем от жары мире что-то ожило и сдвинулось. Он посмотрел на Ханамию. Тот стоял в белом снежном круге, лицом к долине. Тень облаков накрыла его, и его кожа воссияла изнутри прозрачной недоброй чистотой, щеки посветлели, как будто череп стал вдруг хрустальным.
— Дела, — протянул Сето.
Тень накрыла и его. Он разом потемнел, в глазах его вспыхнуло золото.
Ямазаки переступил с ноги на ногу. Рукава рубашки, той самой, которую Хара застегивал на нем утром, трепал ветер, и внутри у него как будто тоже был ветер.
«Что я наделал?» — с восторгом думал он.
Фурухаши улыбался. Его дивные, чудовищные глаза, как будто затянутые пленкой катаракты, стремительно темнели, становились глубже. В них словно просыпалась бездна.
Хара. Ямазаки страшно было смотреть на него.
— Посмотри на меня, — вкрадчиво прошептали ему на ухо. — Ну.
Волосы Хары как будто выцвели и стали гуще. Он улыбнулся. Зубы его ярко сверкнули — длинные, острые. У Ямазаки в горле встал комок. Сердце билось словно бы под самыми ключицами. С ним самим тоже что-то происходило, но он не знал что. Где-то в нем, неизвестно где, наконец-то распахнулась неизвестная дверь. За нею была свобода. Оставалось только войти.
— А я? — безголосо спросил он. — Какой я?
— Красивый, — ответил Хара. Протянул когтистую руку с хищными длинными пальцами. Горячо погладил Ямазаки по щеке. — Такой красивый.
Ханамия холодно, довольно улыбался. Ветер жадно трепал рукава его летней куртки.
— Если судить по книге, следом придут другие, — осторожно сказал Фурухаши.
— Пускай приходят, — отозвался Ханамия с непонятным предвкушением. Как будто он точно знал, кем будут эти «другие». Усмехнулся и будто запустил цепную реакцию: улыбка отразилась на лице Сето, в глазах Фурухаши.
Хара тоже улыбался. Клыки его сияли, и сам он словно бы сиял. И смотрел на Ямазаки. Любовно трогал взглядом его лицо. А потом взял его за руку, тепло, крепко переплел пальцы.
Издалека, из самого сердца холмов вдруг прилетел вой — нечеловеческий, страшный, такой, словно оборотня, не успевшего до конца обратиться, жгли на костре.
Ямазаки вздрогнул. Этот вой как будто надломил чистое торжество момента, что-то испортил. Ветер разбежался последней волной по верхушкам деревьев и стих. Белая небесная пена колыхнулась и тоже замерла.
Ямазаки почувствовал, как Хара стиснул его руку. Ощущение силы, только что пронизывавшее Ямазаки, словно бы потускнело. Он смотрел на остальных и видел, как смазываются в них, казалось бы, необратимые изменения.
— Смотрите, — тихо сказал Фурухаши и показал им за спины. Они вразнобой повернулись. Если лес за ними укрылся инеем, посветлел, то деревья, которые открылись им теперь, стояли как ни в чем не бывало: яркие, гордые, в шапках зелено-бурой листвы.
— Она сказала, это из-за жары… Химера, — Ямазаки показалось, Хара смотрел на него с непониманием.
— Нужно подготовиться, — сияние Ханамии размылось, отпечатавшись в потускневших чертах тревогой. — Ямазаки, открой дверь.
— Что? Но… Куда? — «но как», хотел спросить Ямазаки — и не решился. Ханамия смотрел на него, и глаза у него светились, как гнилушки.
— Ямазаки, просто открой дверь, — быстро вставил Сето. Фурухаши выглядывал из-за его плеча, и губы у него были сжаты плотно-плотно. В воздухе разлилось беспокойство.
Ямазаки растерянно моргнул. Для него это все прозвучало вроде пожелания пощупать бога за ладошку.
— Давай, — прошептал Хара так же мягко, как просил посмотреть на него. Ободряюще погладил Ямазаки по запястью.
— Отведи нас в замок, — Ханамия говорил вкрадчиво, словно просил Ямазаки заложить душу, а не просто совершить невозможное.
Ямазаки вдохнул, сжал в ответ ладонь Хары и закрыл глаза. Дверь… Он вспомнил ощущение внутренней свободы, которой можно было достичь, просто потянувшись к ней. Переступив порог. Ямазаки выдохнул, и выдох его как будто поглотила пустота, протянул руку. Петли едва-едва скрипнули, пол, слишком жесткий после травы, ударил в ступни. В уши Ямазаки хлынул больной, страдальческий вой. Он вошел в дом Химеры, и дверь, деревянная, мрачная, ровно та, какую он машинально вспомнил первой, звонко захлопнулась за ним.
— Это она? — а еще Ямазаки притащил с собой Хару, потому что так и не выпустил его руки.
Химера лежала на софе, поленья в камине влажно трещали и плевались, огонь то пригасал, то разгорался, отсветы путались в складках бархатной накидки. Химера выглядела ужасно: свалявшаяся, тусклая шерсть, запавшие щеки. Слишком худые ноги заканчивались неожиданно массивными лапами. Химера издыхала.
После ее надрывного воя тишина казалась умиротворяющей, гулкой. Ямазаки не сразу расслышал странное царапанье: Химера раздирала когтями обивку.
— Ты вернулся, — глаза у нее стали совсем-совсем светлые, будто слепые, и смотрела она на Ямазаки опять как на призрака.
— Я… — он замешкался, не зная, что сказать; Химера выглядела жалкой, но все еще неуловимо опасной. — Ты сказала, что химера, а сама — мантикора, — прорвалось у него вдруг обиженное.
Боль на лице Химеры на мгновение уступила место удивлению.
— О чем ты, Мальчик? — последнее она проговорила неловко и оттого как-то беззащитно и трогательно. У Ямазаки в горле вдруг встал комок. Она ведь была его чудом. Его первым встреченным существом в Нарнии. Пока что единственным.
— О твоем скорпионьем хвосте, — с неожиданно жесткой насмешкой в голосе ответил за него Хара. Ямазаки не то чтобы забыл о нем, но он казался чем-то таким привычным, что перестаешь замечать. И он перестал. А Хара, между тем, все еще держал его за руку, не отпуская.
— Ты жрешь людей, — Хара улыбнулся, Хара засмеялся, притянув к себе Ямазаки, неловко вывернув ему запястье. Свет гладил его клыки.
— А-а, — Химера-мантикора вдруг тоже улыбнулась, тяжело, судорожно, — поэтому ты так вкусно пах.
— Он и сейчас вкусно пахнет, — Хара наклонился к его макушке и шумно втянул воздух.
— Эй! — Ямазаки двинул его в бок локтем. Хара кхекнул, согнулся едва не пополам, а потом все равно снова рассмеялся. И Химера внезапно рассмеялась тоже — жутким, булькающим смехом, таким, словно вместо радости в ее горле клокотал кровавый водоворот.
— Это и есть твой близкий? Твоя семья? — спросила, отсмеявшись, Химера.
— Да, — сказал Ямазаки.
— Нет, — поправился он тут же, неожиданно смутившись. Улыбка Хары похолодела, он наконец-то снова надул свою жвачку. Та лопнула сама — Хара не рассчитал с клыками. — Не совсем. Я привел не только его. Нас пятеро.
Химера смотрела на него тусклыми глазами, и столько в них было странной доверчивой надежды, что Ямазаки смешался. У него вдруг появилось чувство, что он совершает огромную, ужасную какую-то ошибку.
— И теперь, — он собрался с духом, — теперь будет зима.
— Нет, — с лица Химеры стекла вдруг и кроткая робость, и маска боли. Она обнажила крупные широкие зубы, выпукло очерченные темнотой, такие, как будто она от голода грызла тени. — Нет!
Этот рев был страшнее прежнего болезненного воя. Химера вскочила на четвереньки и сразу превратилась в чудовище о четырех лапах, со скорпионьим хвостом, и только лицо ее напоминало бы человеческое, если бы не звериная гримаса. Химера совсем не по-скорпионьи стегнула себя по бокам жестким черным хвостом. Тот странно, неестественно изгибался.
— Отойди, — Хара отпихнул Ямазаки за спину так резко, что тот едва не упал. Хара пригнулся, подобрался — Ямазаки видел, как перекатываются мускулы у него на плечах. — Я убью ее.
Он не шутил.
— Ты рехнулся? — Ямазаки потянул его за плечо, попытался оттеснить и получил жесткий тычок локтем в солнечное сплетение.
— Она больна, я просто помогу ей подохнуть.
Ямазаки смотрел на вздернутую верхнюю губу Хары, на выгнутые клыки. В этот момент они с Химерой стали вдруг похожи, как бывают похожи существа одного порядка.
— Нет, — крикнул Ямазаки, — нет.
Он не хотел силы, но она у него была. Все двери в жилище загудели, задрожали стекла. Хара на мгновение отвлекся, Химера еще раз стегнула себя хвостом по впалому боку, подобралась и молча, страшно прыгнула. По стене скользнула ее тень: яростная, быстрая, в два раза больше ее самой.
Ямазаки вроде бы и ждал этого прыжка, но все равно оказался к нему не готов. Химера жестко уложила его на лопатки.
— Так не должно быть! — Она рычала ему в лицо, дыхание ее было мясным, утробным. — Так долго было лето! Бесконечно! Даже я успела измениться за это время!
Она вонзила когти верхних конечностей ему в плечи, а нижних — в ноги.
— Смотри, чем я стала! — выла она, хвост ее мотался из стороны в сторону, трещал, как у гадюки. — Что это постоянное лето сделало со мной! Что оно сделало с Нарнией!
— Теперь будет зима, — Ямазаки обеими руками пытался отодвинуть ее голову от себя. Безумный глаз смотрел на него сквозь зазор между средним пальцем и указательным. Химера не укусила его и хвостом так и не ударила. Поэтому, когда над ней возник Хара, занеся над ее головой ее же трость, Ямазаки снова крикнул «нет» и наугад пнул его. Хара зашипел и со стуком уронил трость. Химера как будто ничего и не заметила.
— Какая разница, — прошипела она. — Что вечное лето, что постоянная зима, все едино!
— Но что тогда? — Ямазаки начал задыхаться. Плечи болели, он чувствовал, как намокает от его крови рубашка.
Химера вдруг перестала сопротивляться.
— Ты избранный, тебе решать, — сказала она вдруг ясным, пронзительно-спокойным голосом и добавила: — Убей меня.
— Нет, — Ямазаки одним усилием наконец сбросил ее. Она напоследок хлестнула хвостом — метко, но слишком медленно. Жало впустую чиркнуло по камням, в воздухе резко запахло чем-то кислым, как будто вместо яда у Химеры оказалась муравьиная кислота.
— Тогда дай я ее убью, — Хара все так же жутко скалился, держась за лодыжку. Ямазаки решил, что пнул его слишком сильно.
— Не трогай. Кто знает, как все изменится, если один из нас ее убьет? — с холодной рассудительностью пояснил Ямазаки.
Химера попыталась подняться на разъезжающихся лапах, но запуталась в накидке и свалилась на пол. Этот рывок отобрал у нее все силы, она лежала, свесив язык изо рта, и смотрела на Ямазаки голодным, веселым взглядом.
— Времена сломались, да? — напомнил ей Ямазаки.
Химера дышала так тяжело, как будто ребра у нее были каменные. Ямазаки, чувствуя противную стыдную слабость в теле и не менее стыдное облегчение, отполз к софе, облокотился на нее. От обивки пахло норой, зверем. Хара неслышно подошел к нему — недобро улыбающийся, грациозный, опустился рядом. Ямазаки зашипел, когда он сначала расстегнул рубашку, а потом принялся неторопливо, аккуратно зализывать раны, оставшиеся от когтей Химеры. На какое-то время в комнате из звуков остались только потрескивание поленьев, по-разному неровное дыхание Ямазаки и Химеры и долгие, влажные звуки, с которыми Хара заглаживал глубокие царапины Ямазаки — сначала на плечах, потом на бедрах.
Ямазаки попробовал было сопротивляться, но не нашел в себе сил: схватка странным образом истощила его. Через царапины как будто вытекала не только его кровь, но и его сила. Ямазаки не чувствовал ее, когда она у него была, а вот истечение ее отзывалось в его теле долгой, томной болью с дрожащим оттенком удовольствия. Точно таким же, как от медленных движений языка Хары, окрасившегося в темно-красный вместе с губами. Ямазаки завороженно следил за тем, как Хара, стянув до колен изодранные штаны, уложив голову ему на бедро, методично вылизывает царапины. Зрелище это удивительным образом зачаровывало. Внутренняя его полуобморочная слабость наложилась на ощущение защищенности, небывалой странноватой ласки.
— Прости, — сонно сказал Ямазаки, — я не должен был тебя отталкивать.
— Не должен был, — зло ответил Хара, кровавая его улыбка казалась демонической. — И я тебе все припомню. Когда-нибудь потом.
И вернулся к вылизыванию. Ямазаки, глядя на него, пропустил момент, в который дыхание Химеры замерло. Хара — нет.
— Умерла, — сказал он.
В это же мгновение в окна снаружи ударили потоки воды.

* * *

Хара пересадил Ямазаки на софу — царапины его закрылись, затянулись буквально на глазах, но его вдруг стало познабливать от слабости — и пошел проверять окна, двери. В комнате резко потемнело: в стекла билась вода, заполнившая все пространство рва. Видно было, как листья медленно крутятся и танцуют в мутных водных струях. Удивительным образом ни сквозь щели в окнах, которые там наверняка должны были быть, ни через зазоры между косяком и дверью не залилось ни капли.
Ямазаки следил за Харой осоловелым взглядом — его неудержимо клонило в сон. Комната вдруг стала по-особому уютной, сумрачной. Камин почти погас, предметы утратили внятные формы, превратились в собственных призраков. Труп Химеры на полу напоминал странное европейское надгробие для гробницы — Ямазаки видел, в таких хоронили западных королей.
— Нам самим не выбраться отсюда, Ямазаки, — Хара неслышно вернулся к нему, подвинул его на софе, улегся рядом: горячий, близкий, пахнущий мятой, солью и медью.
Ямазаки понял, что физически не способен испугаться. И вообще не хочет тратить силы на какие-то там бесполезные метания. Он свернулся клубочком, уткнулся Харе в плечо. Тот, помедлив, осторожно погладил его по щеке. Пальцы как будто слегка подрагивали.
— Вот слушай, — сказал Ямазаки. — Про лето и зиму. Она сказала, что это все одно. Вечное. Тогда, наверное, нужно межсезонье, правильно?
Хара молча гладил его по голове.
Ямазаки внезапно осенило:
— Я пришел, и листья побурели. Не из-за жары, а потому что осень. Осень же!
Ямазаки неловко закрыл рукой глаза.
— А я все проебал, — сказал он глухо. — Привел Ханамию.
Хара остановился.
— Не связывайся с Ханамией, — в его голосе было больше опасения, чем предупреждения. — Он тебе не эта. Не Химера. Он опасней.
— А она и вообще умерла, — Ямазаки смотрел в потолок. По нему бежали, мешаясь, серебристые отсветы от воды и рыжеватые отблески пламени в камине. — Как сфинкс. Потому что ее время закончилось. Ну и из-за меня.
— Ты не виноват, — Хара как-то очень осторожно прижал его к себе за плечи, как будто Ямазаки мог рассыпаться в его руках — это Ямазаки-то! Да пару дней назад за подобное он на Харе живого места не оставил бы. Ну хорошо, неделю назад. Месяц?
Ямазаки вдруг понял, что думать об этом не имеет смысла: все изменилось, и искать отправную точку этих изменений уже не стоило. Все перемешалось, перевернулось с ног на голову, стало непонятней и проще. Хара лежал рядом, грел его теплым боком, гладил по голове, и, кажется, любил. Думать об этом Ямазаки было и смешно, и трогательно, и стыдно. Он прекрасно знал, что Хара еще припомнит ему схватку с Химерой, и что они не раз еще поцапаются. Это ничего не меняло.
— Я виноват, — ответил Ямазаки. — Кто знает, сколько она стерегла это долбаное лето? Она встретила меня с пакетом, знаешь, а в нем — восковые яблоки. Да она, наверное, каждый день таскалась с этим дурацким пакетом к этому фонарю и ждала. И кого она дождалась?
— Но Ханамия, — как-то беспомощно сказал Хара.
— Но осень ведь так и осталась. Половина зимы, половина — осени, — Ямазаки дышал Харе в ключицы и не решался посмотреть в лицо. — Так может быть…
Он оборвал фразу из суеверной боязни, что маленький зазор, возможность, что все обойдется, может вдруг схлопнуться от его слов и навсегда исчезнуть.
— Где твоя жвачка? — спросил он, пытаясь перевести тему.
— Да ну ее. Только в клыках путается, — смущенно отозвался Хара.
Это было так глупо. Ямазаки с облегчением рассмеялся ему в плечо.
— Хватит ржать! — Хара пнул его в голень.
— Ох, — дрожь вдруг отдалась во всех царапинах разом.
— Больно? — всполошился Хара. — Открылись?
Ямазаки захохотал в ладони, сложенные ковшиком.
— Да ну тебя, — Хара с веселым облегчением взъерошил ему волосы на затылке.
За стеной мирно плескала вода.
Они так и уснули под эти звуки и под призрачный, почти неслышный гул, который, казалось, издавали камни.

* * *

Проснувшись, Ямазаки едва ли почувствовал себя лучше. Царапины не болели, но казалось, как будто с изнанки их проложили ватой. Ямазаки почти не чувствовал их, когда дотрагивался. В теле осела вязкая, глубокая слабость. Он минут пять таращился в пол, прежде чем решился встать. Все это время ему казалось, что он на самом деле встает. Вот сейчас. Уже. Стоило ему наконец подняться, как комната зашаталась, пошла кругом. Хара едва успел поймать его.
— Надо идти, — сказал ему Ямазаки. Голова его блаженно кружилась от легкости. — Как ты думаешь, у нее был яд на когтях?
— Нет, не было. Я бы почувствовал. На вкус, — Хара лизнул его в кончик носа.
Ямазаки поморщился, мотнул было головой и снова едва не свалился.
— Так. Эта одежда не пойдет.
И в самом деле: штаны был грязные, порванные, рубашка в кровавых пятнах и дырах. Ямазаки, поежившись, стащил с софы плед, отчего-то воняющий собачьей лежанкой. Разве что лежанкой собаки на редкость лощеной и ухоженной. Хара копался в дальнем, самом темном углу комнаты. Ямазаки же смотрел на Химеру, на то, что от нее осталось. Она лежала, вытянувшись, и ничего в ней уже не осталось от статуи: обнажился оскал, приоткрытые мутные глаза как будто смотрели в мир сонный, мир лучший.
— Вот, надевай, — Хара вернулся с комком темно-красной плотной ткани, прошитой золотыми нитями. В развернутом виде ткань оказалась чем-то средним между занавеской и …
— Тога, это называется тога, поверь мне, — убеждал Хара. Ямазаки остро чувствовал свою наготу под этой… тогой. По ногам бежали мурашки.
— Тебе очень идет, — Хара веселился и не скрывал этого.
— Ну да, — буркнул Ямазаки. — Такой древнегреческий придурок.
— Скорей древнеримский, — Хара улыбался. Ямазаки хмуро зыркнул на него.
— Я же любя.
— Я знаю.
Они оба замолчали. Тишина между ними была неловкая, но преодолимая, легкая краткая пауза. Расстояние одного вдоха или поцелуя. Хара растерянно все разглаживал и разглаживал складку у Ямазаки на груди, ровно напротив царапин, и ни на что не решался.
— Ну что ж, — Ямазаки отодвинулся, натянул кроссовки, мужественно поправил длинный тканевый конец, перекинутый через плечо. — Давай руку.
— А что если… — Хара нерешительно мялся. — Если дверь откроется… ну, не туда. В воду. Может, лучше я тебя подстрахую?
— Нет, — твердо ответил Ямазаки. — Когда я открыл первую дверь, дверь в Нарнию, она находилась не просто в шкафчике. В твоем шкафчике.
— Как будто это что-то значит, — Хара говорил небрежно, но за его словами таилось желание, чтобы Ямазаки их опроверг.
— Будем считать, что это значит все, — Ямазаки взял его за руку, переплетя пальцы так, как делал до этого сам Хара, и нажал на ручку.
Дверь скрипнула. Дверь скрипнула и открылась. Ямазаки задержал дыхание, потому что все двери. Все двери — даже те, которых не должно было быть, те, которых не существовало — тоже скрипнули. Пальцы Хары подрагивали у Ямазаки в ладони. Теперь он мог открыть любую дверь.
Ему нужна была одна — та, которая привела бы его к Ханамии. И она привела его, куда он хотел.
Посреди громадного белоснежного зала, такого длинного, что пол и потолок, казалось, встречались лишь где-то в далекой воображаемой точке у горизонта, стояла большая цветная палатка Фурухаши на шесть человек. Сам Фурухаши занимался привычным делом — читал. На большом каменном троне, постелив на него спальник — подкладка в хеллоу китти — беспечно дрых Сето в повязке на глаза.
Воздух упоительно пах свежезаваренным кофе и тостами с сыром.
— Явились? — Ханамия сидел у камина в компании кофейника и сковородки. — А мы вчера, считай, весь день потратили, чтобы сюда добраться. Кстати, Ямазаки, круто выглядишь.
— Химера умерла, — сказал Ямазаки, кашлянув.
— Сам убил? — Ханамия поднял брови. — Если что, могу посоветовать компетентного таксидермиста.
— Дело не в этом.
Ханамия тяжело вздохнул и напоказ отложил сковородку подальше. Ямазаки, путаясь и все сильнее сжимая пальцы Хары, бессвязно рассказал, что Химера! И как прыгнет! И умерла, потому что лето закончилось, и ведь должна была быть осень, а пришла зима, а нужна осень, так что вот. Ямазаки настороженно замолчал. Сето перестал храпеть и поднял повязку на лоб. Фурухаши заложил страницу пальцем.
— Ага, — сказал Ханамия, — то есть это такое объявление войны?
— Нет. Конечно, нет, — с жаром ответил Ямазаки. Он уважал Ханамию и боялся, он бы никогда… — Я бы никогда! Но осень…
— Тогда ты, быть может, не хочешь мне больше подчиняться как своему капитану?
Ямазаки опешил.
— А при чем тут баскетбол?
— Отвечай, — Ханамия, кажется, начинал злиться.
— Нет.
— Но все же ты, считай, выступил против меня. Ты же понимаешь, что я тебя уничтожу? Бедный, бедный Ямазаки. Проделал такой путь и пришел к такому финалу, — Ханамия медленно выпрямился, ядовито улыбаясь.
Ямазаки побледнел. Слабость и адреналиновая горячка плохо сочетались между собой, его начало потряхивать. Хара попытался оттеснить его за спину, но Ямазаки не позволил. Сето неторопливо спустился по тронным ступенькам, Фурухаши отложил книгу.
— Ну что ж, пора испробовать и мою силу.
Ямазаки показалось, что в зале потемнело. Хара глухо зарычал у него над ухом. Сето встал за спиной Ханамии.
— Абракадабра! — выкрикнул Ханамия, вытягивая руки. У Ямазаки едва не остановилось сердце.
— Бу, — издевательски прокомментировал Сето.
Последовало мгновение невероятной, стеклянной тишины. Все словно замерло.
— Ой, ну надо же. Ничего не получилось, — Ханамия, еще чуть-чуть подождав, развел руками. — Наверное, не мой день.
Ямазаки продолжал молчать, прижимая руку к груди. Ханамия посмотрел на него сначала с недоверием, потом с раздражением.
— Кентаро, как ты думаешь, почему люди такие идиоты? — спросил он у Сето.
— Хм. Таков чей-то судьбоносный замысел?
— Ну разве что. Иного надразумного объяснения и не подобрать. Скажи мне, Ямазаки, — нежно обратился к нему Ханамия, — с чего ты решил, что я вдруг возьму и наброшусь на проводника, того, кто открыл нам путь сюда и, предположительно, не даст здесь же застрять? На небесполезного, чаще всего, члена собственной команды? А? Я похож на… на… придурка?
— Но ты же… Но зима… — пролепетал Ямазаки.
— Ну зима. Сначала осень, потом зима. Насколько я помню, время здесь идет несколько по-иному, так что я никуда не тороплюсь, — Ханамия пожал плечами. — Что же до осени. Ну давай, сделай ее.
Ханамия махнул рукой в сторону окна. Ямазаки неуверенно потоптался на месте, ему все казалось, что Ханамия сейчас передумает, а потом нерешительно, то и дело оглядываясь, побрел к окну. Хара шел за ним, не отпуская руки. На это никто словно бы не обращал внимания.
— Хм.
Лес за окном оставался зеленым под тончайшим слоем инея. Ямазаки растерянно замер. Как открывать двери, он понял. Но как призвать осень… У горизонта маячили кроны, слегка тронутые желтизной. Ямазаки приободрился.
— Абракадабра!
Ханамия, кажется, хихикнул у него за спиной.
— Волшебный щелчок!
Ямазаки щелкнул раз, другой.
— Давай, Ямазаки, — подбодрил его Сето. — Мы с тобой.
Ничего не действовало.
— Да вашу мать! — не сдержавшись, заорал Ямазаки в окно. — Пошло все нахуй! Строем!
И все вдруг пошло, Ямазаки всем своим существом ощутил этот сдвиг, как будто земля на мгновение вздохнула у него под ногами. Иней стек с листвы дробными каплями, как если бы кто-то невидимый и огромный дохнул на лес теплом. Издалека, по деревьям, на Ямазаки катилась яркая волна: желто-красно-оранжевая, шелестящая. За какое-то мгновение лес полыхнул сочной веселой осенью.
— Слишком быстро? Нет? — встревоженно спросил Ямазаки.
— Ну, на тебя не угодишь, — Фурухаши снова мерно шелестел страницами.
— Все хорошо, смотри, — шепнул ему на ухо Хара.
Ямазаки посмотрел: окно, очевидно, выходило на восточную сторону. Дымка облаков поредела, над горизонтом вставало солнце. Лес шумел, ветер прокатывался по нему волнами. Среди листвы что-то цвиркнуло, откуда-то издалека донесся стук дятла.
Ямазаки медленно выдохнул.
— Ну что, доволен? — спросил Сето.
Ямазаки прислушался к себе и понял, что не знает. Он сейчас существовал в несколько иной системе координат: он чувствовал себя приболевшим, усталым и ослабевшим. Его все еще немного познабливало. Ветерок из окна стал чувствительно прохладным, и никакая тога от него не спасала.
— На всякий случай далеко не уходите, — приказал Фурухаши.
— А что такое? — Хара придвинулся поближе, и Ямазаки тут же стало тепло.
Ханамия, как будто потеряв интерес к происходящему, вернулся к камину и завтраку.
— Дверь, ее необходимо будет открыть, — Фурухаши терпеливо смотрел на него. — Нам нужен генератор. Как минимум. И учебники. Учебники — обязательно.
— Учебники? Но зачем? — Ямазаки почувствовал себя совершенно замороченным.
— Учиться. — Фурухаши смотрел на него как на дурачка. — Время здесь идет по-другому, а я, знаешь ли, рассчитываю поступить в Тодай. И теплые вещи еще нужны. Не забывай, зима не за горами.
Ханамия снова весело фыркнул и сделал вид, что это не он.
Ямазаки хотелось протереть глаза и прочистить уши.
— Некоторым вручи всю Нарнию на блюдечке, а они все равно о Тодае думать будут, — поддразнил Сето Фурухаши.
— Да пиздец вообще, — брякнул Ямазаки.
— Сето, — очень холодно сказал Фурухаши, — пни его.
— Хара, — передал эстафету дальше Сето, — разберись.
Ямазаки посмотрел на Хару, Хара посмотрел на Ямазаки и покраснел.
— Я потом.
— Далеко не уходить! — крикнул им Фурухаши в спины.
Они вывалились из ворот, когда солнце уже ощутимо поднялось над лесом.
Ямазаки, задыхаясь, плюхнулся на землю у самых ворот. Ему было дурно, скверно, слишком легко. Он никак не мог поверить, что все обернулось… вот так. Он все еще ждал подвоха, ржавого гвоздя, торчащего из торта. В лесу перекликались птицы, за кустами мелькнул олений бок. Хара накинул на плечи замерзшему Ямазаки коралловую куртку Фурухаши.
— Какой я сейчас красивый, представить страшно, — поделился Ямазаки.
— Ага, — Хара смутился и отвел взгляд.
Они помолчали. Ямазаки, кажется, даже слегка задремал, согревшись. Дрема его полегчала и опустела, оставив после себя легкую тоску, как невесомое напоминание.
— И что теперь? — Ямазаки, очнувшись, поднял голову с плеча Хары. Он совершенно не помнил, как задремал, пригревшись. Сам Хара, кажется, выглядел таким же растерянным, каким чувствовал себя Ямазаки. Он вдруг получил свое «долго и счастливо» просто так, небрежным подарком. Двери все еще звали его, и он слышал этот темный, непристойный клич, скрипучий стон, на который так долго пытался не обращать внимания, но у них уже не было над ним прежней власти.
— Что угодно. Вся Нарния перед нами. На блюдечке, — сказал Ямазаки, плотнее заворачиваясь в куртку. И добавил: — Надо похоронить Химеру.
— И тебя вылечить, — Хара с тревогой приложил ладонь ему ко лбу.
— Тогда нужно вернуться к Фурухаши, он наверняка взял с собой аптечку, — Ямазаки бледно улыбнулся, его неудержимо клонило в сон.
— Нет. С царапинами все в порядке, а с этим я смогу справиться. Я тоже теперь не бессилен, — Хара остро улыбнулся в ответ на вопросительный взгляд Ямазаки. — А ты, значит, хочешь оставить себе тот подводный дом?
Ямазаки подумал и понял, что действительно этого хочет. Вернуться, обустроиться там, обжиться. Принести настоящих яблок и разложить их в плетенке, подновить портрет льва на стене, посмотреть, что там вообще есть, в этом доме, кроме первой большой комнаты.
— Будет нашим убежищем, — предложил Ямазаки. — И никто, кроме нас, не сможет туда войти.
— Хорошо, — у Хары отросли когти, он вкрадчиво провел одним по щеке Ямазаки. Того пронизало сладкой дрожью. — Идем. Я услышу, если нас позовут.
Они так и держались за руки. Ладонь у Ямазаки уже даже затекла.
— Ну хорошо.
Он закрыл глаза и толкнул дверь.