Блюз «Усталого кота»

Автор:  tavvitar Лучший авторский слэш по зарубежному сериалу 10586слов

  • Фандом Law & Order
  • Пейринг Эллиот Стейблер / Эван
  • Рейтинг NC-17
  • Жанр Drama
  • ПредупрежденияИзнасилование
  • Год2015
  • Место по голосованию жюри3
  • Описание Когда чего-то много — очень трудно терпеть. Не в смысле — когда тебя, например, бьют каждый день, а когда бьют, и еще сдохла любимая собака, и еще ты вечером первый раз и случайно услышал, как кто-то играет Глюка на скрипке. Можно пережить что-то одно, максимум два — но Глюк тебя добивает.

  • Примечания:

    Канон - об отделе, расследующем преступления на сексуальной почве, включая те, что совершаются против детей. Со всеми вытекающими. Графики нет. Сиквел к 21-й серии 1-го сезона "Ноктюрн" http://zserials.tv/zarubezhnye/law-and-order-special-victims-unit.php Действие приходится на 2004 год, когда в США уже давно действует закон Меган.

— У него была кличка Маниту, потому что индейские черты были видны сильнее всего. Мать у него была черная, и Маниту рассказывал, что папаша взял ее силой. Он говорил, что отец был белый, лидер какой-то банды. По-моему, он гнал: Маниту молился каким-то своим собственным богам и вообще дрочил на культ «правильный мужик все в жизни берет только с бою». Но сложно сказать. В его крови даже генетик бы не разобрался. Он был первым. Он всегда был первым во всем, его боялись, и сидеть ему оставалось лет десять. Когда я про это узнал, думал, умру от счастья прямо под ним — я-то боялся, что он выйдет раньше. Потому что я ему нравился. Нравилось, как я все это делаю. Так что постепенно он прибрал меня к рукам, и вместо четверых меня стал трахать только Маниту. В смысле — без его разрешения меня никто не пользовал. Иногда Маниту расплачивался мной с парой охранников за какие-то услуги.

Эван некоторое время молчит и думает, что зря не обзавелся привычкой курить. Сейчас было бы чем занять тишину.

— Ты не представляешь, как я ему благодарен. Если б не Маниту, я бы не выжил.

***

Бар был странным. Во всяком случае, сильно отличался от тех, которые Стейблер видел за годы работы, семейной жизни и очень далекой юности. То есть, на первый взгляд бар как бар: дубовая стойка с рядком высоких тяжелых стульев, ряды бутылок, столики, тонущие в полумраке, мягкий свет, похожий на тот, что бывает от свечей, слабый, но невозможно аппетитный запах еды, тепло... И тишина. Никакого гула голосов, никакого смеха — только позвякивание столовых приборов, тихий шелест ткани о ткань и музыка. Пианино. Негромко, ненавязчиво и легко, перетекая из одной мелодии в другую.

К Стейблеру скользнул пожилой полный человек — именно скользнул, довольно странно для его комплекции. Простая черная футболка была заправлена в светлые джинсы, пузо свисало над ремнем — а улыбка была мягкой и искренней, как местное освещение.

— Добро пожаловать в бар «Усталый кот», — сказал он негромко. — Я Джо Мейсон, хозяин заведения.

Стейблер пожал протянутую руку.

— Вы всех посетителей приветствуете сами?

— Нет. Только новичков. У меня в основном постоянная публика. Мы особо в глаза не бросаемся, да оно мне и не надо.

Стейблер окинул взглядом небольшой заполненный зал и вспомнил вывеску, почти сливавшуюся с кирпичной стеной — черный абрис острых крыш, длинная завитушка и на ней силуэт кота. Ничего оригинального. Только обычно на таких вывесках кот сидел, а этот — лежал, свесив лапы вниз. Стейблеру даже показалось, что он видит закрытые глаза и опустившиеся уныло усы, которых, конечно же, на плоской черной картинке не было.

Потому он и зашел сюда. Кот показался товарищем по несчастью.

— У вас тут довольно людно, — сказал Стейблер очень тихо, и улыбка Мейсона стала еще теплее.

— Вы молодец, — похвалил он. — Быстро ориентируетесь. Дело в том, что у нас не разговаривают. Я потому и встречаю новичков — чтобы предупредить. Хотите сделать заказ в баре — покажите бармену строчку в карте. Хотите поесть — нажмите кнопку у столика, зазвенит колокольчик, подойдет официант. Покажете ему, что именно хотите. Блюд дня у нас нет, все очень знакомо и просто. Я вообще консервативен.

— Довольно необычно...

— Да, — кивнул Мейсон седой головой. — Не всем нравится. Толпы я не собираю, но и пусто никогда не бывает. Так как, попробуете?

Стейблер кивнул и показал рукой в угол, где виднелся пустой маленький столик.

— Молодец, — снова похвалил хозяин и повел его к выбранному месту.

Меню действительно оказалось очень простым. Стейк, картофельный салат, овощной салат, цыпленок с горошком и кукурузой, блинчики, рагу из свинины... если на входе просто хотелось есть, то сейчас Стейблер почувствовал, что просто умирает от голода. Безмолвная официантка — средних лет, совсем не красивая, в простом зеленом платье — забрала заказ на рагу и пиво и растворилась в полумраке. Стейблер откинулся на спинку диванчика, прикрыл глаза. Музыкант закончил играть очень медленный и почти неузнаваемый вариант Dream Lover и перешел к That’s When Your Heartaches Begin — тихой, робкой, не имеющей ничего общего с густым голосом Короля. Надежда вместо откровения. Принесли заказ. Стейблер думал, что набросится еду — но вместо этого ел медленно, смакуя вкус, который был действительно хорош. Музыка текла, как спокойная вода. «Все воды твои…»» — вспомнил он и прогнал от себя эту мысль. Было слишком хорошо, чтобы думать, тем более о деле, которое Манч назвал «Откровение Иоанна-пиздолюба», чем шокировал даже капитана.

«По-моему, параллели очевидны: он причащает этих несчастных жриц любви, рисует у них на животе крест спермой, а потом топит их в унитазе — не вижу, из-за чего столько шума!»

Теперь они разрабатывали версию религиозного маньяка, и Стейблер почти жил на работе. Об этом он, правда, не жалел. Идти все равно было некуда. Коллеги сочувственно молчали, Манч, как разведенец со стажем, предложил свою помощь в любое время, когда Эллиоту захочется набраться и поговорить, а Оливия нашла ему жилье. Сам Стейблер был слишком растерян. Хотя, если подумать — что тут было удивительного?

Музыка текла — сквозь него, поверх него. Стейблер глотнул пива и отстранено подумал, что сейчас разрыдается. Он не помнил, как это бывает. Когда — помнил: в день, когда родилась Морин, и после второго дела, когда урода, которого Стейблер с огромным трудом прищучил за систематическое избиение и изнасилование падчерицы, оправдали за недостаточностью улик. Дальше у него были случаи намного ужаснее, но тогда перед ним в первый раз предстала равнодушно жующая пасть системы, не признающей ни приличий, ни человечности, ни здравого смысла. Не то чтобы Стейблер раньше этого не понимал. Но понимать и увидеть — разные вещи.

When you bring a friend into, into your love affair
that's the end of your sweetheart,
that's the end of your friend

Голос выводил это в голове — в такт музыке, неуверенно, путаясь в ритме, путаясь в мелодии. Стейблер почему-то любил эту песню, хотя были и лучше, а он сам был, как однажды сказала Морин, еще недостаточно старый для Пресли. Ей как раз исполнилось 12 лет. А ему тридцать два. Он всегда так и думал о дочери, о своей первой девочке — подарок... Жалко, Элвис не спел про то, что, даже если ты всеми силами не будешь знакомить любимую и друга — любовь все равно кончится.

Пианино смолкло, и Стейблер выдохнул с облегчением. И подумал, что зря не спросил у хозяина, как поблагодарить музыканта, не нарушая здешних правил — а нарушать их не хотелось совершенно. Он порылся в карманах, нашел ручку и быстро написал на салфетке с унылым обвисшим котом в углу: «Спасибо». Завернул в салфетку двадцатку. Потом поднялся и прошел к темному подиуму, от которого лилась музыка.

Пианист сидел к нему спиной. Пил воду из высокого стакана. Стейблер постоял в нерешительности, положил салфетку на пианино и хотел было уйти. Но тут парень поставил стакан и застыл неподвижно — и Стейблеру показалось вдруг, остро и невыносимо, что парню плохо. Так же плохо, как было ему самому.

Он не успел остановить себя — протянул руку, коснулся худого плеча под черной рубашкой и осторожно сжал.

***

— У меня тогда чуть сердце из груди не выскочило. Все будто... рухнуло, сразу. Он так делал. Мой учитель. Не тогда, когда я только начинал — и он тоже, а когда мне было уже лет пятнадцать и я достаточно владел инструментом, чтобы импровизировать. Я играл, а мистер Холт подходил тихо и слушал. Потом клал мне руку на плечо, сжимал и говорил: «Это было очень хорошо, Эван. У тебя большое будущее». Или, если ему не нравилось — «Ты недостаточно практикуешься, Эван. Тебе надо больше заниматься, иначе ты ничего не достигнешь».

Темнота так густа, что не слышно даже дыхания. Жарко сегодня все-таки, ужасно жарко.

— На самом деле, что бы он ни сказал, заканчивалось это всегда одинаково.

***

В комнатке, заваленной журналами и заставленной разнообразным хламом, надсадно гудел кондиционер. Солнце било в окно — ослепительно, почти жутко после полумрака бара. Джош Мейсон смахнул на пол стопку комиксов — «Мстители», Гражданская война, Капитан Америка стоит напротив Железного Человека, оба по колено в безвольно обмякших телах.

— Садитесь, детектив Стейблер.

— Вы знаете, что ваш пианист — осужденный педофил?

— А что, он сбежал из тюрьмы?

— Нет. Ему дали два года, он отсидел.

— Что так мало?

— Были... обстоятельства.

— Сделка, — кивнул Мейсон. — Не смотрите так, моя жена адвокат, так что я знаю все эти штучки. А кроме того, парень мне рассказал.

— Рассказал?

— Разумеется, не все. — Мейсон уселся на край огромного стола, сдвинув бедром тяжелый бронзовый прибор для письма — явно подарок, судя по предполагаемой цене и абсолютной бесполезности. — Видите ли, этот бар — мое любимое детище; я хотел, чтобы здесь был пианист, и пианист хороший. Такой, который умеет... чувствовать настроение. Не спрашивайте, почему — я однажды просто проснулся с этим в голове. Вывеска, тишина, музыка... мы живем в слишком большом городе и тратим слишком много нервов и еще денег на психотерапевтов, вы не находите? В общем, я прослушал, наверное, с десяток ребят, и Эван был идеален. Он как будто... растворяется, если вы понимаете, о чем я. Когда он играет — он уходит. Музыка будто переваривает его. Так что я сказал парню, чтобы он приступал в любой день.

Мейсон замолчал и, хмурясь, забарабанил толстыми пальцами по колену.

— И? — спросил Стейблер.

— И он сказал мне, что находится в базе секс-преступников за совращение малолетнего. Что я могу посмотреть данные, и, если после этого не передумаю, то он с радостью будет у меня работать. Я повел его к компьютеру, посмотрел, задал ему пару вопросов и велел явиться завтра. Вам, кстати, тоже хочу задать пару вопросов, детектив. Прежде всего — какого черта вы мне это рассказываете?

Стейблер посмотрел на него растерянно.

— Потому что вы должны знать...

— Вообще-то не должен! Парень отсидел, и если я правильно понял все обстоятельства, его место было не в тюрьме, а у психиатра. Но вы знаете больше меня, может, я и не прав.

Стейблер тяжело опустился на стул и потер лицо руками.

— Вообще-то правы, — сказал он глухо.

— Тогда я не понимаю, какого черта вы к нему прицепились. У меня тут никаких детей нет. Ко мне ходят исключительно взрослые люди, и если их кто и имеет извращенно, так это жизнь в нашем прекрасном мире. Вы не хотите, случаем, ее арестовать, а?

Стейблер промолчал. Мейсон вздохнул тяжело, потом обошел стол, полез в ящик и вынул оттуда бутылку. Потом, погремев чем-то в сейфе, извлек оттуда две кружки, оглядел внимательно, поставил на стол, налил и придвинул Стейблеру.

— Надеюсь, вы не при исполнении и вам можно.

— Можно, — мрачно сказал Стейблер и взял кружку.

Виски было неплохое. Он выпил его как воду.

— Оставьте Эвана в покое, детектив, — сказал Мейсон и утер губы ладонью. — Ему и так хреново живется.

— Это он вам тоже рассказал?

— Нет, конечно. Он вообще мало говорит. Не говорит, не вступает ни в какие контакты и терпеть не может, когда его трогают, даже случайно. Я перестал подавать Эвану руку при встрече, когда понял, сколько он прилагает усилий, чтобы ее пожать. Как он ездит на метро, ума не приложу.

— Наверно, живет неподалеку и ходит пешком.

— Может быть. Хотя жилье тут недешевое, а листовок «Внимание, педофил, хватайте колья» я поблизости не видел.

— Я смотрю, вы не одобряете попытки общества себя защитить.

Мейсон серьезно посмотрел на него:

— А что, у вас стало меньше работы с тех пор, как общество стало себя защищать?

Стейблер встал.

— Простите, что отнял у вас время. Всего хорошего.

— И вам, детектив. Если хотите, заходите еще. Только не стреляйте в моего пианиста, ладно?

— Обещаю, что близко к нему не подойду.

На следующий день Эван пришел в участок.

***

— Я думал, что испугаюсь, когда войду, даже ждал этого. Я уже почти и не помнил, что такое страх. Я даже в тюрьме ничего не боялся; ну затрахают до смерти, разорвут, может, чем-то... там был один чувак, все обещал выпросить у охранника дубинку на пару часов. У него просто какой-то фетиш был на это, все время говорил про дубинку и что он ею со мной сделает. Там все звереют в этом смысле — воздержание, необходимость подчиняться... на меня это не действовало. Когда Холт первый раз меня взял, мне было шесть, и так до пятнадцати четыре раза в неделю — какая там дубинка, этот мужик понятия не имел, что такое боль. В общем, я почти не боялся, а уж когда меня Маниту прибрал к рукам, вообще жил как на курорте — никаких неожиданностей. Неожиданности-то как раз и есть самое страшное.

Эван вытягивается, закидывает руки за голову, улыбается. Где-то над ним потолок, белый-белый. Только его сейчас не видно.

— Наверно, в участке просто не было ничего, что я бы уже не видел. А потом — я ведь был в бешенстве.

***

Стейблер, закрыв глаза рукой, слушал в трубке голос неизвестного ему мужика, который рассказывал, что именно хочет его, Стейблера, жена. Это лишний раз доказывало, насколько сильно изменилась жизнь — вернее, что жизнь прекратилась и наступил апокалипсис, в котором все, что еще дышало, неизбежно должно было погибнуть под копытами адвокатов. Голос бубнил, бубнил и бубнил, и бубнил... а потом трубка стукнула о стол, и Стейблер вскинулся.

— Вы меня слышите??? Алло!

Он схватил телефон.

— Я все слышу, да. Я.. я приеду поговорить, если вы не против.

На том конце провода помолчали.

— Мистер Стейблер, я ведь вам в прошлый раз говорил — дайте мне номер вашего юриста, и мы с вами не будем отнимать друг у друга половину жизни на объяснения, — сказала трубка и добавила совершенно уже по-человечески: — Вам же будет проще.

— Обязательно. До свидания, — быстро сказал он и отключил телефон.

Оливия посмотрела на него с явным сочувствием. Стейблер немедленно опустил глаза и принялся рыться в описи вещей с места преступления.

— Поговори с Алекс, она кого-нибудь посоветует, причем в рамках нашей зарплаты, — сказала Оливия.

— Я все время забываю с ней поговорить.

— Ты врешь. Просто когда ты найдешь адвоката, это будет значить, что ты уже ничего не контролируешь и развод неизбежен.

— Прекрати.

— Эллиот.

Стейблер отшвырнул бумаги и с грохотом отодвинул стул.

— Хорошо! — заорал он. — Я пойду прямо сейчас, ты довольна?!

Оливия невозмутимо кивнула. Манч присвистнул:

— Вот они, признаки первого развода: все в новинку, все так странно и удивительно, как в Диснейленде.

— Иди на хер!

— А вот и агрессия, верная спутница разочарования в жизни.

Стейблер сжал кулаки. Манч невозмутимо смотрел на него снизу вверх, глаз было не видно за темными стеклами. Стейблер выдохнул, поставил стул на место и вышел из комнаты, чувствуя спиной взгляды и совершенно ничего не видя перед собой. Так что когда чей-то кулак уперся ему в грудь, он даже не сразу сообразил, кто перед ним стоит.

— Здравствуйте, детектив.

Голос Эвана был тихим. Спокойным. Таким же точно голосом он говорил, что «прекратит все, и немедленно». Стейблер сделал шаг назад. Эван опустил руку.

— Здравствуй. Что ты здесь делаешь?

— Зависит от вас, детектив. Если не пообещаете, что оставите меня в покое — значит, иду к вашему начальнику.

Стейблер смерил его взглядом и сложил руки на груди. Вернее, почти сложил, потому что из дверей вылетел Тутуола и толкнул его в спину.

— Извини, Эллиот! — крикнул он на бегу.

Стейблер потер ушибленное плечо, чувствуя, что звереет.

— Я не знал, что ты там работаешь, — медленно сказал он.

Эван чуть улыбнулся. Глаз не опустил.

— А то бы вы и близко не подошли к дверям этого бара? Я больше никому ничего не должен, детектив, но я с трудом нашел эту работу. Если бы я верил в Бога, то молился бы за мистера Мейсона каждый вечер и каждое утро. Но я не верю, поэтому просто отдал ему десять из тех двадцати долларов, которые вы мне дали. И я рад, что вам понравилось.

С этими словами он развернулся и пошел по коридору. Стейблер в ступоре смотрел ему в спину.

Было бы неправдой сказать, что он думал о разговоре с Эваном весь оставшийся день. Алекс дала ему номер хорошего юриста, который занимался бракоразводными делами; Эллиот поехал в офис после работы и час обсуждал весьма болезненные вещи вроде опеки над детьми так, как будто это касалось кого-то другого. Потом позвонил Манч и сказал, что у них новая жертва. Пришлось ехать на место преступления, в какой-то очень обычный чудовищный притон в Квинсе, и разговаривать там со всеми, кто мог видеть, как расплывшуюся проститутку-мексиканку топят в унитазе. Никто ничего не видел — что выглядело особенно интересно в свете того, что стены туалета были наполовину разрушены и фактически этот унитаз стоял посреди огромного помещения, забитого людьми. Или тем, что ими когда-то было.

Тем не менее, когда Стейблер наконец-то пришел домой — в свой новый дом на десятом этаже огромного бетонного улья, в два узких давно не мытых окна — и свалился в постель, то последнее, что явилось ему из полуобморочного сонного морока, было лицо Эвана. Спокойное, неподвижное лицо.

Через неделю они взяли преступника — работника типографии, где печатались детские книги для воскресных школ. Он был совсем молодым и тощим, как недокормленный цыпленок. Когда Стейблер и Оливия наставили на него пистолеты, он опустился на колени на бетонный пол, сложил руки за головой и сказал: «За мной придет другой». Защёлкивая на нем наручники, Стейблер устало подумал, что псих этот парень или нет — но в данном случае его суждение исключительно здраво. Весь город был просто-таки огромной очередью этих самых «других», которым не терпелось «прийти». Они шагали строем и весело, они наступали, а солдатам исправно платили жалование для того, чтобы можно было отдать его семьям, не желавшим больше ждать.

Вечером Стейблер пришел в «Усталый кот».

***

— Когда Мейсон дал мне эту работу, я долго поверить не мог. В первый день едва вышел из квартиры — долго гладил рубашку, одевался, ботинки чистил... думал — приду, а он скажет, чтоб я убирался, так лучше уж тогда и не ходить совсем. А он пожал мне руку и велел «разогреваться». Я сел за пианино и попросил его, чтоб он не подходил ко мне со спины — мол, я нервничаю. А он ушел совсем. Я побоялся, что обидел хозяина, но потом забыл про это. Я вообще про все забыл. У него там стоит отличный инструмент, Рёниш сорок шестого года. Это... Ничего не стало. Ничего. Мне казалось, я просто гладил эти клавиши, а они отвечали. Я тогда вспомнил те слова — ни страха, ни вины, только…

Эван замолкает, задохнувшись.

— Я на самом деле все-таки боялся в тюрьме. Боялся, что мне сломают руки. И всегда слушался.

***

Мейсон встретил его у дверей.

— Вы вроде встречаете только новичков, — заметил Стейблер.

— Я просто хочу удостовериться, что вы не принесли с собой вилы и факел.

— Их забирают, когда мы выходим с работы.

Мейсон кивнул.

— Ладно. Тот столик сегодня не занят, хотите?

— Да.

— Отлично. Проходите, а я пока предупрежу Эвана, что вы здесь просто как гость.

— А вы за него переживаете.

— Естественно. Он создает атмосферу и приносит мне хорошие чаевые.

Все было таким же, как в прошлый раз — полумрак, тихие тени официантов, люди, сидящие за столиками в молчании, привалившись друг к другу, обнявшись. Музыка тихо звенела в воздухе. Стейблер сделал заказ и попросил принести пива побыстрее, постучав по циферблату часов. Официантка поняла все правильно — через пять минут перед ним стоял запотевший бокал. Он утопил губы в мягкой пене, глотнул. Музыкант — Эван — опять играл что-то знакомое, но неузнаваемое, что-то такое, от чего хотелось закрыть глаза и погрузиться в теплое синее море воспоминаний. Еще ужасно хотелось скинуть ботинки и вытянуть ноги, но это была явно не лучшая идея, так что вместо этого Эллиот съел цыпленка, привалился головой к стенке и мягкому углу диванчика и стал слушать музыку, и слушал до тех пор, пока кто-то не потряс его за плечо.

— Сэр. Проснитесь, сэр.

Стейблер вскинулся и охнул от боли в шее. Голова была чугунная, в глаза будто насыпали песку.

— Что? — прокаркал он.

Эван опустился на диван напротив, сложил руки перед собой.

— Вы заснули. Это тут часто бывает, никто не против. Но время час ночи, мы закрываемся.

— А... — протянул он и осторожно потер ноющую шею. — Простите, да... а счет? Я заплатил или нет?

— Сейчас я узнаю.

Эван поднялся и ушел. Стейблер кое-как выполз из своего угла, огляделся по сторонам. Бар был пуст. Из-за приоткрытой двери — наверное, в кухню — на пол падала яркая полоса света. Стейблер протер глаза и потянулся до хруста в суставах.

— Вы еще не заплатили. Вот ваш счет. — Вернувшийся Эван подал ему кожаную книжку с чеком внутри.

Стейблер достал бумажник, оплатил счет и добавил десять долларов сверху.

— Пять тебе, пять Мейсону, — сказал он, вручая книжку Эвану. — За ночлег.

— Ну, вы не до утра тут проспали. Но спасибо... Вам правда нравится?

Стейблер пожал плечами.

— Я не разбираюсь в музыке, но по-моему, это очень хорошо. Если, конечно, можно считать показателем качества то, что я уснул.

— Ну, это же не концерт, — робко улыбнувшись, ответил Эван. — На самом деле как-то так и должно было случиться. Вы успокоились. Значит, я был хорош.

— То есть ты играешь... — Стейблер поискал слово, — для покоя?

— Что-то в этом роде. Вам пора.

Тон Эвана почти не изменился, но он явно не хотел больше продолжать разговор. Стейблер кивнул и пошел к выходу. Он был совершенно уверен, что парень стоит и смотрит ему в спину, и боролся с собой, чтобы не оглянуться, но в конце концов оглянулся.

Эван действительно стоял и смотрел.

— Что? — спросил Стейблер.

Тот опустил глаза.

— Приходите еще.

***

— Когда я был в тюрьме, я много думал про всякое. О том, что со мной будет, когда я выйду. О письме, которое тогда получил из Джулиард — я ведь его даже не открыл. О Джонатане, которого я… трогал. И еще о том, почему я слушался мистера Холта. Ведь по идее, я не должен был. Он делал мне больно, он требовал от меня кошмарных вещей — и, хорошо, я мог согласиться на то, что касалось меня. Но Джонатан — это было другое. Я не должен был и пальцем к нему прикасаться, я знал, что не должен. Это все время мучило меня. Этот вопрос. Почему я это делал? Я ведь абсолютно не хотел, честно. Я потом спросил мистера Холта. Мне ведь больше некого было спросить. И он ответил, что во мне просто недостаточно страсти, что я пока не создан быть учителем, и это придет со временем, а может быть, не придет никогда. Он сказал: «Учить дано не всем, Эван. Возможно, ты всегда будешь только исполнителем — но исполнителем гениальным, поверь мне». И я поверил. Он был единственным, кто разговаривал со мной так. И я знал, что был для него единственным тоже. Все остальные… уходили, когда вырастали. А со мной мистер Холт так и не расстался.

Цветные пятна перед глазами, в висках стучит, и на губах что-то соленое. Очень хочется дышать.

— Иногда, когда он… я всегда дрожал, всегда боялся, пока не приучил себя думать, что он просто настраивает меня, как инструмент… иногда он гладил меня по спине и говорил: «Не бойся, сынок».

***

Развод вышел тихим и в высшей степени цивилизованным. Имущественных вопросов не возникло — Стейблер оставил жене дом и забрал машину. Она не возражала. Делить все остальное он не видел никакого смысла и подписал бы не глядя все, что угодно, если бы не адвокат. Мередит Брент, которую нашла ему Алекс, страшно злилась, предвещала ему вечную жизнь на раскладушке в участке и в конце концов добилась небольшого снижения суммы алиментов. Эллиот в это не вмешивался, Кейти, кажется, тоже. Они встречались теперь только на нейтральной территории — в кабинетах юристов — и при встрече отводили глаза, как будто им было стыдно за весь этот спектакль.

После одной такой встречи Стейблер задержался с Мередит, которой нужны были какие-то подписи. Когда он вышел из здания, Кейти стоял на крыльце — видимо, ждала такси или своего нового… друга. Стейблер понимал, что надо бы начать мысленно называть этого человека ее мужем — в конце концов, этот парень будет воспитывать его младших детей — но не мог. Никак не мог. Он спустился вниз, не глядя на Кейти, и тут она окликнула его. Вернее, не окликнула, а просто сказала в спину:

— Эллиот, ты не виноват. И я не виновата. Просто так вышло.

«И поэтому ты забираешь мой дом и моих детей?» Бешенство плеснуло в нем — и утихло, подавленное годами тренировки.

— Я не могла больше быть одна, понимаешь?

Он понимал. Он клялся быть с ней в горе и в радости, в болезни и в здравии, а потом дал клятву служить и защищать, и, конечно, она не должна была терпеть. В конечном счете он всегда был на работе, а не с ней. Стейблер повернулся, поднялся на три ступени назад.

— Мой адвокат говорит, что я не должен об этом спрашивать во избежание возможных казусов, — тяжело сказал он. — Но я все-таки спрошу, потому что, в конце концов, мы были женаты двадцать три года. Ты будешь подавать прошение о единоличной опеке?

— Господи, конечно нет!

Глаза Кейти расширились, рот искривился. Возраст проступил сквозь косметику на искаженном лице, как истина сквозь казенные формулировки исков. Стейблер смотрел на морщинки у ее глаз — жадно, не отрываясь. Он помнил, как Кейти увидела первые из них после рождения близнецов. Они плохо спали, часто плакали, много болели; однажды он вернулся домой и застал жену сидящей у зеркала и механически расчесывающей волосы. Кейти увидела его за спиной, но не обернулась, вообще на него не посмотрела. Она смотрела на себя и водила щеткой по волосам. Стейблер подошел и забрал щетку из ее рук, а она сказала:

— Я старуха. Старуха.

Он обнял ее и укачивал, как укачивал когда-то Морин, а она плакала — горько и ненасытно, как плачут только женщины, уверенные, что их жизнь закончилась. Стейблер сотни раз видел такие слезы и знал их причину — осознание пустоты, и было совершенно неважно, что стало поводом для осознания этой пустоты. Каждый раз она была одинаково страшна и чудовищно несправедлива. Обычно он ничего не мог с этим поделать, но Кейти была его женой. Так что на следующий день он пошел на работу и потребовал отпуска, хотя в отделе хватало работы и не хватало людей. Как всегда.

Возможно, все эти воспоминания как-то отразились на лице Стейблера, потому что Кейти подошла к нему, взяла за лацканы пальто и сказал раздельно:

— Я никогда не бы так не сделала. Это твои дети. Твои. Дети.

Он выдохнул, и они обнялись, стоя на каменных ступенях, и тут же отпрянули друг от друга — было невыносимо жарко. В этот миг Стейблер окончательно осознал, что больше ничего не будет как прежде.

Все это длилось и длилось. На работе было как всегда — то есть хуже некуда. Оливия косилась на напарника настороженно, будто ожидала, что он в любую минуту сорвется. Но Стейблер работал, как автомат по продаже газировки: принимал внутрь только монеты, выдавал только напитки, причем в строго установленном порядке. И отклонил второе предложение Манча выпить — что привело к тому, что Манч тоже занервничал. Однажды Стейблер слышал, как он объяснял Тутуоле, что такое спокойствие ненормально для человека, который разводится первый раз после двух десятков лет совместной жизни. На что Финн сказал: «Может, за двадцать лет ему все надоело до смерти. Это не наше дело. Отцепись от человека». Стейблер подумал, что должен всем этим людям гамбургеров за свой счет. А Финну — еще и пива впридачу.

В середине июля Крейген вызвал его и предложил уйти в отпуск.

— Я плохо работаю, капитан? — осведомился Стейблер.

Крейген поморщился.

— Ты отлично работаешь. Я просто подумал, что тебе нужен отдых. Когда ты последний раз был в отпуске?

— Не помню.

— Ну вот!

Стеблер вздохнул.

— Капитан, вы хотите, чтобы я спился?

Крейген посмотрел на него с каменным лицом и велел идти работать дальше. В дверях Стейблер оглянулся и сказал:

— Извини. Но я правда не устал. Когда устану, попрошу об отпуске сам.

— И я тебе его не дам, потому что тут тебе не турбюро с открытыми датами!

Стейблер улыбнулся и вышел.

Он понимал своих коллег. Возможно, со стороны его спокойствие действительно выглядело дико. Но если бы даже они знали, о чем именно спрашивать, Стейблер не мог бы ответить внятно. Он думал, что это можно было бы назвать смирением. Каждое утро он просыпался за полчаса до звонка будильника — если, конечно, его не будил телефонный звонок посреди ночи. Все эти полчаса он лежал и думал о том, что не сможет встать. Потом будильник звонил, Стейблер вставал, шел в душ, одевался и ехал на службу, работал, а потом, когда приходила пора и, самое главное, возможность уходить домой — он ехал в «Усталый кот».

Мейсон давно уже не встречал Стейблера у дверей. Более того — когда он приходил, столик в углу был свободен. Со временем Стейблер сообразил, что все, кто приходит сюда, осваивают «свои собственные» места. Этих «всех» он никогда не видел и совершенно ими не интересовался — как и они им. «Усталый кот» был воплощением формулы «одиночество в толпе», но без всякого отрицательного подтекста. Во всяком случае, Стейблера все устраивало: здесь, в мягком неброском свете, во всеобщем молчании, за толстыми стенами, ограждающими от мира, ему было не страшно думать. Однажды он все-таки заплакал здесь — и это тоже оказалось не страшно.

Иногда, сидя в своем углу, почти без сознания от усталости и воспоминаний, Стейблер очень ясно осознавал, что если бы не забрел сюда случайно месяц назад, то сейчас его бы не было в живых. Мысль была пафосной, отдающей подростковым потом и средством от прыщей; он морщился, когда она приходила и прилипала где-то внутри, как собачье дерьмо к ботинку. Средство было только одно — расслабиться, закрыть глаза и положиться на темноту, из которой приходили странные, искаженные тени Элвиса, Бобби Дарина, Меркьюри и даже Литтл Ричарда. Господи, да Стейблер чуть не подавился пивом, когда услышал ритмичный госпел, в который превратилась Long Tall Sally. Будто бодрая старуха-негритянка в сером домотканом киношном платье вышла к нему из мрака, дала подзатыльник, а потом погладила ушибленное место…у Стейблера всегда было неплохое воображение, подавленное с годами — иначе с его работой он давно бы спятил. Но в «Усталом коте» все обручи трескались; Эллиот сваливал это на сексуальное воздержание, которое, как известно, приводит к сублимации. Когда он выходил на улицу, в грохот и шум огромного города, то улыбался странным картинам, которые рождал его разум, но никогда не оглядывался и не тянул их за собой в обыденную жизнь, в которой было место разводу, шуткам коллег, мертвым телам, редким звонкам друзей, судам, допросам, бетонной коробке с узкими окнами… Всему, кроме полумрака, тени на низком подиуме и невидимой мерцающей реки звуков, дарующих забвение.

Думать об Эване как о тени было удобно и легко. В конце концов, он и был тенью — кем-то из прошлого, одним из сотен, кем-то, кто появился в жизни Стейблера на несколько дней, а потом канул во тьму, не оставив следа. Даже в их встрече не было ничего странного — за исключением того, что Эван оказался не подозреваемым, не жертвой, не свидетелем, не рецидивистом. Он оказался кем-то, кто сидел за пианино в тихом баре и… как это говорил Мейсон? Уходил?

***

— Самое тяжелое — возвращаться. Это когда ты привык к чему-то, а потом надо выходить. Как с холодной водой: влезать страшно, а потом выключишь, и воздух кажется ледяным. Это… до тошноты.

Эван закрывает глаза.

— Я серьезно. Когда меня выпустили, я сблевал прямо у ворот.

***

Голые детские ноги свешивались через край мусорного бака. Смуглые, грязные. На коленке розоватое пятно свежей кожи на месте отвалившейся корочки. Стейблер отвернулся.

— Кто обнаружил тело? — спросила Оливия у патрульного.

— Мария Фуэнтес, живет в этом доме на втором этаже. Пошла вынести мусор утром, а он тут лежит…

Лицо патрульного было похоже на залежавшийся молочный шоколад, покрытый сероватым налетом. Совсем молодое лицо. На бак он старался не смотреть.

— Я только неделю работаю, — пробормотал парень. –Мой напарник оставил меня стоять тут и ждать, а сам вызвал вас, медиков и пошел оцеплять улицу. А я еще не привык.

— И не привыкнешь, — сказал Стейблер. — Тело кто-нибудь перемещал?

— Нет. Фуэнтес сразу побежала вызывать полицию, а мы, конечно, ничего не трогали.

Стейблер подошел к баку, заглянул внутрь. Мальчик лежал на нечистотах, как на матрасе. Под неестественно вывернутой головой черный мешок с отходами, тело накрыто разорванными пакетами. У бедра пленка задралась, обнажая огромный синяк.

— Лет шесть, не больше. Кому-то явно было стыдно, — сказала Оливия.

Стейблер кивнул.

— И еще этот кто-то явно испытывал сострадание. Изнасиловал, свернул шею, положил сюда, как в колыбель… Больной ублюдок.

Патрульный у них за спиной издал горловой звук, явно означавший согласие.

Имя жертвы выяснилось довольно быстро. Пятилетний Рамон Сальведра играл со своим другом у него дома. Родители были на работе, за детьми присматривала пожилая соседка. Отвлеклась на разговор по телефону, когда хватилось — детей в квартире не оказалось, дверь была открыта настежь. Одного мальчишку она поймала уже у самого выхода из дома. Рамона не было. Женщина выбежала на улицу, звала мальчика, потом заявила в полицию о пропаже ребенка. Это было вчера около полудня. Утром следующего дня маленький Рамон обнаружился в мусорном баке в половине квартала от своего дома.

Родители были невменяемы. Старуху-соседку пришлось допрашивать на больничной койке — у нее случился инфаркт. По результатам поиска в базе секс-преступников выяснилось, что неподалеку от места преступления проживают шесть возможных подозреваемых, сидевших за насилие и насилие, совмещенное с убийством. В домогательствах к детям был обвинен только Эван Паркс.

— Я помню это дело, — заявил Манч. — Пианист, которого насиловал пианист, и он сам потом изнасиловал пианиста.

— До изнасилования там не дошло, слава богу, — поморщилась Оливия.

— В такие тонкости я не вдаюсь; хватать ребенка за коленки, когда он играет собачий вальс, уже преступление. Ему и так тошно от проклятого рояля.

— Это был не рояль, а фортепьяно. У тебя что, счеты с музыкальными инструментами, Манч?

— Как у всех еврейских мальчиков, мамы которых мечтают о мировой славе для своих детишек. Меня спасла только драка в переулке с уродом номер один нашей школы. Если б мне не было так больно, когда он сломал мне два пальца, я бы его расцеловал.

— Бедный-бедный Манч!

— Ты не представляешь, до какой степени. Хотя, конечно, мальчику Эвану досталось намного больше, да и его жертве тоже. Кто поедет допрашивать нашего несостоявшегося Рахманинова?

— Это не он, — сказал до сих пор молчавший Стейблер.

Все воззрились на него с изумлением.

— С чего ты это взял? — спросила Оливия.

— По данным судмедэксперта, убийство было совершено вчера промежутке с девяти часов вечера до полуночи. Эван играет на пианино в баре «Усталый кот» каждый вечер, фактически не вставая. Вчера тоже. — Он обвел взглядом молчавших коллег. — Я бываю там почти каждый день.

— Понятно, — после паузы сказал Манч. — Значит, Паркс достанется мне и Финну.

За спиной у них хлопнула дверь. Стейблер от неожиданности выронил из рук дело, и бумаги рассыпались по полу.

— Звонили из восемьдесят шестого участка, — сказал капитан. — Человек десять активных и решительных граждан стоят возле дома, где живет Эван Паркс. Ничего не делают, только вопят, но это, скорей всего, ненадолго. Джо, вы с Финном едете туда. Эллиот — дашь адрес Лив, она едет в этот бар проверять, действительно ли Эван там был.

— А моих слов недостаточно?

— Ты сам знаешь, что нет, и разожми кулаки — ты увечишь официальные документы. Лив — выясни, действительно ли парень никуда не уходил вечером. А ты, Эллиот, едешь разговаривать с Мигелем.

— Мальчика уже допрашивали, — сказал Стейблер. — Он сказал, что они с другом играли в индейцев и должны были вскрыть дверь тюрьмы.

— Но ведь это не мы его допрашивали! К тому же дело было до того, как нашли труп. Родители только что дали согласие. Поезжай. Все.

Когда он сбежал вниз, Манч и Тутуола как раз выезжали со стоянки, и Стейблер поймал себя на том, что беспокоится. Слова Джо о сломанных пальцах никак не шли из головы. На фоне всего происходящего это было дико до непотребности. Стейблер выматерился и сел в машину.

Обратно он вернулся злой как черт. Эллиот знал, что это бесполезно — тем более когда дело касалось перепуганных детей. В его работе вообще нельзя было злиться, потому что гнев был бесплодным и безадресным, он выматывал хуже бессонных ночей. Но каждый раз, когда у них было дело, подобное убийству маленького Рамона, внутри Стейблера начинали тикать часы — и времени всегда не хватало. Они всегда имели дело с последствиями, они опаздывали по самому определению своей работы. И когда выяснялось, что свидетель любого пола и возраста лгал при первом опросе — это выводило Стейблера из себя. Причины каждый раз были разными. Последствия — всегда одни и те же.

Мигель лгал, потому что плохо себя вел и боялся, что родители накажут его за это. Папа и мама учили его никогда не разговаривать с незнакомыми людьми и ничего у них не брать. А они с Рамоном не послушались. Человек был совсем не страшный. И не старый — а примерно как брат самого Мигеля, который учится в колледже. Он здорово улыбался, и у него были леденцы и щенок. Такой… ну, с ушами. И низенький. Человек был в синей куртке с блестящими пуговицами. Черный. Он звал их обоих поиграть со щенком, но тут миссис Андреда закричала из дома, и Мигель побежал к ней. Он думал, что Рамон бежит следом. Он правда не знал!

— Почему ты рассказал про то, что вы открыли дверь, и не рассказал про того человека? — мягко спросил Стейблер Мигеля.

Мальчик разревелся и замотал головой.

— Мы потеряли сутки, — констатировал капитан, выслушав рассказ.

Стейблер отпил остывший кофе из бумажного стакана. В животе урчало: время было далеко за полдень и жрать хотелось невыносимо.

— А что там с Эваном? — спросил он.

— Ребята сняли осаду и привезли его сюда. Манч с ним беседует. Но, судя по всему, ты прав. Парень даже не попросил адвоката и сам потребовал анализа на ДНК. Хотя, с другой стороны, нельзя исключить, что он выманил Рамона для кого-то другого.

— Нет.

— Почему?

— Потому что Мигель описывает улыбчивого дружелюбного молодого человека с классическим детским набором соблазнов. Щенок, леденцы — когда миссис Андреда закричала, они говорили про Человека-паука. Это не похоже на Эвана.

— А что на него похоже? — спросил капитан, прищурившись.

— Не знаю. Но Эван очень сдержан. Такой тип контакта с ребенком не в его духе, как мне кажется.

— Если бы такое мне сказал наш психиатр, я бы прислушался. Сейчас я испытываю только беспокойство. Скажи-ка мне, Эллиот — откуда ты все это взял?

Надо было отвечать, и отвечать быстро, тем более что ничего предосудительного не происходило. И Стейблер ответил, опуская подробности, не имеющие отношения к делу.

— Хм. — Капитан задумчиво покачал головой. — Оливия говорит, что хозяин подтверждает алиби Паркса на время совершения убийства. Судя по тону, которым он потребовал взять ДНК — он не тот, кто нам нужен, хотя и единственный осужденный за домогательство к ребенку, который живет в том районе.

— Единственный, кого мы знаем. Бог явно сегодня не хочет сделать нашу жизнь проще.

— По-моему, он вообще забыл, как мы все выглядим. Ладно. Иди.

Через четыре дня они не продвинулись ни на шаг. На пятый день Стейблер ушел с работы вместе с Манчем, и они в мрачном молчании надрались в каком-то пабе до состояния полубезумия. Заведение выбирал Джон. По странному стечению обстоятельств оно находилось в очень неприятном районе Бруклина. Утром Стейблер проснулся дома со ссаженными костяшками, синяком на скуле и адской головной болью. Кое-как поднявшись, он спустил ноги с кровати и чуть не наступил на Манча, который храпел на полу у кровати. Эллиот растолкал его, после чего они бродили по дому, как два серых привидения, натыкаясь друг на друга и невнятно мыча, потому что каждый звук отдавался в голове, будто колокол.

Душ помог слабо, при мысли о кофе тошнило. Похмелиться было фактически нечем. Стейблер залез в холодильник и с трудом сфокусировал взгляд на единственной бутылке пива и остатках черствого гамбургера. Из коридора донесся грохот и маты. Стейблер попробовал вспомнить, что можно было там перевернуть — и не вспомнил. Достал бутылку, два стакана и честно разделил пиво пополам.

— Ты не мог выбрать бар в более спокойном месте? — спросил Стейблер, разглядывая ссаженные костяшки пальцев.

— Бар в более спокойном месте лишен терапевтического эффекта, — ответил Манч и на просвет посмотрел в пустой стакан. — Какого черта у тебя в доме только одна бутылка? Ты что, дома не живешь?

— Я живу на работе. И ты тоже. — Стейблер забрал стакан и поставил его в раковину. — И кстати о работе: капитан нам оторвет голову, если мы явимся в таком виде, а я не уверен, что готов одолжить тебе свою зубную щетку.

— Чтобы я стал чистить зубы твоей щеткой — да за кого ты меня принимаешь?

И Манч с оскорбленным видом вышел из кухни, покачиваясь. Стейблер посмотрел на его седой затылок и тощие волосатые ноги, торчащие из широких красных трусов, вздохнул и пошел следом.

В комнате Манч долго бродил из одного угла в другой, пытаясь сообразить, куда девал вчера свой пиджак. Стейблер вздохнул снова и принес искомое из коридора, где оно валялось поверх трех ботинок. Джо выхватил у него пиджак, полез во внутренний карман и с торжествующим «хха!» извлек маленькую щетку в дорожном футлярчике.

— Первое правило Джо Манча — Omnia mea mecum porto! И не говори мне, что ты с утра не понимаешь латыни.

— Я католик, — мрачно сказал Стейблер, — и понимаю латынь даже с похмелья, не то что с утра. И по-моему, тебе бы сейчас больше подошло mea culpa.

— Хорошо-но только если ты скажешь, что тебе не доставило удовольствия чистить морды тем козлам.

Стейблер вспомнил отвратительно наглые рожи компании, которая прицепилась к ним в баре, и покачал головой.

— Ни за что.

— Тогда я не понимаю, зачем мы тратим время на бесполезный спор. Я первый, если ты мне уступишь, как гостю.

Конечно же, Стейблер уступил — должен ведь был кто-то искать одежду и приводить ее в минимально приличный вид.

На работу оба приехали чисто выбритыми, почти не помятыми и благоухающими освежителем для рта. Через полчаса Тутуола, который оставался в участке всю ночь, приволок подозреваемого.

***

— Я никогда в жизни не целовался.

Эван поворачивается на бок и тихо, задумчиво повторяет:

— Никогда в жизни. Забавно, да?

***

— Ты знаешь этого мальчика? — Тутуола пододвинул Джиму Кевинью фотографию Рамона Сальведра.

Парень взял ее в руки, и Стейблер отметил, что пальцы у него не дрожат.

— Нет, детектив.

— Ладно, — Тутуола достал из дела другое фото. — А этого?

— Боже, нет!

Джим отшвырнул фотографию, едва взглянув, и она упала на пол. Стейблер нагнулся, поднял карточку, положил обратно на стол. Хрупкое мальчишеское тело в мусорном баке, укрытое полиэтиленовыми пакетами, с головой, покоящейся на подушке из гниющих отбросов. Он бы тоже отшвырнул это в ужасе, если бы увидел первый раз.

Или если бы был убийцей с задатками хорошего актера.

У Джима Кевинью было лицо ребенка, которого внезапно ударили.

— Вы знаете этого мальчика?

— Нет…

Стейблер достал из дела еще две фотографии.

— Вы знаете…

Джима Кевинью вырвало на пол, часть попала ему на колени. Тутуола с каменным лицом уселся на стул напротив.

— Друг этого мальчика, Мигель, опознает тебя, — сказал он тихо. — И еще старик из дома напротив, который выходил гулять с собакой. Говорит, видел, как ты наблюдал за детьми. Улыбчивый такой, говорит, симпатичный молодой человек. Он сказал, у тебя была мечтательная улыба. О чем ты мечтал, а, Джим? Вот об этом?

Он ткнул еще одну фотографию ему в лицо. Джим, пепельно-серый, отшатнулся. Из больших темных глаз его потекли слезы. Стейблер склонился к нему, нависая всей массой, и заговорил тем голосом, который предназначался для его нашаливших детей и подозреваемых на грани слома.

— Джим, я все понимаю. Это ужасно — видеть такое каждый раз.

— Я этого не делал!!!

— Отпираться бесполезно, Джим. Я все знаю.

Джим поднял к нему заплаканное лицо.

— Я этого не делал, правда. Клянусь вам, я никогда бы не смог сделать такое с Рамоном.

Стейблер сжал кулаки и ободряюще улыбнулся.

— Так значит, ты все-таки знаешь мальчика?

— Нет. Нет.

— Но ты назвал его имя.

— Нет.

Тутуола отшвырнул стул, схватил парня за загривок и швырнул к стене.

— Говори, как ты это сделал!

— Нет.

— Как ты это сделал?!

Взгляд Джима метался, он весь дрожал. Стейблер, не снимая с лица отеческой улыбки, отстраненно думал, что подозреваемый обоссытся с минуты на минуту. Джим сполз на пол, закрыл голову руками и подтянул колени к груди.

— Это не я, — сказал он. — Не я. Возьмите ДНК, проверьте. Возьмите ДНК. Возьмите…

Он закачался, повторяя это снова и снова. В дверь постучали. Тутуола вышел. Стейблр постоял еще немного над комком воющей плоти и последовал за ним.

— Если допрос пойдет дальше в таком духе, адвокат заявит о невменяемости и все пойдет прахом, — сказал Крейген. — Когда, кстати, он тут появится, чтобы подать сто протестов?

— Кевинью отказался от адвоката. — Тутуола смотрел за стекло, где подозреваемый так и сидел, сжавшись, у стены.

— Он согласился сдать ДНК; я почти уверен, что сперма в Рамоне Эрнандесе не его, но очень похожая, — заметил Стейблер, хмурясь. — По-моему, парень хочет нам что-то сказать, но не может.

— И нашел другой способ. Берите анализ и вызывайте Хуанга. Пусть он выведет его из кататонии и заодно поговорит по душам.

Днем они арестовали Питера Кевинью, сводного брата Джима. Анализ еще не был готов, но им хватило рассказа о подробностях жизни этой семьи. Рассказ был классическим: мама ничего не замечала, потому что много работала и немного пила, отец Джима сбежал накануне его десятилетия, а в день этого десятилетия Питер, который был на четыре года старше, сказал, что отныне он в доме главный; сперва избиение, потом оральное изнасилование, потом опять избиение и шантаж ("я всем расскажу, что ты сам этого хотел, и еще что ты крадешь деньги в школе" — и их пришлось действительно красть, чтобы купить хоть одну спокойную ночь). К пятнадцати годам — ничего, кроме покорности и привычки, и еще ожогов от сигарет на бедрах, потому что чем старше становился Джим, тем меньше стояло у Питера. Боль заводила брата, боль и крики… и еще кожа, которой никогда не касалась бритва. И они были осторожны. Очень осторожны. Ведь никто не должен был знать.

— Ты знал, что он сделает с Рамоном?

Молчание.

— Рамон плакал?

— Я не знаю. Меня не было там. Я всегда плакал, когда был маленьким. Потом перестал.

Допрос Питера проводил Тутуола. Потом к нему присоединились адвокат старшего Кевинью и Алекс Кэббот. Стейблер в это время разбирал бардак на столе и писал отчет по прошлому делу, который должен был давно уже сдать, да все было некогда. Оливия принесла ему ланч, он сказал «спасибо» и съел, не чувствуя вкуса. Вечером к нему подсел Тутуола и мрачно сказал, что адвокат и прокуратура заключили сделку — пожизненное вместо смертной казни в обмен на место, где Питер спрятал тело еще одной жертвы.

— С этой тоже брат помогал? — спросил Стейблер, не поднимая головы от бумаг.

— Нет. Честно сказал, что как раз после того случая он и решил привлечь Джима. Джим был обаятельным, мягким, умел разговаривать с детьми. Питер не вызывал доверия, тот мальчик поднял шум возле машины. Питеру просто повезло, что его тогда не нашли. — Тутуола помолчал. — Ты жалеешь, что подозреваемые по таким делам редко сопротивляются при аресте?

Стейблер потер лицо руками.

С работы он вышел поздно вечером. Машину — единственное ценное имущество, оставшееся после развода — оставил возле участка и пошел пешком, не разбирая дороги. Весь день было пасмурно, но к ночи ветер разогнал тучи. Закатное солнце било в окна и стены, и от этого дома были похожи на ряды просыпающихся желтоглазых чудищ. По дорогам с ревом и воем текли реки огня, над головой вспыхивали и гасли пылающие буквы рекламы. Стейблер купил стаканчик кофе в автомате — черного, как смола, и бодрящего, как беседа с Крейгеном. Ноги гудели, кружилась голова. Он прошел еще квартал и оказался перед дверью католического храма.

Внутри было тихо и пусто. Служба давно закончилась. Незнакомый священник поправлял свечи и слабо улыбнулся Стейблеру, когда тот вошел. Стейблер перекрестился, сел на скамью и стал смотреть на распятие.

Он не молился последние три года. На исповедь ходил, когда мог и когда чувствовал, что чаша внутри переполняется жидкой бурлящей грязью, которая вот-вот выплеснется наружу — на детей, жену, коллег, свидетелей преступления, преступников… последних было не жаль, но Стейблер полагал, что в мире и так слишком много нечистот. Священник выслушивал его, накладывал покаяние, иногда вздыхал — и тогда Стейблер, читая положенное число Ave, думал о человеке за занавеской, который наверняка часто задает себе те же вопросы, что и он сам. В конце концов, эти вопросы и вытеснили молитвы — все, кроме покаянных, которые Стейблер произносил на автомате.

Сейчас он тоже не мог найти слов. Латынь была железными путами. Английский — не вмещал всего. Возможно, стоило сделать то, что хотелось — заплакать, забормотать бессвязно все то, что не давало ему покоя. «Почему?» — и рыдать, кричать, пуская пузыри, словно безумец или младенец. В Библии говорилось, что Бог не может не услышать нищих духом и скорбных разумом…

Стейблер смотрел на искаженное мукой лицо Христа. Когда тебе так больно — вряд ли захочешь слушать, что все зря.

— Ты пришел исповедаться, сын мой? — спросил подошедший священник.

— Нет, отец. Я… Я не могу.

— Ты сделал что-то настолько дурное?

Стейблер покачал головой.

— Я не знаю, — с трудом ответил он. Повернулся и пошел к выходу.

Уже у порога Стейблер оглянулся. Бог не смотрел на него. Обвиснув на кресте, он прикрывал глаза, словно сосредоточившись на боли, которую надо было вынести. Стейблер тихо притворил за собой дверь.

Возле «Усталого кота» стоял Мейсон и курил толстую сигару. Стейблер посмотрел на часы.

— Вы еще не закрылись?

— Нет. Сейчас ведь около полуночи.

— Десять сорок семь.

— Ну вот. А мы работаем до часу. Вы здесь по делу, детектив?

— Нет. Мы нашли преступника.

— Слава богу. А то, если вы по делу, то Эван работает у меня последний день.

— Вы его все-таки уволили?

— Он сам уволился. Подал заявление позавчера.

— Почему?

Мейсон пожал плечами.

— Мне не сказал. Может, вам скажет. В любом случае, он играет сегодня последний раз, а я опять ищу пианиста. Если хотите поесть и послушать музыку — ступайте, а я еще тут подышу. Вам же нравилась его музыка, да?

Стейблер не ответил.

До самого закрытия он просидел в своем углу над остывающим кофе и почти полным бокалом пива, слушая игру Эвана Паркса. Потом музыка смолкла, и эхо ее утонуло в мягком густом сумраке. Тогда Стейблер встал и подошел к темной громаде фортепьяно.

— Почему ты уходишь? — спросил он.

Эван поднял голову и слегка улыбнулся.

— Добрый вечер, детектив Стейблер.

— Почему ты уходишь?

— При всем уважении — это не ваше собачье дело, — ответил Эван с той же мягкой полуулыбкой.

Стейблер помолчал.

— Мы поймали преступников.

— Рад за вас.

— Их было двое. Братья.

— Хватит.

— Младший заманил мальчика, а старший изнасиловал и убил. Младший слушался его, потому что…

— Хватит!

— … боялся. Брат насиловал его с десяти лет. Потом оказалось, что…

Он не успел остановить удар. И не смог удержаться на изогнутом, как полумесяц, краю подиума. Грохнул перевернутый стул, угол стола врезался в поясницу. Стейблер поднял руку, осторожно потрогал нос. Посмотрел на пальцы, испачканные кровью. Эван стоял напротив, тяжело дыша.

— Потом оказалось, что младший брат унес тело, потому что ему было жалко, — сказал он тихо. — Уложил, как в постель, укрыл. В мусорный бак.

Стейблер отодвинулся от стола и так же тихо сказал:

— Потом оказалось, что у старшего это не первая такая жертва. Прокурор заключил сделку в обмен на место, где спрятано тело. Младший про это ничего, к сожалению, не знал. Он сядет без скидок.

— К сожалению… — повторил Эван и отвернулся.

Стейблер поднял стул. Оглядел пустой зал.

— Охрана ни к черту, даже не вышел никто, — пробормотал он.

— Значит, мистер Мейсон велел не вмешиваться, — сказал Эван, не оборачиваясь.

— Думает, что мне пора получить по морде или тебе сесть за избиение сотрудника полиции?

— Вы не при исполнении. А насчет морды — понятия не имею, может и так.

— Кажется, он питает к тебе слабость, — Стейблер сгреб со стола покосившуюся стойку с салфетками и осторожно промокнул разбитый нос.

Эван хмыкнул.

— Он женатый человек, я импотент, вряд ли у нас что-то выйдет.

— В Нью-Йорке нет химической кастрации. Тебя изувечили или ты сам? — спросил Стейблер спокойно.

— Нет, все в порядке в этом смысле. Но вы же в курсе, что делают в тюрьме с такими, как я. Норма секса в моем организме превышена в разы, нет ничего, что я бы не пробовал, так что — сами понимаете, детектив.

— Так таки ничего?

Эван резко развернулся — и в следующее мгновение уже стоял рядом, вплотную, так близко, что Стейблер видел пробивающиеся щетинки на дочиста выбритом лице. Он хотел отшатнуться— и не успел, когда сухие горячие губы скользнули по его губам.

— Кроме этого — абсолютно все, — сказал Эван. И пока Стейблер ошарашено моргал — исчез за дверью в кухню.

Стейблер тяжело опустился на стул. В голове звенело, и ухало, и бушевало, не находя ни выражения, ни выхода. Что-то явно было сделано не так. Его тысячи раз провоцировали — пьяные и трезвые шлюхи обоих полов, женщины, которые убивали своих детей и пытались сыграть невменяемость, однажды — подруга жены… Нет, не это, все не то, это не имело отношения к делу. Что-то было не так, не так. Что он сделал неправильно? Почему? Стейблер встал, добрался до туалета, умылся. В ответ на вопросительный взгляд какого-то встрепанного усталого мужика в белом фартуке пожал плечами. Вернулся назад. В зале горел верхний свет, немолодая уборщица протирала столы. Стейблер заплатил по счету. Мейсона за стойкой не было— он почему-то порадовался этому. Вышел на улицу, посмотрел на черную вывеску на фоне ярко освещенной кирпичной стены, на дорогу невдалеке, по которой плыли мигающие огни. Потом распахнул дверь и вернулся в бар. Эван стоял возле фортепьяно, гладил пальцами безмолвные клавиши.

— Пойдешь со мной, — сказал Стейблер.

Эван вздрогнул и опустил голову.

Через полчаса они поднялись в квартиру Стейблера. Едва за ними закрылась дверь, Эван скользнул вниз и расстегнул ему брюки. Стейблер выдохнул было — «не надо», но протест обратился в долгий, протяжный вздох удовольствия, когда мягкие умелые губы сомкнулись на его члене. Эван работал языком, сосал, причмокивая, а Стейблер, привалившись к стене, глубоко дышал и двигал рукой по его затылку. Яйца были каменными; он пытался не дергать слишком сильно, но Эван был слишком хорош. В конце концов Стейблер с тяжелыми стонами начал трахать его в рот.

Когда он кончил, Эван еще долго не выпускал его член изо рта, перекатывая на языке. А когда все-таки выпустил — Стейблер зашарил рукой по стене и включил свет.

Парень сидел у его ног, как собака — на коленях, кончики тонких длинных пальцев касались пола. Штаны Стейблера вместе с трусами бесформенными комками болтались у лодыжек, и Стейблер отстраненно подумал, менял ли сегодня белье. По всему выходило, что да — но к ночи это вряд ли имело большое значение.

— Вставай, — хрипло бросил он.

Эван, помедлив, встал. От него разило потом и спермой. Стейблер притянул его к себе, как безвольную куклу, и мягко накрыл распухшие губы своими. Эван задрожал. Он погладил его по спине, лаская языком нижнюю губу, прихватил верхнюю, чуть сжал. Почувствовав его язык, Эван широко открыл рот — Стейблер погладил по щеке, лаская губы. Вкус собственной спермы во рту не был новым, и все по-прежнему было не так, но теперь он точно знал, что. Эван все дрожал, и пытался отвечать, но не знал, как, и пытаясь определиться, шире открывал рот, так что в конце концов Стейблер стукнулся нижними зубами о его зубы и, охнув, отстранился.

— Прости, — сказал он, тяжело дыша. — Прости. Я тебя спровоцировал. Сам не знал, что делаю.

— Это бывает, — сказал Эван почти беспечно. — Просто хочешь и берешь. Ты что, не знаешь?

Стейблер покачал головой. Эван ткнулся пылающим лицом ему в плечо.

— Понравился минет? — спросил он тем же тоном.

Стейблер не ответил ничего. Выпутался из брюк, скинул ботинки.

— Проходи.

***
— Когда чего-то много — очень трудно терпеть. Не в смысле — когда тебя, например, бьют каждый день, а когда бьют, и еще сдохла любимая собака, и еще ты вечером первый раз и случайно услышал, как кто-то играет Глюка на скрипке. Можно пережить что-то одно, максимум два — но Глюк тебя добивает. Я не знал, что буду делать после тюрьмы. На самом деле я об этом даже не думал. Я только знал, что все должно кончиться. Может, я думал, что меня там убьют, не знаю. Но там было все просто, ничего лишнего — и я выжил. А потом было как во сне. То есть — я вышел, нашел жилье, работу… и это было правда как будто все прекратилось. Я серьезно думал, что так и буду жить до самой старости — выходить из этой квартиры, играть в этом баре, засыпать в этой кровати. А потом мне показали те фото в участке. И я понял, почувствовал, что это кто-то… похожий. И что он тоже, наверное, надеялся, что когда-нибудь все прекратится, а вместо этого укладывал в бак мертвого ребенка. Я смотрел — и видел, как кто-то кутает мальчишку в полиэтилен, поправляет голову на картофельных очистках… мне казалось, я даже слышу, как он поет колыбельную, потому что у него все внутри кричит. И тогда я понял, что ничего не закончилось, что ничего нельзя прекратить. Что когда-нибудь я тоже могу… И еще я понял, что способ закончить есть только один.

Эван задыхается и молчит, долго-долго. Когда он начинает говорить снова, его голос трудно узнать.

— Но Глюка я услышал раньше.
***

В квартире было душно, несло перегаром и несвежим бельем. На полу валялся один носок — черный в коричневую и зеленую полоску. Носок был Манча, который в нем проснулся сегодня утром. На второй ноге у него ничего не оказалось, и Стейблер, порывшись в ящике для белья, выдал ему предпоследнюю пару собственных новых носков. Пройдя через комнату, Эллиот поднял носок, постоял с ним немного, потом открыл балкон и вышвырнул его туда. Потом, морщась, распахнул окна в кухне и спальне, вернулся обратно. Эван сидел на продавленном кожаном диване, сложив руки на коленях.

— Эван?

Тот поднял глаза — и быстро опустил. Стейблер сел рядом. Голая задница немедленно прилипла к дивану. Он поморщился.

— Хочешь есть?

— Нет.

— Это хорошо. У меня все равно ничего нет. Хочешь раздеться?

Эван вздрогнул всем телом, и Стейблер понял, что сказал что-то не то. Каменная неловкость сковала его — первый раз за весь вечер, именно сейчас, в самый неподходящий момент. Но молчать было нельзя.

— Послушай, я… мне стыдно за то, что я привел тебя сюда, — выдавил он. Эван быстро повернулся к нему, и Стейблер вскинул руку. — Подожди. Это трудно. Подожди. Я… мне стыдно, что я сделал это с тобой вот так. И что у меня, кажется, даже чистого белья нет, чтоб перестелить постель. И за то, что я ничего не понимаю — тоже стыдно. Но я… Я не хочу просто захотеть и взять. Понимаешь?

— Скажи мне две вещи, ладно? — попросил Эван, помолчав.

— Да.

— Тебе сейчас противно, но хочется?

— Нет. В смысле — хочется. И не противно. Какая вторая вещь?

— Ты трахал уже кого-то вроде меня?

— Если ты имеешь в виду мужчин, то нет. Я встретил свою жену, когда мне было семнадцать. В девятнадцать мы поженились. У меня никого не было.

Эван посмотрел на него с недоверием. Эллиот пожал плечами.

— Я хочу спать, — сказал Эван, вставая. — Хрен с ним, с бельем. Правда. Ужасно хочу спать.

— Ляжешь со мной? — спросил Стейблер.

— А ты хочешь?

— Хочу. В смысле — я тебя не трону, обещаю. Не хочу, чтобы тебе было больно первый раз.

— Слушай, не надо говорить со мной, как с невинной невестой, а?

Неловкость исчезла, смытая волной унижения. Стейблер вдруг ясно осознал время, место и обстоятельства происходящего. Он сидел с голой жопой на уродливом диване в провонявшей насквозь комнате съемной квартиры, а напротив него… и он пытался с ним… Стейблер быстро расстегнул рубашку, стянул галстук, отбросил в сторону и, не оглядываясь, совершенно голый — прошел в спальню, в которой не помещалось ничего, кроме кровати и обшарпанного шкафа. Обои у кровати были какими-то особенно сальными и вытертыми. Эллиота передернуло. Горло сдавило так, что нечем было дышать. Перед глазами, будто в горячечном бреду, замелькали картинки — изогнутое тело мертвой проститутки с головой, засунутой в унитаз, комната близнецов, по которой были разбросаны игрушки, заплаканное лицо Кейти, весело кривящийся Манч, фотография Рамона Сальведра с пятнами блевотины на ней… Стейблера зашатало, он закрыл рот ладонью, вслепую зашарил вокруг в поисках опоры и в конце концов ударился плечом о стену — и упал бы на пол, если бы его не подхватили сзади.

Эван дотащил его до кровати, усадил, отшвырнул в сторону смятый ком из одеяла и еще чего-то пестрого.

— Ложись, быстро.

Стейблер лег. Эван быстро разделся, как попало швыряя вещи, лег рядом, натянул на них обоих одеяло.

— У тебя охуенное тело, — сказал он тихо. — Если бы я… В общем, только у мертвого не встанет.

Стейблер полежал мола, потом придвинулся ближе, хотел обнять. Эван помотал головой — не надо.

— У него была кличка Маниту, потому что индейские черты были видны сильнее всего, — сказал Эван так же тихо. Стейблер едва слышит его голос за воем сирены полицейской машины, проезжающей за окном.

***

— Она точно собирается это сделать? — спрашивает Стейблер.

Морин кивает. Руки ее стиснуты в кулаки, в лицо отцу она не смотрит. А Стейблер смотрит на нее во все глаза, жадно, так, как будто его могут лишить и этого права. Мимо едут две девчонки на роликах, смеются и пугают толстых голубей. Стейблер шевелит ногой яркие листья кленов, валяющееся перед скамейкой, на которую сбежал с дочерью, отпросившись у Крейгена в середине дня.

— Я бы на ее месте поступил так же, — говорит он спокойно.

Морин вскидывается. Ее лицо такое белое, губы кривятся — она пытается не плакать, и Стейблер думает, что она все-таки еще совсем маленькая. Или это он будет видеть в ней ребенка даже тогда, когда Морин будет сорок, а не двадцать?

— Папа, но это же…

— Ты не должна судить ни мать, ни меня, — твердо говорит Стейблер. — И не должна вмешиваться.

— Но это ж мои брат и сестры, хрен тебя побери! А ты мой отец! Их отец!

— Твоя мама думает об их безопасности. Это нормально. Я б тоже подал в суд и потребовал лишить ее опеки, если бы выяснил, что ее новый муж мотал срок за приставания к детям. И не смей ругаться при мне.

— И ты ничего не сделаешь?!

— Этого я не говорил.

Говорить, скорее всего, бесполезно. То, кого он выбрал, стало шоком для Кейти — но на самом деле еще большим шоком было то, что он вообще сделал такой выбор. Элиот ее понимал. Двадцать лет быть замужем за примерным католиком и примерным семьянином, а потом выяснить, что после развода он завел себе мальчика. Стейблер сам еще не отошел от потрясения. Теперь Кейти старалась защитить детей не столько от Эвана, сколько от него самого — того, кто все эти годы был для нее прозрачен, как стекло, и вдруг оказался способен на такие вещи, которые невозможно было ни ожидать, ни постичь.

Морин все-таки плачет. Стейблер со вздохом привлекает ее к себе, гладит по спине, как в детстве. Над ними шелестят ветвями ало-желтые клены, лениво роняют листья вниз. Один из них падает Морин на колени — растопырившийся, наглый, вызывающе яркий и красивый.

— Это все неправильно, папа.

— Я знаю, детка.

Она отстраняется и судорожно вздыхает, прежде чем задать неуверенный вопрос:

— Ты ведь можешь все изменить?..

Стейблер смотрит на осенний лист на ее коленях. Испещренный прожилками лист на ровной ткани джинсов. Оранжевое на синем. Идеальное сочетание.

Вчера Эван приволок домой бродячего пса. Не маленького умильного щеночка, а здоровую озлобленную псину неизвестных кровей, которая по какой-то непонятной причине увязалась за ним от «Усталого кота». Корма он, конечно, купить не догадался, так что Стейблер скормил псу две отбивных, которые, по идее, должны были остаться на завтра в холодильнике. Пес нажрался и заснул прямо поперек кухни сном усталого Тутуолы. Сегодня утром Эван потащил скотину к ветеринару — проверять на блох и глистов, которые явно были, а также на лишай и бешенство, от которых, надо надеяться, бог миловал.

Два месяца назад Стейблер пришел к Крейгену и заявил, что живет с Эваном Парксом, и этот факт может быть использован против него в судах: адвокаты преступников при необходимости наверняка захотят вылезти из кожи вон, чтобы продемонстрировать присяжным что уж они там захотят продемонстрировать. Крейген посидел молча, переваривая новость, потом сказал, что принял информацию к сведению и отправил Эллиота работать. Вернувшись домой вечером, Стейблер обнаружил там Эвана, который должен был быть на работе — но сказался больным, потому что Стейблер последние дня четыре «был сам не свой». Он потребовал объяснений. Стейблер рассказал. Эван спросил, что надо будет делать, если дела пойдут плохо. Стейблер сказал, что перейдет в убойный-там конфликт интересов будет не настолько выражен. Потом они занимались любовью, смотрели полицейский сериал и Стейблер костерил сценаристов за идиотизм, а Эван смеялся.

Три месяца назад Стейблер половину ночи слушал рассказ Эвана, а еще половину ночи они обнимались, беспорядочно гладя друг друга, и забылись только под утро. Первый раз был спустя два дня, и Эван только часто дышал, когда Эллиот гладил его тело ладонями, гладил и целовал везде, где тогда был в состоянии, а потом вошел и лег сверху, приподнявшись на локтях, и стал двигаться и целовать мокрые от слез и пота губы, а Эван стонал ему в рот и обхватывал ногами спину, пытаясь раскрыться шире. Стейблер кончил раньше — и снова гладил, и целовал, и дрочил, и обнимал, и Эван кончил, а потом уснул, как убитый, а Стейблер пошел в ванную и там разрыдался. Через неделю он исповедался, и священник с тяжелым вздохом велел ему прочитать пятьдесят раз «Верую», и уставший от боли бог слушал его покаянную молитву, глядя в пол с сосредоточенным для вечной муки лицом. Тогда Стейблер поверил, что все будет не в порядке, но просто — как-то будет, поскольку уже есть. И это уже не изменить. Никогда ничего нельзя изменить.

Морин смотрит ему в глаза и ждет ответа. Стейблер качает головой.

— Это мой выбор, Морин. Постарайся понять.

— Но это ведь… ты уверен, что выбор правильный?!

Он долго молчит, прежде чем начать говорить, а когда говорит, слова даются ему с трудом.

— Мы с твоей мамой очень любили друг друга. Очень. От этой любви родилась ты, и близнецы, и Кэти, и это лучшее, что только у меня было в жизни. Но теперь наша любовь закончилась, а жизнь — нет. Я знаю, это трудно понять, Морин, но… но может быть, для меня просто пришло время… для бесплодной любви.

Теперь молчит Морин. Стейблер смотрит на нее, и за нее — на полыхающий осенними красками парк, на людей — на роликах, с собаками, с книжками, в обнимку, смеющихся, бегущих, бредущих, расшвыривая ногами палые листья… Морин берет его за руку. У нее эти дурацкие перчатки без пальцев и в разноцветную полоску, и пальцы теплые, и Стейблер сжимает ее руку в своей, а она приваливается к нему плечом.

— Ты глупый, пап, — говорит Морин и робко улыбается. — Любовь не бывает бесплодной. Это же любовь. А ты просто очень, очень глупый...

fin

Отзывы

  • indiscriminate 2017-02-07

    Какая красивая история. Поразительно умение на таком драматичном фоне создать такую романтику. Спасибо.

  • Apathia 2018-07-08

    Огромное спасибо. Как важно чувствовать, что есть надежда и для таких, как Эван.

Зарегистрируйтесь, чтобы оставить отзыв, ставить лайки и собирать понравившиеся тексты в личном кабинете