Метрополис

Автор:  Emily Waters

Номинация: Лучший авторский слэш по зарубежному фильму/книге/комиксу

Фандом: Saw

Бета:  tavvitar

Число слов: 50776

Пейринг: Марк Хоффман / Сет Бакстер

Рейтинг: NC-17

Жанр: Drama

Предупреждения: AU

Год: 2015

Число просмотров: 1253

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Марк спланировал и предусмотрел всё до малейшей детали. Но отчего-то ему и в голову не пришло, что смотреть на тело Бакстера будет настолько противно.

На первый взгляд тело Бакстера кажется грязным, и Марк даже не понимает, почему именно. Просто брезгливо морщится, испытывая инстинктивное желание отряхнуться, пока стаскивает майку с Бакстера и раздражено швыряет её в другой конец комнаты.

Привет, Сет. Я хочу сыграть с тобой в игру.

Вроде бы все продумал, все предусмотрел за последние полгода. Шесть месяцев, проведенные в удивительно трезвом и здравом бреду: чертежи, расчёты, четкие линии режущих инструментов… кукла с красными спиралями на щеках и кассета — Марк скопировал схему игры Конструктора до малейшей подробности. Иногда он просыпался посреди ночи в холодном поту от мысли, что, прибыв на место игры, забыл не то отвертку, не то выкидной нож, не то пульт дистанционного управления для плеера. Эти сны всегда были в монохроме — как черно-белые афиши старых немых фильмов, которые Энджи скупала в антикварных магазинах. Афиши снов шевелились, шурша, сворачивались трубками и снова разворачивались, чтобы показать свешивающееся с кровати неподвижное женское тело с перерезанным горлом. А иногда на работе Марку казалось, что он видит отражение холодной стали маятника в компьютерных экранах, и тогда в груди что-то тянулось, и расползалось, и снова сворачивалось в тугой клубок, требовавший развязки.

Кассету Марк записал задолго до того, как закончил сборку механизма. Чтобы не передумать. Чтобы придать направление движениям рук. Чтобы было, чего ждать.

Сейчас ты чувствуешь себя беспомощным. Та беспомощность, на которую ты обрекал других, теперь пала на тебя. Кто-то назвал бы это кармой, а я называю правосудием. Тебе дали за убийство пять лет вместо пожизненного срока. Благодаря формальности ты обрел свободу, но не получил возможности осознать, что такое отнять жизнь. Я предлагаю тебе истинную свободу.

Да, продумал, спланировал и предусмотрел всё до малейшей детали. Но отчего-то в голову не пришло, что будет настолько противно.

Марк окидывает взглядом спящее тело. И снова это тошнотворное ощущение нечистоты... С запозданием Марк понимает, откуда оно — это все татуировки. Четкие черные линии с редкими вкраплениями красного кажутся беспорядочными — как вываленными на кожу вслепую — и на редкость отвратными. Марк машинально составляет каталог наколок в тщетной попытке упорядочить хаос. Пятиконечные звездочки у самой шеи. Не то дракон, не то змея на правом боку. На левом — тень змеи и кельтский крест. Нацистские символы у пояса. Веселый Роджер с якорем на правом плече и скалящийся череп в черном строгом цилиндре на левом; такие татуировки делают, чтобы дать понять — «не связывайся со мной, себе дороже».

Наверное, кусок паззла, на манер того, что оставляет на жертвах Конструктор, можно будет вырезать на правом боку, рядом со змеиной головой. Потом, когда тело станет трупом. Уже совсем скоро.

Через тридцать секунд маятник опустится и коснется твоего тела. Через шестьдесят оно разрежет тебя пополам. Чтобы спастись, тебе надо уничтожить орудие убийства — твои руки. Просунь руки в тиски и нажми на кнопки, чтобы запустить механизм. Кости твоих рук будут перемолоты. Ты уничтожишь их, чтобы спасти себя? Выбор за тобой...

Марк отводит взгляд. Берет Бакстера за ноги, вытягивает на скамье. Спящее тело безвольно повинуется — вот так, все правильно. Слушайся, Бакстер.

Марк застегивает ремни на щиколотках у Бакстера. Раздевать догола все-таки не будет — обойдется и так. Плевать, как там было в последней ловушке Конструктора: от одной мысли о том, чтобы стащить с Бакстера джинсы, к горлу вновь подкатывает тошнота.

Бакстер дышит ровно, спокойно. Лицо у него тоже спокойное. Расслабленное. Вот сейчас, когда Бакстер спит, оно кажется почти добрым. Вернее — нет. Все тело кажется добрым каким-то, и на долю секунды Марка охватывает дичайший ужас. Не такой, когда снилось, что забыл отвертку, или нож, или пульт — другой: «Это не он, не он, я ошибся — поймал не того человека...»

Секунда дезориентации проходит быстро — перед Марком уже не незнакомец, не неизвестный ему спящий человек. Тело лжет — притворяется безвредным, невинным. Возможно, Бакстер и Энджи так взял: тело солгало, притворилось спящим. Только татуировки не лгали — что ж ты, глупенькая, не заметила, что ли? Или не поверила? А надо было верить, сестренка. Людям всегда надо верить, когда они тебе рассказывают, кто они. С первого раза надо, и не заставлять повторять...

Марк никогда не мог понять, что она увидела в Бакстере, в этой агрессивной недалекой скотине. О чем можно было с ним разговаривать — да и как? Бакстер, насколько Марк его помнит, и двух слов толком связать не мог... и, казалось, не понимал доброй половины того, что Энджи ему рассказывала. Рассказывала увлеченно, легко сплетала и расплетала слова, ткала истории — и отдавала их так же легко, бездумно, не жалея, как будто они были бесконечными.

Марк все-таки ожидал, что поймать Бакстера будет сложнее — а вышло совсем легко. Даже чересчур легко. Выяснить, где Бакстер остановился — в дешевом клоповнике на Джойз-авеню — заняло два дня. Потом — оставить записку в почтовой ячейке с номером его комнаты: «Приходи, есть работа. Оплата наличными. Адрес...»

На оплату наличными Бакстер, естественно, мгновенно купился — и послушно пришел куда позвали. А теперь — так же послушно спит. Марк почти уверен, что Бакстер и дальше будет слушаться. И, когда услышит голос с кассеты, сунет собственные руки в тиски в тщетной попытке остановить маятник.

Марк возненавидел руки Бакстера ещё при первой же встрече — когда обменялись рукопожатием. Вот тогда, в шумном пабе, эти руки не лгали: рукопожатие вышло не просто крепким — болезненным; казалось, Бакстер был готов сломать Марку пальцы. И руку слишком долго не отпускал. Марк помнит, как сказал об этом Энджи, отведя её в сторону. Она отшутилась — сказала что-то про тестостерон и двух прекрасных мужиков, которые сейчас из-за неё подерутся. Марк слушал молча, её тихий голос тонул в грохоте техно, а лицо терялось в красно-белых бликах. Тогда Марку впервые подумалось, что Энджи вот-вот потеряется. Уйдет куда-то с Бакстером — и уже не вернется.

Марк последний раз окидывает взглядом ловушку. Огромное лезвие маятника под самым потолком поблескивает тусклой сталью.

Сет Бакстер спит.

***

— А напарник твой где? Ты один, что ли, по Джойз-авеню? Посреди ночи? — Нэйт, седой сухонький старик, бывший пастор, которого бездомные все ещё по привычке именуют то Преподобным, то просто отцом, смеривает молодого чернокожего копа осуждающим взглядом.

Дэниэл Ригг пожимает плечами. Джойз-авеню он знает как свои пять пальцев, знает каждое граффити на стенах, каждый мусорный бак и каждый стык меж камней. Знает, где встречаются, чтобы уколоться вместе — одной иглой на двоих, знает, где покупают, и знает, где сбывают с рук краденое, чтобы купить. Все это неопасно. Сейчас главное — это чтобы напарник все же отсиделся в круглосуточном кофе-шопе, а не бросился за ним следом. Синг — парень неплохой, но слишком прямолинейный. Например, попадись сейчас ему на глаза Ксавьер Варгаз — даже страшно подумать, какая вышла бы свалка.

Ксавьер Варгаз, третью неделю в розыске за торговлю, прикрывает лицо капюшоном и, бросив беглый взгляд на незнакомого копа, ныряет в широко распахнутые двери старого склада, оборудованного под приют для бездомных. Ригг не смотрит в его сторону — Ксавьера они ещё возьмут, только не здесь. Забирать кого-то у отца Нэйта — это сильно неловко, все равно что в церкви арестовывать, хотя «церковь» это ещё та... впрочем, на полноценный приют это убожество тоже не тянет — с узкими резиновыми матрасами и старыми простынями вместо коек. Но сюда, в «Обитель», с ее ржавыми дверями и слабым запахом плесени, часто приходят те, кому путь в обычные приюты заказан. Те, кто в розыске, те, кто под подозрением, иммигранты без вида на жительство…

— Все тихо? — спрашивает Ригг.

— Все тихо. У нас всегда тихо. — Нэйт пристально смотрит на Ригга, по-птичьи склонив голову.

Ригг коротко кивает. Он знает, что в «Обители» почти никогда не случается ничего... такого. Драк не бывает. Даже шумно редко бывает. Что удивительно — учитывая, что из помощников у Нэйта только Джо, — длинный, тощий очкарик — и невысокая бледная девчонка, которая, с её коротко остриженными, слишком светлыми волосами и болезненно розовым носом похожа на ежа-альбиноса. Ригг пытается вспомнить, как зовут девчонку — и не может. Сэнди? Сандра? Впрочем, неважно. Ригг не понимает, какой может быть прок от этой Сандры, как и от долговязого очкарика… а отец Нэйт особо не распространяется, просто говорит, мол, у каждого свой дар.

Молодой смуглый парень возится на одном из матрасов, извлекая из кармана смятую пачку сигарет и зажигалку. Недоборо косится в сторону копа, словно просчитывая, имеет ли смысл рисковать ради перекура.

— Кто он? — спрашивает Ригг.

Нэйт только пожимает плечами в ответ. Хотя, конечно же, он всех знает. Всех, кто здесь ошивается, и все их грешки и преступления. Ригга слегка передергивает от мысли, что, возможно, добрую треть этих бомжей Нэйт знал ещё детьми. И не только этих.

— Что? — несколько сварливо спрашивает Нэйт, пристально глядя на него.

— Ты знал Сета Бакстера? — отвечает вопросом на вопрос Ригг и, когда не получает ответа, поясняет: — Бакстер убил сестру Хоффмана. Пять лет отсидел, вышел полгода назад.

— Я слежу за газетами, — резко обрывает его Нэйт. — Да, я знал его. И его родителей, и его брата.

«Однако. Мир тесен».

— У него есть брат? — удивляется Ригг. Про Сета Бакстера он знает не так уж и много, но почему-то был уверен, что тот одиночка.

— Был когда-то. — Нэйт окидывает взглядом приют и снова поворачивается к Риггу. — Я думаю, тебе пора. Люди хотят курить, а пока ты здесь, никто на улицу не высунется.

— Ладно, — пожимает плечами Ригг. — Давай, преподобный. Доброй ночи тебе, хорошо помолиться за их души.

Нэйт не то улыбается, не то кривится — в темноте не разберешь. И неожиданно мягко отвечает:

— Уж десять лет как нет.

— Десять лет как что? — не понимает Ригг.

— Как за души не молюсь. Сейчас — вот, исключительно за тела. Чтобы обувь из мешка с подачками подошла, чтобы было чем накормить утром. Чтобы те, кто колются, не купили грязный героин, а те, кто иголки делят, не перезаражали друг друга. И чтобы умиралось спокойно.

Ригг все это не очень хорошо понимает, но к отцу Нэйту сейчас он испытывает что-то вроде сочувствия.

— Ясно. Ну... я действительно пойду тогда. Если что, если вдруг — звони мне прямиком на мобильник.

— Если вдруг, — соглашается Нэйт. — Ступай. Спасибо.

— За что? — удивляется Ригг.

— За то, что не тревожишь «Обитель» понапрасну.

Когда Ригг отходит от склада-приюта на достаточно почтительное расстояние, он слышит звонкий девичий голос — и узнает мелодию старого гимна.

Таков, как есть, без дел, без слов,
принявши с радостью твой зов,
и с верою в святую кровь,
к тебе, господь, иду, иду...


Ригг невольно улыбается. Хорошо поет девчонка, ничего не скажешь. Теперь ясно, что у неё за дар. Только до сих пор непонятно, на кой сдался отцу Нэйту этот Джо?

***

Марк выбегает из заброшенного дома под ливень, на ходу зажигая сигарету, которая мгновенно размякает под дождем и выскальзывает из трясущихся пальцев.

Он ожидал всего, что угодно. Например, того, что его может вырвать прямо там, у дверей в комнату с маятником. Или — что, когда все закончится, он пустит себе пулю в лоб.

Единственное, чего он не ожидал — это что он не сможет смотреть.

Какое-то время он действительно смотрел — как и собирался. Видел искаженное лицо Сета, который извивался на скамье, насколько позволяли ремни, хватался за ошейник, бессвязно орал. Поскуливая от ужаса и по-собачьи клацая зубами, сунул руки в тиски — и почти сразу же вытащил. Марк смотрел и на это. На лезвие маятника, взмах за взмахом спускавшееся все ниже и ниже, он тоже смотрел — а до конца остаться не смог.

Небо загорается алой вспышкой. Грома нет. Ливень хлещет по крыше совершенно беззвучно, и на секунду Марк думает, что просто оглох, и единственное, что осталось — это стук в висках.

Марк поворачивается к ветру спиной и все-таки зажигает ещё одну сигарету. Затягивается. Сколько времени прошло, он не имеет представления. Наверняка — достаточно: сейчас уже все закончилось. Сейчас там, в той комнате, никого не осталось, есть только тело с изуродованными руками, разрезанное надвое. Тело, которое спишут на Конструктора, автоматически отмечает Марк. «Все закончилось», — повторяет он для себя, на этот раз вслух. Собственного голоса он не слышит.

Стук в висках начинает затихать. Ледяные струи дождя беззвучно хлещут по шее, попадают за шиворот куртки, текут по спине. Мокрая рубашка липнет к телу. Марку кажется, что он сам тоже расползается, разваливается, как намокший цилиндр сигареты.

Марк резко поднимает голову, когда через пелену безмолвия к нему прорывается чей-то вой, животный и дикий, то и дело срывающийся на скулеж. Марк уверен, что не то воет, не то скулит — он сам. Ведь больше некому.

Некому. Некому. Некому.

Но ему-то зачем? Не больно же, да и не страшно; нет ни облегчения, ни раскаяния, ничего такого, ожидаемого, что должно быть — и кажется, даже губы не шевелятся, и голосовые связки не сокращаются... А вопли так и не прекращаются.

Ливень с грохотом лупит по черепичной крыше.

Марк толкает дверь плечом, врывается в дом, слепо впечатывается в стену и чуть не падает. Латексные перчатки скользят по влажной штукатурке, Марк не выдерживает, стаскивает их и сует в карман. Дальше все происходит как в одном из тех дурных, навязчивых снов, когда думаешь, что уже проснулся, только чтобы в очередной раз начать падать куда-то.

Марк открывает дверь, ведущую к Сету.

Кровь падает на пол, капля за каплей.

Сет кричит, раскинув изуродованные руки в стороны.

С потолка свисает огромный уродливый маятник, застывший неподвижно. Как длинная темная стрела дорожного указателя, тычет вниз, на вспоротый острым наконечником живот: «смотри».

Смотреть... смотреть на это почти невозможно. Марк видел трупы, естественно, видел и чудом выживших, но то, что перед ним сейчас — это не труп, и это ещё не выживший. Это живое тело, пойманное между острием маятника и деревянной скамьей, момент между жизнью и смертью, выхваченный у времени из рук, как короткая соломинка...

Марк замирает, не понимая, что теперь делать.

Учитывая, что это Бакстер, наверное, надо просто пристрелить... или запустить маятник снова. От этой мысли Марка передергивает; это уже что-то совсем гадкое — как из рассказов про казнь на электрическом стуле, когда осужденного, чудом пережившего первый раунд, потом швыряли обратно — чтобы добить...

Тело Сета идет судорогами, непроизвольно выгибается. Рваная рана шевелится вокруг лезвия маятника. Если не делать ничего, Бакстер за пару часов сам окончательно вспорет себе брюхо…

Марк делает первый шаг к скамье и достает из кармана мобильник.

Вой переходит в скулеж, потом сменяется всхлипами. Изогнув шею, насколько позволяет металлический ошейник, Сет поворачивает залитое слезами лицо к Марку и смотрит на него — пустым, не узнающим взглядом.

Марк набирает номер на мобильнике.

— Детектив Марк Хоффман. Я обнаружил ловушку Конструктора, как мне кажется. Да, здесь есть один выживший...

Дальше Марк действует автоматически, как хорошо отлаженный механизм: диктует адрес, просит связать его с бригадой скорой, объясняет ситуацию, просит указаний. Как будто это действительно — не его ловушка, с которой он теперь не способен справиться в одиночку, не его маятник, не его жертва, это чужое, непонятно чьё...

Сет все ещё смотрит на него. Кажется, все ещё не узнает, но зачем-то тянет к нему окровавленные руки — не за помощью, а просто... показывает.

— Я сделал это! — сообщает ему Сет с каким-то почти детским облегчением в срывающимся голосе. — Сделал! Сам!

Марк кратко кивает. Смотрит на широкие искалеченные ладони, разбитые пальцы —Бакстер все-таки сунул собственные руки в тиски, чтобы выжить. И ведь, похоже, выживет все-таки. Несмотря на то, что выживание было не предусмотрено.

— Дыши, Бакстер. И постарайся не шевелиться. — Марк подходит к скамье.

Окровавленные руки безвольно опускаются. Сет дышит — старательно, сосредоточенно, сквозь плотно сжатые зубы, но тело продолжает содрогаться, с каждым непроизвольным движением принимая в себя наконечник гигантской стрелки чуть глубже.

— Бакстер. Дыши. — Марк подходит вплотную к скамье и нагибается, положив ладони на тело по обе стороны огромного лезвия, удерживая на месте. Тело содрогается снова, но Марк держит крепко, не дает ему приподняться. Ладони быстро становятся мокрыми, липкими: правая — от крови на животе Бакстера, левая — потому что штаны у Бакстера тоже мокрые...

Марк не убирает руки. С некоторым запозданием замечает, что заостренный край маятника упирается ему в грудь. Марк до сих пор не понимает, что именно случилось, что заклинило в механизме и заставило маятник остановиться. Более того, он совершенно не уверен, что огромное лезвие не придет в движение снова в любую секунду, чтобы завершить своё дело после пятиминутной отсрочки.

«Если так — то это будет уже совсем подло со стороны того, кто этот маятник все же остановил», — думает Марк, и мысль эта отдает безумием.

Но ведь ты же не подлее меня, правда? Давай вот что. Я держу Бакстера, ты — маятник, как тебе такой вариант?

В комнате тихо — слышны только мерный перестук капель крови, падающих на пол у скамьи, и тяжелое дыхание Бакстера.

Маятник, свисающий с потолка, остается неподвижным.

Когда до него доносится вой приближающихся сирен и частые автомобильные гудки, Марк слышит ещё собственный шумный выдох.

***

— Это было очень, очень красиво! — веселится Ник Раннериз.

Выражение на лице Хоффмана, который молча приводит в порядок свой рабочий стол, совершенно зверское, и Риггу даже становится не по себе, но Раннериз, конечно же, ничего не замечает. Придурочный мальчишка слишком любит собственные шутки.

— Это… это что-то из мифологии, знаешь. Считай, почти труп перед тобой, и ты такой стоишь, возложив на него руки, — и как будто этого мало, ещё грудью маятник остановил! Красиво, говорю тебе...

Хоффман все-таки начинает разворачиваться, медленно и неотвратимо — как огромная лавина, готовая вот-вот обрушиться на незадачливого крикуна. Ригг понимает, что сейчас Раннериз получит по роже — и не имеет ни малейшего желания вмешиваться. Лучше он потом Хоффмана отмажет, как тот его полгода назад...

Вмешивается Мэттьюз. Вклинившись между Хоффманом и Раннеризом, он говорит:

— Ник. Выйди-ка со мной. Покурим.

— Я не курю!

— Придется. — Мэттьюз берет его за локоть, рывком поднимает на ноги и бесцеремонно тащит к выходу, ограждая от Хоффмана. Хоффман провожает их взглядом и снова принимается в десятый раз перекладывать папки с одного места на другое. Как будто все ещё не верит, что — не будет он сегодня работать. Что его отправили домой.

— Не обращай внимания, Марк, — подает голос Керри со своего рабочего места, — на идиотов не стоит нервы тратить.

Хоффман не отвечает. Ригг пристально наблюдает за тем, как Хоффман заталкивает все документы вперемешку, без разбора, сминая отчеты и записи, фотографии и заметки, и с грохотом закрывает ящик. Пара листов остается торчать из щели, Хоффман их обрывает, тоже сминает и отправляет в мусорную корзину.

— Что сказал Моррис? — спрашивает Ригг.

Хоффман пожимает плечами, явно не желая распространяться о том, что именно ему сказал штатный психиатр.

Ригг какое-то время стоит молча. Потом говорит:

— Марк. Не уходи. Дождись меня, слышишь? Я быстро. Пять минут.

Хоффман снова пожимает плечами, но не спорит — опускается обратно в кресло и тупо сморит на пустую столешницу.

Достаточно скоро Ригг понимает, что с «пятью минутами» он погорячился — отпроситься у капитана Уоррера посреди рабочего дня занимает добрых полчаса. Удивительно, но когда Ригг возвращается на рабочее место, Хоффман все ещё там. Мэттьюза и Раннериза не видно: перекур затянулся, Мэттьюз явно не желает искушать судьбу.

— Идем, — говорит Хоффману Ригг. — Поговорим. Только не здесь. Едем к тебе. Ну, или ко мне — без разницы.

По дороге домой к Хоффману они молчат. Хоффман за рулем, полностью сосредоточен на дороге и абсолютно спокоен — даже когда пожилой китаец чуть не попадает под колеса, выскочив непонятно откуда на красный свет. Хоффман успевает затормозить, но выражение лица у него остается таким же отсутствующим. Риггу становится окончательно не по себе — таким Хоффмана он ещё не видел. Как будто крышей двинулся все-таки после этого инцидента с маятником. Черт знает, может, и правильно его отстранили от дела...

— Ты чего? — спрашивает он уже в лифте.

— Ничего, — безразлично отвечает Хоффман. — Моррис сказал, мне нельзя волноваться. Видишь — не волнуюсь.

Не оборачиваясь, он шагает к своей квартире, открывает дверь. Ригг входит вслед за ним и на долю секунды замирает — квартира Хоффмана на первый взгляд кажется нежилой. Ригг даже не сразу понимает, отчего такое впечатление: вроде все на месте, и в гостиной имеется мебель — два темно-синих кресла и обшарпанный кофейный столик, явно видавший лучшие годы… В чем дело, до него доходит только минутой позже — прихожая совершенно пуста. Нет ни вешалки, ни крючков на стене, ни подставки для обуви. Собственно, обуви и верхней одежды в прихожей тоже нет.

Хоффман проходит в гостиную как есть, в ботинках и куртке, скрывается в кухне и вскоре выносит оттуда бутылку виски и два стакана, которые водружает на кофейный столик.

— Я не буду пить, — протестует Ригг.

— Не пей, — равнодушно отвечает Хоффман. Плеснув виски в стакан, он выпивает содержимое залпом, а потом валится в кресло как подкошенный. Ботинок и куртки он так и не снимает. — Расскажи лучше, если что знаешь. Я вот ничего не знаю. Провел два часа с Моррисом, после чего мне выписали отпуск — и велели не волноваться. Но с чего мне волноваться? Я просто хочу знать, что происходит. Например, откуда в газетах такие подробности о том, что произошло с Бакстером? И как именно я стоял, и что там было? Закрытая, блядь, информация с места преступления.

— Утечку информации мы пытаемся отследить. Но это мог быть кто угодно. Хотя бы один из технарей инженерного отдела. Их же сколько там было — человек пятнадцать?

— Ну да, — хмыкает Хоффман.

Ригг морщится. В чем-то Раннериз был прав — вышло действительно, что называется, «красиво». За одну ночь Хоффмана чуть ли не причислили к лику святых — теперь он известен на весь Нью-Йорк как бешеный коп, который вызволил убийцу сестры из ловушки Конструктора.

Хоффман, похоже, меньше всего хочет думать о Бакстере. Он задумчиво разглядывает опустевший стакан и спрашивает:

— Ригг, кто «мы»? Ты можешь объяснить, почему меня отстранили?

— Это было политическое, частично, — Ригг расстегивает куртку и усаживается в кресло напротив Хоффмана. Может, и стоит выпить, причем немало, и плевать, что сейчас два часа дня и Трейси его пришибет, если он заявится домой глубоко навеселе. — Или дело беру я, или его передают федералам и мы теряем контроль. Уоррер...

— Ясно, ясно, — раздраженно машет рукой Хоффман. — Но это не отвечает на вопрос — почему? Почему ты, а не я?

Ригг тоже начинает раздражаться. Можно подумать, он просил. Он не просил — сказал, дайте Тэппу, тем более, что Тэпп готов был всех положить, чтобы взять это дело, но пути Уоррера неисповедимы...

— Молчишь, — задумчиво отмечает Хоффман, подливая себе виски в стакан.

— Хоффман, дaвай серьезно. Есть немало вопросов по поводу твоей вовлеченности в это дело. Скажи — как ты нашел Бакстера?

Хоффман пожимает плечами.

— Честно? Услышал его имя на улице, заинтересовался. Расспросил какого-то парня…

— Какого парня?

— Не знаю, — спокойно отвечает Хоффман. — Раньше не встречал. Белый, лет тридцать, наверное. В серой толстовке с капюшоном. Сказал, что видели, куда Бакстер направился...

— Дал адрес? — уточняет Ригг.

— Нет. Сказал — Фреш Понд, за железнодорожными путями.

— Хорошо. Tы проверил первый же заброшенный дом; кстати — видел кого-нибудь? Машину, например, у подъездной дорожки?

Хоффман молча качает головой: «не видел».

— Ясно. Что было дальше?

— Я услышал крик.

— Ага. Ладно. Дальше все известно. Теперь скажи мне — ты тупишь? Ты серьезно не видишь проблемы с этим сценарием?

Хоффман мгновенно вскидывается, и глаза его сверкают от бешенства.

— Будь добр, расставь точки над i.

Ригг прикрывает глаза: «Дай бог терпения — как отцу Нэйту и больше».

— Ты получил наводку от кого-то, чьего имени не знаешь, кого никогда раньше не видел. Ты бросился по указанному адресу — хорошо, не адресу, — поправляется Ригг, когда Хоффман снова убивает его взглядом. — На месте игры никого не было, кроме жертвы. Это несмотря на то, что Конструктор, как нам известно, любит смотреть. Всегда смотрит. О чем тебе это говорит?

На лице Хоффмана ничего не отражается, как будто не слышал. Нет, слышал все-таки: после долгой паузы он спрашивает, совершенно спокойно:

— О чем это мне должно говорить?

— О том, что это была твоя ловушка! — рявкает Ригг.

Хоффман смотрит на него как-то странно. И произносит — очень задумчиво, даже рассеянно:

— Да ну.

— Марк, включи мозги уже! — окончательно отчаявшись, рявкает Ригг. — Естественно, это все было устроено в расчете на тебя! Конструктор совершенно очевидно хотел, чтобы именно ты нашел Бакстера, и он ожидал, что ты его прикончишь. Ну — или просто не станешь вытаскивать!

Хоффман откидывается на спинку кресла и прикрывает глаза. Риггу кажется, что тот выглядит невозможно уставшим.

— Понимаешь, да? У Конструктора на тебя виды. Ты его интересуешь чем-то.

— И как только решили, что я попал под прицел Конструктора, меня отстранили и отправили в отпуск, велев не волноваться, — подытоживает Хоффман. — Мне кажется, я упустил какое-то важное звено этой логической цепочки.

— На самом деле все очень просто, — сухо отвечает Ригг. — Следствие не должен вести человек, ставший мишенью Конструктора, особенно если этот человек склонен к самодеятельности и нарушению правил при малейшей провокации. Хоффман, подумай сам. Ты, никому ничего не сказав, поверил случайному информатору без веских тому причин, бросился черт знает куда без подмоги — честно, это просто чудо библейских масштабов, что все закончилось именно так. Если бы ты не вытащил Бакстера, Конструктор был бы очень рад иметь с тобой дело. Сдается мне, он любит брать людей, которым есть что скрывать.

Хоффман не открывает глаз и, кажется, что-то обдумывает. Когда он задает следующий вопрос, это совсем не то, чего ожидал Ригг.

— Я что — похож на человека, который может кого-то не вытащить из ловушки?

В тоне Хоффмана, кажется, нет досады или раздражения — только вялое любопытство.

— Ты последнее время вообще на человека не похож, — резко отвечает Ригг, — безотносительно Бакстера. Как говорится, колесо ещё кое-как вертится, а белка сдохла. Не гневи бога, Хоффман: тебе дали отпуск, пользуйся. Чини колесо, ищи новую белку. А насчет «вытащить» — я не знаю. Честно говоря, я даже не полностью уверен, что сам стал бы его вытаскивать, учитывая, что это за говно. Впрочем, нет, стал бы — грех было бы не воспользоваться возможностью допросить второго. — Поймав несколько недоумевающий взгляд Хоффмана, Ригг поясняет: — Второго человека, пережившего встречу с Конструктором.

— А, — кивает Хоффман. — Кстати, как? Хоть что-то Бакстер рассказал?

Ригг досадливо морщится.

— Нихера. Он ничего не видел. Не знает, кто его взял, сколько их было. Да и — между нами, Хоффман — он, кажется, окончательно двинулся после этого маятника. Вообще особо не разговаривает — только руками размахивает и бормочет: «Я сам, я сам». Его послушать, так можно подумать, что он сам этот маятник нашел и лег под него...

— Хм. Ладно. Если сдохнет, запишем как самоубийство.

— Именно. — Ригг поднимается на ноги. — Моррис хочет тебя видеть в пятницу. Будь добр, зайди к нему и отметься. Если все будет нормально, вернешься на работу через пару недель.

— Конечно, вернусь, — соглашается Хоффман, явно не желая спорить. — Хорошо. Удачи тебе с расследованием. А я буду отдыхать, хранить спокойствие и ждать визита Конструктора.

Ригг ухмыляется.

— Жди. Мы тоже будем ждать — твой дом теперь под наблюдением круглосуточно.

— Иди нахуй, — все-таки взвивается Хоффман, — и забери свою охрану с собой туда же! Мне не надо...

— Конечно, тебе ничего не надо, — Ригг направляется к дверям. — Но мы тебя и не спрашиваем.

***

Джойз-авеню в ночных сумерках кажется совсем иным местом. Потусторонним каким-то, населенным не людьми — тенями, бестелесными и юркими. Зато паб с относительно недорогой выпивкой остается открытым до последнего, вплоть до дозволенных четырех с чем-то утра — что немаловажно, если хочешь надраться в стельку. Тот самый паб, кстати, где Энджи познакомила его с Бакстером; правда, сейчас это воспоминание не вызывает никаких особых эмоций. С тех про паб сменил владельцев, название и стулья — да и завсегдатаи тоже сменились. Молодежь перебралась в более веселые места, здесь же, в бывшей «Посаде», а теперешних «Рогах», остались только люди постарше — в основном мужики со строек и из мастерских.

Отпуск проходит бездарно. С тех пор, как Ригг свалил, Марк не просыхал ни на минуту — кроме пятницы, когда пришлось все-таки нанести визит Моррису и рассказать, как восстанавливается душевное спокойствие. Хорошо, кстати, восстанавливается. Ещё неделя-другая, и Марк действительно поверит тому, что Ригг там себе придумал. Что это была ловушка Конструктора, а он, Марк — чуть ли ни жертва его... ладно же. Неплохая теория на самом деле.

Марк нетрезво моргает и оглядывается по сторонам — любопытно, удалось ли потерять хвост. Наблюдение Ригга, как вскоре выяснилось, домом не ограничилось. Марка пасли непрерывно — в супермаркете, в аптеке, в городском парке, в пабах. Вскоре ему началось казаться, что это какой-то знак свыше. Будто кто-то на небесах решил, что после инцидента с маятником наказывать его не имеет смысла, но и доверять тоже особо нельзя…

Кажется, отвязался от своих хранителей — вокруг только привычные люди-тени.

Тоненькая фигурка на углу — Марк окидывает женщину равнодушным взглядом. Рассеянно отмечает пышный парик, короткую юбку, слишком высокие каблуки, глубокий вырез блузки на слишком маленькой груди... впрочем, все это почти терпимо, но вот багровые дорожки на тощих голых руках — это уже перебор. Марк прибавляет шагу и ухмыляется, когда девка тихо матерится ему вслед.

Кто-то спит, свернувшись в клубок на старом одеяле у почтового ящика. Марк замечает седую всклокоченную бороду и лохматый черный хвост — старик уснул, прижав к груди огромного черного пса. Марк недовольно морщится: бомжей он недолюбливает, a уж тех, кто заводят себе питомцев — терпеть не может. «Не можешь прокормить — нехрен заводить», — как-то буркнул Марк Риггу и получил в ответ несколько странный взгляд. Ригг, похоже, их жалеет — этих бездомных собачников. Марк вздыхает, вспомнив, как девять лет назад Энджи пожалела одного такого...

Родителей к тому времени уже не было. Энджи съехала от брата, решив жить самостоятельно. Сняла квартирку — крохотную, но зато с отдельной спальней. От студии наотрез отказалась, говорила, что квартира без спальни — это совершенно бессмысленная штука, все равно что кофе без сахара. А две недели спустя сжалилась над бездомным подростком с огромным лопоухим щенком на поводке, привела их обоих домой, устроила на кушетке. Мальчишка, оставшись в квартире один, наутро спер все, что не было прибито гвоздями, и даже то, что было прибито не слишком крепко. Энджи сначала обиженно ревела брату в плечо, а потом долго спрашивала, что теперь делать. «Бога благодарить, что легко отделалась», — отрезал Марк, меняя замок на двери. Может быть, надо было сказать что-нибудь ещё тогда… Мысль отдается в грудной клетке даже не болью – тупым толчком, как будто просто сердце стукнуло слишком сильно — и… и ничего.

Марк обходит бороду и хвост стороной.

У одного из невысоких мотелей через дорогу видно ещё одного человека — в синих джинсах и черной толстовке, сидит прямо на асфальте, прислонившись плечом к огромному мусорному контейнеру. Странная поза: как будто не спит, просто греется — и колени к груди подтянул. Обычный бомж с виду, не на что смотреть совершенно, кроме того, что на руках у него что-то белое. Марк щурится — «перчатки, что ли?»

Нет, не перчатки.

Марк переходит дорогу и останавливается рядом с мусорным контейнером, смотрит на бомжа сверху вниз.

— Бакстер?

Тот не поднимает головы, только прикрывает лицо загипсованными руками.

Марк пытается припомнить, сколько времени прошло с тех пор, как Бакстера доставили в больницу. Три дня назад была пятница — значит... значит, это полторы недели. Или две? Все-таки с восприятием времени в запое настоящая беда. И с восприятием самого Бакстера тоже — сейчас Марк не испытывает совершенно ничего, кроме вялого брезгливого любопытства.

— Что, сбежал из больницы? — хмыкает он. — Прямо в гипсе? Так не мог дождаться уколоться?

Бакстер сидит неподвижно, вжавшись спиной в стену дома.

— Чего домой-то не идешь? — не отстает от него Марк. — Решил одним своим видом разжалобить всех вокруг? Это ты зря стараешься. Большинству похуй, а те, кому не похуй, хотят тебя убить.

Ответа нет. Марк невольно морщится — уж очень вонючее место выбрал Бакстер, чтобы остановиться. Воняет гнилью от мусорного бака — а от асфальта мочой... По-хорошему, надо бы просто свалить и оставить его, как нашел. Если повезет, сам сдохнет на этот раз, без постороннего вмешательства. Газеты, конечно же, на следующий день будут пестреть жалостливыми заголовками типа «Чудом выживший в ловушке Конструктора брошен на произвол судьбы» — и...

И — какая, собственно, разница?

— Слушай, хватит строить из себя несчастного, — устало говорит Марк, — я знаю, что у тебя есть жильё. С тех пор, как ты на свободу вышел, я глаз с тебя не спускал. Или ты уже успел проебать комнату?

Бакстер не шевелится.

— Ну надо же, — хмыкает Марк. — Оно, конечно, неудивительно, но все же.

Бакстер молчит.

Марк тянется за мобильником, чтобы набрать номер и услышать растерянный, сонный голос Ригга:

— Хоффман?

— Ригг, привет. Извини, что я в такое время, но мне нужно тут вот — найти приют. Для бездомных. Куда пустят на ночь без денег и без лишних вопросов...

Марк не успевает договорить и чуть не роняет мобильник на асфальт, когда в ухо ввинчивается совершенно безумный вопль Ригга:

— Блядь! Хоффман, что случилось?! Что! Мать твою, стой на месте, сейчас приеду, где ты!?

Что именно так взволновало Ригга, Марк догоняет не сразу. А когда, наконец, понимает, как прозвучал его вопрос, то не выдерживает и нетрезво ржет:

— Да не для меня, придурок, ты чего? Нужно тут пристроить кое-кого.

— Убью, — уже спокойнее отвечает Ригг. — Хорошо. Ты где? Вернее, человек твой где? И это кто?

— Что значит — кто? — Не хочется говорить, что это Бакстер: в участке тогда точно решат, что Марк окончательно ебанулся.

— Девчонка? Парень? Возраст какой? Есть собака, кошка? — вопросы сыплются один за другим.

— Кошки нет. Собаки нет. Парень. Возраст — двадцать семь лет.

— Ты уверен, что двадцать семь? — переспрашивает Ригг. — Потому что в приют для молодежи никого старше двадцати девяти не пустят!

— Я совершенно точно уверен, что ему двадцать семь.

Марк прикрывает глаза. Слишком много он все-таки знает про Бакстера. И сколько лет (на три года младше Энджи), и кем работал раньше (автомехаником), и где жил после тюрьмы (в маленьком клоповнике под названием «Астория», с не особо чистыми общественными туалетами и кухней — одной на двадцать пять человек). А что делать со всем этим знанием про Сета Бакстера — не очень понятно.

— Хорошо, — говорит Ригг, — сейчас найдем что-нибудь. Ты на машине?

— Ригг. Я в жопу пьяный, и ты это знаешь. Конечно, я не на машине.

— Такси?

— Иди нахер. Даже если бы мне не было жаль денег, ни в одно такси это вонючее уёбище не пустят, — и если что, речь не обо мне!

— Господи. Хорошо, где оно сейчас?

— Что — оно? — теряется Марк.

— Вонючее уёбище твоё.

— Джойз-авеню. — Марк щурится, считывает номер дома с грязной вывески мотеля и сообщает Риггу.

— Отлично. Ты в трех кварталах от «Обители» отца Нэйта — это не доходя до кофе-шопа. Старый склад, вывеску увидишь. Нэйт почти всех пускает.

— Ладно. Спасибо.

— На здоровье. И — Хоффман?

— Чего?

— Мне сказали, что ты последние пару дней ведешь себя совершенно по-скотски.

— В смысле? — удивляется Марк.

— Мои люди тебя потеряли. Дважды. И не говори мне, что это вышло нечаянно.

— Пусть работают лучше, — с удовлетворением бросает Марк, заканчивая разговор.

А Бакстер, кажется, отключился, пока он разговаривал. Уснул, привалившись плечом к мусорному контейнеру. Марк пихает его ногой в колено. Бакстер вздрагивает, но не просыпается.

— Ладно, — устало сообщает ему Марк, — сейчас проверю, есть ли там места, в этой Ригговой обители. Если есть — разбужу.

***

Ригг захлопывает мобильник и валится обратно в постель. Трейси недовольно ворочается, отодвигаясь в сторону, и больно щиплет его за ягодицу.

— Ай! За что?

— Ещё возмущается тут. Когда мы будем спать по ночам, скажи мне?

— Немедленно, — клянется Ригг и тянет на себя одеяло. — Начинаем сию минуту! Вот, смотри. Я отключаю мобильник — ты видишь, да? Потому что у меня выходной, и у меня есть ты, и....

Мобильник снова звонит.

— Да мать же твою. — Ригг берет трубку. — Угу. Да. Понял, — автоматически отвечает он, не сводя взгляда с Трейси. Трейси возвращает взгляд, не мигая, не улыбаясь. — Хорошо. Буду через полчаса.

Трейси продолжает смотреть на него, склонив голову.

— Нашли тело, — со вздохом сообщает Ригг, — опять Конструктор. Я быстро вернусь. И как вернусь, сразу же отключу мобильник, и мы будем спать как убитые, и...

Трейси зевает, прикрыв рот рукой.

— Ладно уж. Хорош сказки рассказывать. Одевайся давай, а я кофе сварю. — Она набрасывает халат на худенькие плечи и шлепает босыми ногами по паркету, направляясь на кухню.

Ригг провожает её взглядом. Открывает было рот, но тут же понимает, что не будет он больше ничего обещать. Ни новый дом, ни детей, ни собаку, ни спокойных ночей, ни даже отключенного мобильника. Никогда.

***

Железная дверь под вывеской «Обитель» приоткрывается на пару дюймов. Марк делает шаг вперед и оказывается лицом к лицу с тонким, как соломинка, очкариком, который смеривает его хмурым взглядом и отступает в сторону. Его мгновенно сменяет седой старик с пристальным взглядом и острым носом, напоминающим птичий клюв. Наверное, это и есть тот самый отец, и, похоже, ночь у него выдалась нескучная — к затылку он прижимает мокрое окровавленное полотенце.

— Вы — Нэйт? — спрашивает Марк

— Да. — Старик хмурится. — С вашего позволения, я не буду притворяться, что не читаю газет, не смотрю телевизор и не знаю, кто вы, детектив Хоффман. Чем могу быть полезен?

— Что у вас с головой? — зачем-то спрашивает Марк.

— Оступился, упал. Это все?

Марк вздыхает. Тон преподобного ему не нравится, но ругаться, пожалуй, не имеет смысла. Особенно учитывая тот факт, что собрался просить об одолжении.

— У вас есть места? Я пытаюсь пристроить человека на ночь.

Нэйт молчит, слегка наклонив голову.

— Сета Бакстера, — обреченно добавляет Марк, решив быть предельно честным; в конце концов, тащить Бакстера три квартала без гарантии не имеет смысла.

— Я не люблю отказывать. — Нэйт, поморщившись, отнимает полотенце от затылка. — Но в данном случае я вынужден отказать. — Поймав недоумевающий взгляд Марка, Нэйт сам задает вопрос: — Вы раньше о нас слышали? До сегодняшнего вечера?

— Нет, — несколько растерявшись, отвечает Марк.

— Правильно. Потому что мы никогда не звоним в полицию — нет нужды. «Обитель» — это очень тихое место. И оно тихое именно благодаря нулевой терпимости к физической агрессии — если кто-то не в силах сдержаться, находясь в «Обители» и тем более ещё в дверях, то его отправляют искать ночлег в другом месте.

Марк молча переваривает услышанное. Вот, значит как. Бакстер уже успел отметиться и здесь.

— Что случилось?

Он, собственно, не ожидает внятного ответа, но, к его удивлению, отец Нэйт все-таки отвечает, совершенно спокойно:

— Я и сам не понимаю, что случилось. Я его не провоцировал. Я был предельно вежлив, попросив подождать десять минут. Собственно, я не помню, что было дальше — когда я очнулся, Джо уже успел вышвырнуть Бакстера на улицу, а Саманта шарила у меня в карманах — искала мобильник, чтобы вызвать скорую. От скорой я отказался, напрягать полицию тоже не имело смысла, благо все закончилось не самым худшим образом.

Нэйт умолкает, хмуря седые всклокоченные брови. Марк задумчиво смотрит на старика, прикидывая, не попробовать ли убедить его все-таки подать заявление в полицию — в конце концов, арест был бы лучшим вариантом для всех, включая Бакстера, учитывая то, где он сейчас остановился на ночь. Но, насколько Марк понимает, убеждать отца Нэйта в чем-то — это дохлый номер.

Марк пожимает плечами и косится на тоненького очкарика, который перешептывается о чем-то с бледной маленькой девицей — Самантой, видимо.

— Это и есть Джо, что ли? Каким образом он вышвырнул Бакстера, прошу прощения? Бакстер его на голову выше, да и весит, мне кажется, в полтора раза больше.

— Карате, как мне объясняет Джо, не требует никакого особого телосложения, — Нэйт улыбается уголком рта. — Это умение использовать силу и движение противника в собственных целях. Есть ещё вопросы, Марк — вы позволите мне называть вас Марком?

— Позволю, — Марк снова пожимает плечами. — Но вопросы кончились.

— Мне действительно жаль, — добавляет Нэйт, делая шаг из «Обители» на улицу. — Но я и правда не могу сегодня помочь Сету — при всей моей личной симпатии к нему.

Марк невольно кривится: да что же это за проклятие такое — похоже, Бакстера все всегда жалели, да и сейчас продолжают жалеть.

— Может быть, дело в том, что я слишком долго его знаю, — задумчиво произносит Нэйт, — или в том, что Каин всегда вызывал у меня больше симпатии, чем Авель.

Марк растерянно моргает.

— Прошу прощения?

— А вот представьте себе такую картину, Марк. Вы выбираете жизненный путь, который не требует пролития крови. Путь земледельца — не охотника, не пастуха... И вы идете к Господу как есть, со своими скудными дарами с этого пути, и их в итоге оказывается недостаточно. Вас, такого как вы есть, оказывается недостаточно, чтобы быть услышанным. Печально, правда?

Марк нетрезво трясет головой. На долю секунды ему даже кажется, что он уснул на ходу, и голос Нэйта — это какой-то дичайший бред из глубин его собственного воображения.

— Странный вы пастор, отец Нэйт, — в конце концов заявляет Марк. — И очень странные истории вы рассказываете.

— Пожалуй, именно поэтому я уже десять лет как не пастор. Доброй ночи.

По дороге к мусорному контейнеру Марк втайне надеется, что Бакстера там уже не будет.

Надежды не оправдываются — Бакстер всё ещё на месте, всё ещё спит, прижав загипсованные руки к груди.

Какое-то время Марк разглядывает его с болезненным и несколько брезгливым любопытством, а потом пихает ногой в бок.

— Бакстер. Вставай.

Бакстер вздрагивает и вскидывается. Когда он видит над собой Марка, в его глазах отражается ужас, и он медленно отползает к стене дома. Марк наблюдает за ним, пьяно улыбаясь: метания Бакстера на грязном асфальте все-таки смотрятся ужасно нелепо.

— Вставай. Идем.

Куда именно он, в стельку пьяный, сейчас поведет загаженного Бакстера, Марк не очень представляет. Впрочем, он и не ожидает, что Бакстер послушается.

Бакстер затравленно смотрит на него исподлобья.

— Ты меня боишься, что ли? — весело спрашивает Марк. — Серьезно? А все газеты вот говорят, что я — святой человек, который спас тебя от верной смерти. И кому теперь верить, скажи, пожалуйста?

Бакстер отводит взгляд. Марк вспоминает, что Ригг говорил ему про Бакстера — «окончательно двинулся». Да, похоже на то, и похоже, остаток жизни Бакстер так и проведет в тени маятника. И, наверное, нет никакой разницы, сколько времени он протянет на улице и от чего именно сдохнет в итоге — и как долго будет подыхать.

Марк обалдевает не на шутку, когда Бакстер, повозившись на асфальте, неловко опирается локтями о стену дома и заставляет себя подняться на ноги. Полминуты спустя Марк даже думает, что насчет «боится» он погорячился. Потому что страхом тут и не пахнет — по крайней мере, на данный момент. Бакстер стоит перед ним, широкоплечий, огромный — всего на какие-то пару дюймов ниже самого Марка. И взгляд у него прямой и абсолютно спокойный.

«Все-таки удивительно наглая скотина», — отрешенно думает Марк. А вслух говорит:

— Ну надо же. Встал все-таки. А я-то уже думал, что в «Обители» тебе ноги переломали. — Марк улыбается, испытывая глубокое удовлетворение от мысли, что этого кабана вышвырнул какой-то хлипкий мальчишка. — Кстати, не хочешь объяснить, зачем ты преподобному голову расшиб?

Бакстер молча пожимает плечами. Похоже, и правда рехнулся. Ну что ж, одним сумасшедшим больше — город вряд ли заметит...

Махнув рукой, Марк бредет по безлюдной улице. Удивительно, но Бакстер все же идет за ним следом, отставая на пару шагов. Марк хмурится, когда понимает, что тащиться отсюда ещё добрых двадцать кварталов. И настроение портится окончательно, когда до Марка с некоторым запозданием доходит, что Бакстера он ведет к себе домой.

***

Очередная ловушка Конструктора кажется Риггу какой-то... странной. Слишком примитивной, что ли — по крайней мере, если сравнивать с тем же маятником. Просто лабиринт из колючей проволоки. Впрочем, примитивно или нет — жертве хватило: тощее обнаженное тело парня изрезано в кровавую кашу. Ригг долго всматривается в слишком молодое незнакомое лицо, испытывая желание закрыть остекленевшие глаза.

— Нашли кассету, — сообщает Мэттьюз, устало зевая в ладонь. — Слушать сейчас будешь?

— Да, конечно.

Ригг надевает перчатки, принимая микроплеер из рук Мэттьюза. Отходит в сторону и нажимает на кнопку. В смысл слов он поначалу даже не вникает, просто слушает голос — искаженный, тяжелый, механический. Пытается представить себе, какой этот голос на самом деле, за десятками изменяющих алгоритмов. Бесполезно, конечно. Бесполезно. Нужно будет попробовать повозится с распознавателем ещё раз, возможно, даже обратиться к федералам, может быть, у них есть новые программы…

Прослушивая кассету второй раз, Ригг уже впитывает информацию. Жертве двадцать лет, студент, изучал философию… и так далее. И условия игры, от которых Ригга бросает в холодный пот.

— Какой все-таки мудак, — устало говорит Ригг, покончив с кассетой.

— Кто? — удивляется Мэттьюз.

— Да Конструктор этот. Смотри — вот этот парень. Совсем ещё мальчишка. Дважды резал вены, оба раза выжил. Конструктор, понимаешь ли, решил, что это очень остроумно — заставить его в третий раз резаться, только на этот раз для того, чтобы выжить. Добраться до выхода ловушки, пока таймер не достиг нуля.

— М-м-м, — согласно мычит Мэттьюз, который чуть ли не спит на ходу. На черта его вызвали, вообще не особо понятно. — Нулевой подозреваемый.

— Чего? — обалдевает Ригг. — Ты ебанулся?

— Наверное, — равнодушно соглашается Мэттьюз. — Забей. Со свидетелями хочешь поговорить? За ними родители пришли...

Ригг косится на двух подростков, которые обнаружили ловушку. Чернокожие тощие мальчишки жмутся друг к другу, бросая настороженные взгляды на копов, и чуть-чуть расслабляются, приметив Ригга и явно признав в нем «своего».

— Не. Возьми имена, адреса... Нихера они все равно не знают.

— Хорошо, — соглашается Мэттьюз. — Ты — домой?

— Нет. Сейчас уже бессмысленно. Спать все равно не буду. А так — хоть подожду результатов вскрытия.

Мэттьюз бросает полный недоумения взгляд на окровавленный труп.

— Ты серьезно сомневаешься в причине смерти?

— Меня интересует не причина смерти, — огрызается Ригг. — Меня интересует токсикология.

— В смысле — кололся ли он?

— И это тоже. Но прежде всего я хочу знать состав транквилизатора, который к нему ввели.

***

Марк открывает дверь в квартиру и включает свет.

Бакстер входит следом за ним и тотчас останавливается. Никуда не садится, просто ждет. И воняет от него все-таки совершено чудовищно — в чью-то лужу он, что ли, сел? Марк окидывает Бакстера нетрезвым взглядом и снова морщится, когда понимает, с чего так разит от Бакстера — темные синие джинсы спереди совершенно мокрые. Да что ты будешь делать... Марк уже открывает рот, чтобы отослать его в душ, но останавливается, когда впервые за весь вечер до него доходит, что с загипсованными руками Бакстер не способен не то что мыться — а даже джинсы стащить самостоятельно. И что теперь с ним делать, Марк не очень понимает, потому что трогать Бакстера однозначно не хочется.

— Как же тебя из больницы выпустили? — задумчиво спрашивает Марк, не ожидая ответа. Ответа, конечно же, нет. Бакстер стоит молча, по стойке смирно. — Руки подними.

Бакстер слушается, и Марк бесцеремонно шарит в карманах его толстовки. Находит больничный бумажный браслет, кажется, содранный зубами, два пузырька с лекарствами — противовоспалительное и морфиновые таблетки, водительские права в маленьком полиэтиленовом пакете и упитанного бурого клопа.

— Блядь. — Марк поспешно давит клопа. — Не смей никуда садиться. К креслам даже не подходи. Сядешь – убью.

Бакстер коротко кивает, и Марк удаляется на кухню. Снимает куртку, долго моет руки, потом открывает кухонный шкафчик и извлекает оттуда бутылку скотча, отхлебывает прямо из горла. Глотку как огнем обжигает, но Марк не останавливается. Хочется напиться до беспамятства и свалиться на пол прямо на кухне — да все, что угодно, только бы не возвращаться в гостиную и не видеть тупую рожу Бакстера и его зассанные джинсы. Может, к утру сам уберется. Впрочем — нет, никуда он не уберется. Сам он даже дверь не откроет.

С сожалением Марк оставляет бутылку в покое и принимается рыться под кухонной мойкой, извлекая оттуда три полиэтиленовых мешка и моток изоленты. Когда он возвращается в гостиную, Бакстер смотрит немигающим взглядом на изоленту — и на мешки.

— Клоповные твои тряпки я выбрасываю, — сообщает ему Марк. — И ботинки тоже снимай.

Лицо Бакстера заливается краской, но он все-таки слушается. Разувается, не развязывая шнурков, просто упирает носок ботинка в пятку. Поднимает руки, позволяя Марку стащить с себя сначала толстовку, потом несвежую майку. Брезгливо морщась, Марк стаскивает с него мокрые джинсы вместе с трусами и заталкивает одежду в полиэтиленовый мешок. Ботинки отправляются следом за одеждой, Марк плотно завязывает мешок и с размаху швыряет его в прихожую.

— Руки давай, — говорит Марк.

Бакстер вытягивает руки перед собой и молча наблюдает за тем, как Марк заворачивает загипсованные кисти в полиэтилен, потом обматывает изолентой вокруг запястий.

Марк скользит безучастным взглядом по обнаженному телу, испещренному татуировками — как карта неизведанной земли с пометками «здесь обитают чудовища». Равнодушно рассматривает широкий неровный шрам на животе, затянувшийся коркой. Потом так же равнодушно отмечает, что лицо у Бакстера стало совершенно багровым, но он так и стоит перед Марком — не пытаясь прикрыться или отвести взгляд.

— Идем.

Бакстер не спрашивает, куда или зачем — просто идет за ним по пятам.

Марк заходит в ванную комнату, включает воду в душе. Сунув под теплые струи ладонь, решает, что сойдет, и говорит Бакстеру:

— Все. Мойся. Если надо отлить, поссышь сидя. В душ ссать не смей.

Скотч все же благотворно сказывается на настроении, думает Марк, копаясь в стенном шкафу, — нет уже ни ненависти, ни злости, ни особого отвращения. Просто становится невыносимо тоскливо. Он задумчиво выуживает пару трусов, не особо свежий синий халат с капюшоном и старое одеяло, сгребает все это в охапку, выносит в гостиную и сбрасывает на пол.

Когда Марк заходит в душ, Бакстер все ещё стоит в душевой кабинке, держа руки над головой и прижавшись лбом к кафельной плитке. Черная татуировка не то дракона, не то змеи подрагивает под струями воды с каждым вдохом и выдохом — как живая.

Марк молча выключает воду и толкает Бакстера в плечо.

— Вылезай. Спать пойдешь.

Бакстер послушно выходит из кабинки. Марк поспешно вытирает его, брезгливо швыряет полотенце на пол и выталкивает Бакстера в гостиную. Надеть трусы на Бакстера удается быстро. А вот с халатом приходится повозиться — загипсованные кисти застревают в рукавах, и Марк начинает тихо беситься от того, что Бакстер не считает нужным облегчить процесс — просто стоит посреди комнаты, как гребаный манекен в витрине магазина. Марк зло одергивает халат, ткань на одном из рукавов с треском расходится по швам, но зато Бакстер теперь почти одет — если можно так сказать.

Марк стелет одеяло на пол и указывает на него подбородком.

Бакстер какое-то время тупо смотрит на одеяло. Как будто не понимает, чего именно от него ожидают.

— Хотя нет, подожди. Сейчас лекарства принесу.

Противовоспалительные Бакстер принимает без возражений, хватая губами две таблетки у Марка с ладони. А от морфина отказывается, резко мотнув головой.

— Ясно. Предпочитаешь колоться?

Бакстер снова качает головой.

«Так я тебе и поверил».

— Выпить хочешь? Курить? — неожиданно для самого себя спрашивает Марк.

Бакстер качает головой — «нет, нет».

— Ладно. Тогда ложись.

Бакстер медленно опускается на пол, ложится на спину и вытягивается на одеяле в полный рост. Марку моментально становится не по себе — он выходит на кухню, снова прикладывается к бутылке и, немного подумав, прихватывает её с собой. Когда он возвращается в гостиную, Бакстер так и лежит на спине — молча смотрит в потолок, сжав губы и сложив загипсованные руки на животе.

— Тебе повезло сегодня, — сообщает ему Марк. — Что ты не прикончил преподобного Нэйта. И что тебя пожалели — как обычно.

Бакстер прикусывает губу, не издав ни звука.

— Я вот думаю: ты поболтаешься ещё немного и снова убьешь кого-нибудь. Снова сядешь. И в следующий раз тебе, думаю, дадут лет десять. Выпустят через семь-восемь, конечно же, когда сочтут, что ты исправился.

Грудь Бакстера резко поднимается — как от слишком глубокого вдоха — и медленно опускается.

— А потом, — задумчиво добавляет Марк, — ты опять кого-нибудь прикончишь. Просто потому, что не можешь иначе. Ну и знаешь, мне кажется, к тому времени тебя уже заебутся жалеть. И решат, что пора тебя познакомить с коктейлем из хлорида калия. — Марк криво усмехается. — Я бы не отказался полюбоваться на это дело — но вряд ли доживу. А жаль.

Бакстер слушает молча, не глядя на него — все ещё сморит в потолок. Из открытых глаз текут слезы.

— Ну надо же, мы ещё и чувствительные, — цедит Марк с отвращением. — Доброй ночи тебе.

В спальне Марк ставит бутылку скотча на тумбочку, подключает мобильник к зарядке, достает револьвер из кармана и толкает его под подушку. Потом думает, что, наверное, вторую подушку надо отдать Бакстеру, но тащиться обратно лень, да и не все ли равно? Совершенно точно все равно.

Марк засыпает, не раздевшись, только сбрасывает ботинки на пол. Он почти ожидает, что ему приснится Энджи — грустная и обиженная, но когда он проваливается в сон, перед глазами мельтешат маленькие бурые клопы, копошащиеся в складках несвежей одежды.


***

Утро Ригг проводит, разбирая фотографии, пытаясь вывести закономерность между жертвами Конструктора. Сесил Адамс, Донни Греко, Марк Вилсон и Павел Лосевски — последний. Двое выживших — Аманда Янг и Сет Бакстер.

— Что ты там говорил про нулевого подозреваемого? — не оборачиваясь, спрашивает Ригг.

Мэттьюз досадливо сопит за его спиной с бывшего рабочего места Хоффмана. Он всегда раздражается, если ему напоминают о том, как он нес чушь. Впрочем, Ригг вполне ожидал, что Мэттьюз будет беситься гораздо больше — с тех пор как вместо давно ожидаемого повышения по службе он оказался под руководством Ригга. Удивительно, но Мэттьюз не срывается и не ставит палки в колеса... в глубине души Ригг подозревает, что тот просто невыносимо устал от всего на свете.

— Я серьезно, — настаивает Ригг.

— Oн убивал убийц, — бурчит Мэттьюз.

— Угу. Только здесь убийца — один. Бакстер. Все остальные...

— Греко тоже не невинный младенец, — неожиданно зло бросает Мэттьюз. — Как думаешь, сколько жизней он сломал, толкая героин? Вообще, может наркотики и есть твоё связующее звено. Смотри: Янг, Сесил, Греко, Бакстер — это точно наркотики. Я думаю, если покопать в истории Вилсона и Лосевского, тоже можно что-то найти. Особенно у Лосевского — на ровном месте вены не режут.

— А Бакстер?

— Типичный торчок, — отмахивается Мэттьюз.

— Только когда его взяли после убийства Анжелины, он не был под кайфом, — задумчиво говорит Ригг. — Хотя это было бы самым подходящим временем заторчать. Стресс и все такое.

— Может, планировал бежать из города, решил не рисковать с развлечениями. Ну — или просто не успел.

— Возможно. Слушай, давай вот что...

Договорить Ригг не успевает — звонит мобильник. На экране отображается номер Синга.

— Это про Хоффмана, — говорит Мэттьюзу Ригг. — Минуту.

Минутой позже они уже выбегают из участка. Ригг мчится к машине, Мэттьюз едва поспевает за ним, натягивая куртку.

— Мать твою, Ригг, что случилось?

— Хоффман спятил, вот что! — зло бросает Ригг, открывая машину. — Честное слово, я убью все-таки Синга...

— А что Хоффман? — спрашивает Мэттьюз, пристегиваясь ремнем.

— Привел домой Бакстера, прикинь. Девять часов назад. И Синг, скотина, не счел нужным сообщить мне сразу же! Решил, это неважно!

— Бакстера? Сета Бакстера? — искренне обалдевает Мэттьюз. — Зачем?

— Представления не имею. И представления не имею, что сейчас там творится. Но ничем хорошим это закончиться не может.

Мэттьюз задумчиво кивает, нахмурившись. По дороге к Хоффману они молчат.

***

Марк просыпается от дичайшей головной боли — ему кажется, что череп взламывают, с грохотом и скрежетом, как в дверь ломятся. Через пару минут до него доходит, что в дверь действительно ломятся, и из коридора даже доносятся знакомые голоса.

— Хоффман, ты там живой? — орет Ригг через дверь.

— Минуту! — орет в ответ Марк. — Успокойся!

Грохот стихает, но открывать дверь он не спешит. Сначала идет в туалет отлить, потом чистит зубы. Затем хватает стопку чистой одежды и все-таки принимает наскоро душ, решив, что Ригг может подождать. Выйдя из ванной, он бросает беглый взгляд на Бакстера, который, конечно же, проснулся от грохота и сидит на своем одеяле, тупо таращась на дверь.

— Тебе надо ссать? — спрашивает Марк. Когда Бакстер качает головой, Марк зло бросает: — Тогда притворись покойником.

Бакстер покорно ложится обратно на одеяло и переворачивается на бок, подтягивая колени к груди. Марк открывает дверь и сталкивается лицом к лицу с совершенно взбешенным Риггом, за спиной у которого стоит Мэттьюз — с рукой на кобуре револьвера.

— Чего надо? — мрачно спрашивает Марк.

— Проверяем, жив ли ты, — сквозь зубы цедит Ригг, заглядывая в квартиру через плечо Марка.

Марк демонстративно отступает в сторону. Ригг безмолвно открывает рот и тут же закрывает, таращась на Бакстера, который послушно притворяется спящим.

— Марк, — в конце концов выдавливает Ригг, — он-то живой?

— Да что ему сделается. Всех нас переживет. Ригг, слушай, раз уж ты здесь, можешь сделать доброе дело?

— Давай, — все так же сдавленно говорит Ригг. Кажется, все ещё не совсем верит в то, что видит.

— Мне перекрыли доступ к нашему серверу, пока я «в отпуске». Можешь войти со своего аккаунта и загрузить мне форму для согласия на раскрытие медицинской информации?

— Зачем?

— Да вот — неплохо бы узнать, когда гипс снимать. Заодно спросить, какой идиот его выпустил из больницы в таком состоянии. С гипсом на руках.

— Хорошо, — окончательно теряется Ригг. — Слушай, Хоффман. Мне это не нравится.

— А мне, можно подумать, нравится, — сквозь зубы цедит Марк, невольно дернув плечами.

От слишком резкого движения виски снова простреливает болью, и он плетется на кухню заваривать кофе. Ригг и Мэттьюз идут за ним по пятам, бросая настороженные взгляды на Бакстера, который лежит тихо, уткнувшись лицом в загипсованные руки.

— Ноут мой у меня в спальне, под кроватью. Принтер там же...

— Марк, — понизив голос, говорит Ригг, — слушай...

— Я тебя обязательно выслушаю. Но сначала ты распечатаешь форму, а я сделаю кофе. Мэттьюз, хочешь тоже сделать доброе дело? Раз уж ты все равно здесь. В прихожей — видел мешок? Будь добр, донеси его до мусоропровода, только ради бога, не развязывай. Там клопы.

Марк заваривает кофе, заливает его в термокружку и садится за стол, прислушиваясь к негромкому шелесту принтера из спальни и шуму воды из туалета — вернувшись, Мэттьюз застревает там надолго, отмывая руки.

Подписать форму занимает у Бакстера ещё добрых пять минут: он сначала неловко пытается сжать авторучку меж загипсованных кистей, потом сдается — берет её в зубы и сосредоточенно выводит своё имя, прижимая лист бумаги к полу.

— Все, идем, — устало говорит Марк, забрав у Бакстера форму.

— Ты его здесь, что ли, оставляешь? Одного? – окончательно охреневает Мэттьюз, даже не заботясь о том, чтобы понизить голос.

— Мне его выставить в коридор на полдня?

— М-м-м. Слушай, ну хорошо, но мне кажется, мы могли бы взять его с собой, — осторожно, как опасному душевнобольному, предлагает Ригг. — Подыскали бы ему что-нибудь... Я мог бы позвонить Сестрам Милосердия. Ну, или в Армию Спасения.

Марк косится в сторону Бакстера, который снова свернулся в клубок на одеяле и лежит неподвижно, но явно прислушивается к происходящему.

— Звони, — безразлично бросает Марк. — Когда будешь с ними разговаривать, не забудь упомянуть, что он не владеет руками и, соответственно, его надо одевать, раздевать, брить, чистить ему зубы, кормить с ложечки и подтирать задницу. Заодно можешь упомянуть, что у него есть склонность к внезапным приступам физической агрессии и он вполне способен без малейшей провокации разбить человеку череп. Сестры будут в восторге, я уверен.

— А у тебя кто его будет одевать и подтирать?

— Иди нахуй.

— Ясно.

Когда они заходят в лифт втроем и двери закрываются, Мэттьюз подает голос:

— Хоффман. Я все-таки спрошу — ты спятил? Ты забыл, с кем имеешь дело? Он тебя убьет.

Марк равнодушно пожимает плечами:

— Пусть попробует.

— Ты помнишь, как он вел себя на суде? — не отвязывается Мэттьюз.

Марк молча кивает. Конечно же, он помнит. Он даже помнит, как перед вынесением приговора, Бакстеру дали возможность обратиться к семье погибшей. Бакстер, естественно, не сказал ни слова— просто смотрел на Марка бешеными зелеными глазами, а потом подался вперед всем телом. Его удержал судебный пристав, рванув за наручники.

Какое-то время Мэттьюз тоже молчит, явно прикидывая, стоит ли говорить что-то вслух. Потом, уже по дороге к машине, не выдерживает и выпаливает:

— У Бакстера была судимость. До Энджи.

«Вот как, — отрешенно думает Марк. — А вот это уже интересно».

— И ты не счел нужным сказать мне об этом раньше? Например, когда Энджи ещё была жива?

— Когда Энджи была жива, я не знал. Узнал после суда уже. А подробностей до сих пор не знаю — закрытая информация: судили его, ещё когда был малолеткой, десять лет. Или одиннадцать.

— Да? — почти беззвучно отзывается Марк. — Где ты это взял?

— Джейсон Холден рассказал. Он был председательствующим судьей как раз. Про само дело ничего не рассказал — неразглашение, сам понимаешь, но сказал, что не удивлен. И упомянул, что благодаря Бакстеру чуть не загубил свою карьеру. Потому что имел неосторожность сказать на людях, что неплохо бы ввести в употребление электрический стул детского размера, специально для некоторых. Какой скандал после этого вышел, ты можешь себе представить — Холдена с дерьмом смешали активисты и защитники прав всех несчастных...

Марк задумчиво кивает. Холдена он знает — его в участке пренебрежительно именуют «кисулей», за излишнюю мягкость в приговорах. Неплохо бы узнать, что именно взбесило «кисулю» до такой степени.

Хотя сейчас уже поздно, конечно. Вот шесть лет назад — было ещё не поздно.

— Подбрось меня в госпиталь Святого Варравы, — просит Марк, — поговорю с его лечащим врачом. Узнаю, когда гипс снимать. Я бы сам — но голова раскалывается так, что нихрена не вижу.

— Марк, — тихо говорит Ригг. — Слушай. Про Бакстера. Не надо, а? Давай что-нибудь придумаем. Помнишь, как ты сам говорил — если не можешь прокормить, нехрен заводить?

— Да много ли он сожрет, — отзывается Марк безучастно.

— Ты знаешь, о чем я.

— Ты тоже. И вообще — это бессмысленный разговор, Ригг. Доедать у меня уже нечего.

***

Мэттьюза Ригг подвозит до участка и просит возобновить работу над делом Марка Вилсона — второй жертвы Конструктора. После этого Ригг увязывается в госпиталь вслед за Хоффманом, решив воспользоваться возможностью и проверить теорию Мэттьюза — узнать, употреблял ли Бакстер наркотики и в каких количествах. Хоффман не возражает.

Доктора Линн Денлон они находят в больничном кафе: красивая смуглая женщина сидит за столиком у окна, прислонившись щекой к стеклу. Нетронутая тарелка с салатом отодвинута в сторону.

Ригг показывает ей свой бейдж. Денлон выпрямляется на стуле и даже рассеянно улыбается.

На форму с согласием она бросает один-единственный беглый взгляд. Впрочем, на Ригга и Хоффмана она тоже особо не смотрит и, кажется, все ещё полностью погружена в какие-то свои мысли.

— Да, конечно, я помню Бакстера. Операцию проводила не я — для этого требовался другой специалист: смещение костей, поврежденные суставы — надо сказать, ему крупно повезло, что удалось сохранить руки... впрочем, до сих пор неизвестно, будут ли они работать. А я занималась абдоминальной травмой.

— Ясно. И именно вы его выписали с загипсованными руками? — уточняет Хоффман.

Денлон пожимает плечами.

— Нет. Не я. Ари, который выписал его, сейчас в отпуске, но, как я понимаю, у него не было выбора. У нас не хватает мест. А у Бакстера было жилье, к нему приставили соцработника, который должен был заходить дважды в день, чтобы...

— Брить, кормить и подтирать, — мрачно заканчивает за неё Ригг.

— Ну да. — Денлон хмурится, не поднимая взгляда. — Что-то случилось?

— Неважно. Когда гипс можно снимать? — Выражение на лице Хоффмана совершенно зверское — как будто готов сейчас же вернуться домой и оторвать вышеупомянутый гипс Бакстера вместе с руками.

— Через пять дней. Есть ещё вопросы?

— Он употреблял наркотики? — спрашивает Ригг.

— Нет. Не думаю. Он даже от морфина всегда отказывался. Говорил, не хочет рисковать зависимостью — лучше потерпит.

Хоффман, кажется, удивлен. Ригг, надо сказать, тоже:

— Всегда?

— Да. Я просмотрела его карту, когда его доставили в последний раз — хотя я и так помнила его достаточно хорошо. Необычный парень.

— Чем? Тем, что отказывался от морфина? — уточняет Ригг.

— И этим тоже. И вообще, немного странный. Первый раз он попал к нам шесть с половиной лет назад — со сломанными ребрами. Кто-то пытался ограбить автосервис, где он работал механиком. Он полез в драку, прогнал их.

— Их? — с интересом спрашивает Ригг.

— Да. Их было трое. Или четверо? Не помню. Но помню, что владелец навещал его дважды. Принес цветы и очень ругался. Говорил: «Правила для тебя не писаны, да? Ты совсем тупой? Деньги у меня застрахованы, знаешь ли, а руки твои у меня одни такие».

Хоффман кривится, но ничего вслух не говорит.

— Второй раз, — продолжает Денлон, — он попал к нам через полгода. На тот раз с заражением крови — воспалилась новая татуировка. Как сейчас помню: кельтский крест, змея под ним — и все это вздулось и распухло так, что смотреть было страшно. Я даже практикантов привела, чтобы показать. От морфина он опять отказался... А, ещё тогда к нему девушка приходила, красивая очень. Тоже ругалась, говорила: «Что ты с собой вытворяешь?»

— А он что? — негромко спрашивает Ригг.

— А он сказал: «Не сердись. Это же про тебя». Взял её за руку, прижал к этой татуировке и сказал: «Не уходи». Она долго с ним сидела. Смотрела, как он спит, даже сама уснула на пару часов — прямо на стуле у его койки. Я ещё помню, что подумала, как ей повезло.

— В каком смысле? — Ригг чувствует, что перехватывает дыхание — как петлю на шею набросили. А на Хоффмана он даже взглянуть опасается.

— Ну... что вот... — тихо отвечает Денлон. — Что это, наверное, очень здорово — когда ты нужна кому-то до такой степени. А потом, месяц спустя, увидела новости и подумала — упаси боже. Хорошо наоборот, когда ты никому особо не нужен...

Впервые за весь разговор она поднимает взгляд на искаженное ненавистью лицо Хоффмана и осекается, прикрыв рот рукой, когда до неё наконец-то доходит, кто именно пришел расспрашивать её о Бакстере.

— Простите, — через силу выдавливает Денлон. — Простите, ради бога, я ... не узнала вас. Извините.

Она поспешно отодвигает стул, поднимается на ноги и готовится сбeжать, когда пальцы Хоффмана сжимаются вокруг её запястья. Денлон застывает неподвижно. Лицо Хоффмана приобретает обычное безразличное выражение.

— Ничего, доктор Денлон, — спокойно говорит ей Хоффман, так и не отпуская её руку. — Не стоит извиняться, вы ничего страшного не сказали. Но может быть, вы скажете мне, где Бакстер делал свои татуировки?

— Я не помню.

— Я бы удивился, если бы вы помнили, — мирно соглашается Хоффман. — Но вы наверняка сообщили об этом случае в департамент здравоохранения?

— Да, конечно. — Денлон предпринимает безуспешную попытку высвободиться из его хватки.

— Значит, у вас должны быть записи. Посмотрите, пожалуйста, будьте добры.

Через полчаса они с Риггом выходят из больницы. Ригг почти уверен, что доктор Денлон выдохнула с облегчением, когда они свалили. Сам он облегчения не испытывает, когда видит, как Хоффман бережно прячет в карман адрес «Бармаглота» — тату-салона, где Бакстер шесть лет назад подцепил заражение крови.

— Подвезешь? — спрашивает Хоффман.

— Марк, зачем это тебе? Ты же понимаешь...

— Я понимаю, — обрывает его Хоффман на полуслове. — Я все знаю, Дэниэл. Я даже знаю, что, убей я Бакстера сегодня — легче от этого никому не будет, кроме разве что налогоплательщиков, потому что будет одним дармоедом меньше. Но мне на них плевать, и я не хочу убивать Бакстера, и я знаю, что прошло шесть лет и поздно пытаться даже справедливость восстанавливать... я ничего этого не хочу, мне не нужно правосудие, мне даже не нужен труп Бакстера. Я просто хочу понять. Понять, как это все было — тогда. Просто — понять. Я не так уж много прошу, тебе не кажется?

Ригг опускает взгляд. Да, пожалуй, Хоффман прав — не так уж это и много, только...

— И что потом? Допустим, ты будешь копаться в мозгах у Бакстера, в его жизни и все поймешь. Ты будешь точно знать, почему и как. И что дальше?

— Представления не имею, — пожимает плечами Хоффман. — Дальше, наверное, ничего не будет. Но до этого самого «ничего» ещё дойти нужно.

Какое-то время Ригг молчит, обдумывая услышанное. Наверное, он понимает это... и страшно даже представить себе, что бы он сам делал и как бы метался, если бы что-то подобное случилось бы с Трейси...

— Отец Нэйт его знал, — в конце концов сообщает он. — Говорит, знал брата его тоже. Может, попробуй, найди брата...

— Как зовут брата? — мгновенно спрашивает Хоффман.

— Не знаю. Спроси у Нэйта. Только сначала я тебя отвезу домой — тебе ещё Бакстера брить и кормить. Ну, — поправляется Ригг, заметив дикое выражение на лице Хоффмана, — хотя бы кормить.


***

Домой Марк идет не сразу, сам не зная, почему. Может, просто оттягивает бритьё и мытьё Бакстера до последнего или действительно хочет помочь Риггу и Мэттьюзу, которые окончательно запутались в его записях. Ригг, оставив Хоффмана в участке, сразу же сбегает домой, — правда, клянется, что ненадолго. Раннериз путается под ногами, пытается придумать удачную шутку про «Марка и Марка» и в конце концов, когда Мэттьюз убивает его взглядом, умолкает.

Марк молча достает свои записи из стола и сразу же понимает, почему Мэттьюз и Ригг застряли — даже он сам читает собственные записи с трудом.

Впрочем, помнит он совершенно все: обгоревшее тело Марка Вилсона (программист, рост пять футов семь дюймов, вес 146 фунтов, возраст 39 лет) было обнаружено через два дня после его гибели. Задача, которую поставил перед жертвой Конструктор, была достаточно проста: при светe единственной свечи считать номера со стен комнаты и подобрать код к замку сейфа, в котором хранился антидот от медленно действующего яда. Задачу несколько усложнял тот факт, что все тело Вилсона было покрыто воспламеняющимся веществом...

Анализ состава этого вещества сразу же привел в тупик. Сейф тоже оказался бесполезен — куплен в «Мистере Ки», оплачен наличными и доставлен в пустой дом. Покупателя старый китаец не помнил и вообще заявил, что все белые люди для него выглядят одинаково.

— Отлично, — бурчит Мэттьюз. — А код к сейфу хотя бы подобрали?

— Да, — отвечает Марк. — День смерти Сесила.

— Отличненько. Он ещё и знаменательные даты отмечает, — вздыхает Мэттьюз. — Наверняка помнит все дни рождения и все годовщины — мечта любой бабы.

— Если не считать мелочей вроде медвежьих капканов наизнанку, — хмыкает Марк. — Давай, удачи.

По дорогое домой Марк заходит в «Уолгринз». Кассирша-китаянка смотрит на него с некоторым недоумением, пробивая чек за зубную щетку, две упаковки «Буста», пачку соломинок для коктейля, упаковку трусов, полдюжины носков, две майки и две пары штанов на резинке.

— Мне кажется, вам малы будут, — говорит она, окинув сначала штаны, потом Марка оценивающим взглядом.

— А мне кажется, это не ваше дело.

Китаянка вспыхивает и очень долго и занудно — и наверняка в отместку — проверяет цену на соломинки, на которых нет ни ценника, ни штрих-кода.

Похоже, Бакстер ему встанет в копеечку, задумчиво размышляет Марк, прикидывая стоимость приобретенного в бутылках скотча. «Уолгринз» обошелся в две с половиной бутылки. Если взять такси до дома...

Такси Марк все же ловит — одна мысль об общественном транспорте, где его будут толкать или даже просто ненароком касаться незнакомые люди, способна вызвать приступ плохо контролируемой ярости.

Когда Марк выходит из лифта, то замирает на секунду с пакетами в руках. Из-за дверей в его собственную квартиру на всю катушку орет «Маста Эйс». Марк хмыкает: не так уж и беспомощен Бакстер, все-таки умудрился включить телек. Он открывает дверь, швыряет покупки у входа. C интересом заглядывает в гостиную и снова обалдевает: Бакстер, в чем мать родила, зажмурившись, заведя загипсованные руки за затылок, качает пресс.

Марк хватает пульт с кресла и отключает телек. Бакстер мгновенно замирает в неловкой позе и настороженно смотрит на Марка.

— Любишь быть красивым? — негромко спрашивает Марк. — Или это — новая привычка — сверкать голым задом, потому что понравилось быть дырявым?

Бакстер вспыхивает, как мальчишка, подтягивает голые ноги к груди и тянется за одеялом.

— А телек не стоит слишком громко включать, — спокойно добавляет Марк, — это неуважение к соседям. Вот когда снова окажешься в каком-нибудь заброшенном доме на отшибе — тогда на здоровье.

Бакстер неловко пытается завернуться в одеяло — без особого успеха. Марк морщится, когда слышит шум воды в душе, и направляется прямиком туда. С некоторым облегчением понимает, что Бакстер все-таки справился с туалетом и душем самостоятельно, только что трусы снова натянуть не смог. Да и воду — включить-то включил, а выключить уже не получилось.

Марк закрывает кран и, миновав Бакстера, заходит на кухню, где сталкивается с ещё одним сюрпризом. Бакстер все-таки влез в холодильник, извлек оттуда картонку с яйцами и даже разбил три штуки на грязной тарелке.

Марк обреченно вздыхает, стряхивая яичную скорлупу в мусорный ящик. Бакстер неловко топчется в дверях кухни, умудрившись обмотать одеяло вокруг бедер, и вопросительно смотрит на Марка.

— Сырые яйца ел? — спрашивает Марк.

Бакстер кивает в ответ — едва заметно.

— Отлично. Теперь познакомьтесь. Сет, это сальмонелла. Сальмонелла — это Сет.

Бакстер озадаченно моргает.

— Забудь, — машет рукой Марк. — Трусы на тебя надеть?

Бакстер краснеет до кончиков ушей, но все-таки снова кивает в ответ.

— Ладно. — Марк приносит одежду на кухню. Бакстер стоит столбом и все ещё таращится на него, как огромная собака на нового и не слишком понятного хозяина. Марк со вздохом спрашивает: — Как насчет остального? Зубы чистить и бриться будем сегодня?

Уши Бакстера становятся пунцовыми. Насколько Марк понимает, это означает, что бриться и чистить зубы все-таки придется.

***

По дороге домой Ригг забегает в цветочную лавку и хватает букет ярко-оранжевых лилий. Он хотел розы, но розы были настолько облезлыми, что дарить такое уродство в качестве извинения не представляется возможным. Выбрать бутылку вина занимает около получаса — к своему ужасу, он не помнит, что именно любит Трейси, хотя она ему говорила несколько раз. В конце концов он покупает айсвайн и надеется, что не слишком промахнулся с выбором.

В голове царит удивительная пустота: Ригг уже не думает ни о Вилсоне, ни о колючей проволоке, ни о Бакстере. От выходного осталось полдня, и будь он проклят, если не проведет каждую оставшуюся секунду с Трейси, даже если она до самого вечера будет лупить его лилиями по морде; впрочем, он-то знает, что не будет. Удивительная женщина на самом деле — даже голоса не повышает особо. В отличие от матери, которая орать была горазда — и сказать ей было чего, причем много...

Трейси возится на кухне, нарезает салат. Ригг замечает, что её пальцы дрожат, и молча показывает ей букет лилий.

— Какие хорошие, — рассеянно говорит она, едва глянув на цветы. — Поставь в вазу. Порошок для цветов есть?

Ригг чертыхается, когда понимает, что пакет с порошком он по дороге выбросил, не поняв, что это такое. Трейси ловит его взгляд и улыбается уголком рта.

— Значит, завянут до завтра.

— К черту, пусть вянут, — отмахивается Ригг, — завтра принесу новые.

— Давай купим цветы в горшках, — предлагает Трейси. — Когда решишь просить прощения, просто выберешь горшок с цветком и принесешь в спальню. Так будет экономнее.

— М-м-м, при чем здесь?.. Я просто так. Потому что ты же такая вот ...

— И потому что ты провел полдня на работе, — Трейси сосредоточенно кромсает огурец. — Предлагаю кактусы и бамбуковые ростки — они не требуют ухода.

— Злишься? — спрашивает Ригг, чувствуя, что теряет территорию, причем как-то очень стремительно.

Трейси оставляет огурец в покое и поднимает на Ригга холодный взгляд.

— Дэниэл. Мне кажется, ты выбираешь задания с расчетом — как максимально быстрее и эффективнее свести меня с ума.

— Я их не выбираю! — возмущается Ригг.

Трейси недобро щурится.

— Значит, это не ты был единственным добровольцем в вашем отделе, вызвавшимся для тренинга по спецвооружению и тактике? Почему, скажи мне, твои любимые Хоффман и Мэттьюз туда не лезут? `

— Хоффману дай бог обычную фитнес-проверку пройти, — хмыкает Ригг. — А от одной мысли о Мэттьюзе со снайперской винтовкой мне становится грустно.

— Зато мне сейчас очень весело, — обрывает его Трейси.

Ригг обескураженно вздыхает. Он не понимает, как ей это удается — как это вообще женщинам удается — вытворять такие вот штуки со словами, что даже и ответить нечего, хоть и очень хочется.

Трейси взвизгивает, когда Ригг отнимает у неё нож и бесцеремонно подхватывает её на руки. Подхватывает легко — и она замирает у него в руках, охватив ногами за бедра и прижавшись подбородком к его плечу.

— Дэниэл...

— Все будет хорошо, — шепчет ей на ухо Ригг. — Вот сейчас — у нас все будет хорошо. Сейчас я отнесу тебя в спальню. И раздену. А потом у нас будет секс. А потом мы вернемся на кухню и доедим твой недорезанный огурец.

Он улыбается, когда Трейси прижимается щекой к его щеке, трется, обнимает за шею. И дивится тому, какая она легонькая — хоть на край света можно унести, и так и унес бы, из этого идиотского города с колючей проволокой и медвежьими капканами и ...

Ригг замирает в дверях спальни, все ещё не спуская Трейси с рук. Она упирается ладонями ему в грудь и ловит его взгляд.

— Ты думаешь о деле.

— Я...

— Ты.

— Я же не специально!

— Отпусти меня, пожалуйста, — просит Трейси. — Вот сию же секунду отпусти.

Ригг со вздохом слушается. Трейси поправляет на себе тонкую маечку и садится на кровать, охватив себя руками. В его сторону она даже не смотрит.

— Прости, — виновато говорит Ригг, — я не хотел! Оно само! Я просто внезапно понял, по какому принципу Конструктор выбирает жертв!

— Пока держал меня на руках, — спокойно уточняет Трейси. Ригг видит, что её плечи слегка вздрагивают, и уже готов убить себя не сходя с места, пока до него не доходит, что Трейси беззвучно смеется.

— Скажи кому — не поверят же! — Трейси машет рукой. — Что с тебя взять. Хочешь возвращаться на работу — иди. Все равно выходной не удался.

— Я быстро, — обещает Ригг и тут же спохватывается: — Ты точно не возражаешь?

— Не возражаю, зачем ты мне такой? Мы с огурцом прекрасно проведем время.

***

Когда Марк добирается до «Бармаглота», вывеска в витрине уже погашена, но дверь всё ещё приоткрыта. Марк заглядывает внутрь и окидывает салон взглядом. В одном из кресел, примостив бутылку пива между колен, спит тощий рыжий бледный мужик. И даже мирно похрапывает. Марк с интересом вглядывается в веснушчатое лицо — не узнает.

Стены салона оклеены дизайнами татуировок, и Марк растерянно моргает, думая, что такое обилие безвкусицы, собранное в одном месте, уже не вызывает отвращения — наоборот, завораживает. Впрочем, на стенах не только дизайны — Марк примечает два плаката с цитатами.

Моё тело — это журнал, мои татуировки — это моя история. Джонни Депп.

И ещё одна, знакомая с детства:

— Этой ужасной минуты я не забуду никогда в жизни! — сказал Король.
— Забудешь, — заметила Королева, — если не запишешь в записную книжку.


— Эй, — негромко говорит Марк.

Мужик подскакивает в кресле и ловко подхватывает бутылку, не давая ей упасть.

— Твоё заведение, или просто здесь работаешь?

— Моё заведение, — на удивление трезво отвечает мужик. — Мистер Бармаглот к твоим услугам. Но мои друзья зовут меня Джа! Что делать будем? Сердечко или рыбку?

— У меня есть пара вопросов.

Мужик нехорошо скалится.

— Моё время дорого стоит. Сто долларов в час.

— В таком случае страшно подумать, сколько ты заработал на Сете Бакстере.

Марку даже не приходится доставать бейдж из кармана, потому что Джа мгновенно оживляется.

— Сет! Мой старый добрый друг, как же он там? Нет, ну надо же!

— Давно не виделись, я полагаю?

— Шесть лет! — Джа шумно зевает, прикрыв рот ладонью. — Вроде того. А чего?

— Ясно. Тебя не интересовало, куда девался твой старый добрый друг?

— Конечно, интересовало! — возмущается Джа. — Ужасно интересовало! Я на все готов был, чтобы найти его!

— Даже на то, чтобы начать читать газеты и смотреть телевизор? — мирно спрашивает Марк, без приглашения усаживаясь в кресло напротив Джа.

— На все, что угодно — кроме этого. Не люблю я это дело. По большому счету, все, что мне надо — у меня здесь. — Широким жестом Джа указывает на стены, полные русалок, звезд, сердец, роз и колючей проволоки. — Нет, а что случилось-то?

— В тюрьме он был.

— О как. Я ведь так и думал! — Джа не то расстраивается, не то радуется собственной правоте. — Бедняга! Но я так и знал, что этим все закончится! Он же за неуплату налогов сел, да? Бестолковый он ужасно! Зарабатывал много, а сколько платить с этого — никогда не мог понять. Потом нашел себе женщину, которой просто отдавал зарплату — и пусть она и с налогами возится. Помню её. Красавица была! A он-то! Он-то довольный был, как свинья в навозе — говорил, детишки вот будут когда-нибудь. — Джа смотрит на Марка немного жалобно. — Она не дождалась ведь его, а? Наверняка нет! Кто же шесть лет будет ждать?

Марк ничего не отвечает. Молча слушает историю, которую Джа придумывает сам для себя на ходу, и ему кажется, что речь идет не о Бакстере, не об Энджи — о ком-то другом. О незнакомых ему людях, с которыми его ничего никогда не связывало.

— Жаль, — резюмирует Джа. — Ох, как жаль. У них были бы красивые дети.

Слова отдаются в груди тупой болью, которая расползается по всему телу тонкими злыми нитями.

— Бакстер, я так понимаю, любит быть красивым, — хмыкает Марк. — Судя по тому, сколько денег он вбухал на свои татуировки.

— Любил бы быть красивым, делал бы красивые татуировки 3D. Крылья там, русалок опять же. А он цапал хрен знает что. Ему главное — чтобы было о чем-то. — Джа снова оживляется. — Вот те, что у пояса — ты видел?

— Видел, — Марк пытается припомнить, где ему встречалось такое раньше. — Это же нацистские?

— Не, чувак. Нацистские — они другие немного, не так идут. Эти — просто молнии. Типа — непредсказуемость богов-громовержцев. На одном плече — Барон Суббота, защитник всех убийц и головорезов, понимаешь ли. На другом плече — Веселый Роджер, Сет любил черепа, черепа — это про время, сколько его осталось и как ему счет вести. Дракон на боку — это про огонь. А потом, как он с девушкой начал встречаться со своей, выбил звездочки на плечах. Знаешь, как моряки любили, чтобы звезда полярная всегда домой вела. Он аж две сказал делать, одну для себя, другую — для неё.

Марк прикрывает глаза. Ему кажется, что Джа вот-вот сведет его с ума — вот просто так, ничего особого не сказав. И от мысли, что у Бакстера до сих пор на одном плече осталась звезда для Энджи, становится невыносимо мерзко. Он вдыхает и выдыхает — ровно и мерно, заставляя себя успокоиться.

— А последняя? Та, после которой он заработал себе инфекцию?

— Не напоминай, — морщится Джа, — чуть не разорился я! Мудаки из здравоохранения мне потом мозги два месяца потрошили, ассистента пришлось уволить, курсы проходить... А татуировка все равно хороша вышла. Он очень хотел именно такую. Чтобы крест кельтский обязательно, и над змеей. Понимаешь, да? Это же четыре стихии, — Джа увлеченно машет дряблой конопатой рукой, — и вот то, что их вместе держит, а то, что вместе держит — жизнь дает. И все это — над змеей. Победа над грехом, что называется. Вот он очень это хотел, сказал — это про неё. Девушку его.

Джа негромко смеется, прикрыв глаза.

— Девушка добрая у него была. Понимаешь, она была не такая как мы с ним, не белый мусор из трейлерного парка. Она другая была. Хорошая девочка, домашняя. Такие обычно не любят всякие наколки, особенно с черепами, а эта не возражала, только смеялась. Говорила, что просто любит на него смотреть. — Губы Джа растягиваются в идиотской улыбке. — Мы как-то выпили втроем. Ну — вернее мы с девочкой. Сет, как обычно, пил воду из-под крана, но все равно — как втроем. Она говорила, что любит смотреть на него. Как он спит. Или как отжимается или пресс качает — можно часами на это глядеть, завораживает...

Марк резко поднимается на ноги и, не прощаясь и не оборачиваясь, идет к выходу.

— Чувак, — спохватывается Джа, — погоди! Я ж спросить забыл — ты Сету-то кто будешь? Брат, что ли?

Марк не отвечает. С грохотом закрывает за собой дверь и направляется к машине. И тоскливо думает, что Ригг был все-таки прав, и Мэттьюз тоже был прав, и не надо было даже начинать копаться в этом всем — например, в том, что означают черепа, звезды и змеи Бакстера. Потому что — поздно, поздно. Ничего они уже не означают.

***

— Смотри, — Ригг азартно раскладывает фотографии трупов на столе между бумажными стаканами с кофе и коробкой пончиков.

Мэттьюз, Раннериз и Керри устало вздыхают, все ещё не понимая, что нашло на Ригга и почему он в свой выходной не сидит дома с женой, как полагается.

— Я смотрю, — уныло говорит Раннериз. — Пончики уже никогда не будут прежними.

— Ты на людей смотри! Теx, кто был в ловушках! Видишь закономерность, если исключить Бакстера?

— Нет.

— А ты ещё раз посмотри. Вилсон — сто пятьдесят фунтов. Янг — сто десять?

— На какой планете? — фыркает Керри. — Сто максимум. Диета Дженни Крэк работает, смотрите и восхищайтесь.

— Сесил — сто двадцать пять. Лосевски — сто тридцать. Видишь? Нет никого тяжелее ста пятидесяти фунтов! О чем тебе это говорит?

— Э-э-э... о том, что наш маньяк — ленивый мудак? — предполагает Раннериз.

— Или не особо крупный, — отвечает Ригг. — Или не особо здоровый.

— Погоди, — спохватывается Мэттьюз, — а Греко? Он жирный!

— А он не был в ловушке! — азартно возражает Ригг. — Соответственно, его не надо было поднимать, сажать куда-то и так далее. Положили на пол, ключик в глотку затолкали — и все. Даже Вилсон, который сто пятьдесят фунтов, был просто обмазан этой огнеопасной дрянью, но для этого его не нужно было поднимать, достаточно перевернуть. Я считаю, что наш убийца физически не способен поднять больше ста тридцати фунтов.

— А Бакстер? — предсказуемо спрашивает Мэттьюз.

— А вот хрен знает. Бакстер, по-моему, это единственное исключение из правила. Я не могу его объяснить, пусть пока в сторонке полежит, потом поймем, что там было.

— Хорошо, — соглашается Мэттьюз, — тогда вернемся к Вилсону и Греко. Если наш мудак был не способен их поднять, каким образом он доволок их до места игры?

— А. Вот сейчас начинается самое интересное, — ухмыляется Ригг. — Вилсона, насколько мы поняли, Конструктор прижал прямо в его же собственной машине. Нужно было только сдвинуть на соседнее сиденье. А потом, бессознательного — от машины можно на тачке какой-нибудь довезти до пункта назначения. Греко можно было тупо заманить в этот дом...

Керри хмурится.

— Дэниэл, не обижайся, но мне кажется, ты хватаешься за соломинки. Это раз. И я не понимаю, почему ты решил исключить Бакстера из анализа — это два.

Ригг чувствует, что начинает раздражаться.

— Потому что выпадающие данные анализируются отдельно!

— Стесняюсь напомнить, но ты не в школе, — сухо говорит Керри. — Это там можно выбрасывать выпадающие данные, и поэтому все гауссовы кривые идеальной формы.

— Иди нахуй! — Все вокруг ржут. Ригг не выдерживает и тоже усмехается. — Черт. Извини. Слушай, я знаю, это просто теория, но надо же с чего-то начинать.

— Хорошо, — устало говорит Керри, — если ты прав, то мы сузили круг подозреваемых до человека неопределенного возраста и пола, неспособного поднять больше ста пятидесяти фунтов, возможны проблемы со здоровьем. Я считаю, это охуенный скачок вперед, такими темпами мы раскроем дело — ещё и ста трупов не будет. Можно, мы сейчас пойдем домой?

Ригг сдается — домой так домой. Правда, сначала он все-таки извлекает файл на Бакстера — освежить память, а заодно читает отчеты по токсикологии. Когда Ригг уже готов отправиться домой, поступает доклад от инженерных аналитиков. Ригг просматривает его, чувствуя, что вот-вот сойдет с ума — настолько все кажется диким. В отличие от обычных игр Конструктора, ловушка Бакстера была построена без малейшего шанса на выживание: механизм тисков для рук был никак не связан с самим маятником. Бакстер выжил чудом — заклинило спусковой механизм. Ригг с трудом подавляет желание позвонить Керри и Мэттьюзу, которые уже наверняка на полпути домой, и немедленно вызвать их обратно, ткнуть носом в этот самый доклад со словами «а я что говорил?» Впрочем, это может подождать до завтра.

По дороге домой он останавливается в «Уол-Март» и выбирает цветы в горшках. Ставит в тележку одну карликовую розу, три кактуса, лилию и ещё что-то синее и неестественно пушистое, которое выглядит почти искусственным. И решает, что это синее и пушистое будет для особых случаев.

Из цветочного его заносит в отдел снаряжения для туристических походов, где весь проход между полками ему перегораживает широкая спина. Какое-то время Ригг смотрит на эту спину и думает, что есть люди, которые занимают очень много места. И даже не потому, что такие огромные — а просто. Как никого вокруг не существует.

— Хоффман? Давно не виделись. В поход собрался?

Хоффман медленно разворачивается и смеривает его недружелюбным взглядом.

— Ты тоже за мной следишь? Совсем делать нечего?

— Я не слежу! — сразу же возмущается Ригг и указывает на цветы. — Я по делу!

— А.

— Честно. Следит за тобой Синг — вернее, должен, но, похоже, опять тебя потерял. А я — нет. В смысле, не слежу. Не сегодня.

Ригг сам не понимает, почему он оправдывается. Почему хочет, чтобы Хоффман поверил ему сейчас, что не все в жизни определяется расчётом или умыслом. Иногда — просто пути пересекаются по дороге домой. Просто потому, что мир тесен.

Впрочем, Хоффману, кажется плевать — он небрежно опускает коробку с надувным матрасом в свою тележку, где уже пристроено несколько пакетов питательных напитков.

Ригг понимающе кивает:

— Бакстер все ещё у тебя.

— Я не знаю, какого размера у него обувь, — задумчиво отвечает Хоффман. — Взять, что ли, одиннадцатый...

Лицо у Хоффмана какое-то странное, думается Риггу. Вроде бы и спокойное, но как неживое. Впрочем, вроде бы ему и помогает — делать что-то руками, заниматься какими-то идиотскими мелочами...

— Этот матрас не бери, — советует Ригг, — бери «Колман». Он тоньше, но такой же удобный, и утечки воздуха нет. А с этим — во-первых, его надувать заебешься без насоса, во-вторых, он за полночи сдувается.

Хоффман молча меняет коробки и направляется к кассам, по дороге прихватив пару ботинок одиннадцатого размера.

— Марк, — бросает ему в спину Ригг, — ты как?

— Отлично. Терапевт мне посоветовал найти себя. Я, видишь, начал с «Уол-Март», решил, что если найду — то неплохо бы со скидкой.

Ригг фыркает.

— А я весь выходной просрал.

— Тебе тоже не помешал бы надувной матрас. Потому что спать ты, я так понимаю, скоро будешь на коврике у кровати.

— Не говори. Что обидно — все без толку.

По дороге к автомобильной стоянке Ригг рассказывает Хоффману про расследование, смутно подозревая, что это несколько неспортивно — жаловаться на рабочие трудности человеку, которого отстранили от дела, хоть и временно. С другой стороны, мозгам Хоффмана он доверяет больше, чем Раннеризу и Керри вмести взятым...

— Понимаешь, — говорит Ригг, — чем больше я думаю над этим, тем меньше мне кажется, что это работа Конструктора.

Хоффман молчит какое-то время и, кажется, обдумывает услышанное. А Ригг ловит себя на том, что ответа он ждет, как оценки на экзамене. И если Хоффман сейчас скажет ему, что он бредит, то, наверное, надо будет действительно вернуться к начальной точке, включить Бакстера в анализ, пересматривать все заново...

— Мне кажется, ты прав, — отвечает Хоффман.

— Серьезно? — с облегчением переспрашивает Ригг.

— Ну да. Да и ты сам видишь: токсикология не совпала, да и ловушка какая-то уж очень грандиозная. У самого Конструктора все простенько: капкан, моток колючей проволоки, свеча и сейф... А тут кто-то явно решил выебнуться.

— Причем кто-то со средствами, — тоскливо говорит Ригг, — на мою зарплату, знаешь ли, такое не построишь.

Хоффман хмыкает.

— Ладно. Себя можешь из списка подозреваемых вычеркнуть в таком случае. Кто ещё у тебя есть?

— Ну, вот я думаю, что вас с Бакстером связывает. Кроме Энджи. И может, это был Длинный Шерман и его Смертники. Ресурсы есть. Мотив есть. Ты его помнишь?

Вопрос риторический: Ригг уверен, что Длинного Шермана и его банду Хоффман забудет нескоро — это было его первое дело, когда он работал бок о бок с федералами и успел разругаться в дым с Керри, тогда ещё новенькой девицей, которую назначили в качестве посредника между ФБР и полицейским департаментом. В итоге после двухмесячной работы результат был не особо утешительный: вместе с партией сорока пяти фунтов героина взяли троих людей Шермана. Остаток банды не удалось отследить, и даже точно установить её численность не получилось. А арестованные молчали, как проклятые.

— Может, Шерман на тебя обиделся? — предполагает Ригг. — Решил тебя устранить.

— Героин-то не я не выяснил, откуда пришел, — пожимает плечами Хоффман. — Да и чуваков его не я один брал.

— Но именно ты потом ломал руку Крошке Джорди, уговаривая его поделиться информацией.

— Да. Тут я сглупил, — сухо признает Хоффман. — Надо было глаза выдавливать… впрочем, к черту. Так что, думаешь, Бакстера они взяли только ради того, чтобы меня подставить?

— М-м-м. Не совсем. Я пошарил сегодня по архивам. Ходили слухи, что родители Бакстера работали на Шермана. Не-не, в Смертниках они не состояли, — добавляет Ригг, заметив обалделое выражение на лице Хоффмана, — так, среднего калибра пушеры. И, как говорили, влезли в долг, потому что нельзя совмещать удовольствие с работой. В итоге Шерман их убрал, но долг так и остался. Не то двадцать тысяч, не то тридцать...

— И что? Шерман хотел, чтобы их сынок родительский долг выплачивал, а Бакстер отказался? Так, что ли? — хмурится Хоффман.

— Нет. Стоимость маятника раза в два превышает долг. Я думаю, это уже было дело принципа. И возможность убить двух зайцев одним выстрелом. Тебя бы посадили за убийство Бакстера, а «свои» бы знали, что Бакстер расплатился за грехи родителей...

Хоффман снова пожимает плечами.

— Годная теория. Если хочешь мой совет, раздели эти два дела. Отдай маятник Тэппу, пусть он развлекается. Шермана он, конечно, на горячем не поймает — но хоть под ногами путаться не будет.

Не дожидаясь ответа, Хоффман катит тележку с «Бустом», матрасом и ботинками к машине. Ригг молча смотрит ему в спину, наблюдает, как тот загружает покупки в багажник. Спокойные, механические движения, хорошо отлаженные, привычные. Ригг невольно бросает взгляд на цветы в собственной тележке, уже представляя себе, как Трейси будет ржать над кактусами... а потом невольно представляет себе, как Хоффман подъезжает к собственному дому, возвращается с ворохом покупок в полупустую квартиру, где его ждет Сет Бакстер — и больше никого и ничего.

«Черт, чувак, как ты живешь? — невольно думает Ригг. — Как ты ещё не съехал с катушек, скажи, пожалуйста».

***

Дома Марк молча расставляет покупки по местам: ботинки остаются в прихожей, питательные напитки он относит на кухню, отвинчивает крышки с трех бутылок и рассовывает в них соломинки.

— Бакстер. Можешь жрать, если голодный.

В дверях кухни они с Бакстером сталкиваются плечами. Не то чтобы больно — скорее просто противно, но Марк только чудом удерживается от того, чтобы не впечатать Бакстера мордой в дверной косяк.

— Смотри, куда прешь, — зло бросает ему Марк.

Надувать матрас и стелить чистое белье Бакстеру уже нет никакого желания. Он отпинывает нераспечатанную коробку с матрасом к стене и уходит в спальню. Валится на постель в одежде и прикрывает глаза, стараясь не прислушиваться к тихим хлюпающим звукам — Бакстер высасывает содержимое бутылок с «Бустом» до самого дна. Главное, наверное, не думать о том, что это Бакстер. Можно попытаться представить себе, что это просто приятель разругался с женой, остановился на пару дней, чтобы сэкономить на мотеле — как Эрик Мэттьюз когда-то... Сколько лет назад это было, восемь? Нет, кажется, девять.

«Мы были совсем молодыми тогда».

Тогда ещё была Энджи, и Бакстером в её жизни ещё не пахло, а Эрик спал не на полу, а сдвигал оба кресла вместе и каким-то образом умудрялся задрыхнуть в совершенно неестественной позе, иногда даже ногами кверху. А Энджи, до неприличия бодрая и счастливая, приходила рано утром и приносила латте из «Старбакса», на троих. Ещё смеялась над Эриком — необидно, беззлобно, и Эрик сонно смеялся в ответ, сползая со сдвинутых кресел на пол.

Иногда они пили вместе — Мэттьюз и Марк, и Эрик пьяно жаловался: «Хоффман, почему я не встретил твою сестру на пять лет раньше, а? Какая женщина! Почему мне так чудовищно не повезло?» «Пять лет назад ей было шестнадцать, — буркнул Марк, — и твой труп бы не опознали». «Умер бы счастливым»,— хмыкнул Эрик.

В чем-то ему тоже не повезло, потому что это все-таки ужасно — когда самая охренительная женщина в твоей жизни — это родная сестра, и не хочется её никуда отпускать — как никогда не хотелось, чтобы она снимала отдельное жильё, как не хотелось, чтобы она с кем-то встречалась...

И которая была единственной, кто умел обнимать так, что не становилось тошно или противно — и не хотелось потом брезгливо отряхнуться.

Марк не особенно удивился, когда, через две недели после смерти родителей, разбирая вещи в их съемной квартире, он нашел конверт с именем Энджи, аккуратно выведенным материнским строгим почерком. Марк догадывался, что там — и оказался прав: родительские сбережения, облигации общей ценой в шестьдесят с лишним тысяч. Энджи, заглянув в конверт, немного испугалась. А потом пожала плечами, посмотрела на Марка и сказала: «Давай поровну. И все будет честно».

Марк покачал головой: «Мы оба знаем, что это они оставили тебе». «Не обязательно»,— возразила Энджи. «Совершенно точно. Тебя они больше любили».

Энджи мгновенно разревелась. Для неё все было просто: родители были хорошими, хорошие родители любят всех детей одинаково. Пришлось извиняться, хотя особой вины Марк не чувствовал. В чем-то он понимал родителей — сложно любить вот уж совсем одинаково, когда один ребенок — ласковый, добрый и нормальный, а второй не любит быть ни добрым, ни ласковым, и не любит обнимать родителей, не любит гладить кошек, не любит, когда его самого гладят по голове, не любит футбол и хоккей, не любит ничего из того, что любят нормальные дети. И сложно не отдать все, что у тебя есть, тому, кто добрый и нормальный... Энджи хлюпала носом. Наверное, думала, что Марк обижался на родителей. Марк не обижался — он слишком отстраненно воспринимал родителей, чтобы быть способным на обиду. Скорее он испытывал что-то вроде спокойной благодарности — за то, что его просто оставили в покое, за то, что обошлось без детских терапевтов и психологов — и диагнозов, которые прилипли бы на всю жизнь.

«Тогда ты оставь их у себя, ладно? — Энджи сунула ему в руки конверт. — На хранение. Ну и — если что-то надо будет, то бери».

Марк ничего не брал. Ни когда впервые покупал машину, ни когда его впервые отстранили от работы (без зарплаты — пока шло разбирательство по обвинению в применении чрезмерного насилия к арестованным), ни когда просто дичайше захотелось купить телек с большим экраном. Он просто не думал о том, что можно — этот конверт был «Энджи».

Впервые Марк открыл его через два дня после того, как Бакстера выпустили на свободу. Ещё два дня спустя он спокойно подивился цене на листовую сталь — и так же спокойно порадовался тому, что денег хватит.

Сейчас в конверте с надписью «Энджи», который хранится в ящике с носками, осталось ровно две облигации. В том же ящике хранится и фотография Энджи — не единственная, но единственная из последних, где она была одна — без Бакстера. Все её фотки с Бакстером, которые были не нужны для следствия, Марк собственноручно отправил в измельчитель для документов на работе. Детских снимков было мало — Энджи не любила фотографироваться одна, а Марк вообще не любил. На этой, последней фотке Энджи кажется какой-то бесконечно хорошей, теплой, домашней...

Марк ворочается в постели, прикрыв глаза. В соседней комнате негромко храпит Бакстер, и все-таки невозможно представить себе, что это Эрик: Эрик никогда не храпел, не возил босыми ногами по полу, не бормотал во сне... Впрочем, черт его знает. Может Эрик храпел и бормотал, а он просто не замечал...

Марк нашаривает мобильник в кармане и звонит в госпиталь Святого Варравы. Ему везет — Линн Денлон работает в ночную смену, и его даже с ней связывают.

— Есть пара вопросов, — говорит Марк. — Как вам удобнее, Линн: чтобы я зашел или по телефону?

Неудивительно, но Линн Денлон предпочитает общаться по телефону. Марк спокойно задает вопросы. Узнаёт, что гипс Бакстеру он может снять сам, вести к врачу для этого необязательно, хотя, конечно, это имеет смысл, чтобы удостовериться, что не будет осложнений. Да, скорее всего, потребуется физиотерапия. Да, она может принять Бакстера бесплатно, если Марк приведет его во время её смены, в перерыв. Марк благодарит её и закрывает мобильник. И думает, что до снятия гипса Бакстеру осталось четыре дня, а четыре дня он уж как-нибудь подождет.

Достаточно быстро Марк обнаруживает, что был излишне оптимистичен — Бакстер чудовищно действует на то, что ещё осталось от нервов.

Бесит все. Необходимость касаться его, надевая на него трусы и штаны. То, что он храпит. То, как он с хлюпаньем высасывает «Буст» из бутылок — и как жалобно смотрит, когда Марк делает себе тосты. Тостом Марк все же поделился и молча терпел, пока Бакстер по-собачьи хватал куски зажаренного хлеба у него из рук.

Бритьё — отдельная радость: каждый раз, когда Марк видит черную щетинку на белой керамике, хочется чистить раковину с отбеливателем.

Бесит даже то, что Бакстер все время молчит, как язык проглотил — и когда Марк что-то спрашивает, невольно подаётся вперед всем телом вместо ответа. Как тогда — на суде.

Впрочем, возможно Маркa просто бесит сам факт, что Бакстер живёт. Живёт, жрёт, хлюпает, храпит и сопит, ворочается, качает пресс и делает приседания, оставляет щетину на раковине и мокрые следы на паркете... Марку кажется, что никогда раньше жизнь не выглядела настолько омерзительной. По крайней мере, чужая жизнь.

Его всегда удивлял тот факт, что есть люди, которые добровольно живут с другими людьми; он не особо понимал — зачем, особенно сейчас, в двадцать первом веке, когда ради доступного секса не нужно с кем-то жить, достаточно заплатить полсотни и удостовериться, что рот, который открывается для того, чтобы принять член, выглядит здоровым. А вот остальное — жить вместе, слушать чужое чавканье, чужое сопение, сталкиваться телами в прихожей или на кухне... зачем? Даже тихий и безукоризненно чистоплотный Эрик за две недели тогда успел порядком заебать.

Единственным исключением была Энджи. С ней было хорошо, ей было можно все: обнимать, дразниться, дергать его за уши, врубать «Дестиниз Чайлд» на полную катушку, разбрасывать косметику по всей квартире (квартира тогда ещё была другая, двухкомнатная, окна выходили на стену соседнего дома, и Энджи говорила: «Мы как в космическом корабле живем»). С ней было необъяснимо легко, она была не чужой, Марк никогда не забывал, что этот другой человек — часть его самого, как безотчетная память о том, что они когда-то делили тело, из которого вышли... Когда-то очень давно.

... Когда Бакстер впечатывается в его очередной раз (на этот раз на кухне), Марк отчетливо понимает — это не случайность. Бакстер ведет себя, как на футбольном поле — просто толкается, когда нужно пройти, когда Марк преграждает дорогу, да и просто когда в голову взбредет. Бешенство, которое до этого пружиной скручивалось в груди, стремительно распрямляется, и Марк не считает нужным сдерживаться. Молча обходит Бакстера стороной и направляется в спальню. На кухню он возвращается уже с полицейской дубинкой, и глаза у Бакстера становятся огромными. Он отступает от Марка медленно, шаг за шагом, и прижимается спиной к стене.

— Любишь толкаться? — мирно спрашивает Марк. — Привык, когда тебя боятся? С Энджи ты тоже так же себя вел? Она тебя боялась?

Бакстер смотрит на него немигающим взглядом. Грудь вздымается и опускается — резко, быстро.

— Ты сейчас не в том положении и не с тем человеком, чтобы быть скотиной, как привык, — сообщает ему Марк. Конец дубинки упирается Бакстеру в подбородок, заставляя поднять лицо. — Так вот. Мне вполне хватает того, что я тебя брею и трусы на тебя надеваю. Мне не нужно, чтобы ты ко мне лез, и я не двадцатилетняя девочка, которая будет от тебя шарахаться. Если ты дотронешься до меня ещё раз, потом ходить неделю не сможешь. Ты меня понял?

Бакстер резко кивает, касаясь подбородком дубинки.

— Надеюсь, что понял.

Марк быстро наносит два сильных удара: один по животу, второй — чуть выше колен. Бакстер сгибается пополам, хватается загипсованными руками сначала за живот, потом за ноги и сползает по стене на пол. Замирает, уткнувшись носом в колени. Что удивительно — не орет, только дышит шумно и быстро сквозь зубы. Марк окидывает его критическим взглядом, прикидывая нанесенный ущерб. Синяки наверняка останутся, что неплохо. Дольше помнить будет.

***

— Мир тесен, — Ригг цепляется за мысль, которая гложет его уже два дня подряд. — Ребята, меняем направление.

Его команда реагирует без всякого энтузиазма.

— Я отслеживаю токсикологию, — огрызается Керри.

— А я — колючую проволоку, — сквозь зубы цедит Мэттьюз.

— Оставь ты проволоку в покое, — просит Ригг, — и послушай меня. Проволока ничего не даст. Токсикология сузит список возможных аптек и клиник до двух сотен, и что тогда? Все это можно где угодно приобрести. Даже места для игр найти не так уж и трудно. А вот с жертвами — сложнее. Конструктор их знал, вернее, знал о них достаточно, чтобы играть на их страхах, на их слабостях. Это уже не случайность. Это какой-то сознательный выбор, и чтобы его сделать, нужна информация.

Мэттьюз смотрит на него, слегка наклонив голову, и в его взгляде явно читается привычное «ебанулся».

— Я думаю, Конструктор их всех знал, — спокойно продолжает Ригг, — значит, их пути где-то пересекались. Это раз. Два: видите закономерность у этих игр?

— Греко, Сесил, Янг — наркотики, — без запинки отвечает Керри, — Лосевски резал вены, Вилсон получил страховку обманом...

— Здоровье, — заключает Ригг. — У Конструктора пунктик на здоровье. Нужно отследить, где кто лечился — и от чего.

— Так мы все это знаем, — отмахивается Мэттьюз. — Вилсон лечился у своего домашнего врача. Янг и Сесил получали свои таблеточки в одной и той же дыре для торчков — прошу прощения, наркологической клинике «Новая жизнь». Греко тоже там ошивался — не любил терять клиентов, но миссис Так выбила судебный запрет, чтобы он ближе чем на два квартала не подходил.

Ригг наносит на карту пометки, обводит кругами месторасположение клиники, контору «Umbrella Health», офиса домашнего врача Вилсона — в Куинс.

— А Лосевски?

— С Лосевски все гораздо хуже, — говорит Мэттьюз, — недавний иммигрант. Нигде не лечился.

— Не верю. У него что, никогда зубы не болели?

— Люди с зубной болью вены не режут, — фыркает Раннериз.

Риггу моментально хочется его убить. Но все-таки сдерживается и холодно бросает:

— Можете приступать к работе. Отследите его маршрут. Действуйте, как считаете нужным, но я хочу знать про Лосевски все: от места работы до того, где он стирал трусы и покупал зубные щетки. Когда мы поймем, где и как он пересекался с остальными, тогда мы сможем выйти на Конструктора. И хорошо бы выйти до того, как появится следующая жертва. Есть вопросы?

— Мы все втроём идем узнавать, где Лосевски покупал зубные щетки? — уточняет Керри. — Пока Тэпп в одиночку отслеживает Длинного Шермана?

— Длинного Шермана он все равно сейчас не возьмёт, — пожимает плечами Ригг, — а с зубными щетками у вас втроем есть шанс.

***

Из «Рогов» Марка выпирают ещё до полуночи — новенькая барменша, высокая азиатка с кольцом в носу, слишком законопослушна: ведет счет всему, что он выпил, и наотрез отказывается подавать выше положенной нормы. Когда Марк пытается сунуть ей лишнюю двадцатку в качестве «чаевых», девчонка окончательно звереет и кивком подзывает вышибал. Впрочем, поражение Марк признает с достоинством и даже двадцатку ей оставляет, окинув девушку нетрезвым веселым взглядом на прощание.

Путь домой привычен: по Джойз-авеню, мимо кофе-шопа, где они с Энджи как-то покупали не особо свежие шоколадные эклеры, давно заброшенный магазин, где раньше продавались свадебные платья…

Представляешь, Марк? Есть идиоты, которые тратят две тысячи на свадебное платье! Которое носят один день! Один день — а ведь это годовой запас эклеров на двоих, я так и сказала Сету, а он сказал, что не любит эклеры...

Марку кажется, что со смертью Энджи все вокруг ветшает, стирается, исчезает. Как будто день, когда Энджи не стало, и был той самой зацепкой, вокруг которой ткань начинает расползаться и распускаться. Медленно, но неумолимо. Впрочем, скорее всего, он просто замечает только те места, с которыми его связывает память об Энджи, и с каждым годом их становится все меньше и меньше. Наверное, через десять лет не останется ничего, кроме квартиры, десятка фотографий, двух облигаций в конверте... и возможно, он так и не поймет, что случилось, почему её больше нет, почему вместо неё сейчас живет Сет Бакстер, это сопящее, храпящее, хлюпающее уёбище, «белый мусор», который, наверняка, вбухал минимум четыре тысячи в свои татуировки, это два свадебных платья, Энджи, да ты могла бы дважды выйти замуж... Или один раз — но очень красиво...

Марк мотает головой, прислушиваясь к знакомой песне, которая доносится откуда-то совсем неподалеку.

Таков, как есть, не смея ждать,
Чтоб кто меня мог оправдать,
Твою познавши благодать,
К Тебе, Господь, иду!


Марк хмурится, не очень понимая, где именно поют: церквей рядом нет, есть только заброшенные магазины, старые склады и...

И его взгляд останавливается на знакомой вывеске «Обитель».

Сильный девичий голос продолжает на едином дыхании.

Таков, как есть, для всех чужой,
В сомненьях, в страхе и больной,
Разбитый бурею земной,
К Тебе, Господь, иду!


Пение стихает, и двери склада отворяются. Оттуда выходит та самая бледная тощенькая девчонка, Саманта, которую он видел в прошлый раз, когда пытался пристроить Бакстера, отец Нэйт и, к немалому изумлению Марка — Дэниэл Ригг, собственной персоной.

— Ты-то что здесь делаешь? — спрашивает Марк, кивнув отцу Нэйту вместо приветствия.

— Трейси в ночную смену ушла, — отвечает Ригг, — а я после смены... — он пожимает плечами. — Вообще-то я зашел спросить, не видели ли здесь Лосевски, но меня сразу же впрягли в работу, эксплуататоры хреновы. Дверь починил, туалет коброй прочистил — и даже не спрашивай, что я оттуда выудил...

— Не буду, — соглашается Марк.

Ригг извлекает из кармана сигареты, протягивает ему. Марк несколько обалдевает, когда его рука сталкивается у пачки с рукой Саманты.

— Не думал, что вы курите, — хмыкает Марк.

— Потому что хорошие девочки не курят? — мгновенно ощетинившись, спрашивает Саманта. Коротко подстриженные русые волосы на её голове воинственно топорщатся, и даже крестик на шее выглядит угрожающе.

Отец Нэйт бросает на Марка веселый взгляд, но в разговор не вмешивается.

— Да нет. Просто голос хорошо поставлен, да и с легкими все определённо в порядке, — отвечает Марк.

— Да я не так уж часто, — мгновенно смутившись, пожимает плечами Саманта, но глаза сразу же азартно вспыхивают. — Правда, у меня голос хороший?

— Да. Очень.

— Я пою в клубе «На краю» по субботам. Живая музыка, электрогитара... — Саманта весело улыбается, прикуривает и возвращает зажигалку Риггу. — Приходите, заодно и альбом купите, если понравится.

— О, старые гимны на электрогитаре в ночном клубе? — с уважением спрашивает Марк.

— Я много чего умею, — снова оскорбляется Саманта. — Например, песню из Титаника. И песни Бритни, и «Дестиниз Чайлд».

— Моя сестра когда-то любила «Дестиниз Чайлд», — задумчиво говорит Марк. — Они тогда только-только набирали обороты... ей казалось, что их ждет большой успех. Я помню, что согласился: взять название для группы из книги Пророка Исаии был очень умный стратегический ход. Сразу было видно — девочки знают толк в маркетинге и готовы доить всех коров сразу.

Саманта тут же вспыхивает, раздраженно бросает недокуренную сигарету на асфальт и, резко развернувшись, уходит обратно в «Обитель». Ригг, пожав плечами, идет за ней следом. Отец Нэйт остается на улице — беззвучно смеется, прикрыв рот рукой.

— Я что-то не так сказал? — спрашивает Марк.

— Да нет, все нормально. Я так понимаю, Библию вы не любите.

— Да почему же, — пожимает плечами Марк, — годная штука. Зуб за зуб, око за око и все такое.

— Ну да, — Нэйт все ещё смеется, — вы не поверите, как любят эту фразу все хранители правопорядка — от копов до судей. Считают, что её надо по возможности точно воплотить в жизнь. Единственное, что меня смущает — никто из них не способен мне объяснить, чем мы все, беззубые и слепые, будем потом заниматься. — Поймав взгляд Марка, отец Нэйт добавляет: — При этом я не противник смертной казни, вовсе нет. Мне просто всегда казалось, что несколько странно убивать, не поняв всего, не разобравшись. Сначала нужно понять. Если с пониманием нужда убивать не исчезает – тогда, возможно, человек действительно заслуживает смерти.

Марк удивленно смотрит на него:

— Хм. Странно. Я ожидал, что вы скажете что-нибудь обычное. Вроде «не нам судить».

Нэйт пожимает плечами.

— Кому же, если не нам. Но вы, я думаю, знаете, о чем идет речь... Ведь вы именно этим сейчас занимаетесь, не так ли? Пытаетесь понять Сета Бакстера?

Марк недовольно морщится.

— Ригг — трепло.

— Ваш друг не сказал мне ничего такого, о чем я бы не смог догадаться сам за десять минут разговора с вами, Марк. Не будьте слишком строги к нему. И если у вас есть вопросы — задавайте.

— Расскажите мне про него. Просто расскажите, если знали.

— Я его знал, да, — задумчиво говорит Нэйт. — В то время я был одним из двенадцати пасторов мегацеркви… впрочем, название сейчас неважно, мне кажется. Впервые я увидел Сета где-то семнадцать лет назад. Ему было десять, его брату, Дейву, пять лет. Оба из такой семьи, которые обычно называют «белым мусором» — хотя, мы, конечно, не одобряли такую лексику. Учительница воскресной школы обратилась ко мне за помощью: детей нужно было разделять в разные группы по возрасту, но мальчики наотрез отказывались расставаться. Вернее, отказывался Сет, начинал драться. Дейв молчал, и, как я понимаю, с развитием речи у него были проблемы. Я сказал мисс Джеймисон, что есть битвы, которые нам при всем желании не выиграть, и посоветовал ей оставить детей вместе... Родителей это не интересовало — подозреваю, что службы они не посещали, просто пользовались случаем сбыть детей на три часа без необходимости оплачивать няньку. Дейв сидел тихо, рисовал. Сет... — Нэйт вздыхает, нахмурившись. — Я не знаю, что про него сказать. Говорят, что человек триедин — разум, тело и дух. Иногда мне казалось, что Сету господь дал слишком много тела. Не в смысле того, что он был полным, просто — иногда мне казалось, что у него тело исполняет функцию разума. Когда ему было страшно или когда он злился — он толкался и дрался. Когда кто-то приставал к брату, Сет зверел. В этом отношении Дейв был гораздо более легко управляемым. Послушным.

— А где сейчас его брат, вы не знаете? — спрашивает Марк. Переварить сказанное ему не удается — слишком трудно представить Бакстера ребенком.

— Знаю, конечно, — отвечает Нэйт. — Вудлон. Вы найдете его без труда — участок с дубом и скамья.

Марк моргает. Во-первых, этого он никак не ожидал услышать.

Во-вторых, он представляет себе, сколько должен был стоить отдельный участок на самом дорогом кладбище Нью-Йорка — и не понимает, каким образом мальчишка из бедной семьи оказался похоронен именно там.

— Что случилось? — спрашивает Марк.

— Убийство, насколько я понимаю; детали не подлежали разглашению. Во время похорон гроб был закрыт. Сета на похоронах не было, и родителей тоже — они подписали разрешение хоронить Дейва в Вудлоне, и после этого мы их не видели.

Марк задумчиво кивает.

— Обычно детали не разглашаются в том случае, когда судят малолетнего преступника. Потом записи закрываются — и подлежат удалению.

А жаль. Потому что, когда Энджи познакомила его с Бакстером, Марк переворошил все, что мог найти в архивах. И если бы он нашел тогда что-то подобное, то даже не стал бы спорить с Энджи и доказывать ей что-либо. Пристрелил бы Бакстера, как отстреливают медведей, которым полюбилось вылезать на городские помойки и которые забыли, как бояться людей. Отстреливают — ещё до того, как медведь кого-либо задрал, просто потому, что это только дело времени.

— Я знаю, — соглашается Нэйт. — Я и тогда это знал, но пытался не делать слишком поспешных выводов, пытался узнать, что случилось, но отследить Бакстеров уже не смог.

— Ясно. Ваша церковь оплатила участок в Вудлоне?

— Не совсем, — спокойно отвечат Нэйт. — Этот участок был предоплачен для меня; церковь очень хорошо заботилась о своих служащих. Я уступил его Дейву — один из тех красивых и совершенно бессмысленных жестов...

— Почему бессмысленных? — зачем-то спрашивает Марк, хотя вообще-то все и так понятно.

— Потому что к нему никто не приходил. Как я уже говорил, Сета мы больше не видели, его родителей тоже. — Нэйт хмурится. — Впрочем, нет, вру. Судья Джейсон Холден приходил какое-то время. Ненадолго, на пару минут каждый раз. Бросал цветы и уходил почти сразу же.

***

Хоффман как в воду глядел, предсказав, что ему предстоит спать на коврике у кровати. Конечно, до коврика ещё не дошло, не настолько все плохо, но Трейси все-таки придумала, как отомстить. Нахватала ночных смен, как сучка блох, возвращается с работы под утро и выгоняет мужа досыпать в гостиной: «Ты сопишь, мешать мне заснуть». Просто отлично. Как договориться о перемирии, Ригг не знает, но подозревает, что одними кактусами дела не исправить.

Когда в квартиру вваливается Хоффман, Ригг машет руками: Тише!» — ещё не хватало разбудить Трейси через два часа после ночной смены, для полной гармонии. Хоффман послушно сбрасывает ботинки и проходит в гостиную — к компьютеру за рабочим столиком у окна.

— Ты чего? — спрашивает Ригг.

— Мне нужен интернет. Я свой ноут раздолбал.

— А я говорил тебе, не держи его под кроватью.

— Ну, поздно теперь, — Марк начинает рыться в «Желтых страницах», потом — в поисковиках. Ригг бесцеремонно заглядывает ему через плечо и обалдевает:

— Ты теперь ищешь физиотерапевта?

— Иди нахуй, — отмахивается Хоффман, записывая телефон на лист бумаги, вытащенный из принтера.

— Для Бакстера, — уточняет Ригг. Когда Хоффман не возражает, Ригг считает нужным добавить: — Ты знаешь, что они стоят семьдесят пять долларов в час? Это — минимум!

— Ригг. Нахуй.

— Если ты такой богатый, может, ты мне тоже что-нибудь оплатишь?

Хоффман разворачивается в кресле и смотрит на Ригга, нехорошо ухмыляясь.

— Что именно?

— Психиатра, — мрачно отвечает Ригг, — потому что я с тобой съеду с катушек!

Хоффман пожимает плечами, записывает ещё четыре телефона, складывает лист бумаги и засовывает в карман.

— Пользуйся штатным. Моррис будет рад тебя видеть. Расскажи ему про своё трудное детство.

— У меня было прекрасное детство, — огрызается Ригг. — Хоффман, все. Записал телефоны, вали тогда. Я на работу опаздываю.

— Ладно. Слушай, как придешь на работу, пришли мне адрес электронной почты Холдена. Хочу с ним связаться. Я к тому времени ноут новый куплю.

Ригг морщится: кажется, Хоффман окончательно помешался на Бакстере, а пытаться уболтать Холдена — это дохлый номер, человек действует настолько «по книге», что кажется, будто вместо мозгов у него Уголовный кодекс и список судебных решений за последние двадцать лет— и больше ничего. Впрочем, вслух этого Ригг не говорит, только коротко кивает.

Из квартиры они выходят вместе. Ригг вызывает лифт, Хоффман стоит рядом, погруженный в свои мысли. Уже на автостоянке Хоффман неожиданно спрашивает:

— Как ты думаешь, если бы у тебя детство было хуже, ты был бы другим?

— В смысле? — удивляется Ригг.

— Ну, не знаю. Руки бы распускал, когда Трейси не даёт. Или ещё что.

— Хоффман, ты охуел? Мужиков, которые дома руки распускают, надо убивать сразу же. Ну — или хотя бы кастрировать. А не искать причин в несчастном детстве.

Почему вопрос Хоффмана так задел за живое, до Ригга доходит, когда он уже садится за руль и готовится закрыть дверцу машины.

— Хуйня это все, — говорит Ригг. — Я, знаешь, читал всякие книжки, статьи про насилие в семье и все такое — того же Морриса, который пишет, что, мол, мужики социализируются иначе, часто не умеют выражать эмоции словами, а женщины — очень даже умеют. А мужики чувствуют себя беспомощными и подавленными, бедняги, и используют своё тело для коммуникации. Моррис даже объяснения какие-то давал, говорил, вот это все с детства, потому что мальчиков, когда несут на руках, поворачивают лицом к миру, а девочек — лицом к себе... — Ригг раздраженно машет рукой. — Ерунда это все. Знаешь, мать моя была не ангел. Орала часто, пилила отца просто ужасно. И у него действительно со словами дело обстояло неважно. И да — он, бывало, мебель крошил со зла и кулаком в стену бил. Но на неё — и на нас — ни разу руки не поднял. Просто потому, что он был нормальным мужиком, и уж я не знаю, как носили его на руках в детстве. Учитывая, что он был по счету шестым ребенком, предполагаю, что сам везде ползал. Все, Хоффман, отвали. Я на работу опоздаю сейчас, и там меня точно никто на руках носить не будет!

— Ладно, — на удивление спокойно отзывается Хофман,— ты прав. А Моррис херню городит. Если мальчиков и носят лицом от себя, так только потому, что они всегда готовы в глаз ткнуть.

***

Когда Марк приводит Бакстера в госпиталь Святого Варравы, доктора Денлон там нет и, как выясняется, нет уже второй день. Какой-то семейный кризис, сообщает ему дежурный медбрат, протягивая бумажный пакет с именем Бакстера на этикетке: «Это для вас, она позвонила, сказала, чтобы мы вам обязательно передали». Марк открывает пакет, не сходя с места: распечатка с инструкциями на три страницы, адрес физиотерапевта, несколько крохотных тюбиков мази. «Образцы, — объясняет медбрат, — зато бесплатно». Ещё образцы — болеутоляющие таблетки, на этот раз, как обнаруживает Марк, не морфин.

— Она спешила, говорила, нет возможности выйти, но передала, что очень важно начать физиотерапию вовремя, чтобы восстановилось подвижность, — добавляет медбрат. — Инструкции прочитайте полностью.

Инструкции Марк начинает читать уже в машине — после того, как пристегнул Бакстера ремнём. Бакстер внимательно смотрит на него.

— Ну что. К физиотерапевту пойдем завтра, наверное, — говорит Марк. — А массаж я тебе делать не буду, не обессудь.

Выражение на лице Бакстера остаётся нейтральным, но Марку отчего-то кажется, что он старается не улыбаться.

По дороге домой Марк забегает в «Бест-Бай» и покупает новый ноут — старый, который Бакстер раздавил, нечаянно наступив на него после душа, чинить отказались наотрез, сказав, что бессмысленно.

Бакстера Марк оставляет ждать в машине, предварительно отстегнув ремень. Через полчаса возвращается и толкает коробку с новым ноутом на заднее сидение. Бакстер остается неподвижен, молчит, как всегда — как проклятый, и если бы он не реагировал на то, что ему говорят, можно было бы подумать, что человеческая речь ему незнакома. И никогда не была знакома.

— Знаешь, обидно, — неожиданно для себя говорит ему Марк, выводя машину со стоянки. — Ноуту было-то всего три года. И работал он прекрасно. Ну хорошо, экран раздавлен — это проблема, но почему не заменить экран? Но легче выбросить, говорят, заменить полностью. Странно.

Бакстер снова застывает, сосредоточенно смотрит куда-то в пространство перед собой.

— Бакстер. Не ссы. Я же уже сказал, что за ноут тебя лупить не буду, — морщась, говорит Марк. — Во-первых, я сам виноват: нечего было оставлять его там, где ты топчешься. Во-вторых, лупить я тебя буду только за одно — и что это, ты знаешь. Ты же не совсем тупой?

Бакстер согласно кивает и ощутимо расслабляется — впрочем, ненадолго.

Дома, когда Марк срезает гипс, Бакстер очень долго и внимательно смотрит на собственные руки — багровые, отечные, с многочисленными шрамами. Потом сосредоточено замирает и, кажется, старается пошевелить пальцами. На его лице отражается ужас, когда он видит, что шевелятся только кончики с отросшими за три недели ногтями — и больше ничего. Из его горла вырывается негромкий скулёж и тут же стихает.

— А ты что, думал, все сразу же будет как раньше? — раздраженно бросает Марк. — Во-первых, как раньше уже ничего не будет, у тебя суставы повреждены. Во-вторых, через месяц, если я понимаю правильно, будешь пальцами шевелить и жрать самостоятельно. А пока — физиотерапия, мазь вот...

На долю секунды Марку кажется, что Бакстер вот-вот снова начнет распускать сопли — как тогда, в первый день, когда он лежал в гостиной и тупо смотрел в потолок — Марк уже даже не помнит, что именно наговорил ему по пьяни. Но все-таки дело обходится без этого, и он почти благодарен Бакстеру за то, что лицо его снова становится сосредоточенным, упрямым — и становится понятно, что он будет продолжать, как раньше. Будет качать пресс, начнет отжиматься, будет разрабатывать пальцы, будет жить в своем теле и своим телом, и всем этим телом — руками, негнущимися пальцами, зубами и шрамами, коростой и щетиной — будет цепляться за свою отвратительную, омерзительную жизнь что есть сил. И, возможно, доктор Моррис напишет про него когда-нибудь книгу, обязательно с пометкой, что в детстве носили Бакстера лицом к миру...

— Руки давай, — коротко бросает ему Марк, — мазать буду.

Бакстер пододвигает коленом второе кресло поближе к Марку и доверчиво протягивает руки.

Они кажутся на ощупь ещё страшнее, чем на вид. Марк выдавливает из тюбика мазь. Пальцы скользят по отечным кистям, по вспухшим фалангам, поврежденным суставам. Местами кожа кажется слишком тонкой, местами загрубевшая рубцовая ткань стягивает здоровые соседние участки. Бакстер сидит, прикрыв глаза и растопырив пальцы, и снова кажется сосредоточенным — как будто ловит каждую тень движения, каждое прикосновение — может, боится, что будет больно, а может быть.... может быть, ему нравится когда его трогают. Если так — то охуеть просто, ещё этого не хватало нам.

— Больно? — спрашивает Марк.

Бакстер качает головой.

Снова подкатывает раздражение — глухое, почти безотчетное — и вспоминается, как Бакстер рванулся на суде, подавшись вперед всем телом.

— Так и будешь молчать все время? – спокойно спрашивает Марк.

Бакстер вздрагивает и убирает руки.

— Тебе легче не говорить, — продолжает Марк. — В смысле — словами. Первое поползновение — это что-то сделать, так?

Бакстер встревоженно смотрит на него, явно не понимая, к чему это все — и чего от него хотят.

— Я так понимаю, против отца Нэйта лично ты ничего не имеешь? Ты хотел ссать, он преграждал дорогу и просил подождать десять минут. Ты решил, что тебе позарез надо добежать до туалета — и даже не думал о том, как штаны будешь снимать?

Бакстер, напряженный как струна, кивает — один единственный раз.

— С соцработником тоже как-то так вышло? — Ещё один кивок в ответ. — Ну да. Он начал снимать с тебя штаны, ты несколько прихуел от таких перспектив — ему-то хоть череп не разбил?

Бакстер яростно трясет головой и смотрит на Марка почти испуганно. Как будто ожидает, что тот будет спрашивать что-то еще, но Марк и не собирается:

— Я понимаю, что так тебе легче. Вести себя по-скотски, толкаться и давить всех вокруг и не утруждать себя лишними нагрузками. Мне одно интересно — ты все ещё способен на человеческую речь?

Бакстер медленно опускает голову в кивке, на скулах проступают красные пятна.

— Отвечай словами! — рявкает Марк.

Бакстер вскидывается и выпрямляется в кресле — как палку проглотил. Сначала беззвучно хватает воздух губами, и потом все-таки выдавливает:

— Да.

— Вот и отлично. Со мной ты будешь говорить словами. Потому что если мы с тобой будем общаться на твоем привычном языке — ты не выживешь. Ты меня понял?

Бакстер снова начинает кивать в ответ — но, поймав взгляд Марка, останавливает себя, судорожно вздрогнув. Сосредоточенно шевелит губами и в конце концов отвечает:

— Да. Я тебя понял.

«А дикция-то у него совершенно четкая и чистая», — думает Марк.

— Отлично.

Особого удовлетворения он не испытывает. Скорее чувствует себя вымотанным до предела — как после тяжелого рабочего дня. Впрочем, день действительно выдался нелегкий — а ещё ведь ноут надо настраивать, связаться с Холденом, и — Марк матерится сквозь зубы, когда понимает, что забыл купить продукты. И «Буст» для Бакстера. Переться в «Уолгринз» или «Уол-Март» нет ни малейшего желания. Лучше уж...

— Как ты относишься к пицце? — неожиданно для себя спрашивает Марк.

Бакстер снова застывает. Кажется, если бы он был собакой, то прижал бы уши и отполз в сторону. В итоге он просто пожимает плечами.

— Словами, — одергивает его Марк. — Вслух. И не заставляй меня повторять.

Бакстер шумно выдыхает.

— Пицца — это хорошо.

***

С Павлом Лосевски расследование заходит в тупик, даже не начавшись. Насколько Ригг может понять, медицинской страховки у Лосевски не было; впрочем, жить это ему никак не мешало. Он не лечил зубы, не болел бронхитом, не ломал руки и ноги, из лекарств у него дома не обнаружилось ничего, кроме самого обычного скучного аспирина. Единственная установленная проблема со здоровьем — это то, что он дважды пытался резать вены.

Ригг читает дело, лист за листом, пытаясь прожить за полчаса чужую жизнь. Лосевски получил вид на жительство полтора года назад, приехал в Нью-Йорк один. Поступил в университет, где брал вечерние курсы — философию. По всей видимости, ни с кем не встречался, семьи у него тоже не было: телефонные записи показывают, что он никому не звонил, кроме как в химчистку и в пиццерию «Доминоз». Банковский счет — триста долларов и двадцать четыре цента. Кредитную карточку оплачивал исправно, раз в месяц, чтобы избежать процентов. Покупки с карточки тоже самые обыденные и непримечательные: «Уол-Март», фаст-фуд, «Уолгринз», кинотеатр — четыре раза за год, оплата порно-канала по телеку...

— Ну что, как тебе американская мечта, Лосевски? — спрашивает Ригг.

С бледно-зеленой пластиковой карточки на него смотрит спокойное молодое лицо.

— Где он работал? — спрашивает Ригг.

— Везде, — мрачно отвечает Мэттьюз, которого, кажется, все-таки достала охота на зубные щетки. — Он сотрудник «Новой волны» — это кадровое агентство. За последние полтора года у него было где-то около полусотни разных рабочих мест.

— Список есть?

— Добываем, — бросает Керри. — Завтра днем будет. Кстати, где Ник?

— Болеет, — неохотно отвечает Ригг, — отправил мне смс, клянется, что бронхит.

— А мне кажется, он в запое, — злобно замечает Мэттьюз. — Все, что угодно, только бы не работать.

Ригг не исключает такой возможности. Раннериз выпить не дурак, правда, пьет он обычно в компании — но много. Не меньше Хоффмана, который в полтора раза здоровее и печень уже выдрессировал до постоянной боевой готовности. Мелькает шальная мысль — не заявиться ли к нему на дом? «Kакого хрена, Ник, если бронхит — выпил антибиотик и вперед, а если похмелье — тем более, сам виноват, скотина». Но Ник Раннериз не тот парень, к которому можно прийти домой. Ещё будет жаловаться в отдел кадров на непрофессиональное поведение начальника — с него станется. С него все, что угодно станется — два года в их отделе, но так и не стал своим парнем, всех достал идиотскими недошутками, никто в его сторону лишний раз смотреть не хочет... Керри вот «свой парень», Хоффман — тоже, хотя какое-то время казалось, что он перестал быть своим — с тех пор, как Бакстера выпустили на свободу. Но нет, все ещё свой, все ещё может выдать что-нибудь совершенно непрофессиональное, но абсолютно честное — вроде «иди домой к Трейси»...

А Мэттьюз сто лет и тысячу раз свой — наверное, поэтому он достаточно спокойно согласился на сделку с Риггом «ты отказываешься от повышения, работаешь у меня под носом год, и я забуду о том, что я видел». И было это через сутки после того, как Хоффман вытащил Бакстера из ловушки — случайно вышло, пути пересеклись. Ригг поймал Мэттьюза с поличным — тот подсовывал улики в дело Ксавьера. Казалось, что будет скандал, разборки с отделом внутренней безопасности на два года с постоянными «я сказал-он сказал» — и неясно еще, чем бы все закончилось, слово одного копа против другого... Но Мэттьюз не стал оправдываться и защищаться. Просто устало бросил: «Заебало, Дэниэл. Заебало, что эта свинья ходит как ни в чем не бывало — ты знаешь, скольким подросткам он толкает кокаин? У меня сыну четырнадцать...» Ригг молча кивал в ответ и подумал: куда девалось время, когда Дэнни стало четырнадцать? Мэттьюз спросил: «Хочешь, уйду?» Нужно было сказать «да», нужно, и может, Мэттьюз только этого и дожидался — разрешения уйти. «Как хочешь», — сказал Ригг. Удивительно, но Мэттьюз остался…

…Впрочем, чем черт не шутит, может, у Раннериза действительно брохнит. Может, он живет, как Лосевски, в пустой квартире с порноканалом и коробками из-под пиццы, и хочет, чтобы кто-нибудь пришел. Может, он просто слишком отчаянно пытается стать «своим» и пьет именно для этого, напоказ, и шутит так старательно и так бесконечно уныло...

— Позвони Раннеризу, — бросает Ригг. — И домой. И я тоже домой.

Домой, к Трейси; ещё один «свой парень» — правда, последнее время Риггу начинает казаться, что уже совсем скоро её тоже все достанет и она отойдет в сторону. Из них шестерых Ригг единственный, кто всё ещё женат. От Синга девчонки сбегали, даже те, кто были падки на форму и любили говорить подружкам, что встречаются с копом. Жена Тэппа ушла давным-давно, никто даже имени её не помнит, вспоминают как «бывшую миссис Тэпп». Потом и Диана Мэттьюз перекочевала в категорию «бывших», и не то чтобы это кого-то особо удивило...

Ригг посылает смс-ку: «Давай пройдемся по набережной».

Ответ приходит сразу же: «Когда?»

«Сейчас же».

Прямо сейчас, думает Ригг, немедленно, только дай мне полчаса, я куплю тебе цветов, белые лилии, самые огромные, и даже не буду выбрасывать питательный порошок на этот раз, чтобы дольше стояли...

Букет лилий Трейси принимает без особого энтузиазма — но и без раздражения, просто несет его под мышкой, как сверток с покупками. Ригг шагает рядом с ней, приобняв за талию, и не выдерживает — целует в макушку.

— Знаешь, когда-нибудь мне повезет, и я все сделаю правильно.

Трейси замедляет шаг.

— В смысле?

— Ну, не знаю. Куплю правильные цветы. Или духи.

— Медсестрам советуют не пользоваться духами. И без этого слишком много аллергенов на рабочем месте, плюс у многих пациентов реакция на резкие запахи.

— Я знаю. Я просто... — Ригг тушуется, не зная, как закончить мысль.

— Дело не в цветах, правда, — мягко говорит Трейси. Риггу чудится улыбка в её голосе. — Тот синий, страшненький — он вполне ничего себе.

— А в чем дело? — мгновенно цепляется Ригг. Трейси не отвечает. — Я же вижу, все не так, как раньше.

— Раньше действительно было иначе, — соглашается Трейси. — Мы виделись с Эриком, с Дианой. Я уже не помню, когда последний раз видела Дэнни — сколько ему сейчас уже, тринадцать?

— Четырнадцать. Ну, Эрик сейчас не в настроении с кем-то видеться. Когда не на работе, с сыном пытается время проводить. Когда не с сыном, ругается с Дианой через адвокатов. Все как-то... так. — Ригг удерживается от искушения сказать «через задницу».

— Раньше ты мне рассказывал про работу, — тихо говорит Трейси. — Потом перестал.

— Ну… ты сердилась, когда я проходил курс для спецназа. Я решил — может, лучше лишний раз не раздражать.

Ему сразу кажется, что он сказал что-то, чего не следовало говорить. Что сейчас они все-таки поругаются, как бывало раньше, в первый год вместе, когда все споры сводились к тому, кто первый начал. Что, наверное, неудивительно: совсем детьми ещё были, поженились, как только стукнуло восемнадцать... и ругались, как дети — беспомощно и по-дурацки.

— Значит, я была неправа, — очень легко и спокойно соглашается Трейси. — Все-таки лучше, когда ты рассказываешь. — Она смотрит на него и улыбается. — Я же понимаю, Дэниэл. Ты всегда будешь куда-то срываться посреди ночи, тебе всегда будут звонить, и ты всегда будешь убегать...

— Неправда.

— Правда, и мы оба это знаем. И я не хочу тебя останавливать. Я просто хочу знать, почему ты бежишь, куда и к кому, кто все эти люди... потому что когда-нибудь ты можешь не вернуться.

Ригг вздыхает, притягивает её к себе. И начинает рассказывать сразу же, безо всяких вступлений — и обо всем сразу. Про Хоффмана, который вытащил убийцу сестры из ловушки, и теперь Бакстер живет с ним и спит на резиновом надувном матрасе. Про Ника Раннериза, который когда-то патрулировал квартал у наркологической клиники, а потом на него пожаловалась вечно недовольная работой полиции миссис Так, и его перевели – Эрик Мэттьюз взял под своё крыло, хотя какие там к черту крылья, скорее рога, но так же не говорят. Про Керри, которая тоже «свой парень», хотя для неё по-настоящему своим долгое время для неё был только Эрик... А потом Ригг зачем-то рассказывает про «Обитель», про отца Нэйта, про вечно неисправный туалет и про то, что называют «героиновым младенцем» («я охуел, ты не представляешь себе размер — в кулак толщиной, как, спрашивается, из жопы может такое вылезти?») А ещё — про хлипкого на вид каратиста Джо и стриженую бледную девчонку Саманту с крестиком на шее, «слышала бы ты, как она поет — никакой Бритни не снилось», — и непонятно, как в человеческих легких может быть столько воздуха, и как в такой маленькой девчонке может жить такой гигантский голос — именно что гигантский...

Трейси кивает.

— Мне уже можно начинать ревновать? — спрашивает она. Кажется, дразнит, но Риггу не до шуток.

— Нельзя!

— Ну почему же...Она тебе нравится?

— Ага. Нравится, да. Но давай начнем с того, что мы с ней играем за одну и ту же команду, если ты понимаешь, о чем я, и когда я вас познакомлю, ревновать придется мне! Это раз. А во-вторых, у меня уже есть ты, и войну на двух фронтах сразу я не потяну — это ж надо в два раза больше кактусов...

— Ладно, считай, убедил, — отмахивается Трейси.

— А в-третьих, мне не так она нравится. Не в том смысле. Я люблю её слушать, я люблю на неё смотреть — но я каждый раз думаю: когда-нибудь у нас с тобой будет ребенок, и будет обязательно девочка, какая-то такая же...

— Бледненькая у нас не выйдет, — задумчиво отвечает Трейси, — разве что если мне с Мэттьюзом переспать, и то вряд ли...

— Зараза ты. Я не про это. Я — понимаешь, о другом. Талант. Характер.

— Ладно, — соглашается Трейси. — Пусть будет.

Какое-то время они просто идут по набережной плечом к плечу. Над головами шелестят пожелтевшие кроны деревьев, Гудзон идет серой болезненной рябью, и мокрые верхушки лилий, которые Трейси так и несет под мышкой, время от времени тычутся Риггу в бок, а Трейси недвольно хмурится.

Ригг отнимает у неё букет и бросает цветы в воду. Трейси не предпринимает попытки его остановить. Какое-то время они смотрят, как длинные зеленые стебли и снежно-белые цветы покачиваются на серых волнах.

— Я все-таки не хочу, чтобы у нас была дочь как Саманта, — неожиданно говорит Трейси. Поймав удивленный взгляд Ригга, она поясняет: — Не хочу, чтобы наш ребенок был геем.

— Какая разница? — искренне удивляется Ригг.

— В школе трудно будет. Мне кажется, дети сейчас стали жестокие.

Ригг смотрит на белые верхушки лилий, плывущие по течению вдоль берега. Совершенно неожиданно и не к месту вспоминаются белые щеки куклы Билли — и красные спирали, и кровавый рот... Интересно, на какого ребенка была рассчитала эта кукла?

— Брось, — устало говорит Ригг. — Когда, спрашивается, дети были добрыми?

***

Джейсон Холден не отвечает на электронную почту, не перезванивает и, когда Марк пытается остановить его в коридоре здания суда, проходит мимо, слегка ускорив шаг. Два дня Марк проводит за рулем, отслеживая маршрут судьи, пытаясь подгадать наиболее подходящее место и время для разговора. Марк не может не заметить машину Синга — штатскую. Слежку Ригг так и не отменил.

Выходит странно, думает Марк, наблюдая, как судья покупает гвоздики в цветочной лавке. Он следит за Холденом, за ним следит Синг — и если Ригг прав, за всеми ними наблюдает третий, неизвестный никому человек, которого они зовут Конструктором.

Машина Холдена останавливается на парковке недалеко от Вудлона. Позволив Холдену удалиться на почтительное расстояние, Марк следует за ним, минуя ровные ряды могильных камней и часовню, пока Холден не останавливается у огромного дуба в нескольких шагах у быстрого искусственного ручья.

Марк приближается — неторопливо, держа руки на виду. Заметив его, Холден явно напрягается, но не уходит. Просто садится на скамью, положив гвоздики рядом с собой.

— Детектив Хоффман, — устало говорит Холден. — Настойчивый вы молодой человек. Даже на кладбище от вас нет покоя.

Марк без приглашения садится рядом. Взъерошенный букет красных гвоздик лежит между ним и Холденом.

— Вы знаете, учитывая тот факт, что вас отстранили от работы, и то, что я совершенно не желаю с вами разговаривать, я мог бы получить судебный запрет.

— Валяйте, — равнодушно отвечает Марк. — Только давайте поговорим пять минут. А потом получайте ваш запрет.

Холден вздыхает, и лицо его смягчается.

— Вы же знаете, я не вправе разглашать то, что касается суда над несовершеннолетним...

— Вот смотрите, — на полуслове обрывает его Марк, — про Дейва я уже знаю. Я не знаю подробностей — но факты сопоставить не так уж сложно. Потом: я так понимаю, Бакстера сочли реабилитированным, выпустили, информацию о судимости удалили из архивов. Но ведь на этом ничерта не закончилось, и вы это тоже знаете. И я просто хочу понять, что случилось. Может, ему надо лечиться, только знать бы от чего; возможно, я смогу убедить его...

— Ваши методы убеждения мне тоже известны. У вас просто дивная репутация в определенных кругах. Возможно, вы и сможете его убедить — правда, пользы от этого не будет. Отсутствие совести не лечится.

— Так что случилось?

Холден качает головой, прежде чем ответить, на удивление мягким тоном:

— Хоффман, поймите: если я отвечу на этот вопрос, в ваших руках окажется абсолютно бесполезная для вас информация. Вы не сможете ею воспользоваться, чтобы возобновить дело, касающееся гибели вашей сестры, вы не сможете ею воспользоваться, чтобы добиться принудительной психиатрической помощи. И если вы решите шокировать общественность, то добьетесь только того, что загубите мою карьеру — и, вполне возможно, свою тоже. Вы уверены, что хотите стать обладателем заряженного ружья, из которого нельзя будет стрелять? Что касается меня, я не уверен, что готов его отдать в ваши руки.

Марк бросает беглый взгляд на Холдена. Тот сидит рядом с ним на скамье: грузный, взъерошенный, с вспотевшим одутловатым лицом и бегающими глазами — и в глубине души Марк уверен, что вся эта вступительная беседа просто необходимый ритуал. Холден хочет рассказать. Возможно, он шестнадцать лет только и ждал, что его кто-нибудь спросит.

— Отдайте, — тихо говорит Марк.

— Что? — вскидывается Холден.

— Ружье. Я не буду шокировать публику. Я умею держать язык за зубами. Так вышло, что сейчас мы с Бакстером пересекаемся. Я просто буду иметь в виду то, что вы мне расскажете — и это все. Честно. И он больше никого не убьет.

— А вы? — тихо спрашивает Холден.

— Судите сами, — пожимает плечами Марк, — если уж я не убил его после смерти сестры — вряд ли брошусь убивать после нашего разговора. Но мне кажется, кто-то должен знать. — Марк поворачивается к Холдену и ловит его взгляд. — Бакстер убил брата, так?

Холден кивает — резко и быстро.

— Каким образом? — спрашивает Марк.

— Ножевое ранение, — сухо отвечает Холден. — У Дейва было перерезано горло.

Марк застывает на долю секунды, и кажется, готов согнуться пополам, как от удара под дых. Он ожидал чего-то — он даже сам не знает чего, возможно, детской драки, которая зашла слишком далеко... но не этого. Не такого же, как с Энджи.

— После ножевого ранения последовал бензин — достаточное количество, чтобы пропитать полностью одежду и волосы, — продолжает Холден таким же деловым тоном. — Как установило следствие, Дейв был ещё жив, когда его подожгли... А знаете, что меня поразило больше всего Хоффман? — в голосе Холдена сквозит ярость. — Что этот подлец, после того, как устроил такое, ещё был способен говорить. Отвечать на вопросы. Говорить, что понимает, что сделал, понимает, что убивать — это неправильно, что перерезал горло брату сам... и так далее.

— Он ещё и сознался? — невольно удивляется Марк.

— И даже сказал, что ему жаль. Наверняка адвокат посоветовала сознаваться и каяться. Умная девочка: сложно было бы отпираться, когда отпечатки пальцев на всем, начиная от канистры и кончая складным ножом «Swiss Army»...

Холден умолкает.

— А потом? — спрашивает Марк, хотя сам не понимает зачем, какое тут уж «потом»...

— Шесть лет Бакстер провел в исправительном заведении для несовершеннолетних. Я пытался навести справки, что, надо сказать, было нелегко. Но мне сказали, что у него была когнитивно-поведенческая терапия, он делал умеренные успехи. В итоге его сочли стабильным...

— Но вы так не считали? — уточняет Марк.

Холден безучастно смотрит перед собой.

— Я — нет. Я все ещё считаю, что Бакстера нужно было судить как взрослого и запереть на всю жизнь. И ключ выбросить. — Холден резко поднимается на ноги. Не глядя на Марка, добавляет: — Вы знаете, мне известно, что моя репутация тоже от меня не отстает. Я знаю, что благодаря излишне мягким приговорам я стал посмешищем для всех, начиная с уличного копа, у которого ещё молоко на губах не обсохло, и кончая окружными прокурорами — и если честно, мне почти плевать. Все познается в сравнении. Все эти шестнадцать лет я думаю: если такому, как Бакстер дали шанс, то у людей, которые искренне ошибались, тоже должен быть шанс. Как-то так, пожалуй. Извините, если что.

Чуть припадая на одну ногу, Холден медленно направляется вдоль ручья к выходу с кладбища.

— Вы цветы забыли положить, — говорит Марк в широкую спину.

Если Холден его и слышит, то виду не подает. Марк безучастно смотрит ему вслед.

***

Ригг просыпается посреди ночи, не особо понимая, что именно его разбудило. Под боком мирно посапывает Трейси, за окном шумит не то дождь, не то ветер. В неярком сиянии ночного светильника, вставленного в розетку, видны очертания спальни и страшненький синий цветок, который Трейси любовно пристроила на подоконнике. Ригг сонно моргает, шарит рукой под подушкой. Открытая ладонь вжимается в вибрирующий мобильник — Ригг вечером перевел его в режим молчания. Отлично, кстати, вышло — чуть не проспал звонок.

Ригг с сожалением вылезает из кровати и крадется на цыпочках в гостиную.

— Мэттьюз, ты чего?

— Конструктор, — без промедления отвечает Мэттьюз. — Я уже на месте, Керри тоже. Одна жертва ещё жива, но мы не можем открыть ловушку. Правда, инженерный отдел уже приехал, говорят, дело получаса, если все пойдет хорошо...

— Сейчас буду. — Прижимая телефон к уху, Ригг возвращается в спальню и начинает натягивать брюки. — Ты сказал, «одна жертва» — есть ещё и вторая?

— Да. Женщину мы не можем опознать, там все нахрен раздавлено и вперемешку со льдом к тому же, да ещё и в клетке, я пока ничего не трогаю, жду ребят из экспертизы.

— Если все раздавлено и перемешано, с чего ты взял, что это женщина? — спрашивает Ригг.

— Я кассету прослушал, — без промедления отвечает Мэттьюз. — Начинается словами: «Привет, Саманта».

***

Рано утром Марк просыпается с ощущением, что вечером случилась какая-то крупная гадость, но какая именно — вспомнить не может, да и не уверен, что хочет. Он протирает глаза и замирает, чувствуя, что руки испачканы чем-то, и на лице остается вязкий след. Запах слабый — но знакомый, слишком знакомый. Марк открывает глаза и тупо таращится на собственные руки — в бурых потеках.

Марк садится на постели и задумчиво смотрит на дорожку из засохших капель крови, которая ведет из спальни в гостиную.

События вчерашнего вечера всплывают фрагментами, урывками. Бакстер, сонный и взъерошенный, в белой майке и штанах на резинке, отечные руки, протянутые к Марку...

Марк резко поднимается на ноги и выходит в гостиную. Бакстер лежит на своем резиновом матрасе, уткнувшись мордой в залитую кровью подушку. Рядом на полу валяется мокрое окровавленное полотенце.

— Бакстер! — рявкает Марк. — Вставай. С добрым утром.

Бакстер ворочается на матрасе и приподнимается на локте, смотрит на Марка пустыми глазами. Распухшие окровавленные губы беззвучно шевелятся, и Бакстер снова падает на матрас как подкошенный.

— Повторять не буду, — сообщает ему Марк. — Чтобы через десять минут был на ногах.

Через десять минут, отмыв руки и почистив зубы, Марк возвращается в гостиную. Бакстер все-таки встал и даже перевернул подушку на матрасе чистой стороной вверх.

Марк морщится, когда события вчерашнего вечера возвращаются в сознание целиком и полностью. Пришел вымотанный. Кажется, забыл Бакстера покормить, но все-таки мазал ему его чертовы руки, а тот... тот пододвигался все ближе и ближе, пока не ткнулся ему лицом в плечо, слепо и по-собачьи, прихватив губами рубашку...

— Я же сказал тебе: если будешь меня трогать — убью. Ты мне все ещё не веришь, я так понимаю?

Бакстер делает шаг назад, отступая к окну. Изуродованные губы снова беззвучно шевелятся.

— Я тебя плохо слышу.

— Я тебе верю, — отвечает Бакстер. Выходит невнятно и медленно, как у пьяного.

— Голова болит? — спрашивает Марк. — Тошнит? Зрение как?

— Не болит, — все так же вяло отвечает Бакстер. — Не тошнит. Все вижу.

— Повезло. Подойди ко мне.

На лице Бакстера отражается что-то вроде сомнения, но он все-таки слушается. Молча подходит к Марку и вопросительно смотрит на него.

— Пасть открой.

Бакстер послушно открывает рот. Марк заглядывает ему в рот и с облегчением выдыхает. Он не знает, что бы делал с выбитыми зубами, да ещё без страховки — но, кажется, зубы все-таки в порядке.

— Все, можешь закрыть. Ничего серьезного, через пару дней будешь как новенький. — Марк выходит на кухню, находит в морозильнике пакет с замороженной кукурузой и бросает его Бакстеру на матрас. — Пользуйся, потом выбросишь. Лучше полотенцем обернуть — чтоб кожу не обморозить. Сейчас съезжу в «Уолгринз», куплю тебе холодные компрессы.

Сидя на матрасе, Бакстер невольно подается вперед — неловко, почти беспомощно, как будто хочет уткнуться лбом во что-то или в кого-то, но вовремя спохватывается, поняв, что перед ним никого нет.

— Может, ты все-таки тупой? — задумчиво спрашивает Марк. — Говорил же тебе — не лезь, не трогай. Если что-то хочешь сказать, говори словами. Неужели это так сложно?

— Не сложно, — эхом отзывается Бакстер, впрочем, кажется, не особо понимая, о чем речь.

— Замечательно. Теперь — говори словами, что ты хотел сказать мне вчера.

Выражение на лице Бакстера становится сосредоточенным, как будто он пытается переворошить весь свой скудный словарный запас, чтобы выбрать наиболее подходящее слово. В итоге он выдавливает неуверенное:

— Спасибо.

Марк вздыхает. В груди снова как пружина ворочается, только кажется, что распрямляется она на этот раз постепенно, мучительно медленно — миллиметр за миллиметром... Бакстер неловко подхватывает пакет с мороженой кукурузой и подносит его к лицу.

— Знаешь, все-таки удивительно выходит, — говорит Марк. — Что с тобой возятся, лечат зачем-то — ты не знаешь, зачем? Я вот не знаю, потому что жизни ты точно не заслуживаешь.

Бакстер неразборчиво бурчит что-то в кукурузу, не поднимая взгляда.

— Опять плохо слышу тебя.

Бакстер поднимает голову и устало смотрит на Марка снизу вверх.

— Знаю. — Он говорит, как пьяный, стараясь лишний раз не сжимать распухшие губы. — Наверное. А жить все равно хочется. И умирать все равно страшно.

***

Ригг выводит машину с парковой стоянки, когда на его номер приходит смс от Нэйта.

«Прошу прощения за беспокойство. Когда проснешься, позвони, пожалуйста».

Ригг набирает номер Нэйта сразу же.

— Ригг. Спасибо, что перезвонил. Извини, что я так рано...

— Ничего, я уже проснулся. Что?

— Саманты не было сегодня ночью. Я понимаю, что она взрослая девушка, и то, что она делала для нас — это было... никаких обязательств, все по желанию. Но мне тревожно. Тревожно вдвойне, что она не ответила на звонок.

Ригг прикусывает губу. Недостойная копа надежда «пожалуйста, пусть это будет какая-то другая Саманта» тает на глазах.

— Ты молчишь, — продолжает Нэйт. — Ригг, я прошу тебя. Ещё слишком рано подавать заявление на розыск, но…

— Я пока ничего не знаю. Но если ты знаешь её адрес, зайди к ней. — Ригг заканчивает разговор, не прощаясь.

Место для ловушки похоже на все остальные: ещё один заброшенный дом на огромном участке, обнесенном сетчатым забором — с плакатом «частная собственность». Двери дома настежь открыты, на подъездной дорожке рядом выстроились машины: на месте и экспертиза, и инженерный отдел, и скорая...

— Кто в ловушке? — мгновенно спрашивает Ригг, столкнувшись с Керри в дверях.

— А непонятно. Мы же его не видим. Только слышим, как он стучится изнутри. Ну, — поправляется Керри, — или она.

Ригг не успевает спросить, откуда именно стучится предполагаемая жертва — взгляду открывается просторная комната с клеткой в центре. Клетка высокая — Ригг смотрит в потолок — футов сорок, не меньше. В одну из решетчатых стен параллельно полу встроена стеклянная труба в два фута длиной, перед выступающим отверстием трубы с потолка свисает провод. Вокруг самой клетки медленно расползается лужа с розовыми разводами. Внутри, под треснувшей и чуть-чуть подтаявшей глыбой льда видны человеческие останки. Все это Ригг отмечает за пару секунд и мгновенно переводит внимание на огромную железную печь.

— Там — человек? — уточняет Ригг.

— Да. Стучится. Отвечает на стук.

— Охуеть. И почему все ещё не открыли? И чего ждут наши эксперты, почему не разбирают клетку?

— Клетку не трогать, — зверским голосом предупреждает грузный седой мужик лет пятидесяти. — Руки оторву.

— Не беспокойся, Боб, — мгновенно отвечает Керри, — никого не подпущу.

— Смотри, — говорит Риггу Мэттьюз, — устройство клетки связано с печью. Смысл ловушки был таков: под потолком — тоже на решетке — лежала глыба льда весом, — Мэттьюз окидывает взглядом клетку, — по-моему, в полторы тонны. У нашей Джейн До — ну или Саманты До — была задача: засунуть руку в эту трубу. Видишь, там лезвия внутри? Разрезать собственную руку, достать ключ, свисающий с проволоки, ключ вставляется в какой-то механизм в полу, включает систему отопления — струи пара бьют в льдину, лед тает, Саманта получает холодный душ и выходит живой и почти невредимой, если не считать порезов на руке ...

— А человек в печи сгорает заживо.

— Ну да. Когда таймер достиг нуля, решетка под потолком раздвинулась и — ну, ты понял, да? Короче, инженеры не хотят рисковать с клеткой, пока не извлекли жертву из второй ловушки.

— Я думал, когда игра Конструктора заканчивается, ловушки открываются, — хмурится Ригг.

— А игра не закончилась, — мрачно отвечает Боб, — оно должно сработать, когда все отгорит. Если в замках начнем ковыряться, не разобравшись, так и зажарим нашего везунчика.

— Охуеть, — ещё раз говорит Ригг.

— Да ты не беспокойся, парень, — смягчается Боб, — мы все сделаем. А ты не путайся под ногами, вон выйди, покури пока.

Ригг возвращается к клетке. Мэттьюз идет за ним следом, подходит к прутьям вплотную и вглядывается внутрь, ища что-то взглядом.

— Что? — спрашивает Ригг.

— Да я не пойму, что случилось. Ключ-то она достала, но до механизма так и не донесла. Или донесла, но не подошел?

— Где кассета? — отвечает вопросом на вопрос Ригг.

Мэттьюз извлекает из кармана пластиковый пакет с микроплеером.

«Привет, Саманта. Я хочу сыграть с тобой в игру. Ты потратила немало времени, пытаясь спасать тех, чье спасение было не твоей задачей. Многие бы согласились, что это заслуживает всяческих похвал, но не забыла ли ты, как спасать саму себя? В одной комнате с тобой находится человек, не заслуживающий никаких похвал, хотя девизом его работы всегда было «служить и защищать». Посмотри вверх — и ты увидишь две тонны льда. Лед растает, когда тело твоего сокамерника будет охвачено огнем. Ключ к твоему спасению находится рядом — стоит руку протянуть. Мне кажется, эта задача тебе по зубам».

Железная печь открывается со скрежетом, и Боб мгновенно отступает в сторону.

Ригг бросается к печи, опередив Керри и парамедиков, хватает дрожащее, покрытое испариной голое тело за волосатые ноги, тянет на себя. Раздается скрежет железа, изо рта жертвы доносится сдавленное мычание. Ригг останавливается, вглядываясь в темное нутро железной печи. Нет — ничего смертельного, просто руки скованы наручниками за спиной, просто кляп во рту. «Ничего», — повторяет про себя Ригг, подхватывая парня под колени, снова тянет на себя, и парой секунд позже перед ним предстает искаженное от ужаса лицо Ника Раннериза.

Ригг помогает Раннеризу подняться на ноги, заставляет развернуться. Расстегивает наручники, вытаскивает кляп, набрасывает ему на плечи оранжевое одеяло, протянутое одним из парамедиков. Из горла Раннериза вырывается глухое, почти булькающее хрипение, и он, неловко взмахнув руками, остервенено растирает красное пятно на шее.

— Где я? — ошалело спрашивает Раннериз. — Что случилось?

— Ник, — Ригг хватает его за плечи. — Смотри на меня.

— Смотрю, — соглашается Раннериз, встречаясь с Риггом остекленевшим взглядом.

— Это был Конструктор. Ты выжил. Ты — живой, все закончилось. Понимаешь?

Раннериз неуверенно кивает, так же неуверенно косится на железную клетку посреди комнаты.

— Туда не смотри, — одергивает его Ригг. — На меня смотри. Что-нибудь помнишь?

— Нихуя. Весь день как в бреду. Сначала думал, бронхит, а док сказал — воспаление легких. Я взял антибиотики. Еле до дома добрался, зашел в квартиру, удивился, что дверь забыл закрыть, потом в шею что-то ткнуло... — Раннериз снова растирает красное пятно на шее. — Очнулся в этой хуевине. Нихера не понял, что это было?

— Мы все расскажем, когда выясним подробности. Сейчас — все нормально, Ник, понимаешь? Иди с парамедиками. Мы к тебе забежим в больницу. Хорошо?

— Ага, — на выдохе соглашается Раннериз. — Блядь. Спасибо, ребята.

— Не, прекрати, какое «спасибо». Иди.

Раннериз выходит из комнаты в сопровождении врачей, но на своих двоих, кутаясь в одеяло. Ригг провожает его взглядом и кивает инженерам, которые принимаются разбирать клетку. Потом за дело берутся парни из экспертизы. Ригг молча наблюдает за тем, как они отделяют части человеческого тела от осколков льда.

— Джинсы второго размера.

— Крестик. Металл белого цвета.

— Волосы русые, короткие. Полтора дюйма.

С каждой фразой, Ригг невольно вздрагивает. Мобильник тихо жужжит, Ригг видит, на экране номер отца Нэйта — и не принимает звонок.

— Я все-таки не понимаю, что случилось с ключом, — говорит Мэттьюз. — Ключ-то где?

Чудовищно, но все ещё хочется трусливо зажмуриться, попросить кого-нибудь: «Пожалуйста, пусть это будет какая-то другая Саманта». Ригг осматривает комнату, скользит взглядом вдоль стен, вдоль керамического плинтуса и указывает кивком в направлении маленькой неприметной медной штучки на полу.

— Вон он.

— Что он там делает?

— Ты не понимаешь, что ли? — устало спрашивает Ригг. — Она не стала играть. Не стала жечь другого человека заживо. Достала ключ и вышвырнула его из клетки.

— Достала ключ и передумала… — Мэттьюз качает головой. — Надо же.

— Нет. То есть — может быть. Но мне кажется, она сразу же решила, что не станет играть.

— А зачем тогда резала руку и лезла за ключом?

Один из экспертов поднимает медный ключ, бросает в полиэтиленовый пакет.

— Это было её личным сообщением для Конструктора, — отвечает Ригг. — Ей было важно, чтобы он знал — что она могла достать ключ. И что это был её выбор — им не воспользоваться.

— Как последнее «пошел ты нахуй со своими играми?»

— Да. Что-то вроде этого.

***

В Уолгринз Марк выбирается только к полудню. Бакстер так и лежит на своем матрасе — снова уснул. Запирая дверь, Марк окидывает его равнодушным взглядом, только думает, что спит Бакстер странно. Не то чтобы Марк в своей жизни видел так уж много спящих: родителей когда-то давно, Эрика, Энджи, маленького Дэнни — но ему всегда казалось, что взрослые и дети спят одинаково. Руки всегда полусогнуты — как будто обнимают что-то во сне, будь то подушка, или валик кресла... Бакстер спит, вытянувшись на матрасе, уткнувшись распухшей мордой в пакет с растаявшей и уже бесполезной кукурузой, а прямые руки лежат вдоль тела и ни за что он не держатся, ничего не обнимают. Как будто уснул по стойке «смирно»... впрочем, черт его знает — может, дохрена людей спят именно так; в конце концов, думает Марк, откуда ему знать, как люди спят.

По дороге к машине Марк успевает в очередной раз пожалеть, что не работает. Отпуск дает слишком много времени на всевозможную херню. Будь он не в отпуске — не было бы ни сил, ни возможности на все это: обижать маленькую бледную Саманту в «Обители», выслушивать запоздалые признания отца Нэйта и Джейсона Холдена, трепаться с Джа, мазать Бакстеру руки, бить морду, лечить морду — и так далее. Да что там бить и лечить — не слоняйся он бесцельно по улицам, Марк бы прошел мимо Бакстера и не остановился бы — разве что только плюнуть в его сторону...

Жизнь сама по себе достаточно омерзительная штука, но когда она тесна и узконаправлена, ограничена работой и выпивкой — это ещё терпимо. А сейчас, кажется, этой самой жизни стало невыносимо много, на горизонте все время маячат какие-то полузнакомые люди — и каждый новый разговор, каждое новое соприкосновение ложится на плечи неподъемным грузом.

Дорога до «Уолгринз» по Джойз-авеню знакома до последнего столба и светофора. Проезжая мимо «Обители», он успевает удивиться, что отец Нэйт ещё не свалил домой после бессонной ночи и душеспасительных работ — поливает из шланга тротуар перед дверьми старого склада, а за спиной у него тарахтит мотор мойки высокого давления. Марк и не думает останавливаться, но Нэйт все-таки замечает его, мгновенно отпускает шланг, бросается к машине и чуть не попадает под колеса — Марк едва успевает притормозить.

— Вам что, жить надоело? — рявкает он, приоткрыв окно у пассажирского сиденья.

— Простите, пожалуйста, мне не показалось, что я вас узнал...

— Вы всегда прыгаете под колеса тем, кого узнали?!

— Марк, выслушайте меня, пожалуйста! — Пальцы Нэйта впиваются в стекло. — Мне кажется, что-то случилось. С Самантой. Её не было ночью, она не отвечает на звонки... Мне кажется, Дэниэл что-то знает, но он тоже не берет трубку

— У Ригга работа, достаточно напряженная, я бы сказал, — отмахивается Марк. — Бывает не до звонков. А вашей Саманте сколько лет? Девятнадцать? Двадцать? Я бы на вашем месте радовался, что она нашла себе что-то более веселое, чем...

Он едва успевает удержать рвущееся с языка: «Чем проводить ночи в каком-то сарае со стадом скотов». Нэйт трясет головой.

— Мне просто кажется, что-то случилось. Я прошу вас, свяжите меня с Риггом.

Марк вздыхает и достает из кармана мобильник. Ответа нет, конечно же.

— Извините, — говорит Марк, но, встретив умоляющий взгляд Нэйта, не выдерживает: — Впрочем, ладно, залезайте. Заедем в участок.

Нэйт мгновенно тянет дверцу машины на себя, окончательно забыв про все ещё работающую мойку, из которой так и бьёт вода.

— Мойку отключите и заприте. Я подожду. — Заметив сомнение на лице Нэйта, Марк поясняет: — Мне все равно сначала в аптеку надо — купить компрессов, забросить домой, там у нас... короче, нужны компрессы. Потом уже поедем в участок.

— Хорошо. Спасибо вам огромное.

Поездка в аптеку и обратно занимает полчаса. Перед тем как забежать обратно домой, Марк ещё раз заверяет Нэйта, что не задержится. Он и не планирует — но, когда заходит домой, то несколько минут с легким изумлением наблюдает происходящее там: Бакстер уже успел встать, включил телек, правда, на этот раз негромко, и снова качает пресс. Марк смотрит на него — и не может понять, откуда что берется. Что приводит в движение это тело, заставляет работать — даже явно через силу? Почему оно просто не ляжет и не сдохнет?

Заметив Марка, Бакстер замирает с руками, сложенными за затылком. Ничего не сказав, Марк забрасывает компрессы в морозильник и выходит из квартиры, захлопнув за собой дверь.

— Для кого компрессы? — спрашивает Нэйт по дороге в участок.

Марк сильнее сжимает руль, не особо понимая, зачем люди спрашивают такие шутки, пытаются лезть в чужую жизнь. Привычка, что ли? Впрочем, Марк ловит себя на том, что с отцом Нэйтом он снова сдерживается и вместо обычного «нахуй» отвечает:

— Давайте помолчим.

В участке Марк проводит Нэйта прямиком к Риггу, который, завидев их вместе, несколько теряется и поспешно прикрывает папки с документами.

— Хоффман, какого хрена...

— Мы хотим спросить про Саманту. Просто расскажи, что случилось, и мы уйдем, — мирно отвечает Марк.

— Ты же знаешь, что я не имею права, — сразу же раздражается Ригг, но встречается взглядом с Нэйтом и обреченно машет рукой. — Идем хотя бы в кабинет для частных переговоров.

В маленькой комнате без окон Марк и Нэйт усаживаются за столом плечом к плечу — напротив Ригга. Ригг рассказывает про ловушку. Про льдину и печь, про ключ, который нашли в десяти футах от клетки. И про Ника Раннериза, которого извлекли из печи живым и почти невредимым, который сейчас в больнице и все ещё не знает, что именно случилось.

Нэйт слушает внимательно, ловит каждое слово. Марк замечает дрожащие губы, побелевшие костяшки: Нэйт впивается пальцами в край стола так, как будто силится оттолкнуться — и от стола, и от Ригга, и от того, что ему рассказывают.

— Ты уверен, что это она? — спрашивает Марк. — Мало ли Самант в нашем городе.

— Водительские права нашли. Ну и — остальное. — Ригг вытаскивает из папки полиэтиленовый пакет с маленьким крестиком. — Анализ ДНК должен быть завтра. Квартиру Саманты Вуд мы осмотрели, навели справки. Родители живут и работают в Еигпте — строительный контракт, связаться пока не можем.

— Я могу взглянуть на тело? — спрашивает Нэйт на удивление спокойным голосом.

— Нет, — сразу же отвечает Ригг. — Во-первых, поверьте мне на слово, смотреть там не на что. Во-вторых, сейчас идет работа над реконструкцией черепа…

— Я могу прослушать кассету Конструктора? — перебивает Нэйт.

— Нет. — Старик смотрит на него бешеными глазами. Ригг вздыхает. — Могу показать стенограмму.

Стенограмму Марк и Нэйт читают вместе.

«Привет, Саманта... чье спасение было не твоей задачей... не забыла ли ты, как спасать саму себя… Мне кажется, эта задача тебе по зубам».

Когда Нэйт поднимает голову, Ригг сразу же спрашивает:

— Ты не знаешь, была ли у Саманты постоянная девушка?

— Не знаю.

— Вы же полтора года общались!

Нэйт обескураженно пожимает плечами.

— Возможно, она стеснялась мне рассказывать. Для многих людей пасторы не бывают бывшими.

Марк бросает взгляд на крестик в полиэтиленовом пакете. И отрешенно думает, что, похоже, девочка была бойкая, с активной жизнью на двух фронтах. Или даже трех? Музыка, «Обитель» и, возможно, девушки. Может, поэтому её так и задело — тогда, когда он сказал что-то про «доить всех коров сразу»?

Ригг, проследив его взгляд, задумчиво обводит очертания крестика через полиэтилен.

— Необычный. Где-то я видел такой уже.

— А, — кивает Нэйт, — да. Это из «Баффи, истребительницы вампиров». Саманта любила этот сериал.

— Точно, — щелкает пальцами Ригг, — и Трейси тоже любит. Всё меня пыталась заставить смотреть, пересказывала мне содержание.

— А меня — Саманта. Я так и не посмотрел ни одного эпизода... хоть и обещал.

— Трейси плакала, когда этот, как его — Демон? Нет, Ангел, — когда он потерял душу и стал вампиром. Мы даже чуть не поссорились! Из-за сериала! — Ригг смеется, кажется, забыв на пару секунд обо всем. — Понимаешь, я ей говорю — все, никаких страданий тут быть не должно! Осиновый кол в руки и вперед! А у неё губы дрожат, говорит — но она же его любит! А я ей — да тут нечего любить, души же нет уже, только тело и осталось. А она в ответ — ну, вот что есть, то и любит! — Ригг снова смеется, качает головой. — Она мне после этого перестала рассказывать, так и не знаю, чем все закончилось.

— Насколько я понимаю, — задумчиво говорит Нэйт, — душа к нему все же вернулась в результате проклятия.

— Херасе, — удивляется Ригг, — разве же это проклятие?

Нэйт невесело улыбается.

— По-моему, иначе как проклятием это не назовешь... а с крестиком история была интересная. Саманта тебе не рассказывала?

Ригг качает головой.

— Проблемы с зубами. Стоматолог обнаружил нарушение прикуса. На хирургическое лечение требовалась сумма где-то в пятнадцать тысяч. Страховая компания отказалась выплачивать, нашли какую-то зацепку в страховке. Родители сказали ей, что оплатят, но Саманта слышать ничего не хотела, говорила: «Тогда зачем я взносы полтора года платила?» Развернула бурную деятельность. Писала в бюро по улучшению бизнеса, в департамент, регулирующий деятельность страховых компаний, начала судебный процесс — сама, кстати, без адвоката. И даже завела блог, в котором писала каждый день. Дело грозило стать одновременно громким и нудным...

— И как? — с интересом спрашивает Ригг.

— Выиграла, — с явным удовлетворением сообщает Нэйт, — вернее, «Umbrella Health» достаточно быстро пошли на попятный.

— «Umbrella Health»? — Марк не скрывает удивления: насколько он знает, в вопросе страховых выплат мистера Уильяма Истона заставить пойти на попятный может только асфальтовый каток — и то не факт.

— Она очень радовалась, когда выиграла, — улыбается Нэйт. — Сказала, что чувствует себя победительницей вампиров. Хотела купить кулон в форме осинового кола — но не нашла, взяла крестик, как у Баффи.

Марк придвигает к себе стенограмму обращения Конструктора, перечитывает ещё раз. Взгляд цепляется за последнюю строчку.

— По зубам, — повторяет он. Нэйт и Ригг переглядываются, и Марк хмыкает, прежде чем спросить: — Мне одному видится здесь самая банальная зависть? Ригг, смотри. «По зубам» — Конструктор определенно знал, что ей выплатили страховку и спалился, ну никак не мог удержаться от подколки про зубы. Та же херня с Вилсоном, помнишь? Ему тоже выплатили, и что было на кассете Конструктора? «Что же ты гуляешь и развлекаешься, если так сильно болен». Мне кажется, наш Конструктор тупо завидует, что кому-то выплатили, а ему — нет.

— Вряд ли, — вздыхает Ригг, — Конструктор — явно человек со средствами. Общая стоимость его ловушек уже превышает сто тысяч...

— Ты слишком просто думаешь о деньгах, Дэниэл, — мягко говорит Нэйт. — Это для тебя деньги — просто средства к цели. Для многих других — это символ, точно так же, как слова, образующие человеческий язык — это символы. Люди, привыкшие говорить на этом языке, воспринимают отказ и согласие иначе. Возможно, этот язык подвел Конструктора, и он счел нужный перейти на другой язык...

Ригг ожесточенно трет виски.

— Хорошо. Ладно. Допустим, мы ищем тяжело больного человека, которому — что? Отказали в страховке?

— И кстати, — считает нужным добавить Марк, — если я правильно помню дело Вилсона, они оба — и Саманта, и Вилсон, — были застрахованы в «Umbrella Health».

— Блядь, — Ригг срывается с места и бросается к дверям.

Отсутствует он всего пару минут, но Марку хватает, чтобы заглянуть в папку, которую Ригг оставил на столе и сфотографировать камерой мобильника список контактов из телефонной книжки Саманты. Нэйт бросает на него неодобрительный взгляд, но никак это не комментирует, и, когда Ригг возвращается, молчит как рыба.

Ригг тоже не считает нужным сообщить, куда именно он бегал и что проверял — просто сгребает со стола папку с делом Саманты, явно давая понять, что беседа окончена.

По дороге к автостоянке отец Нэйт явно что-то обдумывает, но на вопрос решается только когда они уже отъезжают от участка.

— Надеюсь, у Ригга не будет проблем из-за информации, которую вы изъяли?

Марк раздраженно дергает плечом — откуда ему знать, будут ли у Ригга неприятности. Если Марк сделает все с умом, неприятности будут только у одного человека.

— Зачем вам это? — не отстает Нэйт.

Марк вздыхает. На долю секунды он испытывает искушение ответить честно: потому что привык. Привык над чем-то работать, что-то узнавать, что-то искать, и без этого он съедет с катушек, что, возможно, было бы опасно для окружающих, если бы эти самые окружающие были — Бакстер не в счет. И — потому что ему кажется, что сам Ригг не справится. Что Конструктора может определить только кто-то... такой же. Кто-то, кто похож на него, кто мыслит сходным образом. Впрочем, этого говорить явно не стоит — скорее всего, отец Нэйт по профессиональной привычке начнет убеждать Марка в обратном.

Нэйт косится в его сторону и улыбается:

— Давайте помолчим?

Марк хмыкает.

— С языка сняли.

***

Ордер на обыск конторы Уильяма Истона Ригг получает почти за рекордный срок — два с половиной часа, а за это время успевает ввести Мэттьюза в курс дела. Связь между Вилсоном, Самантой и Лосевски оказалась проста — одна и та же страховая компания. У Саманты и Вилсона была страховка, Лосевски же работал на Истона делопроизводителем в течение пяти дней, после чего был переведен в другую контору. За эти же два с половиной часа Мэттьюз успевает обнаружить, что исчезла Аманда Янг — не зашла в социальную службу забрать пособие, и никто точно не может сказать, когда её видели в последний раз.

Слушая Мэттьюза, Ригг ощущает себя чем-то вроде спятившего осьминога, который не может понять, за что хвататься. То ли отзывать Синга от слежки за Хоффманом (все равно толку ноль) и посылать его искать Янг, то ли расспрашивать знакомых Саманты...

— Да не мечись ты! Наверняка нашла богатенького папика, — отмахивается Мэттьюз, когда они заходят в кабинет Уоррера. — Такие, как она, не подыхают.

Ригг не находится с ответом.

— Чернила не высохли, — сухо сообщает Уоррер, протягивая ордер, и смеривает Ригга критическим взглядом. — Я надеюсь, вы будете действовать в высшей степени профессионально, и это не превратится в очередной цирк для прессы.

— Мы будем нежны, как на первом свидании, — с каменным лицом говорит Мэттьюз.

Уоррер убивает его взглядом.

— Не заставляйте меня жалеть.

По пути в «Umbrella Health» Ригг приходит к выводу, что лишний шум действительно ни к чему. В приемной он украдкой показывает немолодой секретарше полицейский бейдж и спрашивает, не могли бы они переговорить с мистером Истоном конфиденциально. Ордер Ригг предъявляет Истону уже в его кабинете, вкратце пояснив, что, скорее всего, Конструктор отбирает жертв среди клиентов конторы.

Уильям Истон мгновенно хватается за телефон, как за спасательный круг.

— Я должен связаться с адвокатом.

— Да бога ради, — хмыкает Мэттьюз, — ваше право. Дэниэл, я начинаю потрошить — наверное, с картотечного шкафа? Компьютерщики будут через двадцать минут, мы всю технику отсюда переносим в участок, да?

Истон, который и так похож на недожаренный морской язык, бледнеет ещё больше.

— Вы не могли бы проявить хоть немного тактичности? Например, дождаться окончания рабочего дня, не распугивать клиентов и не нервировать персонал? И это что, совершенно необходимо — забирать компьютеры?

— Постарайтесь нас понять, — мягко говорит Ригг, — мы имеем дело с серьезнейшей утечкой конфиденциальной информации из вашего офиса и не исключаем возможности, что в деле замешан кто-то, пользующийся вашим доверием, имеющий доступ к этой информации...

Рука Истона замирает на телефонной трубке.

— Кто-то, кто был очень хорошо знаком с вашими выплатами, отказами и судебными процессами, — несколько мстительно добавляет Мэттьюз.

Истон судорожно сжимает переносицу, бросает беглый взгляд в сторону дверей кабинета, явно прикидывая, кто именно в офисе способен подложить ему такую прекрасную свинью. И, похоже, передумывает связываться с адвокатом. Ригг сдерживает улыбку — все-таки чертовски удобно работать людьми, которые никому не доверяют.

— В таком случае вам имеет смысл провести обыск по возможности незаметно, чтобы не вызывать лишних вопросов. Сейчас я скажу всем, что рабочий день закончен, и предоставлю доступ к компьютерам моих служащих. Если у вас есть вопросы, задавайте. И если, — Истон бросает неприязненный взгляд на Мэттьюза, который уже принялся рыться в его столе, — вам нужно что-либо конкретное, говорите: я сам найду это быстрее и с наименьшим ущербом для моего имущества. Полагаю, в наших общих интересах закончить обыск до утра и оставить офис в прежнем виде.

— А как вы объясните своим служащим преждевременное завершение рабочего дня с оплатой? — с интересом спрашивает Мэттьюз.

— Не ваша забота. — Истон направляется к дверям и останавливается у выхода. — Постарайтесь сдержать себя, мистер Мэттьюз, и ничего не трогать ту пару минут, которые я отсутствую. В ящике стола у меня лежат револьвер, нож для вскрытия конвертов и недоеденная плитка «Кит-кат». «Кит-катом» я особенно дорожу.

Офис пустеет за какие-то десять минут. Уходят все, включая пожилого грузного уборщика, который оставляет швабру и ведро на колесиках прямо в углу офиса, недоуменно пожав плечами. Компьютерные эксперты прибывают через полчаса. Тоненькая азиатка по имени Кейт бесцеремонно занимает рабочее место Истона и останавливает его, когда он пытается выйти из своей электронной почты.

— Это мне тоже понадобится.

— У меня там личные сообщения.

— Все ваши личные сообщения наверняка уже лежат на столе Конструктора, — невозмутимо сообщает Кейт. — Если вы думаете, что он лучше нас ими распорядится...

— Это какой-то кошмар, — вполголоса цедит Истон.

— Бросьте, какой тут кошмар, — равнодушно бросает Мэттьюз, заглядывая через плечо Кейт. — Вот проснуться голым в лабиринте из колючей проволоки — это кошмар, да...

У Истона дергается веко.

— Ну, справедливости ради, тот парень был все же в трусах, — считает нужным заметить Ригг.

— Сестра всегда говорила: убедись, что на тебе чистые трусы, когда выходишь из дома, — меланхолично добавляет Кейт, просматривая электронную почту Истона. — Потому что мало ли что...

— Надеюсь, ты ей сообщила, что это неважно: в момент смерти кишечник все равно непроизвольно опорожняется? — спрашивает Мэттьюз.

Истон резко сглатывает и переводит взгляд на Ригга.

— Я как-то могу помочь?

— Что вы можете рассказать мне про Саманту Вуд?

Про Саманту Вуд Истону есть что рассказать — Ригг едва успевает записывать. Нет, они никогда не выплачивали мисс Вуд страховку: в её анкетах было слишком много неточностей и умолчаний, ни один суд бы не принял решение в её пользу. Лечение оплатил благотворительный фонд при конторе. Да, разница есть — выплата страховки в данном случае создала бы опасный прецедент. Зачем оплатили лечение? Не сочтите за грубость, мистер Ригг, но в некоторых случаях дешевле дать, чем спорить, а пятнадцать тысяч — не те деньги, из-за которых имело смысл тратить время: стоимость судебного процесса превысила бы эту сумму в два раза. Более того, мисс Вуд ведет здоровый образ жизни, и взносы, которые она выплатит в течение последующих одиннадцати лет, вполне окупят этот расход. Да, мисс Вуд решила остаться клиентом «Umbrella Health», страховка была оформлена заново, Истон лично помог с этим... Да, конечно, страхование жизни прилагается в обязательном порядке, двадцать пять тысяч, в пять раз больше в случае катастрофы или...

Смысл вопросов Ригга доходит до Истона с некоторым запозданием.

— Вы хотите сказать, что...

Ригг останавливает его на полуслове и извлекает из кармана фотографию Павла Лосевски.

— Что вы можете мне рассказать про него? Насколько я знаю, он работал у вас.

— Работал, да, — соглашается Истон, — делопроизводителем, меньше недели. Его прислало наше кадровое агентство, «Новая волна».

— Потом взяли кого-то постоянного? — спрашивает Ригг.

— Нет. Агентство дало нам нового человека.

В голосе Истона Риггу чудится напряжение, да и сами ответы кажутся слишком скупыми, словно заученными.

— По вашей просьбе?

Истон кивает.

— Чем он вас не устроил?

— Недостаточно владел языком. — И опять напряжение в голосе — едва уловимое.

— Он был делопроизводителем, — обрывает его Ригг, — не надо мне говорить, что он не был знаком с английским алфавитом. Выкладывайте начистоту, мистер Истон — не стоит осложнять нашу работу. Он пришел к вам, — Ригг сверяется с записями, — в среду, в следующий вторник его место занял новый человек. В чем дело? Опаздывал? Приставал к женщинам? К мужчинам? Пришел в понедельник с похмелья?

Истон качает головой.

— Нет. Не с похмелья. Но на запястьях у него были бинты.

— А они не вязались с имиджем конторы? — интересуется Мэттьюз.

— То есть он пришел с повязками на руках, и вы попросили агентство его заменить, — подытоживает Ригг. — И, конечно же, адвокат вам посоветовал мотивировать это каким-то иным образом... так, на всякий случай?

Истон оскорбленно вскидывается:

— Я не был его работодателем, и у меня не было по отношению к мистеру Лосевски никаких обязательств...

— Слушай, какое отличное рабочее место, — хмыкает Мэттьюз, поворачиваясь к Риггу. — Да и вообще отличный бизнес, Конструктору у мистера Истона учиться и учиться. Ты можешь себе представить, что будет, если следующая игра будет проходить по образцу работы этой компании?

— Не говори гадостей, — морщится Ригг, — мы тогда трупы неделю собирать будем. Мистер Истон, мне требуется список ваших клиентов, которым вы отказали в страховке за последние десять лет. Список всех судебных процессов за последние десять лет и вся информация, которая у вас имеется. Еще мне нужен список всех людей, которые навестили вашу контору в тот понедельник, когда Лосевски пришел в бинтах. И список ваших… — Ригг чуть не произносит «вампиров», но вовремя удерживается, — служащих.

Истон кивает.

— Сделаю фотокопии, но на бумаге у нас информация только за последние три года. Остальное — в электронном формате.

К трем с половиной утра фотокопии готовы, а Истон сорвал голос, пытаясь до кого-то дозвониться и так и не сказав Риггу, кому именно он названивает. Проверка компьютеров не выявляет никакой подозрительной деятельности. Прослушивающих устройств в офисе тоже не обнаружено.

— Когда вы сменили компьютеры? — устало спрашивает Истона Кейт.

— Четыре месяца назад, — без промедления отвечает Истон, — Запланированный апгрейд всех информационных систем, обновление защиты.

— Что вы сделали с прежними жесткими дисками?

Жесткие диски, конечно же, не сохранились, и Кейт разводит руками. Если когда-то и имелась брешь в защите, то она была устранена вместе со старыми дисками и, возможно, у Конструктора не было возможности произвести повторную инфильтрацию.

— А может быть, ему стало не нужно, — говорит Мэттьюз, — может быть, он уже всех выбрал для своих игр.

Истон, все ещё как приклеенный к телефонной трубке, это явно слышит, и его заметно передергивает.

Компьютерщики уходят первыми. Истон с раздражением бросает трубку и начинает обход офиса, поправляя каждую мелочь на каждом рабочем столе: кажется, он помнит, где должен находится каждый степплер и каждый блок самоклеящихся листков.

— Спасибо за помощь, — говорит ему Ригг, — если что-либо вспомните...

— Несомненно, — обрывает его Истон и величественно добавляет: — Благодарю вас за вашу работу.

Уже на пути к лифту Ригг оборачивается и бросает последний взгляд на двери конторы. Ему кажется, что за слегка затемнёнными стеклами он видит силуэт Истона, который передвигается по офису плавно, мерно и монотонно. Что именно происходит, до Ригга доходит секунд через тридцать, и он еле удерживается от того, чтобы не расхохотаться.

— А ты что думал! — хмыкает Мэттьюз. — Ты не слышал, что ли, куда он звонил все это время? В кадровое агентство своё, и так ведь и не нашел уборщика, готового явиться в четыре утра. А офис должен выглядеть прилично к семи тридцати, хоть ты убейся. И чтоб никаких следов!

Мэттьюз улыбается во весь рот, и Риггу кажется, что выглядит он почти счастливым — впервые за последние три года. В чем-то Ригг его понимает: мысль об Истоне в обнимку со шваброй приносит глубочайшее моральное удовлетворение. Но ради справедливости он замечает:

— А все-таки он нам неплохо помог сегодня. На вопросы ответил, файлы выдал...

— Ещё бы он нам не помог, — хмыкает Мэттьюз, — ещё семь-восемь жертв Конструктора из числа клиентов «Umbrella Health» — и выплата страховок по случаю преждевременной смерти превысит миллион долларов.

***

Физиотерапия Бакстера проходит очень успешно — по крайней мере, если верить словам физиотерапевта. Сам Марк большой разницы не замечает, если не считать того, что морда Бакстера каждое утро выглядит, как будто побывала в ловушке из колючей проволоки. Бреется Бакстер теперь только самостоятельно.

Пока он плещется в душе перед визитом к врачу, Марк запирается в спальне и обзванивает одну за другой подружек Саманты из её телефонной книжки, решив, что имеет смысл действовать, пока известие о гибели девчонки не стало всеобщим достоянием. Каждый звонок — с одной и той же историей: Марк — хозяин квартиры, которую снимает Саманта. Ему пришлось прийти к ней без предупреждения — протекали трубы на кухне, трубы он починил, но, к сожалению, погнул ключ и теперь не может запереть дверь. Вышло ужасно неудобно, а менять замок без предупреждения не хотелось бы, как и оставлять квартиру открытой. С Самантой он связаться не может, она не отвечает на звонки. Да, ваш номер был на холодильнике... нет? А вы не знаете, у кого мог бы быть запасной ключ? Вот чисто теоретически? У Эшли? Да, спасибо огромное, вы очень нас выручили.

Оставив Бакстера у физиотерапевта, Марк отправляется в муниципальную администрацию, справедливо решив, что туда и обратно за сорок пять минут он успеет, а если нет — Бакстер подождет, не развалится.

Эшли Казон, инспектор пожарной безопасности, оказывается юной и симпатичной блондинкой с пышной грудью, и Марк рассеянно думает, что у Саманты Вуд был неплохой вкус: такую корову грех не подоить — если, конечно, сиськи не накладные. Мисс Казон встречает Марка на автомобильной стоянке и приветствует его словами:

— Вы из полиции?

Марк показывает Эшли бейдж и удостоверение. Она мгновенно залезает на пассажирское сидение автомобиля.

— Что-то случилось с Самантой?

— С чего вы решили? — отвечает Марк вопросом на вопрос.

Какое-то время Эшли молчит — прежде чем неуверенно спросить:

— Она живая?

— Мы не знаем, — отвечает Марк, и Эшли, ахнув, прикрывает рот ладонью.

Марк молча ждет, пока Эшли успокоится. Занимает это около пяти минут, в течение которых та мисс Казон все время оглядывается по сторонам, словно пытаясь определить, не следит ли кто-нибудь за ней.

— Как вы познакомились? — в конце концов спрашивает Марк.

— В клубе. Она пела... я принесла ей цветы, и... у неё очень хороший голос...

— Когда ваши отношения стали интимными? — сухо спрашивает Марк и, заметив затравленный взгляд Эшли, добавляет: — Да успокойтесь вы, мисс Казон, я просто пытаюсь установить хронологию, не более того.

— Через неделю, — сдавленно говорит Эшли.

— Сколько были вместе?

— Меньше полугода... — Эшли всхлипывает. — Я ведь говорила ей, что с наркодилерами будут проблемы, но разве Саманта кого-то слушает?

— С наркодилерами всегда проблемы, — философски замечает Марк. — Много она была должна?

— Да не она! Девчонка эта, Мэнди, которую Саманта подобрала... была вся запуганная, говорила, что потрясение какое-то, жизнь изменилась, колоться больше не хочет, хочет начать заново, но была должна дилерам... бегала от них, пряталась. — Эшли судорожно сглатывает. — Саманта сказала, это были люди Длинного Шермана, а вы знаете, что они делают за долги?!

— Знаем, — устало отмахивается Марк, хотя сомневается, что Эшли знает, а не просто повторяет то, что слышала от мисс Вуд. — И что Саманта?

— Загрузила Мэнди в машину и вывезла куда-то. Далеко, я так понимаю. За пределы штата — точно, неделю отсутствовала. Вернулась довольная собой. Говорила, в женское убежище какое-то отвезла, никто не отследит, и даже сама навещать не будет, чтобы наверняка... — Эшли содрогается всем телом.

— Ясно. — Марк роется в кармане, мысленно похвалив себя за дурную привычку фотографировать страницы из папок с рабочими делами на мобильник. Извлекает телефон, находит нужную фотографию и показывает Эшли. — Это она?

— Да, она! — яростно кивает Эшли, едва скользнув взглядом по фотографии Аманды Янг.

— Как давно это было?

— Mесяц назад.

Значит, после того, как мисс Янг побывала в игре.

— Я так и знала, что из-за этой суки будут неприятности!

— Ну да. И при этом вы, конечно же, не заметили, что Саманты уже три дня как нет дома, она не отвечает на звонки и так далее?

— Мы больше не встречаемся, — шмыгает носом Эшли, — поссорились. Саманта обиделась на меня тогда. Ключ отобрала, сказала, что ...

Марк окидывает мисс Казон равнодушным взглядом.

— А мне кажется, ключ вернули вы сами. И сами решили, что жизнь без Саманты Вуд и её активистских штучек будет намного спокойнее. Правда?

Эшли обнимает себя руками, глотая слезы. Марк брезгливо морщится, тянется через Эшли, стараясь не дотрагиваться, и открывает пассажирскую дверь.

— Спасибо за информацию. Доброго дня вам.

Эшли поднимает зареванное лицо и смотрит на Марка растерянным взглядом.

— А... а мне что теперь делать?

Марк пожимает плечами.

— Зайдите в полицейский участок, напишите заявление.

— Вы издеваетесь?!

— Ну почему же.

— Потому что это Длинный Шерман! Саманта рассказывала, что они целые семьи за долги вырезают...

— Большой был долг-то? — небрежно интересуется Марк.

— Две тысячи...

Марк фыркает.

— Женщины склонны преуменьшать размер пизды. Если Аманда сказала «две тысячи» — умножьте на четыре. Впрочем, можете особо не беспокоиться: за восемь тысяч вас вряд ли будут убивать. Восемь тысяч — это открытые переломы рук и ног, возможно, глаз и ухо — но не более того.

Все ещё глотая слезы, Эшли вылезает из машины. Перед тем, как уйти, она заглядывает в окошко и спрашивает:

— Но вы же будете что-нибудь делать, правда?

— Что именно?

— Ловить Длинного Шермана! — в голосе Эшли сквозит истерика.

Марк снова пожимает плечами и заводит машину.

— Конечно, будем, мисс Казон. Мы его уже двадцать лет как ловим.

Когда Марк заезжает к физиотерапевту, Бакстера там уже нет — ушел, заняв у секретарши заняв мелочь на автобус. Передать ничего не просил. Марк не особо расстраивается: если двинул к кому-нибудь из дружков вроде Джа — скатертью дорога. Вообще удивительно, что Бакстер не свалил ещё раньше — в тот же день, когда гипс сняли.

В пустой квартире он окидывает взглядом резиновый матрас со сбитыми простынями и подушку в пятнах засохшей крови. Раздраженно хватает подушку, заталкивает её в стиральную машину, обильно поливает тайдом и хлоркой, нажимает «старт» и, пока барабан крутится, грохоча и хлюпая, Марк обдумывает полученную за день информацию — благо содержание последней кассеты Конструктора он помнит наизусть.

«Ты потратила немало времени, пытаясь спасать тех, чье спасение было не твоей задачей». Марк хмыкает — похоже, страховка не единственная причина, по которой Конструктор так обиделся на Саманту. Все совпадает: и надписи на стенах «Цени жизнь», и содержание остальных кассет. Конструктор считает себя каким-то спасителем. Считает, что спасал Аманду — которую потом у него увели из-под самого носа.

— У тебя же были виды на незабвенную мисс Янг, правда? — вполголоса спрашивает Марк, обращаясь к пустой квартире.

Наверняка Конструктор следил за ней — даже после игры. Особенно после игры. И так досадно упустил. Наверное, хотел себе — кого? Ученицу? Подружку? Или просто хотел, чтобы у него был кто-то вроде...

…кто-то вроде Бакстера. Недорезанная собака, которую только погладь, почеши за ушком — и она вся твоя, будет тапочки носить, в глаза заглядывать…

Марк качает головой. Может, все гораздо проще и скучнее. Может быть, Конструктору тупо нужен помощник — трубы прокладывать и таскать тела, одному-то сложно, наверное. А люди — существа скучные по большому счету и работают по одной из четырех причин: идеология, деньги, страх — или тупо по привычке. Средства у Конструктора наверняка есть, страх обеспечен, идеология какая-никакая тоже вроде бы на месте... Так, надо прекращать этот бред. Если по совести, надо звонить Риггу, каяться, что влез в его расследование, идти к Моррису, проситься обратно на работу — пока окончательно не свихнулся от безделья.

С этой мыслью Марк засыпает. И просыпается к шести вечера от стука в дверь — не сразу сообразив спросонок, кто к нему может заявиться. Пока Марк идет к дверям, он успевает сообразить, что в дверь не совсем стучатся — скорее, пинаются — но не то чтобы слишком сильно.

Бакстера он узнает не сразу — тот выглядит совершенно другим человеком. На чисто выбритом лице нет новых порезов, новые брюки и клетчатая рубашка смотрятся вполне прилично. В руках у Бакстера полиэтиленовые мешки с покупками, а под мышкой — коробка с пиццей.

— Где спёр? — спрашивает Марк, не уточняя, о чем именно идет речь — потому что речь идет обо всем сразу.

— Купил, — спокойно отвечает Бакстер, волоча мешки на кухню. Марк заглядывает в мешки и обнаруживает пакет шпината, брокколи и цветную капусту.

— Ты серьезно думаешь, что я буду тебе готовить цветную капусту? — охреневает Марк.

Бакстер заталкивает покупки в холодильник.

— Сырое съем.

— Откуда деньги? Слушай, если ты...

— Зашел в контору, забрал пособие, — объясняет Бакстер. — Все купил. Пиццу. Штаны, рубашку. Мне помогли застегнуть. В магазине. Ещё восемьдесят долларов осталось. Хочешь?

— Иди нахуй, — мгновенно обозлившись, бросает Марк и думает, что лучше бы Бакстер держать пасть закрытой, как раньше.

— Ладно, — Бакстер разворачивается и встречается с ним взглядом. — Пиццу будешь?

Марк уже собирается послать Бакстера повторно — но в животе урчит, и он обреченно машет рукой.

— Где подушка? — спрашивает Бакстер, устраиваясь на матрасе и протягивая Марку коробку с пиццей.

— Постирал.

— Перья вылезут.

— Полиэстер. Нет там никаких перьев.

Пиццу они делят молча. Так же молча Марк включает телек. Бакстер сидит рядом, подтянув ноги к груди и пристроив подбородок на коленях, изредка бросает взгляды на экран, где показывают «Красотку». Во время перерыва на рекламу Марк вспоминает о том, что неплохо бы высушить подушку. Естественно, она была все-таки не из полиэстера, и, конечно же, стиральная машина теперь выглядит, как будто в ней совершила самоубийство отчаявшаяся сова.

Марк с отвращением вытаскивает из машины то, во что превратилась подушка — мокрый тряпичный мешок со сбившимися в ком перьями.

— Зато сушить не надо, — совершено серьезно комментирует Бакстер, но уголок его рта чуть-чуть дёргается, как будто он силится не улыбаться.

Марк чувствует, что дышать становится трудно, до боли. Странно — когда больно не от драк, не от кровавых разводов на наволочке и искалеченных рук — а вот от этого. От обыденности, нормального тона, пустой коробки из-под пиццы, разодранной подушки, дурацкой полуулыбки...

— Какого хрена ты вернулся? — спрашивает Марк, чувствуя, что напряжение в груди становится почти невыносимым. И что он вполне способен набить Бакстеру морду — не за дело, а просто так. Ни за что.

— Мне уйти?

— А есть куда?

Бакстер молчит. Когда Марк уже начинает думать, что ответа так и не будет, Бакстер все-таки отвечает:

— Нет. Но я все равно могу уйти. Но я не хочу уходить. Мне нравится быть у тебя.

— Да ну? — хмыкает Марк. — Никак пробудились приятные воспоминания о детском реформатории?

Бакстер опускает взгляд и, что удивительно, отвечает с кратким кивком:

— Мне там нравилось.

— Это чем же?

— Там было все просто, — спокойно отвечает Бакстер. — Мне говорили, что делать — я слушался. Меня учили. Как ты.

— Дубиной по коленям? — ухмыльнувшись, спрашивает Марк.

— Нет, никогда. — Бакстер, кажется, немного обижается за своих бывших воспитателей. — Учили — как ты. Пользоваться словами. У меня получалось.

— Тебя жалели, — обрывает его Марк.

— Жалели, — эхом отзывается Бакстер, словно пытаясь распробовать это слово на вкус. — Да. Наверное.

— Вот и дожалелись. Отлично вышло, тебе не кажется?

Бакстер застывает неподвижно, слегка прикусив губу. Не глядя на Марка, отвечает:

— Если бы я мог туда вернуться — я бы вернулся. Остался бы там. — Машинально Бакстер поднимает руку и тыльной стороной ладони касается одной из «путеводных» звездочек на плечах. — Навсегда.

— Ну ещё бы, — мрачно отзывается Марк, — кто бы отказался от такой житухи — чтобы тебя кормили три раза в день, носились с тобой, сопли утирали, когда болеешь.

Бакстер качает головой, и вид у него сейчас, как у лунатика:

— Я там никогда не болел. Мне даже сны никакие не снились.

***

Чем дольше Ригг слушает Хоффмана, тем больше в нем крепнет уверенность, что Марк ебанулся окончательно. В итоге Ригг не выдерживает:

— Марк! Какая нахрен идеология, ты с ума сошел? Наш Конструктор — душевнобольной человек, который паразитирует на чужих эмоциях, на чужой истерике! И то, что ты сейчас с серьезным лицом обсуждаешь его предполагаемую философию...

— Хорошо, — очень мирно прерывает его Хоффман, — давай зайдем с другого конца. Давай начнем с того, что ловушка Саманты Вуд была очень легкой.

— Легкой?!

— По сравнению с ловушкой Вилсона или той же Янг — безусловно. Ей всего-навсего нужно было достать ключ, воткнуть его в устройство — и убить Раннериза.

— Всего-то навсего, ага, — цедит Ригг сквозь зубы.

— Ты сам говорил, что, когда вы прибыли на место, печь с Раннеризом ещё была закрыта, и замки на ней должны были открыться после активации устройства в полу. О чем это нам говорит? Это говорит о том, что Конструктор был полностью уверен в том, что Вуд переживет игру. Как ты думаешь, насколько болезненно он реагирует на неудачи?

Ригг хмурится.

— Допустим, очень болезненно. И что?

— Давай подарим ему что-нибудь в утешение, — улыбается Хоффман. — И возьмем на живца.

— Какого ещё...

Ригг осекается, не договорив. А Хоффман по-прежнему улыбается.

— Смотри. Мы уже решили, что маятник — это, скорее всего, работа Шермана, который хотел свалить на меня убийство Бакстера. Как ты думаешь — к какому выводу пришел Конструктор? Кто, как он полагает, пытался украсть его славу и войти на его территорию?

— Допустим, ты, — осторожно говорит Ригг. — Правда, мне кажется, ему ты нахер не сдался, извини, конечно. За все это время, пока ты был под наблюдением, Конструктор не предпринял ни единой попытки тебя взять.

— Значит, нужно привлечь его внимание и облегчить ему задачу. Во-первых, отозвать слежку. Во-вторых, можно дать интервью в газете, сказать что-нибудь про мой героизм... заодно можешь упомянуть, что маятник был самой умной ловушкой — все остальное просто меркнет в сравнении.

— Это не сработает, — отмахивается Ригг, — он тебя тупо не утащит. Все его жертвы были весом не больше ста пятидесяти фунтов.

— Он что-нибудь придумает, вот увидишь. — Улыбка исчезает с лица Хоффмана. — Помяни моё слово, Ригг. Он ищет второго. Кого-то, кто будет его слушаться. С кем можно будет играть дальше.

Ригг качает головой. Если Конструктор полагал, что Саманта Вуд стала бы его слушаться — то он явно бредил. С другой стороны, сожги она Раннериза — и один черт знает, какие процессы начались бы в её мозгах и кого бы она потом слушалась. И что бы делала, чтобы оправдать свой выбор.

— Отзови слежку, — настаивает Хоффман. — Поставь на меня маячок — только не проволоку, это слишком приметно. У федералов должны быть новинки, пусть Керри с ними поговорит, они её любят...

Ригг мотает головой: «нет». Слишком велик риск, и в нем нет необходимости. Конструктора они ещё вычислят, на руках — все архивы Истона, они прочесывают каждое дело вдоль и поперек... Когда он произносит это вслух, Хоффман тут же кивает.

— Ну да. Сколько у Истона было отказов, кстати, за последние десять лет? Сколько это все займет времени — месяц? Два? И ты уверен, что у тебя будет достаточно оснований, чтобы получить ордер на обыск?

Ригг не отвечает.

— Сколько игр успеет Конструктор провести за этот месяц? А мы можем закончить это все за два-три дня, взять Конструктора с поличным. — Выражение на лице Хоффмана чуть-чуть смягчается, и он смотрит на Ригга почти умоляюще. — Давай закончим это, а? Нам ведь очень повезло — такой шанс нечасто выпадает.

Ригг почти готов с ним согласиться. Если Хоффман прав, то шанс действительно уникальный. И так или иначе, маячок не помешает: вполне возможно, Конструктор все равно в итоге решит с ним сыграть — и не пасти же Хоффмана до старости лет... И остается только один довод против.

— Мы можем не успеть. Понимаешь ты это? Мы можем не успеть тебя найти, даже с жучком. Или — найдем, но не сможем вытащить из ловушки вовремя.

Хоффман скалится в ответ — радостно и беззаботно, явно чувствуя, что победил.

— Да брось ты. Успеешь, вытащишь.

***

Пока Ригг совещается с инженерным отделом и компьютерщиками, Марк занимается делами — а дел немало. Подобрать дорожную сумку в «Уол-Март». Купить проездной на автобус. Обналичить две оставшиеся от Энджи облигации в банке, оплатить физиотерапию Бакстера на три месяца вперед — и заодно переговорить с физиотерапевтом, пухлой ласковой теткой, которая за предоплату соглашается сделать скидку и долго рассказывает Марку про всевозможные травмы рук. И заканчивает своё нудное повествование словами: «Бывает гораздо хуже, знаете ли. Главное — не терять надежды, нет ничего невозможного». Тут главное — ответить не матом. Кивнуть и поблагодарить.

Потом — созвониться с доктором Денлон, которая, конечно же, его помнит. Взять с неё обещание, что, если у Бакстера будут осложнения, то он сможет к ней прийти, даже если у не будет возможности заплатить. «Конечно, пусть приходит», — тоскливо соглашается Денлон, — что-нибудь придумаем».

Все это похоже на какой-то идиотский ритуал, и Марк ухмыляется, когда понимает, какой именно. «Мы можем не успеть», — сказал Ригг, и в глубине души Марк полностью с ним согласен. Можно запросто не успеть вытащить человека из горящей печи, из-под глыбы льда, да что там — деактивировать тот же разрыватель челюстей, с которым познакомилась Аманда Янг... Все это верно, но Марк считает это неважным. На самом деле важно одно — чтобы они успели перехватить Конструктора; Марк уверен, что на этот раз игра будет очень личной, очень интересной, и Конструктор будет присутствовать, будет смотреть. Обязательно будет. Если повезет — даже затащит куда-нибудь к себе в логово, а не в заброшенный дом черт знает где.

Марк возвращается домой с пустой сумкой и начинает собирать шмотки Бакстера. Грязное и чистое бельё сортировать нет никакого желания, и Марк заталкивает все это в сумку. Подумав, извлекает из холодильника брокколи, открытый пакет со шпинатом и наполовину обглоданный кочан цветной капусты — и отправляет вслед за одеждой.

— Идем, — говорит Марк обалдевшему от такого поворота событий Бакстеру. — По дороге объясню.

Бакстер слушается молча, и дар речи обретает только в машине, когда Марк выезжает на Джойз-авеню.

— Ты чего? — в голосе Бакстера слышится почти детская обида.

Марк удивляется — тому, что нет желания огрызаться, отвечать привычными гадостями… просто хочется спокойно провести эти полчаса за рулем.

— Понимаешь, я возвращаюсь на работу с завтрашнего утра. Времени у меня будет меньше. Ну и — ты же не можешь вечно жить у меня. Остановишься у друга...

— У друга, — тупо повторяет Бакстер.

— У друга.

— У какого друга?

— У Джа.

— Я не хочу жить у Джа, — Бакстер отчаянно мотает головой. — Пожалуйста, не надо к Джа!

— Джа — хороший, — все ещё спокойно отвечает Марк, чувствуя, что все это напоминает спор с пятилетним ребенком, которого сдают на руки новой няньке.

— Он хороший, но у него грязно. Я болел после... я болел.

«А тебе это, конечно, очень важно — не болеть», — чуть было не бросает Марк — но все-таки сдерживается.

— Ну, он же не будет тебе насильно ставить татуировки, правда? И ты не обязан с ним жить вечно. Ты просто побудешь с ним пару дней — ну или недель, пока подыскиваешь что-то еще.

Бакстер затихает, и остаток пути они молчат.

Когда Марк паркует машину у «Бармаглота», Бакстер снова порывается что-то сказать, но так и не решается. Марк отстегивает его ремень и поворачивается к нему. И удивляется, что лицо у Бакстера все ещё абсолютно несчастное. Вспоминаются его слова — найти бы такое место, как тот реформаторий для детей-преступников: где никогда не болеешь, где ничего не снится, где тебя просто учат, объясняют, как правильно и как надо — и можно вечно учиться жизни, так и не начиная жить; я бы и сам не отказался от такого, сам пришел и сдался, и попросил выбросить ключ… Но где же найдешь такое место, Бакстер?

— Сет? — негромко говорит Марк.

Бакстер вздрагивает, когда Марк называет его по имени, и поворачивается к нему.

— Слушай меня сейчас, ладно? — говорит Марк, и Бакстер согласно кивает в ответ. — У меня действительно не будет на тебя сейчас времени. Я буду очень много работать, на службе дичайший завал наверняка — страшно представить. Но я поговорил с терапевтом. Все у тебя будет нормально. Честно. Во-первых, ты все правильно делал — с самого начала, когда качал пресс, и все остальное. Это помогает восстановить кровообращение. Во-вторых, продолжай посещать терапию. Проездной на автобус найдешь в сумке, в кармашке на боку. Физио оплачено на три месяца вперед, трех месяцев должно хватить. Сейчас главное — избежать повторных травм. Короче, в течение трех месяцев, будь добр, не лезь в драки и не занимайся боксом. Иначе все лечение пойдет псу под хвост. Если будут осложнения — связывайся с доктором Денлон в госпитале Святого Варравы, она поможет. Телефоны и адреса я тебе записал, лежат в том же кармашке сумки, что и пропуск. Все понял?

Бакстер молча кивает.

— Ты говорил, что хотел жить.

Бакстер кивает снова, кажется, чисто автоматически.

— Вот и живи. Лечись. Получай пособие. Ищи жилье. А если будешь вести себя как скотина и я об этом узнаю — то найду и отшибу почки, неделю ссать кровью будешь. Понимаешь меня?

Бакстер хмурится и снова пытается что-то сказать, но когда начинает говорить, выходит что-то невнятное:

— А ты... ты... ты не...

— Не — что? — теряется Марк.

Бакстер все-таки не находится со словами и обреченно машет рукой, вылезая из машины. Так же обреченно топает к «Бармаглоту», но останавливается у самого входа и так и стоит с потерянным лицом. Марк раздраженно отодвигает его плечом, распахивает дверь…и замирает на месте, уронив сумку. В салоне царит полный разгром, все старые изображения с татуировками содраны со стен, вперемешку свалены на столики и кресла
На голых стенах — только два плаката. Один огромный, с кровавой надписью «Цени свою жизнь», второй — изображение кусочка из мозаики, на манер того, что Конструктор вырезает из тел своих жертв.

Замешательство Марка длится не бoльше секунды. Он мгновенно вытаскивает револьвер, отталкивает Бакстера от дверей салона и рявкает:

— Немедленно в машину!

Бакстер моментально ныряет в машину, открывает дверь для Марка и, перегнувшись через спинку, оглядывает заднее сиденье, чтобы убедиться, что там пусто.

— Не пристегивайся, — бросает Бакстеру Марк, становится между ним и дверьми «Бармаглота» и левой рукой, не опуская пистолета, достает из кармана мобильник.
Он уже успевает набрать номер, когда в дверях салона мелькает темный силуэт.

— Стоять на месте! Пристрелю как собаку!

— Да стою, я стою, — слышится из салона обиженный донельзя голос Джа, — не стреляйте! Деньги отдам, в жопу дам, все дам! Только не убивайте!

— Выходи из салона. Руки над головой держи.

Джа послушно выходит из дверей, окидывает Марка недоумевающим взглядом и почти сразу же начинает ржать:

— Ты чего, а? Картинок испугался, что ли? В газетах на прошлой неделе напечатали эти картинки, которые у Конструктора! Я не читал, но мне принесли показать. И я решил — неплохо бы в татуировки их! Неделю с дизайном возился, похоже вышло, а?

— Ебать тебя всухую, — мрачно отвечает Марк.

— Похоже вышло? — не отвязывается Джа. — Скажи, что похоже!

Марк обреченно качает головой, но все-таки проверяет салон, не выпуская Бакстера из виду и не обращая внимания на вопли Джа. Убедившись, что в «Бармаглоте» все спокойно и проблем никаких нет — кроме невероятного идиотизма его хозяина, Марк кивает Бакстеру:

— В чем-то я тебя, наверное, понимаю. Я бы тоже не хотел у него жить. Но что делать.

Бакстер чуть-чуть улыбается в ответ.

— А это ничего что я тут рядом стою, пока вы меня обсуждаете? — возмущается Джа, но сразу же забывает про обиду — хватает Бакстера за плечи и трясет: — Дружище! Сколько лет, как ты был? Сейчас, сейчас все расскажешь, а я и постелю тебе, комната у меня тут одна, но зато какая! Ты пить-то будешь или все ещё непьющий?

Бакстер никак не реагирует — но Джа это не мешает: он все спрашивает, и объясняет, и вспоминает, не обращая никакого внимания на собеседников, тащит за собой внутрь салона, размахивает руками, говорит, говорит, говорит Марк качает головой и на прощание протягивает Бакстеру руку — автоматически. Спохватывается почти сразу же, но слишком поздно: Бакстер отвечает на рукопожатие. Вернее, силится ответить — рука, лежащая у Марка в ладони, кажется слишком горячей, огрубевшие негнущиеся пальцы с распухшими суставами едва шевелятся — и Марк не сжимает их. Просто держит в ладони пару секунд и отпускает.

— Все. Мне пора.

Бакстер кратко кивает, но не успевает ничего сказать — Джа толкает ему в руки огромное грязное одеяло и пышную несвежую подушку и уводит за собой в смежную комнату. Марк провожает их взглядом, выходит из «Бармаглота», плотно прикрыв за собою дверь. Рассеянно замечает, что уже стемнело, оглядывается по сторонам и примечает машину Синга, припаркованную в тридцати шагах от его собственной. Марк думает, что неплохо бы подойти и спросить, чем эти идиоты — Синг и его напарник — занимались, пока он сам прыгал перед дверьми «Бармаглота» и тряс револьвером. Но потом передумывает. В конце концов, и так все понятно: сначала вызывали подмогу, потом отменяли — и учитывая тот факт, что ситуация разрешилась за сорок пять секунд — неудивительно, что они не вмешались.

«Мы можем не успеть».

Да бог с тобой, Дэниэл, какое там «можем» — мы никуда не успеваем, мы только трупы собираем последнее время, и даже это не сказать что очень удачно выходит: как там обстоят дела с реконструкцией черепа мисс Вуд, я ведь так и не спросил... Но, кстати, я только недавно понял, почему мы никуда не успеваем: потому что раскачать маятник или даже вспороть брюхо пилочкой для ногтей — это всегда быстрее, чем добежать.

Марк садится за руль и бросает последний взгляд на «Бармаглот». За опущенными жалюзи горит свет, и Марку кажется, что он видит тень Джа, который ходит туда-сюда по салону, время от времени нагибаясь — наверное, расчищает место, чтобы было куда сесть. Марк хмыкает, представляя себе охреневшего от такой смены обстановки Сета Бакстера, но он почти уверен, что все будет нормально. Конечно, это не детский реформаторий, никто тут не будет гладить по голове и учить пользоваться словами — плевать Джа на чьи-либо слова... но зато тут, наверное, можно будет вообще ничего не говорить, и никто даже не заметит.

А самому Марку, похоже, плевать на все эти «почему», и «что случилось», и «расскажите мне про Сета Бакстера» — все это как отрезало. Стало ненужным. Осталась пустая квартира и пустой конверт из-под облигаций. Судорожно сжимая в руках руль, Марк тихо ржет, когда до него доходит, что, так или иначе, все, что осталось от Энджи, было потрачено на Бакстера. «Ладно, Энджи — ты всегда говорила, что господь нас одарил поровну: красоту дал тебе, идиотизм — мне; хотя, может, от этого маятника ещё будет какая-то польза, привлечем внимание нашего Джона До — а дальше...»

Что будет дальше, Марк представляет очень смутно. Наверное, сложно заглянуть туда, где тебя уже нет. Но можно представить себе бесконечные суды, бесконечные показания, рыдающих родителей Саманты Вуд… И Бакстера, который будет спать на полу в «Бамаглоте», который не будет болеть, которому ничего не будет сниться. Марк пожимает плечами. Отчего-то ему кажется, что хотя бы с Бакстером все вышло — нет, не правильно, какое там правильно. Просто — нормально.

Марк вставляет ключ в зажигание. Смотрит в боковoе зеркало и снова смеется, когда видит, что машина Синга уныло ползет за ним следом.

***

В отличие от Ригга, Уоррер хватается за план Хоффмана, как оголодавший медведь за первого весеннего лосося. И даже благосклонно не обращает внимания на то, что Хоффман вообще-то отстранен от дела и подробностей гибели Саманты Вуд знать не должен. Моррис, работающий над профилированием, тоже полностью со всем согласен. В планы посвящается все больше и больше людей, и Ригг, выяснив это, готов застрелиться на месте. В конце концов, ему удается перехватить какой-никакой контроль: о жучке будут знать только Керри, Эрик, сам Ригг, Уоррер и Моррис. И еще молоденькая, хронически оптимистичная Линдзи Перез, агент ФБР, которая радуется не меньше Хоффмана и за рекордный срок добывает новейший миниатюрный сигнализатор местонахождения.

Ригг не разделяет всеобщего оптимизма. План кажется ему не особо надежным, как и тот факт, что Хоффман не придумывает ничего лучшего, чем как пристроить маячок в носке ботинка.

— А если он тебя разденет, когда поймает? — считает нужным спросить Ригг.

На что Хоффман отвечает, премерзко ухмыльнувшись:

— Умрет счастливым.

Маячок, слава богу, работает исправно. Хоффман даже спускается в подземку, чем едва не доводит Ригга и Мэттьюза до инфаркта, но сигнал они все же не теряют.

— Отличная технология, — с удовлетворением заявляет Хоффман, вернувшись на рабочее место. — Поцелуйте за меня Линдзи Перез. Взасос.

— Сам целуй, — огрызается Мэттьюз. — Дэниэл женат, а у меня сексуальное истощение!

— О-о-о! Получил зарплату, купил тюбик крема и коробку клинекса?

Керри делает вид, что не слышит — но все-таки слегка улыбается. Мэттьюз ржет, как ненормальный, а потом, впервые черт знает за сколько времени, начинает рассказывать обо всем сразу. О еженедельных переговорах с Дианой через её адвоката: «Ебут — это не то слово, у меня сфинктер непроизвольно сжимается каждый раз, как вижу электронную почту из юридической конторы — но опекунство все-таки я выбил… ну как выбил — поровну будет». Что удивительно, Хоффман слушает внимательно, даже кивает в ответ, и Мэттьюз уныло добавляет: «Помяни моё слово: жена бывшей не бывает. Бывшим бывает только секс». И еще про Дэнни: «Внезапно Диана решила поместить его в католическую школу, говорит — должно исправить! Кто-нибудь был в католической школе? Чего оно там — исправляет?»

— Ну, мы с Энджи были, — хмыкает Хоффман. — Недолго — полгода. Ей не нравилось, мне было все равно.

— И чего там?

— Да как обычно. Учеба, молитва, порка — тогда ещё по ладоням лупили. Энджи никогда не влезала в неприятности, но все равно боялась страшно.

Хоффман рассказывает, что Энджи ныла долго и со вкусом, и он в конце концов не выдержал. Нарвался на неприятности, получил шесть ударов по ладоням, а потом моментально выскочил в коридор и, пока никто не видел, полоснул заранее подготовленной бритвой вдоль самого крупного рубца. Никто так и не смог понять, что именно случилось и каким образом несчастному мальчишке рассекли ладонь до крови, да еще и не сразу заметили — но перепугались все страшным образом. Особенно супруги Хоффман, которые забрали обоих детей из школы в тот же день.

— Чего не сделаешь ради любимой сестренки, — заканчивает своё повествование Хоффман.

— А препод чего? Который лупил тебя? Уволили его?

— Не. Но он приходил потом к нам домой, извинялся... передо мной, перед родителями.

— Вот ты все-таки редкостная скотина, — задумчиво говорит Мэттьюз.

Хоффман пожимает плечами.

— Да я разве спорю?

Хоффман вообще ни с кем не спорит — и находится в прекрасном расположении духа. Пару дней спустя Риггу даже начинает казаться, что жизнь участка вошла в привычную колею: когда он видит Хоффмана на его рабочем месте с огромным стаканом черного кофе и пакетом с пончиками, и когда Хоффман выходит покурить, к всеобщему изумлению прихватив с собой уже оправившегося после своих злоключений, но сильно притихшего Ника Раннериза.

— Не ссы, — тихо говорит Хоффман Риггу одним из вечеров, перед тем как отправиться домой. — Во-первых, скорее всего, я его просто разоружу на месте. Если нет — то ты отследишь. Ну и — не исключена возможность, что он вообще передумал играть после последнего фиаско. Может, вся его философия пошла псу под хвост благодаря Саманте Вуд, и он теперь строит скворечники в Массачусетсе.

Ригг задумчиво кивает в ответ и чуть не отвечает: «А хорошо бы», — и эта мысль почти пугает.

По дороге домой Ригг останавливается в «Обители». Дурацкая привычка на самом деле — грузить отца Нэйта своим бредом... Нэйт выходит из дверей старого склада, отказывается от протянутой сигареты и ждет.

— Я понял сегодня, чего я хочу, — говорит ему Ригг, — и меня это испугало. Понимаешь, я просто хочу, чтобы все закончилось. Чтобы Конструктор... пусть он просто остановится. Перестанет убивать. Пусть мы его никогда не поймаем, пусть он спокойно умрет во сне, уедет куда-нибудь нахер, пусть родители Саманты никогда не узнают, кто, зачем и почему, пусть не будет никакой справедливости — если это значит, что больше не будет ловушек, что он больше никого не убьет...

Нэйт кивает в ответ.

— Почему тебя это пугает, Дэниэл?

Ригг пожимает плечами.

Может быть, потому, что есть в этом что-то от зверей — когда не хочешь ничего понимать и узнавать, когда даже справедливость становится не нужна и остается только одно желание «пусть уже все закончится».

— Пойду я домой, — вздыхает Ригг.

— Ступай, конечно, — соглашается Нэйт. — Привет Марку.


***

Припарковав машину на стоянке, Марк подавляет желание оглядеться по сторонам — если Конструктор неподалеку, не стоит вызывать лишних подозрений. Пусть думает, что его не ждут.

Хотя Марк, конечно же, ждет. Временами ожидание начинает казаться почти невыносимым, мучительно-тягучим, как минет от заигравшейся проститутки, когда и кончить не можешь, и оттолкнуть и уйти нет никакой возможности. Каждую минуту, наяву и во сне, Марк ждет. С этим тягучим и сладостным ожиданием он делает теперь все: бреется, заваривает кофе, ищет чистые носки — он обязательно придет на эту встречу свежим и бодрым. Спит чутко, надеясь услышать скрежет замка, скрип открывающейся двери. Иногда Марк ощущает почти родство с Бакстером, вся жизнь которого состоит из набора телодвижений — в каждом есть свой особый смысл, ими и живешь...

Иногда Марк ловит себя на том, что досадует, что все как обычно: замок работает исправно, на двери нет никаких новых царапин, говорящих о попытке проникнуть в квартиру; даже сорвавшихся звонков на мобильник — и тех нет. Иногда Марку чудится, что краем глаза он ловит чей-то силуэт, всегда один и тот же — вдалеке, через улицу, и он никогда не оглядывается, несмотря на то, что сердце бьется как очумелое, и до боли в груди хочется, что бы уже все началось — или закончилось. Марк искренне не понимает, почему ожидание так затянулось. Впору подумать, что про него и правда просто забыли и уехали строить скворечники в Массачусетсе — но нет, нет, это было бы слишком обидно.

Марк заходит в квартиру, молча включает свет, запирает дверь. Окидывает взглядом пустой резиновый матрас Бакстера, который так не удосужился убрать. Впрочем, он много чего не удосужился сделать — например, вычистить стиральную машину после подушки. Машину, похоже, придется разбирать, но сил на это сейчас никаких нет. А чистые носки все же нужны. Марк достает полиэтиленовый мешок, собирает грязное белье и выходит из квартиры, наскоро отыскав на мобильнике адрес ближайшей прачечной самообслуживания, открытой круглосуточно.

На стоянке он забрасывает мешок с бельём на заднее сиденье, устало зевает, залезает в машину, садится за руль, захлопывает дверцу. Стекло бокового окна с дребезгом падает на асфальт.

Мгновением позже до Марка доходит, как сильно его подвела первая реакция, инстинктивная: не отшатнуться, не сорваться с места — а выглянуть и посмотреть, что случилось. Зря, отрешенно думает Марк. Зря. Надо было не так.

Дальше все ощущается одновременно: сбоку в шею ввинчивается боль — и не понять, то ли три острия вонзилось в кожу, то ли это такая странная игра воображения. Все движения заторможены — Марк пытается поднять руку и отрешенно смотрит, как шевелятся только кончики пальцев. Удивительно, но он пока все понимает, все слышит и даже вроде бы видит — сквозь россыпь темныx пятен, прыгающих перед глазами. Человеческое тело со свиной башкой на плечах не пугает, но кажется удивительно нелепым — как картинки египетских богов с телами людей и головами не то ослов, не то муравьедов... А вот глаза за узкими прорезями кажутся почти человеческими. Странно.

Марк хочет что-то сказать, сам не понимает, что именно, но с губ срывается только нечленораздельное мычание. Свиная морда с человеческим взглядом придвигается ближе, чужая рука в латексной перчатке ложится на грудь. Как будто оценивая, бьется ли сердце и что можно с этим сделать.

Марк снова пытается пошевелиться. Пальцы скользят вдоль обивки сиденья и бессильно замирают. Сосредоточившись на попытке движения, он почти пропускает момент, когда в тело незнакомца кто-то впечатывается с разбегу. Огромный багровый кулак опускается прямо на свиную морду. Марк пытается повернуть голову — и не может, и беспомощно мычит, улавливая происходящее краем глаза. Египетский бог дерется, как бешеный. Кажется, наносит удар ногой. Кажется, бросается на незваного пришельца и получает ещё раз кулаком по вытянутому рылу. Ещё раз — коленом между ног. Замешательство длится всего несколько секунд, но их хватает. Марк бессильно наблюдает из-под прикрытых век, как Сет Бакстер, наклонившись над свиноголовым, судорожно ощупывает его карманы, вытаскивает револьвер и выпрямляется в полный рост — заслонив Марка собою.

Египетский бог бросается на Бакстера. Тот неловко сжимает револьвер в почти негнущихся окровавленных руках. Указательный палец правой руки с трудом надавливает на курок. Первая пуля — незнакомцу под ноги, вторая — тоже мимо. После третьего выстрела Конструктор исчезает из поля зрения, метнувшись в сторону. Бакстер разворачивается, все ещё держа револьвер обеими руками, и продолжает стрелять, все так же беспомощно и неловко. Грохот. Грохот. Грохот. Сухой, почти неслышный щелчок.

Бакстер швыряет револьвер на пассажирское сиденье и осматривает Марка. Вытаскивать дротики из шеи не решается — вместо этого снова принимается рыться в карманах у Марка. В конце концов извлекает мобильник, набирает 9-1-1. Пару секунд беззвучно шевелит губами, но когда все-таки обретает дар речи, без запинки требует полицию и скорую, называет адрес Марка. Потом молча сползает на асфальт рядом с машиной и ждет, положив окровавленную ладонь Марку на колени.

***

Ригг прибывает на место происшествия как раз в тот момент, когда бессознательного Марка на носилках загружают в скорую. Изрядно помятого Бакстера ведут туда же, но Ригг успевает вклиниться между ним и парамедиками и задать несколько вопросов. Удивительно, но Бакстер на все отвечает достаточно внятно. Рост? Высокий. Выше Хоффмана, но немного. Насколько? Может, на два дюйма. Дрался хорошо. Дрался обеими руками. Лицо? Свиное. Да нет, не толстое. Маска. Глаза? Голубые. Да, точно голубые. Нет, не серые, не зеленые. Да, Бакстер стрелял. Попал два раза, оба раза в плечо. Правое. Да, вот эти капли тут — его кровь, точно. Нет, Хоффман ничего не успел сказать. Что случилось с боковым окном машины, Бакстер не понял. А что Бакстер сам тут делал? Ничего не делал. Стоял вон там, через дорогу. Зачем? Хотел поговорить с Хоффманом.

Ригг отдает криминалистам указания насчет места преступления, приказывает охреневшим парамедикам беречь каждое волокно и пылинку на руках Бакстера, как зеницу ока, и кидается в участок. По дороге он успевает поднять на ноги всю команду со словами:

— Сейчас мы возьмем эту суку.

Задача Мэттьюза предельно проста — найти Уильяма Истона сию же секунду, требуется его помощь. Если откажется ехать в участок, Ригг согласен на телефонный разговор, но лучше бы в участок, «уговоришь как-нибудь». Керри — связаться с охраной каждой больницы, пусть сообщат, как только прибудет кто-нибудь выше шести футов ростом с двумя ранениями в плечо. Частные клиники в радиусе тридцати миль немедленно взять под наблюдение. Да, всего-навсего.

Истон приезжает в участок через сорок пять минут в сопровождении Мэттьюза, и похоже, под его влиянием стал как шелковый: не возмущается, не требует адвоката и вежливо спрашивает, чем может быть полезен.

— Когда мы общались с вами в последний раз, меня поразила ваша память на детали. Вы помнили, где должна была лежать каждая скрепка и каждый конверт в офисе. Вы так же хорошо помните информацию, касающуюся ваших... — Ригг чуть не говорит «жертв», но вовремя спохватывается, — …отказов?

Истон явно замечает его замешательство, но только кратко кивает в ответ.

— Тогда будьте добры просмотреть архив по отказам в выплате страховки. Мы ищем человека среднего телосложения, выше шести футов ростом, с голубыми глазами. Правша или амбидекстр. Возможно, это был кто-то, кто особо болезненно отреагировал на отказ в выплате страховки.

Истона усаживают на рабочее место Хоффмана и дают ему доступ к архиву. Сразу же Ригг отводит Мэттьюза в сторону, чтобы сообщить:

— Я взял «Новую жизнь» под наблюдение — чем черт не шутит. Послал туда Синга и Раннериза.

— Думаешь, Конструктор сейчас отправится туда отлавливать жертв? — с сомнением спрашивает Мэттьюз. — Мне кажется, ему не до этого будет, с простреленным-то плечом.

— Да нет. Просто он слишком хорошо знает это место, тонкости работы, клиентов и прочее. Если, к примеру, у него там родственник работает, может, приползет туда за помощью. — Ригг бросает беглый взгляд на Истона, застывшего перед компьютером. -Кстати, как ты уговорил его прийти, да ещё так быстро? Он что, адвоката не просил?

Мэттьюз самодовольно ухмыляется.

— Конечно, просил. Первым же делом.

— А ты?

— А что я. Сказал ему, что он не под подозрением, не под арестом — волен звонить куда угодно, хоть адвокату, хоть в прачечную, чистые трусы забирать. Потом добавил, что Конструктор производит впечатление человека обидчивого и ресурсами не обделенного, так что, если мы его не поймаем за ближайшие двадцать четыре часа, то не исключена возможность, что в следующий раз мистер Истон будет совещаться с адвокатом на тему «как перестать беспокоиться и достать ключ от разрывателя челюстей из собственного желудка». — Мэттьюз косится на Истона, который сосредоточенно смотрит в монитор. — То есть, может, это и нехорошо было с моей стороны, но глянь зато, с какой скоростью он сейчас мышью щелкает. Приятно посмотреть.

***

Когда Марк просыпается на больничной койке, первая сознательная мысль — что носки он так и не постирал. Откуда взялась такая уверенность, он не знает, потому что больше ничего не помнит. Взгляд останавливается на настенных часах — одиннадцать с минутами. За окном темно — значит... значит, четыре часа — псу под хвост. Наверное, он сказал это вслух, потому что рядом смеются, и Марк узнает голос Ригга.

— А сутки с лишним не хочешь? В дротиках были парализатор и седативное средство, тебя качественно вырубило.

— Бля-а-адь, — хрипит Марк.

— Ты и в первый раз это же сказал, — хмыкает Ригг. — Ты уже просыпался.

— Серьезно?

— Ага. Сходил в туалет, поссал, спросил, что случилось, и снова залег. Я ушел обратно в участок, вернулся полчаса назад.

— Нихера не помню, — рассеянно бормочет Марк, — или нет... подожди...

События вчерашнего вечера начинают все-таки проясняться: выпавшее боковое стекло, египетский бог-муравьед — или свинья? И Сет Бакстер, конечно же.

— Тупая безмозглая скотина, — с чувством говорит Марк.

— Ты слишком строг к себе.

— Вообще-то я про Бакстера! Он жив?

— Жив. Руки ободрал, заработал пару подвывихов. Ему нацепили фиксаторы...

— Отлично, — сквозь зубы цедит Марк, — особенно радует тот факт, что он жив. Потому что я его сам прикончу.

— Марк, — очень спокойно говорит Ригг, — я уж не знаю, как вы с ним общались и что у вас там с ним — но ты понимаешь, что он тебя отбил у Конструктора?

Марк, конечно же, понимает, и не испытывает ни капли благодарности. И даже снисхождения. Если совсем честно, то он чувствует себя глубоко наёбанным.

— Он сорвал нам операцию.

— Не без этого, — соглашается Ригг, — но не беда. Мы смогли определить личность нашего поросёнка — Джон Крамер. Как и думали, недовольный клиент Уильяма Истона. Вся его недвижимость под наблюдением, банковские счета заморожены, кредитные карточки отслеживаются. Кстати, миссис Так — ангел милосердия «Новой жизни» — оказалось его бывшей. Она тоже под наблюдением.

— Мы его упустили. Он был у нас в руках, и мы его упустили.

— Марк. Он — тяжело больной человек, плюс Бакстер успел ранить его дважды. Далеко не уйдет. Мы его возьмем. Все нормально, понимаешь?

— Ага. А Бакстер где?

— Как где? — удивляется Ригг. — Дома.

— Дома, — тупо повторяет Марк. — У меня, что ли?

Ригг пожимает плечами.

— Я не знал, куда его везти.

— И ты отвез его ко мне. Спасибо.

— Ну... с учетом того, что он спас тебе жизнь, я не думал, что ты будешь возражать. — Ригг смотрит на Марка с некоторой тревогой. — Слушай, я не понимаю — чего ты бесишься? Мы установили личность Конструктора. Мы его поймаем. Единственное, что пошло не по плану — это что тебя из петли раньше времени вытащили; так тебе что, жить надоело?

Марк почти готов признаться, что да, все-таки жизнь ему смертельно надоела — с её трупами, кейсами, выговорами и поздравлениями, еженедельными собеседованиями с Моррисом, чужими слезами и соплями, трусливыми людишками, которые ждут, что кто-то прибежит их спасать, и безмозглыми героями, которые таки бегут и даже иногда спасают — и было бы ради чего!

— Нет, конечно, — вслух говорит Марк. — Ты прав, все нормально. Отвезешь меня домой?

Марк выписывается через полчаса, вопреки настоятельным советам врачей. Ригг неодобрительно качает головой, но не спорит.

По пути домой Марк рассеянно смотрит в пассажирское окошко. Примечает старый мусорный контейнер, около которого сидел Бакстер с загипсованными руками в тот вечер три недели назад, когда Марк подобрал его. В десяти шагах сияет синяя неоновая вывеска «Астории».

— Надо бы все эти клоповники взять под наблюдение тоже, — говорит Марк.

— Уже, — отвечает Ригг. — Фото Крамера распространили, совершаем обходы по возможности. Мэттьюз лично беседует с владельцами и менеджерами...

— Методом кнута и пряника, наверное.

— Я не вникаю. Но Мэттьюз всех переполошил, уже было шесть звонков.

— Все вызовы — ложные, я так понимаю.

— Конечно. Но сам факт обнадеживает: похоже, каждый готов родную мать посадить на электрический стул, только чтобы Мэттьюз отвязался.

Ригг довозит Марка до дома. Ещё раз спрашивает, все ли нормально. Марк заверяет его, что, конечно же, все нормально. Верит ему Ригг или нет — не очень понятно, но все-таки оставляет в покое.

Марк заходит в квартиру и зажигает свет. В гостиной тихо бормочет телек, экран мелькает черно-белым: на ветру развевается флаг с Веселым Роджером. Бакстер спит. Устроился в одном из кресел — и как сидел, так и уснул. И, кажется, ничего не слышит, только ворочается и беззвучно шевелит губами во сне, когда Марк подбирает пульт с пола и вырубает звук. А потом пинает в колено.

Бакстер подскакивает, как ужаленный, и таращится на Марка.

— Какого черта ты делал около моего дома? — сквозь зубы цедит Марк.

Лицо Бакстера приобретает сосредоточенное выражение. Какое-то время он молчит — видимо, слова подыскивает.

— Я боялся.

— Боялся бы у Джа! — не на шутку взбесившись, рявкает Марк.

Бакстер даже ухом не ведет.

— Ты прощался. Мне стало страшно. Я приходил. Смотрел на твоё окно...

— Иными словами, ошивался у дома, как маньяк.

— Я просто смотрел и уходил. И возвращался.

Марк задумчиво разглядывает Бакстера. Тот, кажется, свято уверен в собственной правоте. И в том, что все сделал как нужно. Завидная уверенность на самом деле.

— Знаешь, я все-таки был прав насчет тебя, — негромко говорит Марк. — Ты не можешь не убивать.

— Он напал первый!

— Не о нем речь. — Марк развязывает шнурок, стаскивает ботинок, извлекает оттуда маячок и показывает Бакстеру. — Знаешь, что это такое?

Бакстер молча мотает головой.

— Это маячок. Иными словами — следящее устройство, способное безошибочно указать моё местонахождение. То, что ты видел, было ловушкой для Конструктора. Мы брали его на живца — и благодаря тебе мы его благополучно упустили. Можешь гордиться собой: следующая его жертва будет на твоей совести.

Лицо Бакстера заливается краской, но он все-таки достаточно нагло спрашивает:

— А ты?

— А я был в абсолютной безопасности!

— Не похоже, — зло бросает Бакстер и добавляет: — Лейтенант Ригг сказал, что я хорошо все сделал.

— Лейтенант Ригг чересчур снисходителен к слабоумным. Видимо, думает, что с них и спросу нет.

Бакстер все-таки затыкается, и на этот раз надолго. Видно, обдумывает, что сказать. И в конце концов находится с ответом:

— У меня, может, не так хорошо со словами, как у тебя. Но я не слабоумный.

— Конечно, нет. Ты просто прикидываешься, чтобы получить поблажку на суде, правда? Хорошо отработал свою игру за последние шестнадцать лет, да? Сначала потренировался на брате, я так понимаю. Потом, когда это прокатило и ты отделался шестью годами в доме отдыха, решил, что можно ещё раз попробовать...

В глазах Бакстера отражается ужас. Он прикрывает рот забинтованными руками и молча мотает головой.

— А что, раз уж ты такой у нас отличный парень и все делаешь правильно, может, хочешь рассказать мне про Дейва?

Зажмурившись, Бакстер сжимает виски, все ещё мотая головой, как заведенный. Из горла вырывается невнятное хрипение, и Бакстер замолкает.

— Жаль, — говорит Марк задумчиво. — Мне было бы интересно послушать, как ты сначала перерезал ему горло, потом облил бензином...

— Сначала бензин, — сдавленно, едва слышно бормочет Бакстер. — Потом я да. Я перерезал ему горло. Да.

Марк замирает, впившись в Бакстера взглядом.

— А мы жили в трейлерном парке. Сначала был дом. Потом дома не стало. Банк забрал. За неуплату. Дома не было, но у родителей был джанк. Сначала они кололись. Потом — потом стало нужно больше, чаще. Они начали работать на Длинного Шермана. Торговать джанком. Длинный Шерман обещал, что, если будут хорошо работать, то будут деньги. Но денег все равно не было. Они кололи больше, чем продавали... Так часто бывает. Был трейлер, был долг — все больше и больше. А у меня был велик, с помойки, — Бакстер снова беспомощно жмурится. — Его выбросили, а я вытащил с помойки, починил. Хорошо починил, катался. Мать сказала, чтобы я научил Дейва кататься. А я не стал.

— Жадничал?

— Нет. Боялся. Что он упадет. Он часто падал. Я не хотел, чтобы он падал. Всегда боялся, что ему будет больно.

Марк не понимает, что за чертовщина творится в голове у Бакстера, почему он рассказывает про велик.

— Так. Боялся, значит. А потом с перепугу облил бензином и поджег? — безжалостно уточняет он.

— Это не я, — мотает головой Бакстер, — облил его Длинный Шерман. Сам пришел, со своими Смертниками. Сказал, что это тоже как банк, и за долг надо наказывать. Надо что-то забрать. Сказали родителям — чтобы молчали, иначе убьют всех. И Дейва... вывели во двор. Облили, — Бакстер задыхается, но продолжает, судорожно выталкивая слово за словом, — а мне дали нож. Сказали, я могу просто перерезать ему горло — тогда ему будет не больно. А я — я не хотел, чтобы ему было больно, и я перерезал, но плохо, ему все равно было больно... и он медленно горел, а я просто стоял рядом, и только думал, что жарко, как с температурой, может быть, я заболел...

Марк тупо сморит в телек. По пиратскому кораблю палят из пушек, и экран идет белыми беззвучными пятнами.

— Ты должен был рассказать своему адвокату.

— Длинный Шерман сказал, что тогда все умрут. И родители сказали, что это я был. И мои отпечатки пальцев были там. Везде. На ноже. На канистре. Длинный Шерман мне сказал, чтобы я потрогал, и я потрогал. И кровь на одежде. — Бакстер тупо смотрит себе под ноги. — Я не хотел, чтобы родители умирали. Думал, может быть, они отдадут долг и уйдут от Шермана, и придут за мной. А потом в реформатории меня позвали в офис. И сказали, что родители погибли в автомобильной катастрофе. И я помню, что удивился — пoтому что машины у них очень долго не было.

Марк тупит в телевизор. И про себя думает, что Бакстеру крупно повезло, что родителей Шерман пришил, когда пришил; одно жаль, что не раньше, и не вместо брата. Но вслух ничего не говорит — пусть Бакстер разговаривает, пока может... А самому пока можно и помолчать, раз уж… раз уж дождался.

— Я думал, мне Дейв будет сниться, — продолжает Бакстер, — но он никогда не снился. Я, кажется, начал его забывать. Шесть лет его знал, а помню совсем мало. Помню, как на велике его отказался катать. Помню, как мы в парке вместе с ним заблудились и до утра не выбрались, я думал, мама будет ругаться, но когда мы вернулись домой, она ничего не сказала, и была такая счастливая. Она всегда была счастливая, когда кололась. И помню, что он приходил ко мне спать в постель иногда. А ещё я помню, как мисс Джеймисон в церкви смотрела на наши рисунки — мой и Дейва. У Дейва было красивое все очень, цветное. И она сказала отцу Нэйту, что это странно. Что кому-то господь дает все краски жизни, а у кого-то все черно-белое. А отец Нэйт сказал, черно-белое — это тоже неплохо, самый лучший фильм в истории человечества был черно-белый. И мисс Джеймисон спросила: «Касабланка?» А отец Нэйт сказал — нет. «Метрополис».

Марк молча смотрит в экран, где пиратский корабль идет на абордаж.

— Я потом, когда вышел, нашел «Метрополис». Нашел в библиотеке, в прокатах его не было, — добавляет Бакстер. — Ничего не понял.

— Ты мог бы рассказать, когда вышел. Найти кого-нибудь, — зачем-то говорит Марк.

— Я, наверное, мог бы. Родителей уже не было. Но я подумал, — что уже неважно. Мне сказали, что записи удалят. Никто ничего не будет знать. Про меня все забыли, даже Длинный Шерман. Я не хотел, чтобы он вспомнил. Я даже справедливости не хотел. Я хотел просто жить. Я думал, что если все буду делать правильно, как меня учили — то все будет нормально. Ведь могло бы быть все нормально?

— Не знаю.

— Я тоже не знал. Мне казалось, что все хорошо. Я работал у Дона в автомастерской, очень много зарабатывал. Я все делал правильно. Даже пить не пробовал. Мне только казалось, что... не только про меня забыли. Что я сам — все ещё забываю. То, что было раньше. А потом я встретил Джа.

Марк молчит.

— Он предложил мне татуировку. Первую, сказал, бесплатно. И спросил — какую? Я сказал — только если найдешь святого, покровителя убийц. Он долго смеялся. Сказал, что у убийц нет святых-покровителей. Покровители есть у полицейских, бухгалтеров, строителей, компьютерщиков, судей и адвокатов... А у убийц — только Барон Суббота. Сделал мне татуировку, и я подумал, что это хорошо. Можно помнить без слов. Он их мне много сделал. Огненного змея. И молнии. И звездочки. Но звездочки были потом...

Какое-то время они оба молчат. На экране беззвучно тонет корабль, и вскоре только мачта торчит из воды. На волнах подскакивают и опускаются обломки.

— А Энджи я встретил в пабе, — говорит Бакстер. — В «Пасаде».

— Я думал, ты не пил, — рассеянно отзывается Марк.

— Я — нет. Пил Дон. Он не хотел вести машину пьяный. Позвонил мне, чтобы я отвез его домой. Сказал, кто же ещё будет трезвый в пятницу вечером? И когда я туда зашел, я увидел её. Она сидела у барной стойки. Она была красивая, и волосы были завиты. И брови нарисованы, как карандашом, и от этого она выглядела удивленной. И я подошел к ней, и сказал ей, что она похожа на Марию из «Метрополиса» Фрица Ланга тысяча девятьсот двадцать седьмого года. Она так обрадовалась...

Ещё бы она не обрадовалась, рассеянно думает Марк. Два года истории кинематографа в университете, ворох старых афиш и фотографий, вечера, проведенные в библиотеках... Какое-то время Марк был уверен, что Энджи выскочит замуж за какого-нибудь очкарика со схожими интересами.

— Я попросил её подождать. Сказал, что вернусь через полчаса. Она сказала, что будет ждать — и когда я вернулся, она все ещё там была. И мы пошли к ней домой... И она сделала кофе, и она хотела говорить про Метрополис... а я не знал, что говорить. Я сказал тогда — как в фильме. Сердце пусть будет посредником между головой и руками. И я поцеловал её на кухне.

Марк чувствует, что лицо как жаром обдает. Потому что говорит Бакстер много, и уже это как-то слишком, и если он сейчас начнет представлять родную сестру с Бакстером, то свихнется окончательно, и никакие Моррисы не помогут. И, кажется, поздно. Потому что перед глазами уже стоят, как нарисованное черно-белым, плечо Бакстера с татуировкой — и прикрытые глаза Энджи...

— Она уже только утром поняла, как сильно ошиблась. Я ведь даже не знал, что такое «антиутопия». И других старых фильмов не смотрел. — Бакстер хмурится. — Я сказал ей, что это не беда. Могу уйти. А она рассердилась. И сказала, что для меня, может, и не беда, а что, если она уже влюбилась? Я тогда ничего не сказал. Просто ещё раз поцеловал...

Бакстер затихает. Марк подбирает пульт и механически щелкает, просматривая канал за каналом. Перед глазами все плывет черно-белым, и звука он так и не слышит — слышит только тихое сопение Бакстера; может, снова уснул? Марк косится на него — нет, не спит. Просто сидит с закрытыми глазами и дышит очень старательно и сосредоточенно — вдыхает полной грудью, выпускает воздух через плотно сжатые губы. Когда Бакстер снова начинает говорить, в его голосе слышится растерянность.

— Я не знал, что бывает так хорошо... Я возил её в библиотеку по субботам. Библиотека была в Куинс, и я хотел идти с ней, а она говорила — не надо, не мучайся... и рядом был спортзал... и иногда она заканчивала смотреть кино раньше и подходила к спортзалу, и смотрела на меня через стекло... А когда я поднимал штангу, Энджи показывала мне средний палец и смеялась. И тогда мне начинало казаться, что я вот-вот пойму «Метрополис»...

Марк чувствует, что горло сводит судорогой. Он уже даже не понимает, зачем он все это слушает, зачем ему это было когда-то нужно — чтобы Бакстер заговорил.

— Я хотел сделать ещё татуировку, — все с таким же потерянно говорит Бакстер. — Чтобы — это было про неё. Я нашел. Крест и змея. Я не могу объяснить.

— Не объясняй, — обрывает его Марк.

— Я потом заболел. После последней татуировки. Доктор Линн Денлон сказала, заражение крови. Температура была. Было жарко. Мне казалось, что я горел... и тогда мне впервые приснился Дейв. А потом меня выпустили. Сказали, что все в порядке, но мне все ещё казалось, что слишком жарко. Что мы все ещё горим, и я все думал, почему так медленно... Дейв так и продолжал сниться... наверное, я кричал, и кто-то плакал, и я не знал, где я, я думал, что это Дейв... и я боялся, боялся что ему будет больно...

Марк вспоминает застывшее тело сестры поперек кровати. И ножевое ранение — одно-единственное. Ранение глубокое, на совесть, смерть была делом двух минут. Потеря сознания — за шестьдесят секунд... Наверное, Энджи ничего не поняла, только испугаться успела...

— А потом ты сбежал, — напоминает ему Марк. — Оставил её и сбежал.

— Сбежал, — соглашается Бакстер. — Я не поверил, что это был я. Я же думал… — Задохнувшись, Бакстер отчаянно трясет головой. — Меня же шесть лет лечили, я думал, меня вылечили!

Вылечили, как же, думает Марк. Не от той болезни тебя лечили все это время, но никто же не знал, от чего тебя надо лечить. Да и сам Бакстер, похоже, не очень понимал, от чего именно его лечили и какая помойка творилась у него в голове. И нашел себе девочку, не такую, как он сам, домашнюю и хорошую, вцепился в неё и решил сам для себя, что она его спасёт ...

Марк молча смотрит на Бакстера. На широкие ладони, указательный и большой палец каждой руки в повязке-фиксаторе. На небритый подбородок и залитое краской лицо, и безумные зеленые глаза, и дрожащие губы. И с удивлением понимает, что все закончилось — вообще все. Добился своего, заставил Бакстера говорить словами, и сколько этих слов вывалилось в итоге — остаток жизни можно собирать. Но все же выслушал до конца и, кажется, даже не свихнулся. Все, что когда-то было нужным, узнал, все, что когда-то хотел понять, понял, только зачем — уже не очень ясно, потому что сейчас Марк не чувствует ни былого отвращения, ни привычного бешенства, ни облегчения... вообще ничего, кроме слабой надежды на то, что слова у Бакстера подошли к концу.

— А потом я пришел к тебе, — совершенно неожиданно говорит Бакстер.

— Вообще-то потом был маятник, — безразлично отзывается Марк. — Под который я тебя собственноручно уложил, когда поймал.

И даже это признание дается на удивление легко. И, наверное, пару дней назад было бы досадно, что все заканчивается не так, как хотел. Не мыслями о том, что будет потом с Риггом, Мэттюзом и тупым как пробка Раннеризом, не чем-то вроде прощания, не экскурсией в логово Конструктора — а вот так. Словами «это был я», равнодушно брошенными — без особых на то причин, просто так.

На ноги они с Бакстером поднимаются одновременно. Марк молча отступает в сторону, чтобы дать ему пройти к дверям. Наверное, сейчас Бакстер не просто пойдет — сорвется с места и побежит, потому что жить все равно хочется, и умирать все равно страшно, и чего-чего, а жажды жизни ему не занимать... откуда только берется? И насколько Марк знает Бакстера, тот будет бежать сломя голову и только через несколько кварталов поймет, что никто за ним не гонится.

— Иди уже, — негромко говорит ему Марк.

Бакстер молча мотает головой, опустив взгляд, но на его лице нет ни испуга, ни даже удивления. Он просто сосредоточенно смотрит на собственные руки — отечные, распухшие, покрытые ссадинами.

— Я знаю, — не очень внятно отвечает Бакстер. — Но — ты меня не ловил. Я сам.

Марк застывает на месте. Вспоминает, как Бакстер бормотал это своё идиотское «я сам», размахивая окровавленными руками — ещё тогда, когда острие маятника упиралось ему в брюхо, а Марк вызывал полицию и скорую. И потом — тоже.

— Сам, говоришь? — эхом отзывается Марк и не узнает собственного голоса.

— Сам пришел. Знал, что записка от тебя. Я сам пошел. Только... — он снова трясет головой, — не думал, что будет так. Не думал, что будет так страшно.

Марк не может говорить. Марк почти ничего не понимает — кроме того, что Бакстер впечатывается в него, и, кажется, забыв обо всех «нельзя» и «не смей», слепо тычется лицом ему в плечо. Из глотки Бакстера вырывается невнятный скулеж. Марк стоит неподвижно, пока Бакстер пытается ухватиться за него негнущимися пальцами, но в итоге только неловко прижимает запястья к его плечам.

Марк не спрашивает ничего. Ни «какого хрена», ни «зачем» — просто чувствует, как Бакстер вжимается в него всем телом — невозможно горячим, чуть не издохшим, все ещё живым. Телом, кроме которого у него ничего не оставалось — которым жил и разговаривал, которое просто взял и отнес ему — и отдал... что было — то и отдал. Которое Марк уже был сто раз готов раздавить, разорвать на части... которое когда-то, наверное, любили, и которым любили в ответ, и от этой мысли становится по-настоящему страшно.

Бакстер беззвучно всхлипывает, уткнувшись ему в плечо.

— Блядь, Бакстер. Только не вой сейчас, иначе я тоже двинусь, — тупо бормочет Марк, и ловит себя на том что по-идиотски гладит Бакстера по спине, как большую собаку — впрочем, откуда ему знать, собак-то он никогда не гладил... — Все, не надо. Можешь больше вообще ничего не говорить никогда, можешь остаток жизни молчать, только не вой, блядь, я уже тоже не могу, зачем... зачем же я...

Бакстер замирает, и Марк так и продолжает его гладить по спине обеими руками. И уже не может вспомнить, почему раньше ему казалось, что трогать чужое тело — это ужасно, ничего в этом ужасного. Просто это до судорог и до ломоты в пальцах больно — и ладони как горят от каждого движения, но это тоже ничего... это или пройдет, или нет.

Марк резко мотает головой. Хватает губами воздух, которым невозможно дышать — каждый вдох отдается тупой болью в ребрах. Надо остановиться, причем немедленно — это уже даже не истерика, это что-то за гранью безумия. Впрочем, нет. Останавливаться надо было ещё до того, как почувствовал твердую ладонь у себя на затылке, до того, как понял, что губы у Бакастера — холодные, мокрые и соленые — и до того, как толкнул Бакстера в плечи, повалил на пол, навалился всем телом...

Бакстер резко выдыхает и неловко приподнимается на локтях. Кивает — один единственный раз, кратко и уверенно. Поднимает руки, когда Марк начинает стягивать с него майку, снова откидывается на спину и смотрит на Марка снизу вверх немигающим взглядом. И не отводит глаз, пока Марк, все ещё ничего не соображая, водит ладонью у него по груди.

Бакстер лежит неподвижно. Едва согнутые в локтях руки разведены в стороны, ладонями вверх. Оседлав его бедра, Марк все трогает и трогает — неловко, неумело, водит пальцами вдоль четких черных линий татуировок на загорелом теле — как рассматривает чертежи или дорожную карту, записную книжку на человеческой коже. Звездочки на плечах у самой шеи, молнии у пояса, пустые глазницы Барона Субботы — черепа с черным цилиндром на гладкой макушке... Как же здесь много — черт знает чего. Черная птица с полуразвернутыми крыльями на левом плече. Под ней — Весёлый Роджер, перекрещенные кости сплетены с якорем. А на правом боку, над изогнутой шеей огненного дракона, Марку на долю секунды чудятся очертания вырезанного куска пазла. Марка охватывает какой-то первобытный, животный ужас, и когда он открывает рот, даже заорать не может... пошевелиться — и то не может. Только в ушах звенит.

Губы Бакстера беззвучно шевелятся. Марк непонимающе смотрит на него. Бакстер поднимает руку и слегка толкает его в подбородок тыльной стороной ладони. И ещё раз.
И через механический неумолкающий звон до Марка наконец-то доходит негромкий голос:

— Мобильник.

Марк сползает с Бакстера, слепо шарит по полу. Вытаскивает закатившийся под кресло мобильник и, узнав номер, бросает:

— Минут. Минуту. Я сейчас.

Очертания змей и черепов меркнут. В голове начинает проясняться. Похоже, мозги все ещё работают, как отлично отлаженный механизм, который приходит в движение моментально, стоит только нажать нужный рычаг. Марк, кивнув Бакстеру, быстрым шагом идет на кухню, прихватив с собой мобильник.

— Ты просто охуенно выбираешь время.

Ответ приходит не сразу. Где-то на заднем слышится голос Ригга, отдающий приказы.
Марк ждет. Молча смотрит на экран мобильника, где набегают одна за другой секунды звонка. Потом так же молча переводит взгляд на пол гостиной, где на полу все ещё валяется смятая белая майка Бакстера, а самого его не видно — наверное, заполз обратно на свой матрас… В голове просто удивительно пусто. Ни догадок о том, что сейчас происходит с Риггом и почему он позвонил. Ни мыслей о Бакстере. Вообще ничего.

— Хоффман, — кричит в трубку Ригг, — ты можешь приехать в «Обитель»? Немедленно. Бери такси, если ты ещё не в форме.

— Что случилось? — мгновенно спрашивает Марк, и сразу же напоминает: — Я без оружия, мой револьвер все ещё на экспертизе, новый не выдали.

— Неважно. Приезжай. Мне нужно, чтобы ты поговорил с Нэйтом, пока я не съехал с катушек, может, он хоть тебя послушает! Он нас...

Ригга обрывают на полуслове, и звонок прекращается.

Марк выходит из кухни. Сначала ему кажется, что Бакстер уже отключился — но тот открывает глаза как по команде и внимательно смотрит на Марка снизу вверх.

— Уходишь?

— Да, — отвечает Марк, автоматически набирая номер такси. — Ты спи, наверное. Я могу задержаться.

Бакстер качает головой.

— Я тебя провожу. — Марк уже готов спорить, но Бакстер останавливает его. — Просто — на улицу. И сам тоже выйду.

— Ты-то куда?

— Да так, — неопределенно отвечает Бакстер. — Пройдусь.

Он тянется за майкой, несмотря на фиксаторы на четырех пальцах, на удивление ловко подхватывает и достаточно быстро натягивает её через голову. И снова поворачивается к Марку.

— Помоги мне, пожалуйста, с курткой. — Поймав удивленный взгляд Марка, Бакстр добавляет: — Я буду теперь говорить, кажется. По крайней мере, с тобой. Если тебе нужно.

Марк снимает с вешалки куртку, молча помогает Бакстеру попасть в рукава. Одевает его осторожно, аккуратно — как ребенка. Застегивает молнию до самого подбородка. Бакстер улыбается уголком рта.

— Что?

— Дейв очень любил молнии на куртках, — объясняет Бакстер. — Когда мы одевались вместе, он все время хотел и мою тоже застегнуть. И расстегнуть сразу же. Потом доигрался, все молнии переломал... и свои, и мои. Странно. Я только что вспомнил.

Марк кивает в ответ. И думает, что это, наверное, хорошо. Пусть вспоминает и дальше — если может.

Дверь в квартиру Марк не запирает — «вдруг ты раньше меня вернешься». Они с Бакстером выходят на улицу вместе и останавливаются у подъезда. Бакстер искоса смотрит на Марка, кажется, снова хочет что-то спросить, передумывает, а потом все-таки решается:

— Ты куда сейчас? Это не опасно?

— Да не должно быть, — отвечает Марк, — Ригг сказал, оружие не требуется, надо просто поговорить.

— Это хорошо, — отзывается Бакстер. И добавляет: — Мне кажется, нам с тобой хорошо бы жить дальше. Иначе — жалко... Ты же — наполовину Энджи. А я — наполовину Дейв.

Такси канареечно-желтого цвета останавливается в двух шагах, и Марк залезает на заднее сиденье. Закрывает дверь и называет адрес. Когда такси трогается, Марк оглядывается. Бакстер уверенно шагает по тротуару в противоположном направлении, не оборачиваясь и не останавливаясь.

***

Через полчаса после того, как пришел вызов, Ригг чувствует, что готов или застрелиться, или убить отца Нэйта. Оба варианта его бы вполне устроили на данный момент — если не брать в учет одну досадную мелочь: ни то, ни другое не поможет.

Отец Нэйт стоит у закрытых дверей «Обители», скрестив руки на груди, незыблем как скала. И не обращает особого внимания ни на снайперов на крышах соседних домов, ни на команду спецназа, уже оцепившую «Обитель» так, что даже мышь не прошмыгнет.

Второе кольцо оцепления охватывает добрую четверть квартала. Три скорые стоят неподалеку — все на месте.

Когда Хоффман, наконец, прибывает на место и, тихо матерясь, пробирается через оцепление к Риггу, тот готов броситься ему на шею.

— Что происходит? — спокойно спрашивает Хоффман.

Нэйт делает несколько уверенных шагов навстречу Хоффману и приветствует его безмолвным кивком.

— Вкратце, — сообщает Ригг, указывая пальцем на двери Обители, — там Конструктор. Пришел переночевать, понимаешь ли. Не то чтобы удивительно: ресурсы иссякли, потеря крови и так далее.

На долю секунды Хоффман застывает на месте, впившись взглядом в двери «Обители». В конце концов выдавливает почти восхищенное:

— Охуеть наглость у человека.

Ригг не может не согласиться. Он пытался понять, что побудило Крамера явиться именно сюда — и оказался даже не в состоянии представить, что у того творится в голове. Как будто Конструктор все ещё не наигрался, на этот раз играет не то с Нэйтом, не то с самим Риггом... не то со всеми сразу.

— Так в чем дело-то? — Хоффман недобро косится на Нэйта. — Преподобный исполнен милосердия? Не хочет, чтобы в доме божием арест производили?

— Вы слишком хорошо обо мне думаете, — сухо отвечает Нэйт.

— Он сам нас вызвал, — говорит Ригг, — узнал Крамера по фотографии, которые мы распространили. Но, похоже, на этом его помощь закончилась.

— А что ещё нужно-то? — пожимает плечами Хоффман. — Открывайте двери, берите.

— Там, внутри, сорок человек, — нетерпеливо поясняет Ригг, кивнув в сторону «Обители». — Сорок мест. Мне хотелось бы знать точно, на каком находится Крамер, чтобы по возможности не метаться попусту — и чтобы все прошло гладко, когда мы...

— Дэниэл, — грубо прерывает его Нэйт, — ты сам-то понимаешь, что говоришь? Как ты это себе представляешь? Вы ворветесь внутрь, в касках, в бронежилетах, с винтовками. Ты серьезно считаешь, что все пройдет гладко?

— Нэйт, мы не можем, — начинает Ригг, но Хоффман прерывает его на полуслове.

— Говорите дальше, отец.

— Я не могу поручиться, что все люди, остановившиеся у меня на ночь, не вооружены. Мы, естественно, запрещаем оружие на территории «Обители», но и обысков не проводим. А люди здесь останавливаются самые разные, нередко бывали и наркодилеры, и пушеры в бегах от полиции и от своих работодателей. Я не могу обещать, что они хладнокровно отреагируют на вашу команду. Я не могу обещать, что не начнется стрельба, что никто не возьмет заложника — и так далее. Мне кажется, если вы будете следовать своим привычным протоколам, то все это закончится кошмаром.

— Отличное место, — уважительно замечает Хоффман и переводит взгляд на Ригга. — Ты знал, кстати, что здесь не просто бездомные старички с собачками ночуют?

Ригг неохотно кивает в ответ. В вопросе Хоффмана ему чудится что-то вроде «сам виноват» — и ведь даже не поспоришь.

— Ну что ж, — хмыкает Хоффман. — В таком случае преподобный прав. Если вы сейчас попрёте с винтовками, будет бойня. Что вы предлагаете, Нэйт?

— Я вас умоляю, просто позвольте мне все сделать по-человечески. — В голосе старика сквозит отчаянье. — Я сам вас вызвал, у меня нет ни малейшего желания препятствовать правосудию. Я выведу его к вам сам.

Ригг упрямо качает головой.

— Нэйт. Так не делается. Просто скажи нам, какое место его…

— Ригг, слушай, — прерывает его Хоффман, — а если Крамер с кем-то поменялся местами? Или — просто отошел поссать, и кто-то занял его кровать?

— Ты тоже спятил? Предлагаешь Нэйту разбираться с Конструктором, потому что полиция, ФБР и спецназ на это не способны, да?

— Да мы способны, никто не спорит, — почти безразлично замечает Хоффман, — но тогда трех скорых не хватит. Короче, Ригг, ты хотел моё мнение, кажется? Пусть Нэйт действительно пойдет и поговорит с Крамером.

Ригг стаскивает с головы шлем и проводит ладонью по взмокшим волосам. Вглядывается в спокойное лицо Нэйта, которое сейчас кажется ему почти чужим. Надо же — сколько месяцев уже знакомы, и всегда считал его... вменяемым, что ли. Уж точно не ожидал от него такого безумия. Иначе как безумием это не назовешь — лезть самолично разбираться с человеком, на счету у которого уже пять трупов, и вполне возможно, полчаса спустя Нэйт станет шестым.

Нэйт спокойно возвращает его взгляд, нахмурив седые брови.

— Он тебя убьет, — говорит ему Ригг.

— Не убьет, — обрывает Хоффман, — потому что сейчас ты мне выдашь оружие и я зайду в «Обитель» вместе с Нэйтом. При малейшей попытке сопротивления со стороны Крамера вышибу ему мозги. — Хоффман поворачивается к Нэйту: — Вас такой вариант устраивает?

— Вполне. Только прошу вас, прежде времени не стреляйте. Как я уже говорил...

— Тогда давай я пойду! — не выдерживает Ригг.

— Нет, давай ты все-таки не пойдешь, — рассудительно возражает Хоффман. — Просто потому что, если наш с Нэйтом блестящий план провалится, кто-то должен будет руководить спецназом.

— Ну хотя бы бронежилет возьми! — окончательно отчаявшись, просит Ригг.

Хоффман отмахивается:

— Ты издеваешься? Чтобы я там ползал, как беременная черепаха? Ригг, прекрати нести бред, давай мне оружие, и мы пойдем.

***


Они подходят к дверям «Обители» вместе. Когда Нэйт уже готов войти, Марк останавливает его.

— Нэйт, вы понимаете, что...

— Если меня возьмут в заложники, вас это не остановит? — деловым тоном спрашивает Нэйт.

— Да.

— Рад слышать. Теперь, пожалуйста, спрячьте пистолет.

Марк расстегивает куртку и оттягивает правый рукав, скрывая оружие. Идиотская, почти детская уловка — но, кажется, Нэйта устраивает. Тяжелые двери приоткрываются с жалобным скрипом. Нэйт проскальзывает внутрь первый, Марк следует за ним по пятам и, войдя, снова останавливается.

Свет уже выключен, и опущены жалюзи. Марк подавляет искушение посветить мобильником и молча ждет, пока глаза привыкнут к темноте. Вскоре он уже способен различить очертания спящих людей.

Нэйт жестом просит Марка остаться у дверей, но не преграждать выход. Марк отступает в сторону и мгновенно замирает, поняв, что наступил на что-то. Или кого-то. Он опускает взгляд и сдерживает выдох облегчения — просто мешок с каким-то тряпьем; если прищуриться и напрячь зрение, можно различить этикетку с логотипом Армии Спасения. Марк думает, что когда-нибудь обязательно спросит Нэйта, поделились с ним — или он спёр мешок прямо с грузовика. И Нэйт наверняка страшно оскорбится. Ну, или просто спокойно признает, что спёр.

Какой, однако же, бред в голову лезет…

Нэйт поднимает голову и всматривается вглубь огромной комнаты. Марк прослеживает за его взглядом и видит очкарика, Джо, который с повышенным интересом наблюдает за происходящим. И, кажется, все понимает. Нэйт поднимает открытую ладонь и манит его к выходу. Джо продолжает стоять, не сдвинувшись с места. Рука Нэйта сжимается в кулак. Ещё один резкий жест, судорожное движение, большой палец указывает на двери. Выражения на лице Джо Марк разглядеть не способен, но ответный жест вполне различим — Джо показывает Нэйту средний палец.

Нэйт поворачивается к Марку, явно ища поддержки. Марк только пожимает плечами: «Я-то что сделаю?»

Нэйт сдается. Помедлив ещё пару секунд, он начинает свой путь по узкому проходу между двух не особо ровных рядов резиновых матрасов. Чья-то нога в грубом, заляпанном краской ботинком высовывается из-под одеяла. Человек в двух шагах ворочается во сне, причмокивает губами, обнимает подушку. Марку кажется, что матрасы на черном полу похожи на плоты, а спящие— на потерпевших кораблекрушение... он не выдерживает. Оставляет свой пост у дверей и — была не была — идет вслед за Нэйтом.

Нэйт присаживается на корточки рядом с одним из матрасов. Человек спит на правом боку, подтянув ноги к груди. Марк подходит бесшумно и становится напротив Нэйта, так, что спящий человек оказывается между ними.

Нэйт осторожно касается плеча спящего и едва слышно говорит:

— Джон?

Марк не видит лица Джона Крамера, но почему-то уверен, что тот сейчас медленно открывает глаза.

Крамер неловко приподнимается на локте правой руки. И — Марк невольно отмечает, что без свиной маски, без дротиков, с левой рукой на перевязи выглядит легендарный Конструктор достаточно жалко. И даже поверить сложно: всё это — ловушки, изуродованные трупы, обезумевшие от ужаса выжившие, — все это он? Из-за него?

— Я вас слушаю, — вполне спокойно отвечает Джон, не оборачиваясь. — Но вы зря привели с собой Марка. Я бы вас и так выслушал. Я же очень хотел с вами поиграть.

Марк чувствует, что указательный палец уже готов надавить на курок. Прямо сию же секунду, один-единственный выстрел в затылок и плевать, плевать... Нэйт не теряет спокойствия.

— Джон. Игры закончились. За вами пришли.

Крамер кивает в ответ.

— Полицию вызвали вы, разумеется?

— А вас это удивляет?

— Нет. Естественно, нет. Когда вам дано предугадывать ход человеческих мыслей, нет места для удивления.

Марк стоит неподвижно. Перед глазами мелькает картинка-воспоминание — пластиковый пакет с крестиком истребительницы вампиров. «Нет места для удивления, как же...» На долю секунды Нэйт встречается взглядом с Марком, и Марку кажется, что в глазах старика отражается бешенство. Но каким-то чудом Нэйт все ещё хранит спокойствие.

— Джон, я не буду с вами спорить. Но я бы хотел попросить вас об одной услуге. — Крамер молчит. — Как я уже сказал, за вами пришли. Давайте мы выйдем вместе. Я выйду с вами. Я буду рядом. Мне кажется, это должно быть не очень страшно. И мы никого не побеспокоим и не разбудим.

— А вам это важно — никого не разбудить? — В голосе Крамера Марку чудится не то тень насмешки, не то горечь.

— Да. Очень важно.

— Жаль, — отвечает Крамер и заходится хриплым кашлем, прикрыв рот рукой. Марк тут же оглядывается по сторонам — кажется, никто не проснулся. Откашлявшись, Крамер поясняет: — Вы знаете, я смотрю на вас, Нэйт, наблюдаю за вашей работой, и мне искренне жаль, что вы продолжаете упорствовать в своем заблуждении. Вы даете им пищу, воду, убежище, медицинскую помощь. Сейчас вы пытаетесь дать им сон. И полагая, что спасаете этих людей, вы на самом деле обрекаете их на гибель. Я верю, что когда-нибудь вы это поймете. Жаль, что я, скорее всего, этого не увижу. Но, возможно, меня достигнут отблески вашего огня.

— Все возможно, Джон, — очень устало отзывается Нэйт. — Я уже сказал, что не буду с вами спорить. Сейчас мы с вами должны выйти отсюда. Вы пойдете со мной?

— Конечно, если вы этого желаете. Будьте добры протянуть мне руку. Боюсь, сам я уже не в состоянии подняться на ноги.

Марк с ужасом смотрит, как Нэйт подает Крамеру руку.

Все инстинкты в голос вопят, что так нельзя — и он даже хочет крикнуть Нэйту: «Не трогай!» Неожиданно вспоминается что-то из детства, дребезжащий голос сестры Софии из католической школы, которая часто рассказывала притчу про исцеление прокаженного. И неизменно завершала её словами: «И в этом разница между грешным человеком и святым. Святой, прикоснувшийся, к прокаженному, исцеляет. Грешный человек, прикоснувшись, сам становится прокаженным».

Но ничего страшного не случается. Крамер с помощью Нэйта поднимается на ноги. Опирается на его плечо, и они вместе шагают на выход. Марк бросает последний взгляд на Джо, который стоит, прислонившись к стене, напряженный как струна. Марк кратко кивает ему и идет следом за Нэйтом и Крамером.

Крамер и Нэйт стоят плечом к плечу у дверей «Обители» под прицелами снайперов. Когда Ригг и Мэттюз подходят к Крамеру, тот не шевелится. Нэйт все ещё придерживает Конструктора за плечо, пока его руки заводят за спину и защелкивают наручники на запястьях.

— Джон Крамер, вы арестованы, — чеканит Ригг. — Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Ваш адвокат может присутствовать при допросе. Если вы не можете оплатить услуги адвоката, он будет предоставлен вам государством. Вы понимаете свои права?

— Я понимаю свои права лучше, чем вы — свои, — безмятежно отзывается Крамер. — Мне требуется медицинская помощь. И раз уж вы мне не позволили выспаться, быть может, вы хотя бы скажете, как скоро мне доведется присесть?

— Не переживайте вы так, — хмыкает Марк ему в спину, — насидитесь еще.

— Пожалуй, — отзывается Крамер, не оборачиваясь. — Интересно вышло, Марк. Я должен отметить, что сегодняшний вечер — полностью ваша заслуга.

Марк, усмехнувшись, поднимает взгляд. Замечает, что снайперы на крышах домов опускают винтовки. Все приходит в движение — команда спецназа, оцепившая обитель, начинает отступать. Крамера берут под конвой четверо из команды Ригга, на ноги надевают кандалы и крохотными шажками ведут к полицейскому фургону.

Ригг устало улыбается Марку.

— Хоффман. Ты иди сейчас домой. И — спасибо тебе. Что пришел. Нэйт, вам тоже спасибо. С меня, конечно, Уоррер шкуру спустит завтра утром за нарушение всех возможных протоколов, но все это — ерунда. Главное, что все закончилось.

— Да. Ну, и ты отбрешешься, — скалится в ответ Марк. — И — э-э-э... если что, я тебя поддержу.

— Я знаю, — легко соглашается Ригг, и развернувшись, следует за Крамером и его конвоем.

Марк провожает его взглядом и невольно улыбается, услышав ещё одно «спасибо», на этот раз от Нэйта.

— На здоровье. — Не выдержав, Марк добавляет: — Все-таки удивительно нахальная скотина этот Крамер. Явиться к вам — после всего... он что, действительно думал, что вы его не сдадите?

— Я склонен принять его слова за чистую монету, — задумчиво отвечает Нэйт. — Мне кажется, он любит играть. Возможно, он хотел, чтобы именно я сдал его властям. Возможно, он просто хотел получить возможность высказать мне все, что думает, о моей работе... впрочем, он не сказал мне ничего нового. Все это я уже слышал из разных источников — включая моих бывших духовных наставников и мэра. Мне кажется, этот спор будет вечным.

Нэйт продолжает что-то говорить, но Марк уже не слышит его голоса. В голове словно оживает патефон с заезженной, исцарапанной пластинкой, по которой скачет игла, без конца проигрывая одно и то же:

«Kак скоро мне доведется присесть?»

«Я же очень хотел с вами поиграть».

«Нет места для удивления».

«И, полагая, что спасаете этих людей, вы на самом деле только обрекаете их на гибель».

«Возможно, меня достигнут отблески вашего огня».

— Ригг!!!

Марк срывается с места, мчится сломя голову к фургону, куда уже готовятся загрузить Крамера, и орет во всю глотку, размахивая руками:

— Ригг, стой!!! Не давай ему сесть!

Ригг и Крамер оба реагируют мгновенно. Крамер предпринимает попытку упасть на землю навзничь, но Ригг моментально подхватывает его под мышки и заключает в крепкие медвежьи объятия, как дорогого сердцу любовника.

— Я его держу, — сдавленно сообщает Марку Ригг, когда тот подбегает к ним. — Ты чего?

— Погоди. Не давай ему двигаться. Я сейчас. — Марк принимается очень осторожно ощупывать ноги Крамера, начиная со щиколоток. Тот стоит неподвижно, не оказывая сопротивления — как змея, замершая перед броском. — Не давай ему шевелиться!

Когда его ладони касаются бедер, Крамер приходит в движение: подавшись вперед, что есть сил наносит удар, и ещё один — Марк отвлекается ровно на секунду, чтобы увидеть, что Крамер дважды двинул головой Риггу в нос. По лицу Ригга течет кровь, он сдавленно охает, но не ослабляет хватки. Прежде чем Крамер успевает нанести ещё один удар, к нему подскакивает Мэттюз и хватает за подбородок, заставляя запрокинуть голову.

Ригг шумно шмыгает разбитым носом.

Марк ощупывает задние карманы Крамера и аккуратно вытаскивает небольшое устройство, напоминающее миниатюрный пульт управления, посередине которого красуется одна-единственная кнопка — белая, с красной спиралью.

— Все, — выдыхает Марк. — Вот оно. Думаю, должно было активизироваться, когда он на задницу сядет.

— То-то ему присесть не терпелось, — гнусаво бормочет Ригг. — Ладно. Сейчас мы его положим мордой вниз на всякий случай и посмотрим, что это за игрушечка.

— Взрывное устройство должно быть там, — Марк кивком указывает в сторону «Обители». — Он дал понять Нэйту, что тот обрекает людей на гибель своими действиями. Видишь, как все было задумано? Чтобы сработало, когда его Нэйт выведет, и не раньше.

— Сейчас саперы приедут, — сдавленно отзывается Ригг, помогая Мэттьюзу уложить Крамера на землю лицом вниз. Крамер обмякает в их руках, как огромная тряпичная кукла. Мэттюз бесцеремонно наступает ему ногой на поясницу, достает револьвер и целится в затылок. — Только сначала бы людей оттуда вывести, и...

— Знаешь, что, Ригг? — не выдерживает Марк. — Давай-ка ты сейчас поедешь в больницу. А я присмотрю тут. И никакой паники не будет. Людей Нэйт выведет.

— Угу. Я уверен, что никакой паники не будет, как только местные постояльцы узнают, что где-то у них спрятана бомба!

— Зачем все так усложнять? — удивляется Марк. — Утечка газа. С глубочайшими извинениями и так далее.

В больницу Ригг, естественно, не едет. Сидит на полу в фургоне, прижав к разбитому носу холодный компресс, и молча наблюдает за происходящим. Перед глазами плывут темные пятна; наверное, сотрясение небольшое вышло, лбу Крамера только позавидовать можно, рассеяно думает Ригг, но не сдвигается с места. Передав контроль Хоффману, он все же хочет проследить за происходящим — до самого конца.

Эвакуация проходит организованно и спокойно — за пятнадцать минут. Каким образом Нэйт и Джо смогли это провернуть, Ригг не знает и даже не гадает. Он просто ведет счет вышедшим. Когда номер тридцать девять, пожилая женщина с бутылкой, торчащей из оттопыренного кармана, покидает «Обитель», Ригг вздыхает с облегчением.

Полчаса спустя ему сообщают, что бомбы было две — одна в туалете, вторая под подушкой, на которой спал Крамер. На самом Крамере взрывных устройств не обнаруживается — правда, находят три стандартных ключа от наручников и лезвие ножа для резки картона, зашитое в прокладку куртки. Ригг обессиленно кивает в ответ.

— Все, — слышит Ригг чей-то голос. Кажется, Хоффмана. — Немедленно в больницу. Мэттюз и Керри займутся нашим любимцем.

— Ага, — послушно соглашается Ригг. — А ты?

— А я пойду напьюсь, как свинья. И куплю лотерейный билет. Если у тебя нет возражений.

***

Попрощавшись с Риггом, Марк обходит «скорую» и полицейские фургоны и оставляет «Обитель» за спиной. Вскоре он уже идет по ночной улице, освещенной слабым сиянием фонарей, не особо соображая, куда именно. Наверное, в противоположном дому направлении — впрочем, неважно, даже если и так.

Марк не оборачивается, когда слышит шаги у себя за спиной. Поравнявшись с ним, отец Нэйт негромко спрашивает:

— Вы не возражаете, если я... пройдусь с вами? Недолго?

Марк качает головой, чувствуя себя одновременно чудовищно уставшим — и так же чудовищно, до дрожи в поджилках, ужасающе живым. Как будто очнулся от слишком долгого сна и теперь так и будет идти по этой бесконечной Джойз-авеню — не потому, что есть куда, а просто потому, что жаль останавливаться. Раз уж очнулся.

Они минуют круглосуточное кафе, потом проходят мимо «Рогов», где все ещё гремит музыка. Марк бросает задумчивый взгляд на двери паба и не замедляет шага, сам не зная, почему: не то хочется побыть трезвым ради разнообразия, не то все равно уже как пьяный — настолько, что очертания метромоста впереди кажутся просто выцветшей старой афишей, из тех, что покупала и хранила Энджи. И на долю секунды чудится — если пойдешь как-то не так, то так и застрянешь там, в этом двухмерном черно-белом мире без человеческой речи...

— Марк. Как вы?

— Да нормально все, — рассеянно отвечает он. — Мне-то что. Это у Ригга вся морда всмятку...

А он-то сам в порядке, да. Только впервые за шесть лет становится жалко, что не сохранил ни одной из тех старых афиш Энджи — и даже не может вспомнить, что с ними сделал. Вышвырнул, что ли, в припадке бешенства? А, нет, точно — отдал её зареванным подружкам. Сказал, чтобы забирали и выметались. Все ещё глотая слезы, рыженькая веснушчатая Келли и чернокожая пухлая Сара сделали как было велено — забрали и вымелись...

— Я не имею в виду события сегодняшней ночи, — мягко говорит Нэйт. — Я часто думал о вас, Марк. И вспоминал ту ночь, когда вы искали ночлег для Сета, и...

— Все нормально. Честно.

Он, правда, не совсем понимает, что это значит — «нормально». Но Марку кажется, что вот-вот, с минуты на минуту, он поймет. Может быть, «нормально» — это будет навестить Ригга в больнице. Или позвонить этой самой Келли — найти её телефон и попросить одну из афиш, если ещё сохранились. Или — купить зубную щетку для Бакстера. Что, кстати, вполне исполнимо — кажется, до круглосуточного ««Уол-Март» осталось кварталов десять. Или бездумно мерить шагами бесконечность и даже не замечать, как заброшенные склады и магазины по сторонам сменяются небоскребами...

— Я живу здесь, — сообщает Нэйт Марку.

Марк смотрит на маленький старый дом, вклинившийся меж двух гигантских многоэтажек. Удивительное зрелище — крохотный кусок чего-то из прошлого, домашнего и невозможно настоящего. Просто застрял посреди Метрополиса, уцепился за свой клок земли — с деревянной калиткой, с заросшим сорняками газоном, с огромным дубом — и встал намертво.

— Вы могли бы ко мне зайти, — неожиданно предлагает Нэйт. — У меня где-то есть бутылка скотча, я уверен. Потом мы могли бы вам вызвать такси. — Поймав удивленный взгляд Марка, он добавляет: — Нам с вами сегодня очень повезло. Но мне показалось, что вы немного не в себе.

— Я в порядке, — повторяет Марк.

— Ну, смотрите. Если что, Алиса не будет возражать.

Алиса, надо же. Нэйт-то... женат, что ли? Это не то чтобы сильно удивляет — но Марк не может не подумать: что за Алиса согласится жить в такой Стране Чудес, будет терпеть мужа, который не ночует дома и не всегда бывает днем… Да и обручального кольца на пальце Нэйта Марк не помнит.

— Спасибо. Я действительно немного не в себе, но мне нужно побыть одному. К тому же, я хочу дойти до «Уол-Март» все-таки. Надо, наверное, купить зубную щетку... для Бакстера. Он у меня сейчас остановился.

На лице Нэйта нет удивления.

— Я понял, да. Скажите мне, как он?

— Ну... — Марк пожимает плечами. — Трудно сказать. Но мне кажется, у него тоже будет все в порядке.

— Рад это слышать, — задумчиво отзывается Нэйт. — Знаете, я в некотором роде суеверен. Мне иногда кажется, что имя человека — это как семя. Как надежда на то, что может быть. Когда я думал о Сете, то... думал только, что мне очень нравится его имя. И не знал, имеет ли смысл надеяться на то, что когда-нибудь Сет и его имя срастутся друг с другом. Что быть может, наступит какое-то непостижимое человеческому уму высшее милосердие — или звезды правильно встанут. Ну — или просто повезет. И ему будет дарована возможность стать для кого-нибудь хотя бы частью утраченного.

— Имя, — непонимающе повторяет Марк, остальные слова Нэйта как мимо ушей проходят. — А что имя?

— «И познал Адам ещё жену свою, и она родила сына, и нарекла ему имя: Сет, потому что, говорила она, Бог положил мне другое семя, вместо Авеля, которого убил Каин».

Марк молча провожает взглядом Нэйта, когда тот закрывает за собой калитку. Вдоль дорожки, ведущей к дому, мгновенно загораются фонари. Потом слышится негромкое: «Алиса?» — и Нэйту отвечает хриплое отрывистое: «Мя-а-а!». Серая полосатая кошка спрыгивает с крыльца и трется о ноги хозяина. Марк ловит себя на том, что улыбается.

Несколько минут спустя мобильник негромко пикает — один раз. Марк на ходу вытаскивает его из кармана и задумчиво смотрит на экран: смс с незнакомого номера. Хмыкнув, Марк пихает телефон обратно в карман, не прочитав сообщение. Такие приходят по нескольку раз в неделю — если им верить, то Марк уже шесть раз побывал на Багамах и трижды выиграл национальную лотерею. Интересно, хоть кто-нибудь на это ведется? Хотя все может быть, если очень хочется почувствовать себя везучим.

В почти пустом «Уол-Март» он сначала подбирает маленький портативный вакуум, решив, что не стоит усложнять себе жизнь — перья в стиральной машине наверняка уже высохли. Потом долгое время бродит между рядов, сбрасывая в тележку что на ум придет. Новая подушка. Заодно и две смены постельного белья. Зубная щетка. Марк задумчиво вертит в руках пакет с носками. Обычный пакет, обычные, совсем простые черные носки — точь в точь как те же, что в ящике, где хранится фотография Энджи... И эта мысль — почти как прозрение, как откровение — только без слов, которое обрушивается на него и рассыпается тысячью мелочей, простых, обыденных, неважных, дурацких... У Энджи была совсем обычная жизнь, совсем простая. Энджи сдавала экзамены, смотрела старые фильмы, по вечерам завивала волосы и бегала в «Пасаду», и иногда глазела на свадебные платья в витринах магазинов, и раз в три месяца покупала новую зубную щетку... и сейчас это кажется очень важным — что она когда-то просто жила. И что в её жизни — жизни было несказанно больше, чем смерти. И как можно было пытаться превратить эту самую обычную жизнь, по-человечески прожитую, в какой-то нечеловеческий механизм, пытаться выковать из неё лезвие маятника, железные тиски?..

И как чудовищно жаль, что не подумал об этом раньше, три с половиной недели назад.

Марк резко выдыхает, заставляя себя успокоиться. Слишком поздно сейчас думать «почему не раньше». Остается только признать, что ты скотина, но скотина просто невъебенно везучая — как тебе день за днем сообщают с незнакомого номера — и вернуться домой.

У кассы торговка — маленькая китаянка — проворно сканирует покупки и отправляет их в полиэтиленовые пакеты.

Когда дело доходит до зубной щетки и белого тюбика, она задерживается, чтобы спросить:

— Вы не ошиблись? Это не зубная паста.

Марк поднимает взгляд на неё и гадает, не работает ли у неё родственница в «Уолгринз» — что за мода комментировать размер чужих трусов и все в этом роде?

— Я прекрасно знаю, что это такое, — Марк бесцеремонно отнимает у неё тюбик с любрикантом. — Меня удивляет, что знаете вы.

Домой Марк приезжает на такси и самостоятельно вытаскивает покупки из багажника — таксист в огромном синем тюрбане вовсю треплется с кем-то на мобильнике и не считает нужным поднять задницу, чтобы помочь. В отместку Марк оставляет багажник открытым. Зайдя в подъезд, он останавливается и с недоумением смотрит на Бакстера, который уснул прямо в лобби, вытянувшись в полный рост на обитой кожей скамье. Марк подходит к нему и, поставив коробку с пылесосом на пол, будит Бакстера, встряхнув за плечо. Бакстер мгновенно вскидывается.

— Ты чего? — спрашивает Марк. — Я же дверь оставил открытой.

— Тебя ещё не было. Я подумал, здесь подожду.

Марк качает головой и бредет к лифту, волоча мешки с покупками. Бакстер идет за ним следом и молча протягивает согнутую в локте руку. Марк вешает на нее мешок с подушкой и носками, стараясь не задеть фиксаторы на пальцах.

— Ты с этими пластиковыми штуками, как рак с клешнями, — рассеянно говорит Марк.

Бакстер едва заметно улыбается и выразительно щелкает «клешнями». Марк отворачивается.

Что он там думал про простую обычную жизнь? Ничерта она не простая: от каждой обычной мелочи в груди становится невыносимо тесно, и от этой полуулыбки Бакстера в горле как ком стоит.

— Где ты был? — спрашивает Бакстер, когда лифт трогается.

— Мы взяли Конструктора. Он под арестом. В «Обители» Нэйта были взрывные устройства.

— Ясно. Вот что у вас называется «неопасно, можно без оружия».

Марк хмыкает.

— Оружие выдали на месте. И все нормально прошло. — Он бросает беглый взгляд на Бакстера, на напряженное предплечье, на котором болтается полиэтиленовый мешок с подушками. И добавляет: — Ригг все-таки был прав— ты хорошо справился. После того, как ты его приложил, нам уже, считай, делать было нечего.

— А Ригг? — сразу же спрашивает Бакстер.

— В порядке.

Когда они заходят в квартиру, Марк сваливает коробку и сумки на пол в гостиной и замечает, что Бакстер тоже времени не терял — тоже вернулся с покупками: на кресле лежат два полиэтиленовых мешка из «Уолгринз».

— Откуда деньги? — с интересом спрашивает Марк.

— Я ж говорил, у меня ещё восемьдесят долларов оставалось от пособия.

— И не мог дождаться потратить?

— Мог, но я купил мобильник. С предоплаченными минутами.

— Транжира.

— Нет. У меня ещё двадцать долларов осталось. Хочешь?

— Хочу! — зачем-то говорит Марк. — Отдавай. Все отдавай.

На долю секунды возникает идиотское желание поругаться из-за какой-нибудь хуйни: из-за двадцатки, например, из-за мобильника, из-за подушки — не потому, что это важно, а просто чтобы понять, как это бывает. Ведь бывает же, наверняка бывает и так, что люди ругаются из-за двадцатки, или из-за того, что один воду в туалете спускает, пока второй моется в душе. Или черт его знает, может, и не бывает такого… Бакстер неловко шевелит «клешнями», задирает подол куртки и оттягивает карман джинсов. Сосредоточенно сопя, вытаскивает из кармана две десятки, какую-то мелочь, чек от приобретённого мобильника и сует Марку в руки.

— Я послал тебе смс, — сообщает Бакстер. — Чтобы у тебя был мой номер.

— Ясно. Где ты, кстати, мой-то номер взял?

— У тебя был на карточке...

— То есть ты в моих вещах рылся?

— Ещё вчера, — признает Бакстер, тревожно покосившись на Марка. — Нельзя было?

— Да чего нельзя-то. Копайся, если хочется.

Считается, что у каждого есть секреты, что-то личное. На данный момент он не может себе представить, что мог бы найти Бакстер — чтобы разозлить его. Преимущество пустой жизни — нечего прятать, а единственный секрет, который был, Бакстер уже знает. Все остальное — пустота: никаких фоток или писем, никакой порнухи интересной на ноуте... а даже у Мэттьюза была какая-то экзотика с японками и молоком.

Марк рассматривает чек, потом пересчитывает мелочь.

— Тебя обсчитали на четырнадцать долларов.

Бакстер качает головой.

— Смотри, — терпеливо объясняет Марк. — Мобильник был сорок четыре с мелочью. У тебя осталось двадцать два.

— Меня не обсчитали, — упрямо говорит Бакстер. Марк замечает, что кончики ушей у него краснеют.

— Что-то ещё купил? Сигареты, что ли?

Бакстер отворачивается, но послушно поднимает руки, пока Марк шарится в карманах его куртки.

— Да ты, я вижу, оптимистично настроен, — задумчиво отмечает Марк, извлекая из кармана Бакстера тюбик с любрикантом. — Или пессимистично, смотря как посмотреть.

Бакстер резко мотает головой, выхватывает у него тюбик с любрикантом и заталкивает в мешок с пустой коробкой из-под мобильника.

— Забудь. Я знаю, ты не любишь трогать. Просто — ты был… и я тоже... Я подумал... — Бакстер умолкает и принимается неловко возиться с молнией на куртке. Марк помогает ему расстегнуться и выпутаться из рукавов.

Бакстер садится на пол и начинает разбирать мешки с покупками. Марк смотрит на его напряженную спину и порозовевшие уши и думает, что, наверное, нужно что-нибудь сказать. Просто сказать, что с «трогать» (любого вида) у него действительно нелады, но в городе, где секс дешевле мобильников — это не проблема. И что один-единственный раз, когда он пытался совместить «трогать» с сексом, закончился достаточно неудачно. Кейт, их компьютерщица, была неплохой девчонкой, въехала через две недели после того, как они начали встречаться, через три месяца после того, как съехала Энджи. Марк старался. Целовал, тискал сиськи, терпел чужое сопение за спиной в постели и утренние объятия. Ещё две недели спустя Кэйт сбежала, зло бросив на прощание, что это — как секс с машиной. Марк так и не понял, чего, собственно, плохого может быть в сексе с машиной, но выдохнул с облегчением.

Марк молчит.

Бакстер разбирает последний мешок, притащенный Марком из «Уол-Март». Вытаскивает оттуда тюбик с любрикантом и оборачивается. Марк пожимает плечами.

— Я в душ пойду, — бурчит Бакстер, раздирая зубами пакеты с носками и трусами, и поднимается на ноги.

— Давай. — Марк протягивает руку, касаясь его плеча. — Хочешь, помогу раздеться?

Бакстер неожиданно вспыхивает, как мальчишка, и отступает в сторону.

— Не надо.

Марк убирает руку, и Бакстер сбегает, не обернувшись.

Пока Бакстер плещется в душе, Марк заходит на кухню и наливает себе скотча в стакан. Немного — на два пальца. Отхлебывает и рассеянно думает, что ночь выдалась все-таки очень странная. И что Бакстер тоже выдался странный. Иногда кажется, что наглее скотины не найти — а иногда тушуется и стесняется, как подросток. Впрочем, черт его знает, пять лет все-таки сидел — с двадцати одного года. Кто-то — может, даже и Моррис — говорил, что в тюрьме не взрослеют, только стареют... Кто его знает, наверное, прав был.

Марк выходит из кухни, оставив стакан на столе. Стелет свежее белье Бакстеру на матрас, разрывает пакет с подушкой. Подушек оказывается две — он не заметил, слишком плотно были упакованы. Он оставляет обе новые подушки Бакстеру и тащится к себе. Перестилает постель, а потом понимает, что надо было подождать до завтра — потому что сил на душ не осталось, и даже раздеваться особого желания нет. Марк просто сбрасывает ботинки, подключает мобильник к зарядке, гасит свет и валится в кровать как был — в брюках и рубашке.

Прикрыв глаза, он представляет, как Бакстер сейчас моется. Вспоминает и татуировку с огненным драконом на боку, и широкие плечи, и сильные руки... и думает: «Слава богу».

Слава богу, что Моррис никогда не узнает, какой бардак творится у Марка в голове. Что единственный человек, которого Марк сейчас способен касаться — это Сет Бакстер. Способен касаться и помнить, что это — не чужая кожа, не чужое тепло и чужая жизнь у него под ладонями. Когда-то Энджи трогала эти самые звездочки у Сета на плечах, и эти самые руки обнимали её в ответ... И от этого не стыдно, и даже не больно — это просто успокаивает. И может быть, это что-то сродни болезни или извращению. А может, все гораздо проще — это та самая память: мы когда-то, очень давно, делили одно тело — так уж вышло.

Марк уже начинает проваливаться в сон и чуть не пропускает момент, когда Сет приходит к нему. Просто появляется в дверном проеме и застывает на месте. В белых боксерах и майке, в чистых носках, с влажными волосами, держа на полусогнутых руках подушку, на которой лежит тюбик с любрикнатом. В том, как он стоит, Марку чудится что-то от армии или от тюрьмы — как будто человек идет к новой койке без особой уверенности, можно ли занимать это место.

Марк отодвигается в сторону и хлопает ладонью по одеялу.

— Залезай.

Сет забирается с ногами на постель и усаживается спиной к железному изголовью кровати. На Марка он не поднимает взгляда, просто смотрит на подушку, которая все ещё лежит у него на руках.

— Ты чего? — спрашивает Марк.

Сет едва заметно дергает плечом и опускает голову. Марк, прищурившись, смотрит на него. В темноте выражения лица не разглядеть — Марк видит только, что он весь напряженный. Будь он собакой — наверное, шерсть дыбом стояла бы. Губы Сета беззвучно шевелятся; Марк тоже не знает, что сказать, хотя, наверное, надо бы. Ему думается, что просить прощения — это какая-то невъебенная глупость, которую люди придумали непонятно зачем. Потому что все человеческие прегрешения падают в две категории — или совершенная херня, о которой и говорить не имеет смысла, или то, после чего уже невозможно о чем-то просить...

Марк молча кладет руку Сету на колено и осторожно сжимает пальцы. Скользит ладонью, трогает — удивляется: горячий какой... Потом так же молча отнимает у Сета подушку и пристраивает её у изголовья кровати. Отправляет тюбик с любрикантом на тумбочку до поры до времени.

— Знаешь, что? — задумчиво говорит Марк. Сет искоса смотрит на него и чуть заметно мотает головой. — Иди-ка ты ко мне, тварь бессловесная.

Сет едва заметно улыбается и, развернувшись на кровати, тянется к нему. Секундой позже Марк думает, что не ошибся с выбором слов.

И — что Сет, похоже, любит обниматься. Правда, обнимается он довольно-таки странно, слишком мягко, и ничего в этом нет от порнухи Мэттьюза с японками и молоком — и вообще в этом нет ничего, кроме какой-то невозможной дурацкой невинности. Сет неуклюже охватывает Марка за шею и по-щенячьи слепо тычется лбом ему в грудь. Марк гладит его обеими руками по голове, ерошит влажные после душа волосы. Глупо как; наверное, так ласкаются дети — когда дома появляется кошка или собака. Или — так братья прижимаются друг к другу после слишком страшного фильма...

Хорошо это. Как же хорошо, что глупо: дуракам закон не писан — значит, давай побудем вне закона.

Марк запускает руки Сету под майку. Осторожно ведет ладонями по горячей спине. Гладит и гладит — кажется, невозможно долго, а ещё — кажется, что Марк уже неспособен остановиться: хочется гладить и трогать, удивляться тому, какое горячее тело у него под ладонями.

Сет выдыхает ему в плечо. Поднимает голову и тянется, чтобы поцеловать в губы. Марк отвечает на поцелуй, чуть отстраняется, когда чувствует, что Сет упирается стояком ему в живот. А стоит у него, похоже, неслабо... Марк стаскивает с Сета майку, легонько толкает его в плечо, заставляя откинуться на спину. Сет приподнимает бедра, позволяя стащить с себя боксеры.

Да, стоит — ничего себе так. Колом стоит. Так, что больно должно быть, наверное.

Марк ведет указательным пальцем вдоль выступающей вены на члене, легко касается влажной головки. Сет вздрагивает всем телом.

— Давно не дрочил?

— М-месяц, — на выдохе отвечает Сет. — С-сначала гипс. У Джа не хотел. У тебя — боялся... — Сет заходится беззвучным смехом и тихонько охает, когда Марк вбирает его член в рот.

Марк не просто сосет — жадничает. Втягивает щеки, забирает себе и в себя, и не сразу соображает, почему минуту спустя Сет щелкает фиксаторами у его подбородка, словно пытается заставить отстраниться. «Ах ты боже мой, мы ещё и вежливые, в рот не хотим кончать...» А смеяться с ртом, заткнутым членом по самую глотку — это ещё тот опыт, и Марк почти задыхается, когда чувствует, что Сет все же кончает ему — в самое горло. Глубоко — даже вкуса не чувствуется. Жаль. Но ничего, у нас ещё с тобой завтра целый день, буду трогать и трогать, и вылизывать и обнюхивать, хорошо, кстати, пахнешь после душа — просто вода и Олд Спайс — да ты ещё заебешься со мной...

Марк с некоторым запозданием понимает, что у него тоже стоит. Сет тоже это замечает и мгновенно тянется к ширинке на его брюках.

— Убери клешни, — устало говорит Марк.

— Да просто в рот дай. Или трахни.

— Завтра, — обещает Марк. Какое там в рот — два дня не мылся. Какое там трахнуть, он даже на четвереньки сейчас не встанет самостоятельно, все-таки транквилизаторы Конструктора ещё чувствуются... — Сейчас можешь просто посмотреть. Если хочешь.

Сет и правда смотрит. Пристально, не отводя взгляда — пока Марк стаскивает брюки, водит рукой по члену, откинувшись на спину, пока кончает и стаскивает рубашку, чтобы вытереть сперму с живота.

Марк забирается под одеяло первый. И отрубается с мыслью, что, наверное, уже пять утра, если не шесть, и до полудня они не встанут...

Сет какое-то время медлит, потом, подцепив подушку, начинает возиться. Кажется, хочет встать.

— Куда? — спрашивает Марк. — От меня воняет, что ли?

— Не. — Сет неловко прижимает подушку к груди. — Я просто думал...

— Вижу я, что ты думал, — обрывает его Марк, — с подушкой пришел. Или ты её принес, чтоб под живот подкладывать?

Судя по тому, как Сет смотрит в сторону, Марк не очень-то ошибся.

Даже приподняться на локте стоит немалых усилий, но Марк все же отбирает у Сета подушку, бросает к изголовью кровати. Положив ладонь ему на затылок, заставляет забраться под одеяло. И как вчера было до судорог больно трогать чужое тело — сейчас точно так же, до ломоты в костях хочется — не отпускать. Хочется, чтобы единственный, кто ещё остался, сопел и возился под боком, обнимался и ласкался, давался. Не уходил.

Марк приглаживает влажные волосы у Сета на затылке, осторожно ведет ладонью по горячей спине. Сет выдыхает, обнимает обеими руками подушку, вертится... а потом, не выдержав, переворачивается на бок и пристраивает голову у Марка на плече. И сквозь сон сообщает:

— Подушка — дерьмо.

— Полиэстер же, — устало соглашается Марк. — Вот перья — совсем другое дело.

***

Риггу кажется, что последнее время разговаривает он непростительно много, и Трейси вот-вот должно надоесть. Но она все слушает и слушает, пока Ригг рассказывает ей про работу. Про Тэппа, который все-таки практически в одиночку (ну, ладно — не в одиночку, он взял себе Синга, они всегда хорошо вместе работали) отследил-таки Длинного Шермана и семерых из его Смертников. Риггу всегда казалось, что Тэпп — несколько ненормальный, как один из тех шизофреников, которые везде видят связи и закономерности, даже там, где их не должно быть. Впрочем, кто бы говорил... И вообще-то на этот раз Тэпп справился неплохо, и похоже, его успех затмил даже арест Конструктора. Который, кстати, скончался в больнице под охраной. Просто — взял и умер, так скучно и обыденно, что никто даже не поверил сначала. Риггу все казалось, что вскрытие должно обнаружить ещё что-нибудь. Там, какой-нибудь инопланетный механизм в мозге, или ещё одну микрокассету в желудке...

Наверное, они все ждали чего-то подобного. Какой-нибудь последней гадости, последней посмертной игры. Особенно учитывая тот факт, что обыск недвижимости Джона Крамера явно давал понять, что человеком тот был оптимистичным. Планировал игры на годы вперед — и каждая запланированная игра была более грандиозна, чем предыдущая. Некоторые так вообще казались неисполнимыми в принципе: Ригг так и не понял, каким образом Крамер собирался прогнать плавиковую кислоту через металлические трубы и иглы, но, если бы ему удалось, то Уильяму Истону скучно бы не было.

Впрочем, похоже на то, что ему и сейчас не то чтобы скучно. После очередной беседы в участке (на этот раз в присутствии адвоката, Дебби МакКлоски), во время которой Мэттьюз счел жизненно необходимым поделиться с ним планами игры, изъятыми у Крамера, Истон был несколько не в себе. Смерть Крамера его не особо успокоила — наверное, тоже ждал, что тот вот-вот восстанет из ада с гвоздями в морде. Линдси Перес, кажется, сжалилась над ним — настолько, что даже лично отвезла домой. И, если верить GPS на её машине, который они добросовестно отследили на всякий случай, осталась на ночь. «Опустим же завесу милосердия над концом этой сцены», — задумчиво сказала Керри, выключая компьютер.

Что еще? — спрашивает Трейси.

— Да дохрена всего. В основном — бред какой-то. Страховка вот, к примеру. Уильям Истон сначала долго требовал свидетельство о смерти Саманты Вуд, и в итоге выплатил страховку, не дождавшись этого самого свидетельства. Сто двадцать тысяч — но не родителям, как все ожидали, а почему-то все это дело Саманта завещала отцу Нэйту и его «Обители». Чёрт знает, что уж такое сделалось с Истоном — может, просто был рад, что не его задницу были готовы зажарить в печи.

— А Нэйт что? — сонно спрашивает Трейси с кушетки, кутаясь в плед. В квартире уже темно, свет выключен, и только отблески уличный фонарей освещают страшненький синий цветок на подоконнике — какое-то потусторонне существо, не то искусственное, не то слишком живое.

— Да что он. Сказал, что ему не нужно, отдал деньги её родителям. Они разозлились, кажется, вернули обратно ему. Похоже, эти сто двадцать тысяч ещё долго будут ходить по кругу.

— Ага...

— Тебе интересно, что ли? Правда?

— Мне интересно, конечно. Мне все интересно. Больше всего мне хотелось бы знать, о чем ты молчишь.

Ригг опускает взгляд. Все-таки невозможная женщина... Хотя глупо было бы думать, что она не заметит, как Ригг время от времени сует руку в карман и сжимает последний фрагмент закончившегося кошмара. Просто письмо, пришедшее на домашний адрес Ригга через два дня после смерти Крамера, с обратным адресом «Мясокомбинат Гидеон». Вскрывая конверт, Ригг мимоходом подумал про пластиковую взрывчатку. Полтора часа спустя, открыв депозитарную ячейку в банке и увидев ещё один конверт, почти пожалел, что не отделался так легко.

Привет, Дэниэл.

— Я не могу, — устало отвечает Ригг. — Не сердись. Пожалуйста.

Пожалуйста, хоть ты на меня не сердись. И без этого ощущение, что шел без устали, поставил палатку на лужайке, а проснулся в каком-то… черт знает. Болоте с крокодилами.

— Понимаю, — спокойно соглашается Трейси. — Тогда расскажи кому-нибудь другому. Кому можешь — пока ещё не съехал с катушек.

До «Обители» Ригг добирается за полчаса. Тихо здесь, но не так, как раньше. Тишина кажется почти мертвой — настолько, на долю секунды Ригг думает, может... «Обитель» закрылась? Может, просто не пришел никто после того, как всех выперли благодаря Крамеру? Но нет — двери приоткрыты, просто тихо, вот и все, никто не разговаривает, никто даже покурить не выскочил. И никто не поет колыбельную о том, как ты все ещё идешь куда-то, не то слепой, не то хромой...

А Хоффман, конечно, молодец — отлично придумал. «Утечка газа». Никому даже в голову не пришло спросить, какой тут нахер может быть газ. При мысли о Хоффмане вскипает уже ставшее привычным за последние несколько дней бешенство, и Ригг медленно вдыхает и выдыхает сквозь сжатые зубы. Спокойно. Спокойно. Нужно просто поговорить с Нэйтом — и тогда... А что, собственно, тогда?

Ригг негромко стучит в дверь. Ему открывает Джо, за спиной которого стоит высокая девица с раскосыми глазами и кольцом в носу.

— Привет, — говорит Ригг. — Можно Нэйта на минуту?

— Нет его.

— Как — нет? — удивляется Ригг.

— Да заболел он. Простудился. То есть он все равно пришел, но мы его прогнали.

— Ну и молодцы, — одобрительно говорит Ригг. — Адрес не дашь?

— Адрес не помню, но это дальше по Джойз-авеню. Там, — Джо машет рукой в направлении «Рогов». — За мостом. Ты увидишь дом — на этой же стороне. Красный такой, дуб во дворе. И по бокам — два небоскреба. Невозможно пропустить.

Дом Нэйта действительно невозможно пропустить — Ригг, кстати, его и раньше видел и гадал, кто может там жить. Почему-то кажется очень правильным, что это оказался именно Нэйт. Ему подходит.

Только постучав в дверь, Ригг понимает, что Нэйт, наверное, уже спать лег. Или не лег? И вообще — какой у него режим? Может, у него дома семья, дети и внуки, или молодой любовник — и, короче, надо было все-таки позвонить сначала. Но отступать уже поздно: за дверью слышатся шаги, и минутой позже Нэйт, в толстом халате, наброшенном на пижаму, прижимая бумажное полотенце к губам, открывает дверь.

— Дэниэл? — хрипло спрашивает Нэйт. — Что случилось?

— Я…я… — Блядь. Что тут скажешь? «Ничего. Я просто дебил. И это даже не наследственное. Производственная травма — мозги отшибло». —Тебе ничего не нужно? Джо сказал, ты болеешь.

— Я в порядке. Бронхит, конечно, малоприятная штука — но все в порядке. Антибиотики куплены, в холодильнике — запас апельсинового сока на неделю. Все нормально, Дэниэл. — Нэйт отступает от дверей, пропуская Ригга в дом. – Ты лучше скажи, что с тобой происходит? На тебе лица нет.

— Да я ничего. Правда. Я потом.

— Брось. Заходи — я все равно не сплю. Фильм сморю, но можно выключить. Обещаю не кашлять в твою сторону.

Ригг снимает ботинки и идет за Нэйтом в гостиную. Окидывает взглядом стеллажи с книгами, крохотный доисторический телевизор с таким же доисторическим видиком. И кушетку со скомканным пледом и подушкой. На полу — рулон бумажных полотенец и коробка с апельсиновым соком.

— Я умею болеть, — весело говорит Нэйт, залезая обратно на кушетку и щедрым взмахом указывая на кресло напротив. — Это давно забытое искусство.

— Чихать и валяться на кушетке? — хмыкает Ригг.

— И это тоже. Но я говорю об умении ограничивать число людей, допускаемых в зону собственной немощи. Сейчас так уже не делается. Люди глотают таблетки, тоники, кофе, и идут в офис как ни в чем ни бывало. И ежедневно передают собственную немощь десяткам и сотням сослуживцев и клиентов... Ты можешь выключить телевизор, Дэниэл. Этот фильм я помню наизусть.

Ригг бросает взгляд на экран. Черно-белые штрихи, человек, который вот-вот готов свалиться замертво у какого-то невозможного механизма. Ригг отключает телек, так и не узнав, упадет человек или нет.

— Скажи, — спрашивает Ригг, — у тебя все ещё есть духовный сан? В смысле — официально?

— А это так важно? Но — да. Возможно, это окажется для тебя неожиданностью, но в своей бывшей церкви я все ещё числюсь пастором, хоть и отсутствующим. Я все ещё имею право венчать, крестить... и если ты пожелаешь ограничить все, что я услышу сейчас, рамками таинства исповеди, то это нельзя будет использовано в суде — я полагаю, тебя именно это интересует?

Ригг кивает в ответ, но все равно не в состоянии выдавить ни слова. Только все ещё теребит тот самый конверт в кармане — и думает, что, может быть, и хрен с ним. Может, пусть это останется только с ним.

Нэйт негромко смеется.

— Все это мне очень напоминает разговоры с дочерью, когда ей было пятнадцать. Лиззи возвращалась из школы в слезах, отказывалась рассказывать, в чем дело. Мы с Кристен выработали целый индивидуальный метод... допросов, как это называла Лиззи. Приступим?

Ригг пожимает плечами. Ну да, просто отлично: ещё ты поиграй со мной, мало мне было игр. Если Нэйт включит режим «пастора», то сейчас наверняка последуют вопросы про супружеские измены, про наркотики и все в этом роде.

— В каком времени расположена твоя проблема? В настоящем, прошедшем или будущем?

— В смысле? — теряется Ригг.

— В самом прямом. Тебя беспокоит то, что ты уже сделал, то, что ты делаешь в данный момент, или то, что тебе ещё предстоит сделать?

— А кто сказал, что речь обо мне? — мгновенно огрызается Ригг, но тут же обреченно машет рукой. — Впрочем, ладно, чего уж. Если говорить обо мне — то проблема лежит в будущем.

— Это уже хорошо. Проблемы прошлого пугают своей необратимостью, проблемы настоящего — неотложностью. В первом случае выбор завершен, во втором — затруднителен. Будущее... — Нэйт заходится кашлем, прикрыв губы рукавом. — Будущее хорошо хотя бы тем, что дает время на обдуманный выбор.

Ригг невольно улыбается. Кажется, Лиззи сильно повезло с отцом. С обоими родителями вообще-то.

— А Лиззи сейчас где? — не удержавшись, спрашивает Ригг.

— В Сиэтле. Замужем. У них двое детей. Замечательные девочки-близнецы, которых Кристен уже не довелось увидеть — но ты меняешь тему разговора, Дэниэл. Ты все решил для себя?

— Не. Я просто... заебался выбирать, мне кажется. — Ригг даже не считает нужным извиниться за лексику. На которую Нэйт, впрочем, не обращает внимания.

— Что ж. Так тоже бывает. Не выбирать, я так понимаю, невозможно? Впрочем, о чем я. С тех пор, как мы вкусили с древа познания добра и зла, мы получили необходимость делать выбор вкупе с возможностью выбрать грех — или смерть, что, по сути одно и то же. Жаль, что нельзя вернуться в состояние невинности, когда не было знания — и вопрос выбора тоже не стоял, не правда ли?

Ригг снова касается конверта в кармане и ловит себя на том, что кивает. Да. Жаль.

— Расскажи про Кристен, — зачем-то просит Ригг.

— Я боюсь, это будет несколько странная история по современным меркам. Но мы познакомились в Техасе. Мы оба были в пути — только направлялись в разные стороны. Кристен сбежала из дома в Калифорнию, чтобы стать актрисой. Я рвался в Нью Йорк с мечтой о том, что стану успешным и богатым — правда, без особых планов. Мне казалось, что стоит добраться до большого города, как все станет понятно. Но в итоге мы оба оказались на проповеди Мордэхая Хэма — и если ты знаешь, кто такой Мордэхай Хэм, то уже догадываешься, как давно это было.

Ригг снова кивает. И рассеянно думает, что надо будет, что ли вбить имя Мордэхая Хэма в гугл при возможности.

— Мордэхай Хэм тоже говорил о выборе. — Нэйт прикрывает глаза рукой. — Говорил, что есть всего лишь три причины, по которым люди отказываются выбирать правильно. Как сейчас помню его слова о том, что люди или слишком любят деньги, или слишком любят грех... или же слишком много думают о том, что скажут другие люди. Возможно, первый вариант был близок мне, а третий — Кристен. Как бы то ни было — в тот вечер мы оба решили выбрать иначе.

— А потом?

— Да что потом. Жизнь была потом. Долгая и обычная. Мы были женаты сорок два года. Наш брак пережил семинарию, пять лет миссионерской деятельности в Конго. Потом было возвращение домой, участие в движении за гражданские права, работа в церкви... дети — свои и чужие. Мы ничего не боялись — вдвоем. Ни новой работы, ни чужой земли, ни незнакомого языка... Наверное, это то, что люди называют счастьем. Когда жизнь спокойна и осмысленна, и ты готов её отдать, если на то будет необходимость. Двенадцать лет назад Кристен не стало. Я помню, что, когда её не стало, я плакал, но не скорбел. Продолжал носить обручальное кольцо, и мне казалось, что я не один, что Кристен где-то рядом, все ещё жива, просто живёт как-то иначе. Возможно, это было странно — я был стариком, который не верил в смерть.

— Это же хорошо, — искренне говорит Ригг. — Правда. Это очень хорошо.

— Да, — соглашается Нэйт. И улыбнувшись, добавляет: — А кольца не стало годом позже. На дворе стоял август, и вечер выдался необычно жаркий. Казалось, что асфальт плавился под ногами. Казалось, что весь город готов расплавиться и раствориться. Дома не сиделось. Я выбрался на Джойз-авеню, решив, что пройдусь по той самой улице, где мы с Кристен когда-то бродили вдвоем, лет тридцать назад. Это было более чем глупо с моей стороны: я, конечно же, заметил, что улица успела измениться до неузнаваемости, но меня это не напугало — скорее удивило. Удивило количество окон и дверей с решетками, заброшенных магазинов. Я видел бедность и раньше — но на этот раз она показалась мне иной. Со знаком обреченности. Мне казалось, что я попал в какой-то другой мир. Но раньше я никогда не боялся других миров...

— А потом? — снова спрашивает Ригг.

— Потом, когда я проходил мимо мясной лавки, я заметил приоткрытую дверь и сбитый замок. Пока я раздумывал, что сделать — заглянуть внутрь и спросить, не требуется ли помощь, или дойти до ближайшей телефонной будки, выбор был сделан за меня. Меня затащили внутрь. Через весь магазин — к морозильнику. Я помню, что снова удивился тому, что кто-то решился ограбить мясную лавку — зачем? Впрочем, как я понял гораздо позже, большинство преступлений не планируются: бывает, что достаточно заметить расшатанный замок или не слишком крепкую решетку… ах, да. Кольцо. Это было единственной ценностью, которую на мне обнаружили. Кольцо, надо сказать, было ничем не примечательное, красная цена ему — три сотни долларов, и то если найдется щедрый покупатель. И это самое непримечательное кольцо за сорок с лишним лет как до костей вросло в палец — и отказывалось слезать. Мне показали грязный мясницкий тесак, ещё не отмытый от крови животных. И сказали, что кольцо, так или иначе, придется отдать — с пальцем или без. — Нэйт сипло смеется и снова заxодится кашлем, на этот раз прижимая к лицу подушку. — И в тот момент я не думал ни о том, чтобы вести себя достойно, ни о сорока двух годах брака, ни о жизни, прожитой вместе... в голове была одна-единственная мысль: «Господи, да как же снять это трахнутое кольцо?»

— Ну... — Ригг неуверенно пожимает плечами, — вообще-то это вполне нормально.

— Да. Пожалуй. Нормально — увидеть замороженные туши животных в морозильнике, грязный нож... почувствовать себя мясом. Забыть о том, что было нестрашно когда-то: и на демонстрациях за гражданские права, и раньше, когда доктор из миссии не мог понять, с какой формой малярии имеет дело. Испугаться бессмысленности происходящего... Суетиться, метаться, успеть, выдохнуть с облегчением. Нормально, да, но все же удивительно, что этот один-единственный случай оставил такой след — я никогда не страдал излишней впечатлительностью. Если подумать об этом здраво, то ничего страшного не случилось. Со мной просто поиграли — и даже отпустили домой. И все же... Все же я долго не мог избавиться от мысли, что когда выбираешь — нужно выбирать так, чтобы потом было не стыдно.

— Да здесь нет ничего стыдного! — в сердцах повышает голос Ригг. — И если выбирать между пальцем и кольцом...

Нэйт глухо смеется в ответ, обрывая Ригга на полуслове.

— Заметь, я не сказал «что», я сказал «как». Потому что выбор не стоял между пальцем и кольцом. Кольцо было потеряно в тот момент, когда я пересек порог лавки. Единственный выбор был — это сколько самого себя отдать вместе с кольцом. Сколько плоти, сколько души, сколько памяти — и в каких пропорциях. — Нэйт переводит дыхание. — Мой выбор, как мне кажется, был бы несказанно легче, если бы я взглянул в лица грабителей, возможно, увидел бы симптомы ломки или признаки голода... Это очень важно, Дэниэл — понять, кто именно требует от нас того или иного выбора: любящий отец или князь мира сего... или просто человек, такой же, как мы, бесконечно немощный и желающий затянуть нас в зону собственной немощи, потому что сам не научился болеть. — Голос Нэйта становится тише и глуше. — Боюсь, от меня сегодня мало помощи. Жаль.

— Нет, — Ригг качает головой. — Я просто... боюсь выбрать неправильно.

— Это, к сожалению, неизбежно. Не в данном случае — а вообще... ты ещё молод, Дэниэл, и в твоей жизни ещё будут десятки тысяч выборов — было бы удивительно, если бы они все до одного оказались верными... Но я помню сорок жизней, что вы с Марком спасли на прошлой неделе. Думаю, что если вы с ним и дальше будете полагаться на свои привычные инстинкты, то не очень прогадаете…

Нэйт, кажется, начинает засыпать, забыв о том, что надо бы выпроводить незваного гостя. Из прихожей неожиданно доносится негромкий щелчок — и Ригг понимает, что щелкнула дверца кошачьего лаза. Кошка, полосатая тощая тварь, мягко ступая по паркету, входит в комнату, окидывает чужака холодным взглядом и демонстративно вспрыгивает на кушетку. И долго топчется, устраиваясь у Нэйта под боком.

— Ты можешь идти, Дэниэл, — сквозь сон бормочет Нэйт, — а дверь можно и не запирать. Здесь нет совершенно ничего ценного — ни Джон Уэсли, ни Жак Эллюль сейчас уже никого не интересуют, а Алиса даже на шапку не сгодится — и слава богу.

Сухая старческая рука ведет по тощей кошачьей спине, и Нэйт затихает.

Ригг откидывается на спинку кресла, прикрывает глаза. Он не уйдет, оставив дверь открытой — и в мыслях нет. А вот остаться до утра, заснуть прямо в кресле — это как раз можно.

И удивительно это — как спокойно здесь. В этом старом доме с кошачьим лазом в двери, старым телеком, книжными стеллажами. И здесь совершено нет ничего ценного, а у Хоффмана две недели назад было нечего доедать, и наверное, в этом есть какая-то нечеловеческая бешеная свобода...

Смятый конверт шуршит в кармане. Ригг перекатывает между пальцами ключ от банковской ячейки. Сейчас уже — нет, не все равно, просто спокойно. Завтра можно будет разобраться и с посмертными играми Крамера, и с тем, сколько плоти и памяти, сколько крови и жизни не жалко отдать, выбирая.

***

Когда Марк возвращается домой в половине третьего дня, Сет все ещё дрыхнет без задних ног — ночные десятичасовые смены все же дают себя знать. Зарплата, к слову, тоже не очень — механиком он зарабатывал в три раза больше; но если Сет и расстроился, то виду не подал. Просто сказал: «Зато три выходных, не то что у тебя. Завидуешь?»

Марк валится к нему в постель, едва сбросив куртку и ботинки — как есть, холодный и продрогший. Сет, сонный, теплый, ворочается под одеялом и сразу же тянется к Марку, чтобы обнять за шею, начать ласкаться — как обычно, невинно и бестолково. Трется щекой о подбородок, тычется носом в шею и затихает, пробормотав: «Опять дождь...»

А Марк, пожалуй, действительно завидует — только самому себе. В этом всем — и в теплом спокойном дыхании рядом, и в биении чужого сердца так близко, и в щемящей нежности — есть что-то от детства, не забытого, нет, просто очень далекого. Когда шестилетнему Марку разрешили подержать новорожденную сестру — вернее, её положили ему в руки... и он осторожно водил ладонью по сердитому сморщенному лицу, и, кажется, ничего не понимал — кроме того, что жизнь изменилось и теперь у него был кто-то такой же, как он сам... а запеленали её слишком туго, и Марк не успокоился, пока не развязал пеленки и не освободил её руки — маленькие, красные, сморщенные...

Ладони Сета ложится ему на грудь, пальцы неловко вцепляются в рубашку. Горячие руки, какие же горячие; Марк долго не мог к этому привыкнуть, даже пугался, думал, что воспалились, но Сет просто мотнул головой и сказал, что все нормально, а руки всегда у него были горячими...

Марк смотрит на широкие ладони, испещрённые багровыми шрамами, сморщенные — и уже неделю как свободные от фиксаторов. Новорожденные руки...

Иногда Марку кажется, что они оба новорожденные — и Сет, и он сам: ничерта ещё не соображают, только-только начинают ползать и трогать, и узнают друг друга наощупь...

— Я на работу не проспал? — Сет, окончательно проснувшись, теребит пуговицу его рубашки.

— Нет, наверное. Ещё трех нет. Тебе ко скольки?

— К четырем. Ты где был?

Марк прикрывает глаза. Он вообще-то не знает, нужно ли было это делать — но последнее время он вообще мало что знает. Кажется, движется по жизни наощупь — и каждый раз удивляется, когда что-то выходит нормально.

— Я был в церкви. В старой церкви отца Нэйта.

Церковь отца Нэйта оказалась не просто огромной — гигантской. Как отдельный город в городе — или как ещё один супер-центр «Уол-Март» — только с непонятными Марку рекламами и товарами. Марк долго блуждал по безупречно чистым сияющим коридорам, наугад совался в двери — одну за другой, и все меньше и меньше понимал устройство этого странного метрополиса.

Когда он все же нашел бывшую мисс Джеймисон, а теперешнюю миссис Робертс, или попросту Шерри, которая до сих пор ведет один из классов воскресной школы, то ничуть не удивился, что она не помнила ни Сета, ни Дейва. Казалось, что дети, розовощекие и счастливые, проходят через её классы, как игрушки по упаковочному конвейеру. Впрочем, Марку все же повезло: как это обычно бывает свойственно людям, которые нихрена не помнят, Шерри ничего не выбрасывала. Марк бесцеремонно отобрал у неё коробку с детскими рисунками, хранившимися с тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. И поспешно откланялся, насколько позволяла коробка.

Сет сползает с кровати и выходит из спальни, шлепая босыми ногами по паркету. Останавливается посреди гостиной, осторожно опускается на пол рядом с коробкой и долго смотрит на неё, не решаясь открыть.

Марк идет за ним следом и почти падает в кресло.

— Если не хочешь — не открывай. Отнесу обратно. Извини, если что.

Сет качает головой. Шумно выдыхает и открывает коробку. Пожелтевшие от времени листы бумаги шуршат под его ладонями.

Рисунки самого Сета не сохранились, впрочем, Сета это не особо удивляет: «Неважно. Я все равно рисовал только машины».

Сет перебирает детские рисунки, откладывая те, что были нарисованы Дейвом, в сторону. Марк разглядывает их и удивляется тому, какие они яркие. Кажется, Дейв в своё время не скупился на краски — выливал все, что было на бумагу. Сет спокойно поясняет каждый рисунок, скупо и односложно. «Ангел. Ангел. Дерево. Ангел. Осел. Дерево. Моисей... О. Нашел — смотри».

Марк смотрит на рисунок, который на первый взгляд кажется слишком сложным для шестилетнего. Композиция, по крайней мере, достаточно амбициозная — но рисовала явно та же рука. И те же краски — живые, яркие...

Марк рассматривает желтых животных с плоскими мордами, огромными глазами, круглыми ушами и пушистыми кисточками на хвостах. И черные линии, в которых угадывается человеческий силуэт.

— Это львы, — поясняет Сет и улыбается. — Нам велели нарисовать пророка Даниила...

— А ты опять нарисовал машину?

Сет пожимает плечами.

— Джип «Чероки». Насколько я мог понять ту историю, ему не помешал бы. — Сет резко поднимается на ноги. — Остальное я потом разберу. Спасибо, Марк. Я бы сам вряд ли пошел.

— Ну и зря.

— Может быть. Но я — я даже ...— Сет не договаривает, и застывает на месте, собираясь с мыслями. — Слишком стыдно было все время. Только с тобой нормально стало.

— Сет.

— Помнишь, когда ты привел меня домой? Ты уложил меня спать. И сказал мне, что я когда-нибудь снова убью.

Марк беспомощно качает головой, и беспомощное «блядь, да зачем же я...» уже готово сорваться с языка.

— Ты был прав, — очень спокойно продолжает Сет. — В смысле — я мог бы. Не потому что хотел, а просто — я же никого вокруг не замечал. Знаешь, как бывает — когда идешь, как во сне, и не видишь людей? Я только тебя и видел. С того дня, на суде... и потом тоже. Я и сейчас мало кого замечаю. Только начинаю вот. отца Нэйта. И лейтенанта Ригга. Ты можешь отдать львов ему.

— Ригг обойдется! — мгновенно огрызается Марк: львов отдавать не хочется.

— Не обойдется, — отвечает Сет. И даже объясняет, почему, прежде чем схватить стопку одежды, чистое полотенце и нырнуть в душ.

Над ответом Сета Марку приходится задуматься. Даже когда Сет выходит из душа, неловко теребя пальцами пуговицы черного пиджака, Марк все ещё погружен в размышления, и все ещё разглядывает рисунок с плоскомордыми животными.

Пальцы у Сета гнутся плохо, но он все-таки справляется с задачей — правда, почти сразу же понимает, что пиджак застегнул косо — ошибся на одну пуговицу. Марк молча поднимается на ноги, расстегивает на нем пиджак и застегивает заново. А потом, присев на пол, затягивает шнурки на его ботинках.

— Все, — Марк встает и отряхивает колени. — Иди работай, агент Кей.

Сет улыбается уголком рта и направляется к дверям.

***

Ригг не сразу понимает, с кем именно он сталкивается в дверях подъезда — человек в черных брюках и черном пиджаке поверх темно-серой футболки кажется ему незнакомым, пока не приветствует его негромким, но уверенным: «Добрый день, лейтенант Ригг».

— Бакстер? — Ригг отступает в сторону, придерживая под мышкой огромный бумажный конверт. — Я даже не узнал тебя. Ты куда такой?

— На работу, — Бакстер чуть задерживается в дверях.

— Черт, поздравляю. В смысле — быстро нашел. Молодец. — Ригг немного теряется, когда ловит себя на том, что толком не знает, как разговаривать с Бакстером. После того, как убеждал Хоффмана от него избавиться — и после того, как Бакстер отстоял Хоффмана у Конструктора... Слишком много этих самых «после того как» навалилось за последние несколько недель — и в голове так все перемешалось, что ни один Моррис уже не разберет.

— Спасибо.

— Где работаешь?

— В «Рогах».

Ригг с сомнением окидывает взглядом его руки — все ещё болезненно-красные, с неловко согнутыми пальцами. Кем Сет Бакстер сейчас может работать, не очень понятно: официантом или барменом — сложно, ловкость нужна. Даже уборщиком, наверное, сложно...

— Кем работаешь?

— Специалистом по разрешению конфликтов, — не моргнув глазом, отвечает Бакстер.

Ригг долго смотрит на него, пытаясь сообразить, каким, к чертям, специалистом Потом до него доходит:

— Вышибалой, что ли?

Бакстер молча склоняет голову.

— Ты сдурел? Тебе сейчас только драк не хватало — поверх твоих переломов и вывихов.

— Драться пока не приходилось. Я обхожусь словами.

И репутацией, думает Ригг: наверняка все, кто читает газеты, уже знают, что Бакстер чуть не прикончил Конструктора.

— Ты мог бы подождать. Пока все не зажило окончательно. Если Хоффман так спешит тебя выставить, то у меня есть знакомые соцработники, мы могли бы тебе выбить временную инвалидность...

— Марк не спешит, — очень спокойно отвечает Бакстер. — Я сам. А инвалидность не надо — я же пока ещё что-то могу. Спасибо, лейтенант Ригг. Мне нужно идти.

Бакстер кивает ему на прощание и направляется к автобусной остановке.

Ригг провожает его взглядом, заходит в подъезд и вызывает лифт. Привычно теребит толстый желтый конверт, изъятый на днях из депозитарной ячейки Джона Крамера.

Привет, Дэниэл. Сыграем в игру?

***

Когда Ригг заявляется без предупреждения и без приглашения, с огромным желтым конвертом под мышкой и смеривает Марка хмурым взглядом, то все становится понятно без слов. Марк ловит себя на том, что удивлен. Как давно, как в детстве, когда понимал, что каникулы вот-вот закончатся. И даже немного обижался — непонятно на что. Знал же, что лето не будет вечным.

Иначе то, что у них было с Бакстером, не назовешь. Каникулы. Как будто получилось на время впасть обратно в детство, впасть в лето посреди осени...

— Пить будешь? — спрашивает Марк, направляясь на кухню в поисках скотча.

Ригг идет за ним следом и без приглашения усаживается за кухонный стол.

— Можно. Немного.

Марк обшаривает кухонные шкафы и качает головой.

— Я наврал. Ничего не осталось. — Он ставит пустую бутылку из-под скотча на кухонную стойку. — Придется беседовать трезвыми.

Он тяжело опускается на стул напротив Ригга.

— Я Бакстера встретил по дороге сюда, — говорит Ригг. — Он шел на работу.

— Да, — рассеянно говорит Марк. — Да, он работает в «Рогах»…

— Съезжать скоро собирается?

— Не знаю, — теряется Марк. — А что?

— Да ничего. Просто пытаюсь понять, что у вас с ним.

Ничего. Просто две пачки черных носков. Бутылка любриканта. Фильтр пылесоса, набитый перьями. Черно-белые старые фильмы, которые Бакстер украдкой смотрит по ночам, отключив звук — когда думает, что Марк уже спит. Линии на коже — черные, багровые. А других цветов пока нет — вот только львы разве что.

— Ничего.

— Знаешь, я ведь даже не подумал на тебя, пока меня не ткнули носом. — В голосе Ригга нет ни ожидаемой злости, ни горечи — только усталость. — Все ломал голову — кто мог тебя так подставить с этой ловушкой. Я эту сволочную кассету прослушал раз сто, наверное. И все это время — даже в мыслях не было, что за всеми этими алгоритмами изменения мог быть твой голос.

Марк молчит. Отвечать что-то сейчас кажется бессмысленным.

— На кассете ты предлагал ему спастись. Ты собирался остановить маятник, если бы он отдал руки?

Перед глазами всплывает темная комната, спящее полуголое тело, вытянувшееся в полный рост на скамье. Плохо это, однако — помнить все. Не быть способным забыть — ничего: ни отвертку, ни выкидной нож, ни то, как и где собирался вырезать кусок паззла из мертвой кожи.

Марк молча качает головой.

— Он знает? — в лоб спрашивает Ригг.

Марк кивает в ответ. Обида последний раз подкатывает к горлу — и отступает: в конце концов, бессмысленно обижаться на календарь...

Сейчас нужно просто продумать, как сделать все дальше. Попросить Ригга, чтобы не приходили за ним, когда Бакстер дома — это раз. Попросить, чтобы Бакстера не вызывали свидетелем обвинения — это два. Потому что кто его знает, что взбредет в голову этой скотине — не дай бог, тоже сядет, только на этот раз уже за дачу ложных показаний, если будет пытаться защищать Марка... А ведь он будет. И если, упаси бог, услышит хоть слово о том, что в этой ловушке когда-то подозревали Длинного Шермана — тогда сразу же попытается все свалить на него. И опознает его на очной ставке без труда. А те, кто дают показания против Шермана и его красавцев, долго на этом свете не задерживаются.

— Дай мне сутки, если можешь, — говорит Марк. — Я завтра сам зайду в участок. Подпишу признание и все такое. А сегодня поговорю с Сетом... объясню ему, что...

— Что именно? Что копы с твоим послужным списком долго в тюрьме не живут? — сухо спрашивает Ригг. — И что — хорошо, что он нашел работу, потому что теперь за квартиру будет сам платить?

— Ну да. Как-то так, наверное. — Марк пожимает плечами. — Но насчет «долго не живут» — это ты загнул. Честно, Ригг, все будет нормально. А я всегда подозревал, что когда-нибудь сяду за что-нибудь — это было только делом времени. Ты же помнишь Гибсона?

Гибсона Ригг, конечно же, помнит. А Марк помнит того одичавшего бомжа, которого пристрелил без раздумий — в спину, безоружного, просто потому, что тот только что чуть не убил Гибсона, а рисковать жизнью своего человека лишний раз не стоило. Помнит и то, как Гибсон сдал его с потрохами — и расстроился, что Марк легко отделался.

— Помню, — соглашается Ригг. — Но я много что помню. Помню, что ты когда-то был хорошим копом, Марк.

Когда-то, да. Когда-то — когда Бакстер был хорошим мальчишкой...

— Ладно, — отмахивается Марк. — Что уж теперь. Я тут подсчитал — пятнадцать лет должно выйти. Или семнадцать. Не беда.

Ему вдруг вспоминается другая темная комната, и резиновые матрасы — как плоты на черной воде. И сухая рука, протянутая ладонью вверх — когда один старик пытался убедить другого, что отдаваться и сдаваться должно быть нестрашно — и так и не смог убедить. Хорошо хоть Риггу не придется убеждать и уговаривать...

— Не беда, — ещё раз говорит Марк. — Будешь навещать меня раз в полгода и приносить сплетни. А Бакстер будет носить мне сигареты. Глядишь, и Нэйт будет навещать... Короче, если будут приходить — сидеть не страшно.

— А если к тебе никто не будет приходить? — неожиданно резко спрашивает Ригг.

Марк пожимает плечами.

— Тогда тем более.

Какое-то время они молчат. Ригг достает из кармана пачку с сигаретами и затягивается. Желтый конверт лежит на столе.

— Не расскажешь, кто тебя носом ткнул? — спрашивает Марк.

Ригг открывает конверт и вытаскивает оттуда белый лист с выведенными аккуратным почерком Джона Крамера словами:

Привет, Дэниэл. Сыграем в игру?

— Мне пришло письмо. С ключом от депозитарной ячейки в банке. Там был этот конверт. С фотографиями. Много фотографий — у тебя в квартире, с чертежами на стене, ты и твоя машина у того дома, где была ловушка. Были даже чеки от обналичивания облигаций. Понимаешь, да?

Марк ничего особо не понимает, кроме того, что Крамер каким-то образом умудрился все-таки побывать у него в квартире — да так, что Марк не понял. Впрочем, в те дни он, как Бакстер — никого вокруг не видел. Крамер мог бы стоять у него за спиной и разглядывать чертежи через плечо — и Марк не заметил бы.

— Он все это время следил за тобой, — говорит Ригг. — Похоже, он заинтересовался тобой, как только Бакстера выпустили на свободу. Может быть, думал, что было бы интересно с вами поиграть... только ты уже вел свою игру, и Джон решил отстраниться до поры до времени. Просто смотрел, чем все закончится. Ждал.

Марк хмыкает.

— Вот охуеть сколько было свободного времени у человека.

— Да не то слово. Завидуешь?

— Не особо. Нахрена такое количество времени, если не знаешь, что с ним делать... Фотографии не покажешь? Раз уж все равно принес.

— Смотри на здоровье, — Ригг протягивает ему конверт.

Марк принимает конверт из его рук, но медлит. Не очень-то понимает, зачем попросил снимки. Может быть, чтобы ещё раз увериться, что да, пятнадцать лет или семнадцать — это не обидно и даже честно. А может — чтобы убедиться, что той скотины, которую запечатлел на снимках неутомимый Джон, уже больше нет — и никогда не будет. Теперь будет кто-то другой.

Марк открывает конверт — и его содержимое вываливается ворохом крохотных бумажных обрезков — почти пылью. Не разглядеть ничего: только отдельные фрагменты букв и цифр, только крошки — белые, серые, черные — разлетаются по кухне.

— ФБР-овский шредер, — поясняет Ригг. — В таких планы атомных станций измельчают.

Марк какое-то время снова молчит. Потому что — так ведь не бывает, чтобы кто-то просто взял — и отпустил. Не имея на это никакого права. Просто так.

Нужно что-то сказать все-таки. Чтобы Ригг понял, что не совершает ошибку, что...

— Скотина ты, — устало говорит Марк, стряхивая серо-белые бумажные крошки с колен. — Устроил свалку, а мне пылесосить.

— Ага, — на выдохе отвечает Ригг, и, кажется, даже не слышит слов.

— Ну что ж. Раз такие дела — у меня для тебя тоже кое-что есть. Собственно… — Марк, не договорив, уходит в гостиную и возвращается со старым рисунком Дейва в руках. — Собственно, это от Сета. Специально для тебя.

Ригг задумчиво рассматривает рисунок.

— Хм. Звери какие-то. Он намекает, что мне место в зоопарке?

— Какой зоопарк, недоумок! Это твой тёзка. Тот самый пророк, которого дважды — дважды, заметь! — бросали в яму со львами. Сет говорит, ты тоже вот. Работаешь с опасными животными.

— Угу, — бурчит Ригг, сворачивая рисунок в трубку. — Интересно, был какой-нибудь пророк, который работал с ослами?

— Наверняка. Но про него вряд ли что-то написали.

Ригг заталкивает рисунок за пазуху и поднимается на ноги.

— Все-таки в этом есть что-то странное. Детский рисунок в доме, где нет детей.

— Ты прав, — соглашается Марк. — Это действительно странно. Придется вам с Трейси завести детей.

— Угу. Объясним им, что их завели для отвода глаз. Ладно, я пойду. Ты в порядке будешь?

— Я да. Я обязательно буду в порядке. — Марк невольно улыбается. — Думаю, выберусь в «Рога».

— Напьешься?

— Нет. Буду следить, чтобы Бакстер в драку не лез.

Будет следить. Просидит за барной стойкой до закрытия. А потом они вместе отправятся домой — уже под утро. И будут слепо трогать друг друга в предутренней темноте — в которой не видно ни черных линий, ни багрово-красных.

Когда Ригг уходит, Марк начинает собираться в «Рога». Уже выбежав из подъезда, он останавливается: идет дождь вперемешку с мокрым снегом, а Сет, конечно же, уперся без куртки, агент Кей, мать его. Чертыхнувшись, Марк возвращается в квартиру, чтобы прихватить вторую куртку. По привычке снова оставляет дверь открытой — на всякий случай. Снова вызывает лифт.

Надо сделать второй ключ, рассеянно думает Марк, вторую неделю не запираем дверь, как последние придурки.

Надо будет рассказать Сету, что теперь все будет нормально. Потому что львов забрал себе Ригг, а нас с тобой отпустили на каникулы посреди октября, и правильно сделали, я считаю: тебя учить уже нечему, а меня всегда было без толку...

И что там говорил наш старый друг Джон? Что если вам дано предугадывать ход человеческих мыслей, то удивляться уже не придется? Хотел бы я знать, что он там напредугадывал про нас с Риггом. Может, вообразил, что Ригг будет меня шантажировать, или что я его пристрелю, или ещё что-то в этом роде. Наверняка; он всегда делал ставку на подлость, на трусость. Даже жалко его. Как старался человек, какое кино хотел снять, афиши распечатал заранее, актеров выбрал, все спланировал — а съемки возьми да сорвись.

Марк шагает по лужам, морщась от мокрого снега, который набивается за шиворот и липнет к щекам.

Холодно. Господи, но как же холодно. Так, сейчас залезть в машину. Швырнуть куртку Сета на пассажирское сиденье, включить обогреватель... Марк растирает занемевшие пальцы, прежде чем взяться за руль. Скорее бы добраться до «Рогов». До «Рогов», где будет тепло и шумно, где можно будет просто сидеть за барной стойкой — и смотреть на агента Кея в дверях... И если даже Марку почудится, что в одном из мутных зеркал он видит отражение девушки с завитыми волосами и нарисованными карандашом бровями, то он не повернет головы.

Наверное, тогда он подзовет Сета — выпьют вместе, Сет — воды из-под крана, Марк чего покрепче. За детей, которых не было и не будет, за все неснятые фильмы разом, за пустые глазницы Барона Субботы. И за бесконечно долгие каникулы, конечно же.

Мокрый снег липнет к ветровому стеклу, дворники скользят взад-вперед, как очумелые. Марк ведет машину через серо-белое крошево, за которым не видно ни единого дорожного указателя.

~fin