Об исключениях и правилах

Автор:  Vitce

Номинация: Лучший авторский слэш по аниме

Фандом: Kuroko no Basuke

Число слов: 18688

Пейринг: Мидорима Шинтаро / Такао Кадзунари

Рейтинг: NC-17

Жанры: PWP,Romance

Предупреждения: PWP, First time, UST, Вуайеризм, Нецензурная лексика, Сомнофилия

Год: 2015

Число просмотров: 404

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Однажды Мидорима Шинтаро вплотную сталкивается с маленькой грязной тайной Такао Казунари

Примечания: dirty talk, очень много dirty talk, герои вообще слишком много разговаривают. У Мидоримы ОКР в легкой форме

I. Правила - чтобы нарушать.

Мидорима выравнивает футон вдоль стыка татами и тщательно раскладывает одеяло поверх — уголок к уголку. Поправляет подушку. Склонившись над постелью, расправляя мелкие складки, Мидорима чувствует на себе внимательный взгляд. Он щекочет лопатки, и эта дрожь сползает вниз по позвоночнику, ввинчивается в кость, растекаясь теплом.

— Вот что, если ты не прекратишь на меня пялиться, я выставлю тебя вон.

— Ну остынь, Шин-чан. Вовсе я на тебя не пялюсь. Не больше, чем обычно, — Такао смеется и перекатывается на своем футоне, сбивая одеяло ногами в неаккуратный комок, месит его пятками, вертится, будто пытается умять в футоне удобную выемку. Его футболка чуть задирается, между ней и резинкой штанов мелькает белая кожа. Мидорима сжимает зубы. — И потом, ты не можешь меня выгнать из комнаты, которую я для нас выпросил.

— Ты меня недооцениваешь, — Мидорима снимает очки и аккуратно складывает их в футляр. Мир немного расплывается, желтый тягучий свет становится гуще — смешавшись с летним воздухом, он встает в горле. — Определенно недооцениваешь, вот что.

Вообще-то Такао прав. Осмотрев узкую комнату, плотно застеленную футонами, Мидорима наотрез отказался ночевать между Мияджи, который еще не успел задремать, а уже разбросал руки, и Кимурой. Спать в куче шумных, потеющих, сопящих и храпящих, то и дело чешущих яйца подростков смог бы только варвар или псих, которому наплевать на все приличия, личное пространство и элементарные нормы гигиены. Мидорима психом не был — об этом он сообщил прямо и недвусмысленно. Тогда Такао что-то там похимичил, с кем-то пошептался и вернулся уже с ключами.

— Еще чего, — Такао тянет подушку куда-то под живот, окончательно переворошив свою постель. Мидориме остается только морщиться, — я отлично знаю, какой ты великодушный, Шин-чан. Ты никогда не выгонишь меня в ночь глухую с одной подушкой под мышкой.

Мидорима укладывается на прохладные простыни, пахнущие свежестью и лимонным кондиционером. Белье сушили на веревках, растянутых во дворике, так что ткань впитала немного морской соли, свежего ветра и густого духа нагретой солнцем листвы. Подушка холодит затылок. До этой секунды Мидорима и не подозревал, насколько раскалено его тело. Кажется, постель вот-вот вспыхнет.

Но он все равно упрямо натягивает одеяло.

— Если ты сейчас не заткнешься, я точно отставлю все свое великодушие в сторону. Пойдешь спать на кушетку в комнате отдыха, — тихо говорит Мидорима и расправляет одеяло. — Ты знаешь правила, вот что. С того момента, как мы отходим ко сну, ты обязан молчать, пока не прозвонит будильник.

— А если пожар? — Такао, несмотря на жару, тоже заворачивается в одеяло, как в кокон, и смотрит оттуда насмешливо и ясно.

— Заберешь свою подушку и пойдешь спать в коридор. Или на улицу, если коридор уже сгорит, вот что, — Мидорима знает, что если дать Такао хоть одну поблажку, он не заткнется никогда. Он использует эту лазейку, чтобы перевернуть правила себе в угоду. Чтобы превратить жизнь Мидоримы в кошмар.

Однажды Такао даже включил какой-то детектив на ноутбуке, чтобы убедить неловкого спросонья Мидориму, что в номер залезли воры. «Просто не мог уснуть», — прозвучало потом объяснение. С Такао сталось бы разжечь крошечный костерок в пепельнице и заявить, что это он и есть — пожар. Самый настоящий.

— А если...

— Пойдешь на диван, вот что, — обещает Мидорима. — Мне надо напоминать, что случится, если во сне твои руки или ноги хоть на миллиметр окажутся за границами моего футона?

Такао смеется в край одеяла, пытаясь проморгаться — спутанные волосы лезут ему в глаза. Мидорима косится на него и тут же отводит взгляд.

— Ты отправишь меня в печальное одинокое странствие к кушетке в комнате от...

— Такао, — предостерегает Мидорима. — Не забывай. Подушка. Дверь. Кушетка.

— Хорошо-хорошо, — говорит тот и натягивает одеяло до ушей, превращаясь в мягко очерченный белый холм. — Но я все еще считаю, что это притеснение. Спокойной ночи, Шин-чан.

Мидорима никогда не отвечает. Просто закрывает глаза и представляет, что Такао здесь нет. Никого нет, кроме самого Мидоримы. Но дыхание подкрадывается из темноты, касается кожи и больше не отпускает. На самом-то деле звук совсем слабый. Мидорима даже не уверен, что на самом деле слышит его, а не угадывает каким-то внутренним чутьем. Такао еще не спит. Дышит. Иногда ворочается в своем одеяльном холме, погребенный, спеленатый в его плотной мягкой духоте. Раскаленный. Это ведь логично предположить, что в такую жару Такао под его толстым одеялом должен быть очень и очень горячим? Просто логическое наблюдение, вот что.

Мидорима лежит, закрыв глаза, и вслушивается в дыхание, в легкие шорохи ткани — Такао сглатывает слюну — звук гулкий и влажный. Он повторяется несколько раз, и Мидориме до горечи во рту хочется самому нарушить молчание.

Но он ничего не говорит. И не смотрит на Такао. Это не общее — личное правило Мидоримы. Их таких много. Избегать выхода из дома в неблагоприятные дни. Всегда иметь при себе счастливый предмет. Не повторять лабораторные по химии в домашних условиях. Никогда не смотреть на Такао Казунари ночью, когда между футонами и расстояния-то — сантиметров тридцать.

Дыхание Такао надламывается, сбивается с ровного размеренного ритма.

«Ты слишком шумишь, вот что. Просто сдохни и не мешай мне спать», — хочет сказать Мидорима. Хочет, но не говорит, потому что слышит слабый шорох. Потому что Такао все никак не может отдышаться. Он ведет себя очень-очень тихо, только воздух чуть хрипит в его легких, шуршит одеяло и резинка пижамных штанов.

Мидорима лежит, окостенев. Ему кажется, что вся тьма, заливающая комнату под завязку, с очередным вздохом наполнила тело, и теперь кипит внутри, как смола. Мидорима слышит призрачный мягкий отзвук прикосновения кожи к коже.

Нельзя смотреть на Такао Казунари по ночам, пока он спит.

И уж точно нельзя смотреть, как он дрочит.

В конце концов, это медицинская и антропологическая норма, в их возрасте гормональная перестройка организма ставит порой в совершенно неловкое положение. Освобождаться от напряжения необходимо.

Такао выталкивает воздух сквозь зубы, сквозь сжатые челюсти. Социальные нормы подросткового периода находят это совершенно обычным делом. Подростки дрочат по вечерам в постелях, дрочат в душе, дрочат в школьных туалетах и в кладовках. Иногда даже в раздевалках, не очень скрываясь друг от друга или вовсе — на скорость.

Мидорима пялится в темноту под веками и думает, что вокруг сейчас тот же воздух, который выдыхает Такао, который тот пропускает через свое раскаленное тело, чтобы насытить углекислым газом и какими-то там примесями. Мидорима читал, какими именно, и сейчас силится вспомнить, чтобы хоть немного отвлечься. В висках шумит. Этот шум — слабый шорох одеяла, скрип простыни под плечом, — заглушает все мысли. И все же Мидориме хватает выдержки не открывать глаза.

Пока не раздается неуловимый, на грани слышимости, стон. Звук входит в голову прямо сквозь кости черепа и гулко отражается в черной пустоте.

Повернув голову, Мидорима открывает глаза, ожидая увидеть затылок — весь в спутанных, влажных от пота прядях. Может, даже плечо с задравшимся рукавом футболки.

Глаза Такао блестят в полумраке. Взгляд, внимательный, пристальный, наставлен на Мидориму, как оружие. Каждый зрачок — маленькое черное дуло. Приоткрытый рот искажен таким незнакомым и странным выражением, что темнота внутри Мидоримы сворачивается в настоящую черную дыру. Такао выглядит живым, ярким и очень-очень открытым.

Должно быть, жара его все-таки доконала, потому что одеяло он приподнял, даже чуть откинул, и теперь Мидорима может рассмотреть согнутое колено и белое запястье Такао над кромкой пижамных штанов. Рука двигается. Когда резинка штанов растягивается особенно сильно, мелькает блестящая гладкая головка. Мидорима не должен бы различать такие детали, но все равно видит, что на ткани спереди — влажное пятнышко смазки.

Долгую-долгую, почти бесконечную секунду до странности жадное, почти нежное выражение все еще тает на лице Такао, а потом стекает, будто воск. Мидорима видит, как расширяются его глаза, как он кусает губы.

Сейчас самое время сказать что-то едкое, насмешливое и обычное. Будто это все нормально, будто ничего такого не произошло — обычный идиотизм, сродни тем, которые Такао вытворяет постоянно. Но Мидорима молчит. Он смотрит прямо в глаза Такао, и кажется — взгляд связывает их между собой, натягивается, как леска. Мидориму, будто рыбину на крючке, тащит вперед.

— Такао, — говорит он, стискивая одеяло. В паху горячо, член трется о ткань головкой. Этого совсем-совсем недостаточно.

— Между прочим, — начинает Такао и торопливо облизывает губы. Его рука все еще в штанах, можно даже угадать, что кулак плотно сжимается на основании члена. — Между прочим, Шин-чан, правила никак не регулируют это.

— Иногда моя фантазия просто не справляется. Невозможно угадать, что еще ты можешь вытворить, вот что. — Долгую секунду Мидорима гордится, что сумел произнести это совершенно спокойно. Совсем как обычно. И только потом понимает, что голос, на самом деле звучит, как у глубокого старика. Горло сухое и горячее, слова болезненно обдирают его, и Мидорима сглатывает и сглатывает, а еще — облизывается снова и снова. Взгляд Такао липнет к его лицу, к губам и языку.

— Шин-чан, — говорит он тихо и убирает руку, стискивает пальцы на бедре, но легче от этого не становится. Его член оттягивает штаны, головка четко вырисовывается, облепленная тонкой влажной тканью. — У тебя тоже стоит, да? — Мидорима в очередной раз думает, что Такао Казунари слишком хорошо знает его. Так хорошо, что это не раздражает, не пугает даже. Почти ранит. — Ладно-ладно, не говори, не надо.

Вот так. Сейчас они закутаются каждый в свое одеяло и отвернутся друг от друга. А утром можно будет добавить новый пункт в правила и сделать вид, что ничего не произошло.

Такао ворочается, путаясь в одеяле и, кажется, даже в своих собственных дрожащих руках, и вдруг придвигается, скользит ближе, обжигая дыханием плечо. Потянув одеяло Мидоримы, он подается еще ближе, почти касаясь кожей кожи. От него исходит густой глубинный жар. Мидорима чувствует, как на висках мгновенно выступают капли пота.

— Правило... — начинает он и не узнает свой голос.

— Нахер правила, — отвечает Такао глухо.

И правила идут нахер.

Потому что Такао сидит на футоне Мидоримы, чуть раздвинув ноги, и тяжело дышит. Его футболка открывает полоску белого живота. В полумраке покрасневшие губы влажно блестят под языком. Мидорима представляет, как Такао лежал там, совсем рядом, сжимал свой член, отчаянно кусал губы и свою ладонь, чтобы не застонать, не издать ни звука. Черная дыра внутри разбухает, уплотняется, ее жадная пасть распахивается где-то под ребрами, норовя поглотить Мидориму целиком.

— Значит, ты не спал, Шин-чан? — Такао тянет одеяло еще сильнее, окончательно стаскивая его с Мидоримы, а потом приподнявшись, тянется к выключателю. «Стой!» — хочется заорать Мидориме, но он только молчит и сухо сглатывает. Свет заливает комнату, слепит глаза и облекает весь этот странный смутный сон в плоть.

— Нет, — говорит Мидорима. — Я не спал, вот что.

— И ты лежал и слушал, как я это делаю. — Пальцы Такао снова стискивают бедро, будто он силится справиться с каким-то отчаянным порывом. Ткань пижамных штанов морщится под ладонью.

— Ты вообще не умеешь делать что-то тихо, вот что, — говорит Мидорима. Ему безумно хочется протянуть руку и потрогать Такао. Хотя бы за плечо. Или провести по волосам.

— Я думал, ты давно дрыхнешь. А ты лежал и слушал. Просто слушал, даже не возмутился, как я посмел заниматься такими отвратительными вещами рядом с тобой, — Такао говорит так, будто ему больно дышать. — Ничего не сказал.

— «Думал, ты дрыхнешь»? — хрипит Мидорима. — И как часто ты делал это раньше?

Такао улыбается — не как обычно — коротко и нервно.

— Каждый раз. У тебя очень спокойное лицо, когда ты спишь, Шин-чан. — Он безотчетно ерзает на месте, так что его твердый член скользит вверх-вниз, оттягивая ткань. Мидорима пытается придумать умный и логичный ответ на это. Хоть какой-нибудь ответ. — Слушай, нет ничего странного, если мы попробуем вместе. Поможем друг другу.

— Я не буду тебя трогать, — хотя бы это Мидорима может сказать точно. — Ты в курсе вообще, что ванную уже закрыли, я даже руки горячей водой помыть не смогу?

Такао тихо стонет сквозь зубы и сжимает переносицу пальцами.

— Знал бы ты, Шин-чан, как мне хочется сейчас сбросить на тебя окономияки. Ты невыносим.

— Это ты невыносим, вот что, — говорит Мидорима и стискивает зубы. — А я просто соблюдаю гигиену.

— Нет, не соблюдаешь, — Такао подается вперед. Его глаза сверкают, но взгляд не издевательский, как обычно, скорее потерянный, — ты на ней полностью повернут. Ты шизанут. Абсолютно крейзи. Свихнулся на почве гигиены, правил...

— Я бы хотел посмотреть, — говорит Мидорима.

— ...расписаний, списков и примет. Что? — взгляд у Такао делается еще прозрачнее.

— Я не буду тебя трогать. Но я бы хотел посмотреть, как ты будешь делать это, — губы не слушаются. Мидорима даже не уверен, что и сам-то понимает до конца, что говорит. — Если ты хочешь.

Такао сглатывает и чуть отстраняется. А потом просто стягивает футболку через голову. Несколько долгих секунд Мидорима смотрит на белую гладкую грудь, на суховатые перекаты мышц и небольшие бледно-розовые соски. Такао глядит в ответ, его горло дергается каждый раз, когда он сглатывает.

— Да, хочу, — говорит он, наконец, так же ловко и гладко, как змея, выворачивается из штанов, дергает коленом, отпихивая их подальше, и снова опускается на футон. Худые сильные бедра каменно напряжены. Мидорима следит за каплями пота, текущими по животу. Мышцы под кожей конвульсивно сокращаются, а взгляд соскальзывает сам все ниже и ниже. Член Такао блестит от выступившей смазки. На глазах набухает еще одна прозрачная капля.

Мидорима пытается подумать, что это отвратительно. Но ничего не выходит. Пальцы сводит от желания размазать эту каплю. Но он только садится поудобнее, расставляет ноги. В паху скопился сладкий тягучий жар. Надо просто не обращать внимания.

Такао чуть подается вперед, облизывает губы, ведет ладонью по животу. Плечи его чуть дергаются. Такое слабое, но выдающее все движение. Мидорима видел Такао разным. Но еще ни разу — неуверенным.

И вдруг, именно в этот момент Мидориме становится страшно. До рези в животе.

Неуверенность в этой легкой судороге такого рода, какая бывает перед тем, как кто-то говорит: «О, это была чертовски плохая идея, поговорим завтра!» — и только его и видели в твоей жизни. Секунду Мидорима цепляется за мысль, что это было бы даже неплохо — избавиться от раздражающих эскапад Такао.

А потом его скручивает чуть не до тошноты.

— Раздвинь ноги, — говорит Мидорима очень-очень спокойно. — Сильнее, чем сейчас, вот что. Мне плохо видно.

И Такао слушается. Покорно расставляет колени так, что Мидорима видит мягкие черные волоски в паху, поджавшиеся яйца и даже полоску нежной кожи под ними. Взгляд у Такао такой прозрачный и ищущий, что у Мидоримы перехватывает горло. Но он не собирается давать Такао время одуматься.

— Хорошо, вот что, — произносит он. — Как ты обычно начинаешь? С чего?

Такао молчит, снова облизывает губы.

— Хочешь знать, Шин-чан? — он снова проводит по своему животу. Мышцы под ладонью сокращаются. — Обычно сначала я вспоминаю, как ты снимаешь очки перед сном.

Отлично. Конечно, это же Такао. Переходит в наступление за долю секунды.

— Тебе не нравятся мои очки?

— О нет, просто без них у тебя такой беззащитный вид.

Такао ерзает на месте. Его пальцы сжимаются и разжимаются на бедре, отчего член подрагивает и покачивается. Но он не трогает себя. Мидорима представляет, как сидел бы вот так перед кем-то — голый, возбужденный. Будто в каком-нибудь дурацком сне, в котором ты выходишь к доске и оказывается, что штаны остались дома. Только еще постыднее, потому что во сне у тебя хотя бы не стоит до звезд в глазах.

— Значит, представляй, — говорит Мидорима. На самом деле, он предпочел бы надеть очки обратно. Не такое у него, конечно, плохое зрение, но, чтобы различать детали, приходится щуриться. Не говоря уже о том, что стекло — тоже барьер. Смотреть на Такао было бы легче. — И погладь свою грудь, вот что. Ты трогаешь соски? Не когда я рядом, а когда делаешь это один? Тебе нравится так?

Сам Мидорима давно вывел привычный алгоритм снятия напряжения. Соски туда тоже входят, но в литературе, которую он читал, говорилось, что далеко не всем мужчинам такое по душе.

— Да, — Такао сглатывает. — О боже, Шин-чан, у меня ощущение, что я сплю.

— Тебе и такое снится? — Мидорима прикрывает глаза. На секунду всего этого становится слишком много.

— Разное, — уклончиво отвечает Такао и поднимает руки. Ладони обводят грудь, скользят по мышцам. Ногти легко задевают соски, и Мидорима видит, как они напрягаются, сжимаются от этой простой мимолетной ласки. Должно быть, чертовски чувствительные.

— Рассказывай. Любой, какой нравится больше, вот что, — Мидорима старательно вдыхает носом и выдыхает ртом. Не то чтобы от этого становится легче. Просто иллюзия контроля. Отступать все равно некуда. — И не забывай трогать себя.

— Шин-чан, ты псих, я говорил?

— Всего по десять раз за день.

— Так я еще скажу. Абсолютно ненормальный, — Такао приоткрывает рот, выдыхая. Кончик языка у него розовый и блестящий. Когда он пробегает по губам, слегка надавливая, Мидориму скручивает изнутри горячая жестокая рука. — Ладно, если ты правда хочешь знать, мне часто снится что-то подобное. Мне шестнадцать лет, знаешь ли, я бы скорее забеспокоился, если бы этого не было. — «Это нормально для подростка». Совсем так же успокаивает себя Мидорима. — Особенно по пятницам.

По пятницам они с Такао сидят над учебниками. Или гоняют мячик после основной тренировки. Просто для удовольствия. Иногда, если день удачный, смотрят какое-нибудь кино. Мидорима перебирает пятницу за пятницей, пытаясь запоздало найти хоть что-то, какие-то намеки, недомолвки, случайные прикосновения или взгляды. Ничего.

— Почему-то это не беспокоит меня так, как должно бы, — говорит Мидорима. — Так что продолжай, вот что.

— Хорошо. Я только... они очень сумбурные, — он проводит рукой по волосам. Растрепанные пряди липнут к мокрому лбу. — Хорошо. Однажды мне приснилось, как мы сидели на диване — очень-очень близко. Так, что твое голое бедро прижималось к моему. И ты все время поворачивался, и я чувствовал твое дыхание. Говорил что-то бредовое. Ну, как обычно бывает во сне...

— Такао.

— Что?

— Соски, — напоминает Мидорима. От голоса Такао у него слегка кружится голова, виски становятся ватными, и речь течет сквозь них, просачивается в мозг, как вода. — Не забывай, вот что. Сожми их.

— Шин-чан...

— Сожми.

Такао прикрывает глаза и обводит грудь пальцами, стискивает соски, дыша чуть приоткрытым ртом. Мидорима глотает воздух. Слюны нет, во рту сухо, как в пустыне.

— А потом в том сне ты прижался так, сразу всем телом, все плыло и немножко проскакивало, я и помню-то отдельные картинки, даже не заметил, как ты повернулся. Помню, как ты втолкнул мне колено между ног, и я только подавался навстречу, терся, — он замолкает, чтобы облизать губы, скользит ладонью по лицу. — Дурацкий сон, ничего особенного.

Почти машинальным движением он снова ведет по своим плечам, задевает подушечками ямку между ключиц, трет эти чертовы соски. Они уже чуть потемнели от прилившей крови, и Мидорима не может не представлять, что будет, если коснуться их языком.

— Оближи пальцы.

Такао не спрашивает уже, просто обнимает подушечки губами, втягивает медленно в рот, глядя неотрывно на Мидориму. От этого темного цепкого взгляда внутренности у него снова скручиваются. Они и так уже тугой горячий узел. Куда уж дальше?

По правде говоря, он в жизни не был настолько возбужден.

— Погладь теперь. Представь, что это, — теперь Мидориме приходится сделать паузу, чтобы прочистить горло, — мой язык, вот что. Ты ведь представлял такое?

— Да... о да, — шепчет Такао, жмурясь, и не понять, ответ это или просто тихий стон удовольствия.

— Теперь проведи по животу. Там, где заканчиваются ребра, и ниже, — руки Такао двигаются нетвердо. Дрожат. Мидориму и самого потряхивает, когда он смотрит, как Такао настойчиво гладит самые чувствительные места. — Оближи пальцы еще, вот что, высохли уже. Погладь под пупком. И вокруг.

Такао скользит языком по ладони, обводит костяшки, прежде чем втянуть пальцы в рот. Если бы он хотя бы не смотрел при этом, было бы, конечно, легче. Мидорима не дышит, пока Такао не опускает руку. Грудь стискивает раскаленными обручами. И живот. О черт, да его тело все целиком заплавлено в эту броню. Ни воздуха, ни единого прохладного дуновения!

— Шин-чан, — Такао выводит на своем животе влажные следы, — а если бы ванная еще работала, если бы мы были у меня дома, например, ты бы сделал это?

Мидорима осекается, так и застывает с открытым ртом. У него здорово кружится голова и в животе горячий комок, как будто он напился подогретого саке.

— Это негигиенично, я говорил? — замечает он. — Совершенно негигиенично, вот что. Да. Да, сделал бы.

Может, он и правда пьян? Может, ему просто что-то подмешали в еду? Это все объяснило бы.

— Хорошо, — Такао кусает губы, и Мидорима отчего-то повторяет это движение. Рот онемел, он едва чувствует свои зубы. — Я хотел бы, чтобы это были твои руки, не мои. Я хотел бы потрогать тебя.

— Ты миллион раз на дню трогаешь меня, — Мидорима не узнает собственный голос. — Тебе, кажется, вообще никто не объяснял, что существует личное пространство, вот что.

— Не так, — произносит Такао тихо и задумчиво, почти машинально оглаживает бедра. Поднимает руки и трет соски. — Я хочу погладить тебя так. — Касается ключиц. — Хочу облизать тебе шею, эту твою чертову белую шею. Ты знаешь, Шин-чан, когда ты злишься, у тебя там проступает вена. Голубая такая, яркая. Видно, как она бьется. Ты бесишься, а я ничего не могу делать, только пялюсь на эту вену.

— Ты хочешь сказать, что доводишь меня специально, чтобы посмотреть на это? — Мидорима думает, что должен бы рассердиться, но его только встряхивает очередной вспышкой возбуждения.

— Может быть, иногда. Но, вообще-то, мне просто нравится тебя доводить.

— Вот что, погладь внутренние стороны бедер. Медленно.

Такао ведет ладонями от коленей к паху, но глаза его все еще сверкают насмешливо. Этот взгляд тянет Мидориму вперед, словно магнит, но он заставляет себя остаться на месте.

— Шин-чан, — Такао скользит подушечками уже у самой мошонки. Пальцы на ногах поджимаются, пятки чуть скользят по простыне, когда он ерзает на месте. — Ты не хочешь трогать меня, но я бы тоже хотел... посмотреть.

— Что?

— Можешь ничего не делать, — торопливо прибавляет Такао, — просто разденься.

Секунду Мидорима собирается возразить. Что вообще можно ответить на такое? «Никогда»? Или «да я лучше сдохну»? Но Такао уже сидит перед ним голый и послушный. Насколько слово «послушный» вообще применимо к Такао.

Медленно вдохнув и выдохнув, Мидорима поднимается, переминаясь по футону. Колени подрагивают, о, да они словно сделаны из сухого бисквитного печенья — того и гляди подломятся.

— Хорошо, — говорит он, не глядя на Такао, и начинает выпутываться из одежды. Из футболки. Потом — из штанов. Складывает все медленно и аккуратно на пол возле футона. Поправляет слегка замявшийся рукав и только тогда оборачивается.

И падает во взгляд Такао, как в раскаленный кипящий океан, проваливается с головой, задыхается, хватая воздух ртом. Этот взгляд скользит по телу, облизывает кожу от макушки до ступней, и Мидорима чувствует себя так, будто все правила и договоренности нарушены, будто его, черт возьми, облапали всего, с ног до головы.

— Ладно. Да, — Такао комкает одеяло, будто не знает, куда деть руки. — Да, так лучше.

Мидорима знает его уже два года. Он знает, когда Такао лжет, и сейчас его этот-сукин-сын-пиздит-радар просто вопит.

— Какие-то проблемы, вот что? — спрашивает Мидорима, хотя на самом деле у него у самого проблемы. Стоит до звона в ушах, до боли.

— О, нет-нет. Никаких проблем, кроме того, что ты слишком охуенный, такой охуенный, что у меня мозги перегорают, замыкают и перегорают, я даже вижу эти искры. Я по третьему кругу одну и ту же мысль прокручиваю, в глазах искрит — и больше ничего.

Мидорима прикусывает щеку изнутри. Ему надо прийти в себя. А то сейчас у него тоже начнет искрить. Нужно что-то безопасное. Спокойное. Что-то, что поможет прочистить голову.

— Возьми свой член, — вместо того говорит он. — Эта капля, вот что. Она меня бесит, и я хочу, чтобы ты ее размазал. Медленно.

Такао на секунду жмурится изо всех сил, будто пытается не отключиться, и обхватывает головку пальцами, обводит отверстие подушечкой большого, растирает смазку, гладит трясущейся рукой. Отчетливо видно, как тяжело ему сдерживаться.

— О черт, Шин-чан, — шепчет он, смыкая пальцы сразу за головкой. Тонкая густо-вишневая кожица глянцево блестит в его руке. Мидорима подается вперед, чуть наклоняется, чтобы лучше видеть. На самом деле они сидят чертовски близко. Так близко, что Мидорима видит крошечные, в точку, зрачки Такао, сухую корочку на его губах, капли пота на висках.

— Давай, Такао, вот что, сожми, — да, у него определенно перегорают мозги. — Как ты делаешь это? Медленно? Быстро?

— Тихо, — придушенным шепотом отвечает Такао. — Я делаю это очень-очень тихо, чтобы ты не услышал.

Его ладонь скользит, оттягивая кожицу еще сильнее, пальцы стискиваются, надавливая на уздечку, и у Мидоримы от желания повторить это движение со своим членом болят сведенные плечи. Такао двигает рукой, ведет вверх-вниз, сдавливает головку так, что выступает еще смазка, и тоже чуть наклоняется. Расстояния между их лицами — всего сантиметров тридцать. «Слишком мало», — думает Мидорима. Чересчур много, вот что.

— Но теперь тебе не обязательно... — дыхания не хватает выговорить даже такую простую фразу.

— Да, — выталкивает сквозь зубы Такао и прибавляет бессвязно, — Шин-чан... Шин-чан, — Мидорима видит, как двигается между ног его рука, и пытается представить, как это ночь за ночью происходило на соседнем футоне в тех гостиницах, где они останавливались во время тренировок, сборов, школьных экскурсий. Или когда Такао оставался ночевать у него дома — всего пару раз. Но воображение просто отказывает. То, что сейчас перед ним, затмевает любое «как оно могло бы быть». Губы, соски, головка члена у Такао яркие, темные, кожа поблескивает влажно, когда под ней перекатываются мышцы. Сорванное дыхание касается щеки Мидоримы, до него доносится густой резковатый запах свежего пота и возбуждения, а еще — самый обыкновенный мятный аромат зубной пасты. Когда пальцы особенно резко сжимают член, искусанный приоткрытый рот кривится и выталкивает полузадушенное: — О боже, Шин-чан, какой же ты охуенный. Чертов сукин сын, такой охренительный, как же я тебя хочу, боже...

И вот тут-то все и отключается. Мидорима окончательно тонет в мягком, плывущем выражении его лица, в потемневшем расфокусированном взгляде, в его захлебывающейся скороговорке. Он просто наклоняется и целует Такао. На самом деле, соприкасаются только их губы, но Мидориме кажется, что его целиком макнули в кипяток. Губы у Такао соленые, все в корочке подсохшей кожи, влажные изнутри, там, куда Мидорима проталкивает язык, — и очень-очень горячие. Раскаленные до температуры адского пекла. Маленький личный ад Мидоримы Шинтаро выглядит вот так и никак иначе. Такао отвечает на поцелуй, его язык касается губ, слюна смешивается, но Мидорима не чувствует отвращения. У языка Такао привкус все той же мятной пасты.

Они, задыхаясь, целуются, но не касаются друг друга и пальцем. Ох, если бы только они остановились в отеле с нормальными современными душевыми в номерах! Эти чертовы ванные комнаты устарели на пару веков! Мидорима отваливается назад, пытаясь перевести дыхание. Руки Такао сжимают одеяло.

— Шин-чан, — говорит он, и в его взгляде Мидорима видит тот кипящий ад, в который только что погружал язык, — Шин-чан, можно я тебе отсосу?

— Что?

— Сделаю минет, фелляцию, займусь с тобой оральным сексом...

— Я знаю значение этого слова, — произносит Мидорима совершенно севшим голосом. — Это ужасающе негигиенично, вот что.

— Клал я на твою гигиену! — Такао сглатывает и подается вперед, словно только что вспомнил нечто важное. — Шин-чан, у меня есть гигиенические салфетки в сумке! Я на вокзале купил. Салфетки тебя устроят?

— Антибактериальные?

— Я с тобой два года общаюсь, — говорит Такао. — Я покупаю только антибактериальные салфетки.

Мидорима молчит, пытаясь отдышаться, успокоиться, обдумать все. В ушах грохочет пульс, губы еще горят после поцелуя.

— Хорошо, — о, это определенно ночь необдуманных ответов. — Хорошо, я согласен, вот что.

Такао медлит. Совсем немного, буквально несколько секунд, которые требуются ему для осознания ответа. А потом подается ближе, целует жадно и влажно, вылизывая губы.

Его руки все также не касаются кожи Мидоримы, и это очень правильно, учитывая, что Такао только что трогал ими свой член. Но рот, его раскаленный рот снова опрокидывает Мидориму куда-то в самые глубины ада — и это так хорошо, что он едва сдерживает стон.

Такао скользит ниже, ведет губами по его подбородку, по шее, должно быть, прямо к этой чертовой жилке. Что-то подсказывает Мидориме, что сейчас она выделяется очень и очень четко — слишком уж заходится пульс в горле. Язык обжигает и оставляет влажный след. Внутри Мидоримы все скручивается узлом.

— Не смей слюнявить меня, вот что, — говорит он. — Не смей.

— Салфетки, — отвечает Такао и покусывает его ключицы. — Они антибактериальные.

И, наклонившись еще ниже, он касается кончиком языка его соска. «Антибактериальные салфетки», — повторяет про себя Мидорима, как будто это какая-то индульгенция, разрешение на все для самого себя. Хотя на самом деле слова эти не имеют уже никакого значения. Даже если Такао сейчас объявит, что нет никаких салфеток, что это просто развод, остановить его Мидорима уже не сможет.

Но Такао ничего не объявляет, просто прижимает сосок Мидоримы зубами, тянет легонько. И снова. И снова. А потом зализывает широкими движениями языка.

Это совсем не так, как в привычном алгоритме Мидоримы — ничего похожего, ничего, к чему он привык, ни одного сходного ощущения. Это сводит с ума, одновременно раздражая и заставляя выдыхать с хрипом сквозь сжатые зубы.

— Вот что, ты действительно считаешь, что прелюдия все еще необходима? — спрашивает он, глядя, как язык Такао липнет к его животу. — Серьезно?

— О нет, совсем нет. — Мидорима думает, что сейчас, когда Такао прервался, чтобы ответить, станет легче. Нет, совсем не легче. Влажная кожа горит под его близким дыханием. Выговаривая слова, Такао губами задевает бедро. — У тебя стоит, как камень. Боже, у тебя такой стояк, какого я в жизни не видел. Если бы такое показали в порно, я бы заржал и сказал что-то вроде: «Боже, кого вы пытаетесь обмануть, эти парни под веществами стопудово. Синенькие таблеточки сбоев не дают».

— Тогда зачем? — Мидорима не может просто сказать: «Господи, Такао, вот что, заткнись и просто отсоси мне уже».

— Потому что мне нравится. Шин-чан, я облизал бы тебя с ног до головы. Я бы начал с пальцев на ногах, вылизал бы твои ступни и лодыжки. Я поднимался бы все выше и выше, пока ты не начал бы извиваться и кричать. Я бы сделал все это, о черт, я бы сделал, но ты же убьешь меня, у меня не хватит салфеток на такое, — он сжимает кожу Мидоримы зубами, и это было бы больно, если бы не было так хорошо. Если бы его мозг не прощелкивал раз за разом слова Такао, прокручивая их, как бракованную пластинку.

Все внутри одновременно протестует и сладко сжимается от одной только мысли о чем-то подобном. Мидориме кажется, что он весь превратился в такой вот клубок противоречий — кипящее варево под тонкой кожей. Еще пару месяцев назад его бы стошнило, если бы кто-то попробовал описать ему нечто подобное. Но теперь Такао коротко смотрит снизу вверх, прихватывая губами кожу на бедрах, и у Мидоримы в голове воцаряется блаженная пустота — гулкий жаркий белый шум.

Стоит признать — Такао с упорством психопата нарушал личные границы Мидоримы, его правила и привычки, а теперь и вовсе сделался исключением из них.

И черт знает, что с этим теперь делать.

— Тебе нравится, Шин-чан? — Такао снова поглядывает снизу вверх. Его дыхание щекочет теперь уже пах, член Мидоримы подрагивает, когда Такао выдыхает особенно сильно. — У тебя такое выражение, словно ты сейчас задушишь меня подушкой.

Мидорима захлебывается. Комната плывет у него перед глазами, тает в красноватом мареве.

— Если ты еще хоть секунду будешь дразнить меня, я тебя и правда задушу, вот что, — говорит он сдавленно. — Нет. Я все-таки выгоню тебя на кушетку, вот что. Без подушки, зато со стояком.

Такао утыкается ему в бедро и, задыхаясь, пытается отсмеяться. Его плечи подрагивают, лоб, облепленный мокрыми прядями, вжимается в бок, но Мидориме не хочется оттолкнуть его. Хочется провести ладонью по влажным волосам, особенно по шее, где они короткие. Наверняка защекочут пальцы, если погладить снизу вверх.

Секунду Мидорима еще стискивает в кулаке простыню, а потом все-таки накрывает ладонью затылок Такао. Именно в этот момент он наконец-то лижет головку, скользит языком вдоль щели до самого отверстия, толкается кончиком внутрь.

Мидорима вскрикивает, все тело сотрясает крупная дрожь — от пяток до самой макушки. А сукин сын Такао обводит головку по кругу, обнимает ее губами. Целуя этот рот, Мидорима думал, что попал в ад. Да что он тогда вообще знал об аде?

Стискивая пальцами волосы, он стонет, стонет в голос, не в силах ни заставить себя замолчать, ни хотя бы закусить губу, чтобы не услышали соседи. Здесь такие тонкие стены в этом отеле, да они перебудят всех, если так будет продолжаться! Но Такао, похоже, плевать, он втягивает член Мидоримы в свой пылающий рот, гладит языком уздечку, влажно обволакивает тесным горлом и тут же отступает, задыхаясь и пытаясь сглотнуть слюну, но у него не выходит. Мидорима смотрит вниз расфокусированным взглядом. Губы Такао красные, мокрые. Блестят.

— Черт, — говорит он. — Я думал, это будет проще.

И Мидориму снова опрокидывает и переворачивает от мысли, что Такао не делал этого ни для кого. Только для Мидоримы. Это какое-то безумие — что Такао действительно настолько хочет его. Нужно сказать что-то — хоть что-нибудь, но у Мидоримы во рту сухо и пусто, а в голове — все тот же белый шум. Ни одного слова. Так что Мидорима просто накрывает ладонью напряженную шею, гладит, чувствуя мягкие короткие волоски, перебирает пряди на затылке.

Наклонившись, Такао снова обхватывает член губами, обводит головку языком, трогает краешек кожи. Мидорима вскрикивает, зубы царапают безумно чувствительную от долгого возбуждения кожу.

— Зубы! — хрипло говорит он, мстительно дергая Такао за волосы. Наверняка тоже больно.

Тот снова выпускает член изо рта.

— Если бы у тебя был поменьше, мне было бы проще, знаешь ли, — отвечает он, продолжая касаться губами уздечки. Мидорима смотрит, как алая головка пачкает его припухший рот слюной и смазкой. Где-то в мозгу от этого зрелища снова перегорают пробки.

— Дешевая лесть тебе не поможет, вот что, — говорит он, с трудом ворочая языком.

И Такао затыкается, слизывает влагу с губ и берет в рот. Головку щекочет шелковисто-гладкая внутренняя поверхность щеки. Член скользит во рту, внутрь и наружу, слюна мгновенно стынет на воздухе, несмотря на жару, кожу покусывает холодом, и оттого контраст с жаром языка еще острее. Мидорима жмурится, пытается сморгнуть пот, заливающий глаза. Какие к черту салфетки? Когда все закончится, он будет весь мокрый, да еще и в слюне, смазке и сперме — никакие салфетки не помогут!

Макушка Такао двигается под ладонью. Вверх и вниз. Вверх и вниз. Мидорима цепляется за это движение, использует его, как якорь. Удовольствие скапливается внутри кипящими сгустками, и его все больше и больше, так много, как никогда раньше.

Так много, что хочется орать в голос, и Мидорима вскидывает вторую руку, зажимает себе рот, глядя вниз, на белый лоб и черные тени от ресниц Такао. Он соскальзывает все ниже, его горло каждый раз конвульсивно сжимается, стискивает член почти болезненно, и головка толкается в его заднюю стенку. Мидорима хрипит в ладонь, кусает свои пальцы до боли, сжимает зубы сильнее и сильнее.

Слюна и смазка нелепо хлюпают, Мидорима и рад бы отпустить замечание по этому поводу, но даже думать уже не может. Согнувшись, ссутулившись, нависнув над Такао, он смотрит неотрывно, пялится невидящим взглядом, как член входит в рот и выскальзывает наружу.

А потом губы Такао сжимаются особенно сильно и горячо.

Мидорима падает, футон исчезает из-под задницы, будто они в каком-то чертовом самолете, угодившем в воздушную яму. Мысли, разум да и половина внутренностей остались на сотню метров выше, где-то в недосягаемой дали, а тело проваливается и проваливается, летит вниз — пустое и легкое. Такао, его мокрый затылок, его обволакивающий рот остаются единственными точками опоры.

Мидорима стонет в пальцы, глядя, как захлебывается спермой Такао, как она сочится из уголка губ, пачкает подбородок. Капает на бедро. Но Мидориме все равно, его ведет, мысли все еще далеко-далеко, он сам отделен от тела мягкой ватной прослойкой, даже звуки доносятся приглушенно.

— Шин-чан, — говорит Такао, скользнув ближе, и голос у него такой же, как прошлой зимой, когда он на спор съел сосульку и неделю лежал с температурой. — Шин-чан, боже мой...

Только секунду спустя Мидорима понимает, что почти висит на нем, тычется носом в спутанные волосы, вдыхая резковатый запах свежего пота, разгоряченной кожи и обычного яблочного шампуня. Соприкасаются их плечи, руки, бока — член Такао прижимается к бедру, размазывая капли смазки. Мидориме хочется закрыть лицо руками. Он смотрит на Такао, в его шальные светлые глаза.

— Я бы поцеловал тебя, Шин-чан, но тебя же стошнит прямо на меня. — Он прижимается еще плотнее, подается бедрами. Член трется о кожу, и Такао стискивает зубы так, что проступают желваки.

Взгляд у него жадный. Голодный и отчаянный. Мидорима прикрывает глаза, чувствуя, как двигается вдоль его тела Такао. Трется, приподнимается и снова отодвигается и снова прижимается, вдавливая головку в бок.

— Такао, остановись, вот что, — говорит Мидорима. — Прекрати трахать мою ногу. — Он молчит несколько долгих секунд. Такао трясет от возбуждения, Мидорима чувствует эту дрожь всем телом. — Много у тебя салфеток?

— Упаковка. Тебе не хватит, Шин-чан, ты теперь не успокоишься, пока ими с ног до головы не облепишься, — Такао стискивает одеяло в кулаках. — Всего двадцать штук. В следующий раз я куплю здоровенную такую банку на две сотни салфеток. И буду носить ее повсюду.

Двадцати штук не хватит даже яблоко начисто вытереть.

— Ладно, — отвечает Мидорима. — Иди сюда, я тебе помогу.

Он кладет ладонь на загривок Такао, давит, заставляя извернуться. К животу прижимается горячий бок. Мидорима прикрывает глаза от этого ощущения и прямо так — не глядя — ведет пальцами по коже Такао. Живот подрагивает под рукой, каменно напрягается. Задержав дыхание, Мидорима накрывает ладонью член, обхватывает его пальцами. Такао встряхивает, его рваный выдох обжигает плечо.

Он вообще весь состоит из жара, будто под тонкой белой кожей скрывается бушующее пламя. Подушечки горят от прикосновения к шелковисто гладкой головке. Мидорима обхватывает ее, чуть сжимает. В голове гулко и очень-очень пусто, вся она наполнена белым шумом, монотонный шорох отражается от стенок черепа. Мидорима плывет в этом шорохе, глядя сквозь полуопущенные веки на собственную руку.

— Шин-чан, — Такао жмурится, его лицо, белое и прозрачное, искажается и плывет, когда Мидорима ведет ладонью вверх-вниз, надавливает большим пальцем на отверстие, трет щель. Влажные блестящие губы болезненно кривятся. — Шин-чан, сильнее! Сожми уже свои чертовы пальцы.

— Заткнись, Такао, вот что — тихо произносит Мидорима и поглаживает уздечку, стискивает ладонь вокруг основания. Бедра Такао подрагивают от каждого движения, он издает тихие, почти животные звуки, сжимает зубы, но хрип все равно прорывается, касается Мидоримы вместе с дыханием, щекочет кожу, как мягкий пух.

— Не заткнусь, — выталкивает он сквозь зубы и повторяет: — не заткнусь. У тебя пальцы такие горячие... Я думал, кончу сразу, как ты прикоснулся. Так хорошо, Шин-чан.

Повернув голову, он чуть наклоняется, утыкается мокрым лбом в шею, неровно дышит, стонет Мидориме в ключицу. Он сжимает кулак плотнее, пытаясь настроиться, вспомнить, как делал это для себя. Обычный алгоритм. Но в голове все та же блаженная гудящая пустота. Мидорима глотает вязкую густую слюну и действует ощупью, будто в самый первый раз. Он подмечает судорожные движения бедер, короткие стоны, напряженно выступающие мышцы. Он ловит оттенки дыхания.

Хорошо? А так, Такао? Так лучше?

— Шин-чан... — слабым, надтреснутым голосом выдыхает Такао. Кажется, этот почти незнакомый голос теперь будет преследовать Мидориму во всех снах, во всех мыслях. Это полузадушенное «Шин-чан» застревает в голове, как заноза, повторяется бесконечно, заставляя Мидориму двигать рукой быстрее, сильнее сжимать пальцы — самому дышать через раз.

Такао колотит, он вжимается в Мидориму всем телом, так плотно, как только может, вскрикивает коротко, по-птичьи. Сперма выплескивается порциями, раз за разом, пятнает живот Мидоримы, его пальцы, бедра. Ее много, так чертовски много! Густые капли текут по коже, ощущение странное, такое же незнакомое, новое, как голос, как пряная смесь запахов, как тяжесть расслабленного Такао.

Мидорима прикрывает глаза. Такао весь мягкий, растекшийся, податливо-послушный. Такой тихий. Только дышит в шею приоткрытым ртом. Кончиками пальцев, измазанных в сперме и смазке, Мидорима ведет по его бедру, трогает колено. Такао фыркает — кажется, ему щекотно — но он все равно не двигается, и от этого его спокойствия накатывает какая-то теплая волна, наполняет тело, оглаживает ребра изнутри.

Мидорима позволяет себе сосчитать медленно до десяти.

— Вот что, где там твои салфетки? — спрашивает он на счет «десять».

— Боже, Шин-чан, — хрипит Такао, отстраняясь, — ты вообще человек? Знаешь, я давно хочу заставить тебя пройти тест Тьюринга. Уверен, ты завалишь.

— Салфетки, Такао. Ты на меня кончил, знаешь ли, — Мидорима щурится ему в лицо. Оно все еще открытое, мягкое. Даже привычные насмешки он выговаривает почти... нежно, что ли?

— О, да действительно, как же я мог, — Такао поднимается, оступаясь на сбитом разворошенном футоне. Он весь испачкан, залит спермой и потом, так что спать на нем все равно невозможно, и Мидорима не возражает, когда Такао вытирает живот и бедра углом простыни. — Это же святотатство, как подрочить в музее на Джоконду или заляпать какого-нибудь Пикассо.

Он копается в сумке, сверкая белыми ягодицами, и Мидорима ловит себя на том, что совершенно залип на линии согнутой спины и гладких напряженных ног.

— Заткнись, Такао, — говорит он, и это звучит почти бессильно.

— Какой ты неромантичный, Шин-чан, я, между прочим, тебя с произведениями искусства сравниваю, — Такао шуршит пачкой салфеток, мнет ее в пальцах, переступая с ноги на ногу, и Мидорима забывает разом все едкие ответы. — Тебе стоило чувствовать себя польщенным.

— Вот что, просто дай мне салфетки.

— Ну уж нет, — Такао опускается перед ним. — Я собираюсь вытереть тебя. Сам.

— Нет.

— Это не просьба, Шин-чан.

Мидорима смотрит в его узкие цепкие глаза. Такао придвигается еще ближе — его дыхание щекочет щеку — и выдергивает салфетку. Остро и приятно пахнет ромашковым ароматизатором и дезинфицирующим раствором. Обхватив его руку за запястье, Такао тянет ее на себя и медленно ведет мягкой тканью, стирая сперму и пот. Кожу чуть покалывает — под салфеткой и там, где сжимаются пальцы Такао.

Он тщательно очищает его руку. Обводит палец за пальцем, трет подушечки и ладони, сквозь тонкую салфетку гладит кожу между пальцами, отчего иголочки ползут вверх к локтю.

Ладонь Такао следует за ними, вытирает запястье — медленно, осторожно, задерживаясь дольше необходимого. Пальцы придавливают венку там, где можно почувствовать пульс. Такао чуть поглаживает это место, Мидорима чувствует едва заметное движение, и ему начинает казаться, что кровь не бьется в вене, а льнет, как зверь, к этим жестким подушечкам.

— Такао, прекрати.

Ткань скользит выше по внутренней стороне руки, собирает случайные капли спермы, обводит сгиб локтя, щекоча чувствительную кожу.

Он комкает салфетку, отбрасывает на пол и вытаскивает свежую. Она влажная, прохладная, так что по животу от ее прикосновения проходит короткая судорога. Мидорима смотрит вниз, следит, не отрываясь, за рукой Такао. Он тщательно счищает подсыхающие белесые потеки, щекотно обводит пупок, так что в животе все снова сжимается.

— Какого черта ты делаешь, вот что?

— Я говорил, что мне нравится трогать тебя, Шин-чан, — отзывается Такао. — Я хочу еще немного, пока ты не очухался и не превратился опять в упертую задницу. Я знаю, что ты скажешь завтра или послезавтра. Посмотришь так поверх очков: «Такао, просто сдохни, вот что».

Мидорима молчит. Ему хочется сказать это прямо сейчас. Вот только очки — в футляре. А без них необходимого эффекта не получится. Иногда Мидорима тихо мечтает о возможности убивать взглядом.

— Ты идиот.

Он чувствует, как пальцы Такао поглаживают пах сквозь ткань салфетки. Кожа чуть теплеет под его руками. Прохладный воздух покусывает ее, пока Такао выдергивает новый белый клочок из пачки.

Он вытирает соски и грудь, там, где Мидорима всем телом чувствует подсыхающую слюну, вытирает шею, надавливая, должно быть, чтобы снова почувствовать биение кровотока. Когда он делает так, Мидориме начинает казаться, что в пальцах Такао тоже мечется пульс, что он отдается в кожу, приходит в ответ, как эхо. Такао сидит так почти с минуту, но Мидорима уже не возражает и не подгоняет его. Потом салфетка наконец проходится по его подбородку и щеке.

Последней Такао стирает с его плеч липкую пленку пота.

Этого, конечно же, мало. Мидорима в поту с ног до головы. Его тело слишком остро помнит прикосновения языка и пальцев. Закрыв глаза, он может даже вспомнить, как чувствовалась в руке головка члена.

— Ты ведь теперь не станешь спать на этом футоне, Шин-чан? — Такао пинает пяткой свернутое узлом одеяло.

— Он грязный, вот что.

— Да-да, это негигиенично, я помню, — отмахивается Такао. — Я могу уступить тебе свой.

— Ты там дрочил. — Мидорима смотрит на соседний футон. Одеяло откинуто, простыня чуть смята, но хотя бы не залита спермой. — Надо было тебе привести в негодность оба футона. Ты невозможен, вот что.

— Я не снимал штаны. Да я там даже не кончил, так что прекрати делать такое лицо, Шин-чан.

Мидорима пожимает плечами, поднимается и перебирается на соседний футон, глядя на Такао коротко, искоса. Напрямую смотреть не хочется. Тело все раздражено, растравлено памятью о недавних прикосновениях, и внутри все такое же — слишком чувствительное и открытое. Мидорима к такому не привык.

Он заворачивается в одеяло.

— Завтра тренировка, — говорит он. А потом зачем-то добавляет впервые: — Спокойной ночи, Такао.

Тот коротко выдыхает за спиной.

— Спокойной ночи, Шин-чан.

Мидорима слышит, как он возится, перестилая футон, как ходит за подушкой, улетевшей в угол, и босые ступни шуршат по татами, как щелкает шнурком, выключая свет. Звуки кажутся слишком громкими. Такао ерзает и ворошит одеяло, дышит в подушку. Мидорима вслушивается, пытаясь расслабиться, вернуть себе привычное спокойно-закрытое состояние, но ничего не выходит.

Он переворачивается на спину и смотрит в потолок. В сумраке смутно вырисовывается абажур лампы и темные стыки на белом потолке. Ночь обступает Мидориму со всех сторон, и она полна звуками, которые производит Такао, а еще густыми отчетливыми запахами недавнего секса. Шнур выключателя все еще немного покачивается после того, как его дергал Такао. Мидорима готов поспорить — даже еще хранит тепло его пальцев.

За тонкой стенкой кто-то приглушенно переговаривается. Этот отдаленный звук вплетается в общую картину, дополняя ее, цепляя еще сильнее. Мидорима думает о том, сколько услышали те люди за стеной и сколько из услышанного поняли.

Кожа все еще горит там, где ее касался Такао, там, где прошелся его язык, его пальцы, его дыхание. Мидорима чувствует каждую подсохшую каплю слюны, каждый сантиметр своего соленого от пота тела. Вся эта память гулко катается внутри, как шарик от подшипника: от макушки до пяток и обратно, рождает внутри странную дрожь.

Квадраты мутного потолка плывут в темноте.

— Такао, вот что, — говорит он и ворочается в одеяле. — Я не могу так спать.

— Что?

— Я не могу спать, когда я грязный, — говорит он и садится в постели, сворачивая вокруг голых бедер вал одеяла.

— О боже, Шин-чан, — голос Такао звучит приглушенно. Мидорима не смотрит на него, но готов поклясться, что он трет переносицу так, будто привык носить очки. — Ты псих. Я бы рассказал тебе, какой ты псих, в небольшой лекции. Я бы эссе написал об этом, снял бы трехчасовую документалку, но не в чертовы три часа ночи.

— Как будто это я виноват, что мы не спим в три часа ночи, — говорит Мидорима. — Ты начал это, вот что.

— Ничего подобного. Если бы только ты не был такой восхитительно высокомерной задницей, ничего бы не случилось, — возражает Такао и натягивает шорты. Мидорима наконец глядит на него. Плечи смутно белеют в темноте. Такао дергает выключатель, и Мидорима слепнет. Не столько от резкой вспышки лампочки, сколько от вида выступающих позвонков шеи и коротких волосков над ними.

Лучше ему было заткнуться и пялиться в потолок, притворяясь спящим.

Не так уж много времени до утра.

— И куда это ты собрался? — спрашивает Мидорима. Возвращать очередные выпады Такао нет ни желания ни сил.

— Шин-чан, ты знаешь, что такое «стоять на стреме»? — Такао щурится через плечо, расправляя футболку.

— Что ты задумал, Такао? — Мидорима тянет свою одежду к футону. — Я в этом не участвую, вот что.

Глаза Такао смеются, и у Мидоримы сжимается живот. В груди все еще ворочается этот неприятный комок. Когда взгляд Такао скользит по коже, Мидориме кажется, будто он оглаживает разом все растревоженные, натянутые нервы, охватывает каждый сантиметр его кожи.

— Ты сказал, что не можешь уснуть. Не все ли равно, здесь или в коридоре возле ресепшна? А если кто-нибудь пойдет, подашь знак.

— Какой еще знак?

— Ну придумай что-нибудь, Шин-чан, — Такао отодвигает створку двери и высовывает голову в коридор. — Спой гимн, изобрази крик фазана, можешь придумать кодовую фразу какую-нибудь, что-то вроде «Змея приближается к гнезду». Знаешь, любая неочевидная фраза, которая подскажет мне, что ты не просто брюзжишь, стоя там в коридоре.

— Такао...

— «Сдохни», ага, я помню.

— Я собирался сказать, что не буду петь гимны и «стоять на стреме», вот что. Но твой вариант мне тоже нравится, — Мидорима трет ладонь. Кожа неприятно зудит. — Интересно, есть ли где-нибудь поблизости круглосуточные бани?

— Просто подожди, Шин-чан.

Такао выныривает из комнаты, и Мидорима выходит за ним, закрывает за собой дверь. Гостиница в этот час похожа на рекламный плакат к кайдану. В пустоте коридора копятся по углам густые тени, гнездятся под потолком. Тишина дышит намеками на звуки, приглушенными шорохами. Люди слишком шумные существа, даже когда спят. Они храпят, сопят, возятся и чешутся.

В одной комнате Мидорима вообще может спать только с Такао. Наверное, обо всем этом стоило задуматься уже давно.

По коридору тихонько шуршит старичок-уборщик с ведром. «Какого черта он не спит в три часа ночи?» — хочется спросить Мидориме.

Какого там черта вообще задумал Такао? Старичок с любопытством смотрит на него из-под реденьких белых бровей. Маленькое лицо морщится, собираясь в складки. Только через секунду до Мидоримы доходит, что это улыбка.

— Вот уж не знал, что у таких молодых людей бывает бессонница, — говорит уборщик, и его ведро позвякивает, пока он обходит Мидориму. — Собрались прогуляться?

Мидорима не думает ни секунды. Он и сам не знает, почему именно эта фраза приходит ему на ум первой.

— Простите, я тороплюсь, вот что. Презервативы закончились, — громогласно объявляет он и, не глядя на старичка, торопливо выскальзывает из коридора к стойке ресепшна. Такао почти вываливается ему навстречу. Глаза у него светлые и шальные и почти светятся в темноте. Жесткие пальцы смыкаются на запястье Мидоримы и тянут его прочь, в другое ответвление коридора, куда-то в сторону от их крыла. Задыхаясь, они бегут по коридору мимо мелькающих дверей. Наконец, Такао тормозит, но руку не отпускает, только сжимает сильнее.

— Почему это? — хрипит он, пытаясь отдышаться. — В мире миллионы идиотских фраз, Шин-чан, почему из всех ты выбрал именно эту?

— Заткнись, Такао. Лучше объясни, что ты там делал?

Такао ухмыляется, и улыбка эта сверкает разом и на губах, и во всех его чертах, и в глазах. Мидориме хочется закрыть глаза. Опустить веки, а сверху надавить ладонью, чтобы осталась только темнота. Сунув руку в карман, Такао шарит там, позвякивая чем-то, а потом протягивает это на раскрытой ладони.

Это ключ.

Потертая темная бирка потрескалась, иероглифы почти не разобрать, колечко немного погнуто. Ключ явно не от номера, те — чистые, с новыми пластиковыми бирками.

— Что это?

Такао кивает на дверь, возле которой они стоят. Только теперь Мидорима замечает, что они торчат на пятачке перед запертой ванной. В этой части отеля совсем тихо, даже лампочки горят через одну.

— Ты украл для меня ключ от ванной? Такао, ты ненормальный, вот что.

— Ты тоже, — отзывается он и сует ключ в замочную скважину.

— Если нас поймают, выселят ко всем чертям, вот что, — говорит Мидорима. Такао, возящийся с замком, почти прижимается к нему боком. От него все еще едва уловимо тянет потом и сексом. — Хорошо если в полицию не сдадут.

— Тогда нам остается только сделать все очень быстро. — Он открывает, наконец, дверь и включает свет внутри. — И очень тихо.

Почему-то от этих слов Мидориму изнутри окатывает жаром.

Он колеблется лишь секунду, а потом закрывает за собой дверь, переступает босыми пятками по холодному кафелю. Лампочка тускло освещает ночную ванную, ряды кранов и пустой бассейн. Такао внимательно и серьезно глядит на Мидориму поверх своей обычной улыбки. Все это смешивается, переплетается и создает странное сюрреалистическое ощущение. Оно стискивает грудь и забивается комком в горло. Мидорима проводит ладонью по лицу, будто желая стереть остатки недавнего сна.

Но Такао никуда не девается. Выворачивается из одежды, продолжая поглядывать.

Мидорима тоже принимается раздеваться.

— Я мыло захватил, — жизнерадостно сообщает Такао, и душный спазм отступает.

Вода по ночному времени течет едва теплая, но Мидориме наплевать, он торопливо отмывается, соскребая с себя пот, усталость и свою неожиданную растерянность. Теперь, за пределами комнаты, за пределами футона, он вдруг обнаружил, что не знает, как вести себя, что изменилось. То, что разговоры выходят совершенно такими же, сбивает с толку.

Мидорима подставляет голову под воду, жмурясь, чувствуя, как текут по спине, по лицу и шее струйки воды.

— Когда ты моешься, у тебя такое сосредоточенное выражение, как будто у тебя в руках вот-вот бомба рванет. — Такао смеется. С его волос капает, по груди и животу течет вода. Мидорима ловит свой взгляд слишком поздно, когда он скользит уже вдоль бедра. Такао стоит, чуть расставив ноги — гладкий, гибкий, уверенный.

— Тебе бы стоило серьезнее отнестись к этому, вот что. Знаешь ли ты, что каждый день касаешься...

— О боже, Шин-чан, я не хочу этого знать!

— ...дверных ручек, кнопок телефона, на клавиатуре твоего ноутбука — тридцать три миллиона бактерий, вот что. А во рту человека...

Такао зажимает уши ладонями.

— Я не слушаю, видишь, Шин-чан, я не слышу, что ты говоришь!

— ...их около пяти миллиардов, вот что. И когда ты целуешь кого-то, происходит обмен микрофлорой.

— Ла-ла-ла-ла-ла! Я же сказал, что не слушаю! Ла-ла-ла! — Такао мотает головой, насмешливо поглядывая на Мидориму. Все он, конечно, прекрасно слышит, просто ему нравится издеваться.

— Прекрати, Такао. Хочешь, чтобы кто-нибудь пришел проверить, что здесь творится? — говорит Мидорима и снова наклоняет голову под струю воды.

— На самом деле просто не хочу наблюдать, как ты взбираешься на любимого конька. Это невыносимо. Я терплю эту велорикшу, потому что ты не можешь ездить в поезде с его грязными перилами и пассажирами, наверняка зараженными смертельными вирусами. Но это уже слишком. В прошлый раз ты три часа рассказывал о какой-то черной плесени.

— Это не просто «какая-то там черная плесень», вот что, — Мидорима аж подается вперед. — Нет, в самом деле, как ты мог не запомнить...

— Ла-ла-ла-ла! Не слышу!

— Такао!

— Ничего не слышу, ясно тебе?! — он вертит головой.

— Ну ладно, — Мидорима по новой намыливает плечи. — Хорошо, вот что, я не буду рассказывать тебе о видах плесени, микробах и амебной дизентерии. Сегодня.

На самом деле, у него уже слипаются глаза. Даже то, что Такао мельтешит перед глазами и продолжает что-то болтать, не очень-то помогает. Мидорима смывает с кожи мыльную пену, скользя пятками по кафелю. Конечно, все уже давно чистое, но почему-то эта болтовня, привычные пикировки успокаивают Мидориму. Ему так уютно сидеть и слушать Такао, почти не разбирая слов.

Наверное, лежа там, в гулкой темноте, Мидорима все-таки испытал короткий приступ паники от мысли, что секс, может статься, разрушит эту легкость.

Не то чтобы он настолько привык к обществу Такао.

Да нет, что там, — привык, конечно.

На макушку шлепается полотенце.

— Еще раз, и ты смоешь всю свою кожу к чертям, Шин-чан. Пойдем уже, — говорит Такао.

— Придурок, вот что. Это чистое полотенце? — Мидорима приподнимает уголок. Такао в ответ только закатывает глаза.

— Мне еще ключ надо подложить обратно, между прочим.

Он псих. Ну кому вообще может прийти в голову выкрасть из шкафчика ключи от гостиничной ванной, чтобы Мидорима мог помыться среди ночи? Сюжет для бредового анекдота, ни больше, ни меньше. Наверное, то же самое Такао мог бы сказать о некоторых привычках самого Мидоримы.

Поднявшись со скамеечки, он торопливо вытирается.

Натягивать шорты на влажную кожу неудобно и неприятно. Майка прилипает к телу, и Мидорима немного мерзнет от сквозняка в коридоре. Такао бредет впереди, притормаживает на каждом повороте коридора, проверяет, нет ли кого-то из служащих или постояльцев, поджидает. Его глаза выцеливают Мидориму. Тот чувствует, как Такао смотрит на его грудь, на соски, заметные сквозь мокрую ткань, твердые от предутренней прохлады.

Взгляды обжигают.

— О, да ты, должно быть, шутишь, вот что! — говорит Мидорима, поймав очередной.

Такао только пожимает плечами, а потом исчезает где-то в стороне ресепшна. На этот раз он возвращается куда быстрее, да и старичок-уборщик не появляется.

Мидорима обращается мысленно ко всем богам, чтобы не встречать его до самого отъезда. В конце концов, они будут пропадать на тренировках до самой ночи. А если что, всегда можно притвориться собственным братом-близнецом с кансайским акцентом. Эту идею Мидорима подсмотрел у Такао, тот проворачивал ее время от времени. В самом начале первого года умудрился даже одурачить одноклассников. Еще два месяца все думали, что у Такао Казунари и правда есть брат. «Как это зачем, Шин-чан? Ради лулзов, конечно», — объяснил потом Такао.

Если бы Мидорима не видел своими глазами, никогда бы не поверил, что такое вообще может сработать. В тот день в школе его слабая вера в умственные способности людей была разрушена окончательно.

Так что теперь, если встретит старичка, он посмотрит эдак с прищуром и заметит, растягивая слова:

— Должно быть, вы встретили моего непутевого братца. Совершенно безответственный человек.

Такао несколько томительно долгих минут возится с ключами, а потом они вваливаются в номер. Футоны все так же разворошены, похожи на двух выпотрошенных зверей — бессильно раскинутые, распростертые, неровные. Мидорима морщится и выравнивает свой по стыку татами, разглаживает простыни и поправляет подушку.

— Шин-чан, ты не пробовал носить с собой рулетку, чтобы раскладывать свою постель действительно идеально? — спрашивает Такао и ерошит мокрые волосы, пропускает их сквозь пальцы, разделяя слипшиеся пряди

— Такао, прекрати, вот что. — Мидорима забирается под одеяло. Оно пахнет чистотой и совсем немножко, призрачно-неуловимо — чужой кожей. — Выключай уже свет.

Щелкает шнурок. Темнота обрушивается из углов, как черная душная волна, накатывает на футон Мидоримы и обнимает его руки, которые он складывает поверх одеяла, когда спит. Долгую минуту слышна какая-то возня, шорохи простыней и татами. Мидорима лежит, покачиваясь в чернильных волнах темноты, а потом его футон прогибается, одеяло приподнимается. Такао проскальзывает внутрь, притирается сразу всем телом, возится, упираясь в Мидориму коленками, локтями, плечом.

— Какого черта, вот что? — хрипло спрашивает он.

— Я не могу там спать, — шепчет Такао в ухо. — Я еще не лег, а у меня начал вставать от одного запаха.

— Идиот, — бормочет Мидорима.

«Убирайся!» — хочет сказать он. А еще: «Как ты посмел?»

Но темнота отступает, остается только мягкая дремота и теплое дыхание Такао. Мидорима чувствует его руки и живот, но эти касания не раздражают.

— Ладно. Не смей закидывать на меня ноги во сне, вот что, — говорит он сонно.

— Это новое правило? — интересуется Такао, уткнувшись ему сзади в шею.

— Завтра запишу.

Утром он просыпается, переплетясь с Такао руками и ногами, но правило все равно записывает.

«Такао Казунари запрещено забрасывать на Мидориму Шинтаро ноги. Без разрешения».

Еще одно правило из тех, которые все равно никогда не соблюдаются.


II. Исключение из правил

Такао чуть подается вперед. Едва заметно, но Мидорима ловит движение и прикрывает глаза. Несколько секунд цепкие светлые глаза еще жгут ему веки.

— Ты уверен, что хочешь? — спрашивает он, сжимая зубы. Кто бы только сказал ему всего несколько месяцев назад, кто бы только сказал... наверное, Мидорима даже не понял бы ни слова, не услышал бы. Его сознание отфильтровало бы такое, не сумело осмыслить как нечто невозможное.

Кто бы мог вообще сказать такое?

Ты, Мидорима Шинтаро, будешь хотеть Такао Казунари до удушающей багровой пелены.

Ты захочешь трогать его. Целовать. Захочешь отсосать ему. И трахнуть его.

— Боже мой, я уже сказал. Да, да, черт побери, Шин-чан, сколько раз я еще должен говорить «да»?

— Пока я не увижу, что ты перестал нервничать, вот что, — говорит Мидорима тихо.

— Боже, Шин-чан, конечно я буду нервничать, это же моя задница, в конце концов. — Такао комкает покрывало одной рукой. — А у тебя большой.

Он облизывает губы снова и снова, пока они не начинают влажно блестеть. Мидорима снова прикрывает глаза. Ему нужна очень холодная голова сегодня.

— Я читал, что при правильной подготовке никаких проблем быть не должно, — сообщает он. — Видеопособие это подтверждает, вот что.

— Ты читал? Ты читал, Шин-чан? — Такао зажимает рот ладонью, из-под нее доносится только сдавленное кхеканье: не то подавился, не то ржет. А может, и то и другое. Такао вообще любитель реагировать чересчур эмоционально. — Подожди-ка, давай уточним. Ты читал про анальный секс и смотрел порно?

— Не думаю, что это можно назвать порно. — Мидорима качает головой. — Это скорее образовательное видео.

Такао невнятно всхлипывает.

— Образовательное видео о том, как присунуть другому парню?

— Там был голос лектора, вот что, — сообщает Мидорима. — Любое видео, в котором есть голос лектора, автоматически считается общеобразовательным. Почему я должен объяснять такие элементарные вещи?

Вид у Такао взъерошенный, глаза блестят. Мидориме неудержимо хочется потянуть его на себя, прижаться боком к изгибу спины. Теперь-то Мидорима уже знает, какой Такао горячий, какие у него мягкие губы и сильные пальцы.

От этого знания ему точно не становится легче, совсем не становится.

— То есть, если я начитаю текст лектора в каких-нибудь «Горячих цыпочках в женской общаге 6» и выложу в сеть, это станет образовательной программой?

— У тебя есть видео с названием «Горячие цыпочки в женской общаге 6»? — Мидорима смотрит на него, но может думать только о том, как Такао сидит вот так же на своей постели, подвернув ногу, раздвинув бедра и сжав член в кулаке. Как он наклоняется вперед, чтобы лучше видеть происходящее на экране.

— Шин-чан, мне шестнадцать, чего у меня только нет!

— Знаешь, пожалуй, я больше не буду трогать твой ноутбук без медицинских перчаток.

Такао смеется, откинувшись на подушки, а потом глядит из-под ресниц неожиданно остро и колко.

— Какой же ты все-таки восхитительный сноб, Шин-чан, — говорит он и прибавляет тише: — Я говорил тебе, какой ты охренительный?

— Всего-то пару сотен раз, — отвечает Мидорима, стараясь, чтобы прозвучало спокойно, но поздно — голос низкий и хриплый. В груди горячо и тесно. — Ты вообще слишком много разговариваешь, вот что.

— С тобой по-другому нельзя, Шин-чан. — Такао разводит руками. — Иначе ты...

Именно в этот момент Мидорима ловит его за запястье, тянет на себя, накрывая ладонью затылок. Не так уж много времени потребовалось, чтобы Мидорима привык целовать его, не задыхаясь от неправильности происходящего — только от возбуждения.

Язык Такао, горячий и гладкий, скользит по губам, оставляя привкус колы. Мидорима вылизывает его сладкий горячий рот, чувствуя, как медленно, со скрипом отъезжает крыша.

О, холодная голова. Ну конечно же.

Как будто с Такао Казунари такое возможно.

Мидорима прихватывает зубами его губы, чуть сжимает — Такао нравится немного боли, он вообще чувствительный, его начинает потряхивать, если чуть провести ногтями по его спине под футболкой. Они целуются, пока руки не начинают дрожать, пока под веками не воцаряется кипящая темнота. Пока не заканчивается воздух.

И даже тогда Мидорима медлит долгую секунду, прежде чем оторваться.

Такао обжигающе захлебывается дыханием ему в шею. Взгляд Мидоримы выхватывает его приоткрытые яркие, блестящие от слюны губы, его расфокусированные глаза с черными расширенными зрачками, красные пятна на щеках.

— Ты почистил зубы, Такао? — спрашивает Мидорима, пробиваясь сквозь головокружение. — Ты знаешь правила...

— О боже, боже, Шин-чан, это не ты, это я однажды задушу тебя подушкой, — хрипит Такао и трет переносицу пальцами. Мидорима отлично знает, у кого он подхватил этот дурацкий жест. — А потом на суде я расскажу, как все было, и вот что я тебе скажу: меня оправдают!

— Так ты почистил зубы?

— Конечно я почистил зубы, я помню правила. Я пил колу только что при тебе.

— Ты знаешь, что сладкие напитки создают благоприятную среду для размножения бакте...

— Заткнись, просто заткнись и поцелуй меня еще раз, — говорит Такао, сминая дрожащими пальцами футболку на его плече.

И Мидорима целует его. Когда ладони Такао поглаживают его шею и затылок, когда язык щекочет чувствительную внутреннюю часть губ, сознание чуть плывет, и все микробы, бактериальные пробы, плесени и амебные инфекции уплывают куда-то в сторону, превращаются в невнятный белый шум.

Все правила идут нахрен, все правила — не настоящие, они не могут касаться Такао Казунари.

Такао жарко выдыхает ему в губы, гладит кончиками пальцев виски, лоб, обводит щеки, будто слепец, будто никогда не видел Мидориму или, может, никогда не увидит больше, и стремится запомнить до мельчайших деталей.

— А ты готов, Шин-чан? — голос слабый, тихий, но он проникает под кожу и остается там, как жало.

— Я же сказал, что читал литературу, вот что.

— Я не об этом спрашиваю, и ты отлично это понял, — Такао всматривается в него. Мидориме становится жарко и неуютно под этим твердым внимательным взглядом. Вся его неуверенность, все сомнения разом лезут наружу, будто даже не жало внутри, а скальпель. Мидориму разъяли, раскрыли настежь, изучили и взвесили.

Такао знает его слишком хорошо.

— Я не собираюсь идти на попятную, если тебя это интересует.

— Лучше мы сейчас пойдем на попятную и подождем еще, чем все испортим. Шин-чан, мне нравится то, что мы делаем, правда. Мне хорошо, ох, мне чертовски хорошо. Я знаю твои границы, и если ты пока не можешь их переступить, я не буду настаивать, ладно?

Мидорима молчит почти минуту. Мысли щелкают в голове, как костяшки счет — гулкие, ровные, четкие.

— Ты слишком много говоришь, Такао, — сообщает он наконец. — Просто заткнись и поцелуй меня, вот что.

И они целуются снова. Губы ватные, онемевшие, Мидорима чувствует, как их покалывает иголочками, и сильнее тянет Такао на себя.

От него пахнет колой и свежим шампунем. Волосы даже еще чуть влажные. Скользя языком по подрагивающей шее, Мидорима чувствует легкий аромат фруктового мыла и совсем слабый — кожи под ним.

Такао шарит ладонями по его груди, животу — Мидорима чувствует его горячие пальцы сквозь ткань, — нашаривает край футболки. Подушечки скользят между ним и поясом джинсов, трогают голую кожу. Каждое касание — как удар током. Мидориму встряхивает, выворачивает подрагивающим нутром наружу. С Такао всегда так. Мидорима чувствует себя слишком открытым. Уязвимым.

Задыхаясь, он прихватывает губами кожу шеи Такао. Прижатый пульс бьется прямо в кончик языка. Такао вздрагивает и тянет футболку Мидоримы вверх, ведет горячими ладонями по бокам, щекотно оглаживает ребра, задирая ткань все выше и выше. Холодок покусывает голую спину Мидоримы. Такао не торопится.

— Мне нравится наблюдать за тобой, Шин-чан, — говорит он. — Нравится смотреть, как меняется твое лицо, как стекает это я-ненавижу-человечество-сдохните-все выражение. Ты бы видел себя сейчас, я мог бы кончить, просто глядя, как ты облизываешь губы и смотришь вот так, будто не можешь сосредоточиться на чем-то одном.

— Такао...

— Я уже говорил, что не заткнусь?

— О, всего пару тысяч раз, вот что, — отвечает Мидорима и выворачивается из футболки.

— И еще столько же скажу. — Такао ерзает на месте, его бедра чуть напрягаются под джинсами. Мидорима видит, что у него уже стоит, да и у самого джинсы болезненно давят на головку. Хочется расстегнуть молнию. Хочется потереться о жесткую ткань изнутри. Такао торопливо стягивает свою майку.

Мидорима в очередной раз залипает на его груди, на выступающих мышцах, на животе, который напрягается, когда Такао отбрасывает скомканную футболку.

Секунду они смотрят друг на друга. Мидорима чувствует, как Такао разглядывает его плечи, шею, соски. Взгляд такой тяжелый, жадный, полновесный, что скользит по коже, словно горячая ладонь. Наверное, у самого Мидоримы такой же.

А потом их бросает друг к другу, они сталкиваются ладонями, плечами, губами и зубами, целуются жадно, отчаянно. Пальцы переплетаются, пока Такао вжимается в Мидориму всем телом, бедрами, пахом, трется стоящим членом через жесткую ткань.

— Блядь, не могу больше, Шин-чан, я правда сейчас кончу прямо в штаны, — хрипит он, дергает Мидориму за пояс джинсов, и они принимаются расстегивать их друг на друге. Такао скатывается с кровати, стягивает штанину, прыгая на одной ноге. Мидорима следит одним глазом за его нелепыми движениями. Он и сам никак не может раздеться, пятки скользят по покрывалу.

Ему отчаянно хочется потянуть Такао, уронить его на себя, прижаться пахом к паху и тереться, задыхаясь, кусая его шею, сжимая задницу в ладонях, пока все не поплывет перед глазами.

Холодная голова.

Ему нужна была холодная голова.

Такао смотрит на него совершенно пьяными глазами, хотя ничего крепче колы в комнате нету. У Мидоримы шумит в ушах.

«Надо притормозить», — хочет сказать он.

— Такао... иди сюда, — произносит вместо того.

И Такао шагает к постели, скользит ближе и ближе, пока воздух между ними выгорает дотла, до сосущей вакуумной пустоты, и в этой пустоте их смешивает, руки и ноги переплетаются, тела почти врастают друг в друга. Горячий рот Такао сжимается на соске, опрокидывая Мидориму в бездну. Он выдыхает с хрипом, стонет в сжатые зубы.

Слюна стынет на коже, и холод, смешиваясь с жаром, возбуждает еще сильнее. Мидориму больше не раздражает это ощущение. В конце концов, после он сможет пойти в душ. У Такао в ванной теперь всегда есть антибактериальное мыло и баллончик дезинфицирующего средства с дозатором.

Иногда после секса Мидорима даже позволяет себе немного полежать рядом с расслабленным горячим Такао, прежде чем торопиться в ванную. Три минуты, ни больше, ни меньше. В конце концов, правила допускают определенные компромиссы.

В разумных пределах.

Например, в пределах от макушки до пяток Такао, которого хочется изучить пальцами, губами, языком. Мидорима покусывает его шею, чувствуя, как член Такао трется о живот, размазывая по коже смазку.

Когда Мидорима накрывает ладонью его поясницу и давит, заставляя прижаться плотнее, резче, Такао, не сдерживаясь, стонет в голос. Его плечи подрагивают, неловко елозящий локоть то и дело тыкается под ребра, но Мидориме наплевать. Собственный член то и дело проходится по бедру Такао, и от этого дразнящего скольжения кожи по коже перед глазами пляшут черные точки.

— Шин-чан, — бормочет Такао, и Мидорима слышит его голос приглушенно, как сквозь вату. — Шин-чан, как же я хочу тебя. Мне шестнадцать, черт побери, да я все время хочу, но я не думал, что можно... так. Я каждый раз думаю, что отключусь просто.

— Ты ненормальный, вот что, — выдыхает Мидорима, его пальцы сжимают сосок Такао, ведут вдоль бока.

— Нет, это ты ненормальный. Охуенный... еще, пожалуйста, еще, — произносит он, — Шин-чан, я думал тогда, после лагеря мне станет легче. Я правда думал. Но теперь у меня встает постоянно. Когда мы играем. И на уроках тоже.

Мидорима старается — целую минуту старается! — не представлять, как Такао сидит на уроке, стискивая зубы и ерзая на месте. Как его пальцы конвульсивно сжимаются на краю парты, как сейчас на плече Мидоримы.

В последнее время у него вообще слишком богатая фантазия.

Мидорима еще плотнее вжимает Такао в себя и подается вперед. Они сидят плотно, колени Такао сжимают его бедра. Дыхания смешиваются. Такое легкое прикосновение — Мидорима чувствует дуновения губами.

Ему щекотно, ему головокружительно.

Он пьян. Совершенно точно пьян.

Зависнув между ощущением чужого дыхания и поцелуем, Мидорима протискивает ладонь между их телами, сгибается, чуть отстраняется, чтобы облегчить себе доступ. Можно протянуть еще немного. Можно трогать Такао, пока его глаза не станут прозрачными, совершенно белыми. Можно позволить ему касаться себя. Мидорима отлично знает свои границы, они оба их знают, хотя все еще продолжают нащупывать — вслепую, в темноте. Можно очень много.

Но от одного вида, как Такао жадно дышит приоткрытым ртом, у Мидоримы двоится в глазах. Их члены касаются друг друга, головки соскальзывают. Смазка смешивается, как их дыхание.

Мидорима сжимает сразу обе головки, ведет вверх-вниз.

Сквозь сдавленный стон он слышит что-то невнятное. Такао слишком много болтает. В классе, на тренировках, во время игры или просмотра кино. В постели тоже. Словно его горло онемеет, ссохнется и срастется, если он хоть пять минут проведет в тишине.

— Охренеть, — бормочет он, — Шин-чан, охренеть же.

И Мидорима согласен с ним. Это «охренеть» и «о боже, да, еще!» тоже. Все и сразу, если все обрывочные фразы Такао наложить друг на друга, смешать воедино — только тогда они смогут передать, насколько же это хорошо. Мидориму трясет, а может, трясет Такао, но дрожь тоже общая, как воздух, как удовольствие.

Пальцы соскальзывают, головки членов мокрые от смазки. Она выступает и выступает, Мидориму это сводит с ума, он снова и снова проводит по ним большим пальцем, пока его рука, складки натянутой кожи и выступающие вены не начинают блестеть.

Движения выходят неловкими и рваными. Такао ерзает на коленях Мидоримы, подается бедрами вперед, мокрые черные пряди облепили его лоб и скулы. Он немного мотает головой из стороны в сторону, словно пытается успокоиться, сосредоточиться, прийти в себя. Каждый раз при взгляде в это белое сияющее лицо у Мидоримы коротко сводит живот, дергает куда-то вверх в нелепом ощущении падения. Секунду он летит в пропасть, в светлые бешеные глаза, так, как проваливаются на грани сна.

В такие моменты мозг отключается, считает, что умирает, и посылает нервный импульс по всему телу, пытаясь запустить сердце.

Наверное, сейчас тот же убойный коктейль раз за разом прокатывается по венам Мидоримы. Все бесполезно, пусть сердце грохочет прямо в горло, вбивается под язык, пусть руки сводит жесткой дрожью — голова пуста. Ни единой мысли, только гулкая темная пустота.

И Мидорима наклоняется вперед, позволяет себе упасть окончательно. Накрыв ладонью затылок Такао, зарывшись пальцами в его влажные волосы, Мидорима тянет бездну на себя. Он прижимается к Такао, упирается лбом в его лоб. Теперь прозрачные глаза с дулами зрачков занимают весь его мир. Мидорима смотрит в них — жадно, бездумно — и двигает рукой, все сильнее сжимая пальцы.

В ушах не шумит уже — грохочет. В вакууме между ними выгорают последние молекулы воздуха, ничего нет, только жар, только эта чертова сосущая пустота, которая сдавливает тела, сжимает их в единый комок — мокрый, задыхающийся, трясущийся. Раскаленный.

— Шин-чан! — вскрик обжигает губы Мидоримы, но он уже почти не чувствует этого, стиснув зубы, он старается не орать, только вминается всем телом в Такао. Сперма заливает пальцы, размазывается между их животами, выплескиваясь и смешиваясь снова и снова.

Такао наваливается, почти сползает вдоль тела Мидоримы, и они растягиваются на постели — все еще смятые, сплавленные воедино в выгоревшей пустоте.

— Ладно, — бормочет Такао хрипло и невнятно. — Кажется, теперь у меня будет еще больше проблем на уроках.

Мидориме жизненно необходимо сказать «Тебе обязательно говорить об этом через минуту после оргазма?» или хотя бы «Заткнись, Такао». Но язык не слушается. Тело такое ватное, чужое и непослушное, что Мидорима не уверен даже, что у него все еще есть горло.

Член вот точно есть — все еще пульсирует, отзываясь тянущим чувством в животе. Горло – кто знает?

Так что Мидорима молчит и ловит воздух сухими губами, пока Такао не наклоняется и не целует его таким же спекшимся ртом. Поцелуй солоноватый. Легкий, почти целомудренный, но Мидорима прикрывает глаза, потому что ему кажется, что Такао просунул руку ему в голову и потрогал что-то слишком уязвимое и нежное.

— Такао, ты можешь хоть минуту полежать спокойно? — говорит он слабым голосом.

— Зачем? — Такао кашляет, вздрагивая плечами, и только через несколько секунд до Мидоримы доходит, что он просто смеется.

— Потому что у меня сердце сейчас остановится, вот что, — признается Мидорима, пульс все мечется под языком, будто он взял в рот живую птицу, и теперь она пытается выбраться наружу.

— Боже, Шин-чан, — Такао снова заходится слабым сухим смехом, — иногда мне кажется, что я трахаюсь с каким-то стариком. Особенно в тот раз, когда ты сказал, что ложишься спать в десять.

— Здоровый сон имеет огромное значение для...

— О, я с первого раза понял. Но десять часов, в самом деле? Тебе же семнадцать, а не семьдесят.

Мидорима морщится ему в макушку. Даже макушка у Такао наглая и раздражающая. Волосы лезут в нос.

— Здоровый образ жизни от возраста не зависит, вот что.

У Мидоримы все еще жарко сводит бедра и мокрые лопатки, но три минуты почти истекли, и он неловко ворочается в постели. Такао улыбается ему в плечо — Мидорима чувствует его губы кожей. Издевательски он там усмехается.

Да, чертовски, конечно же, полезный скилл: определять на ощупь характер улыбки Такао Казунари. О таком только мечтать можно — очень в жизни пригодится.

— Правило трех минут? — спрашивает тот и облизывается, задевая языком плечо Мидоримы.

— Вот именно.

— Мы еще даже не сделали то, что собирались, — Такао переворачивается на спину. Его живот и пах блестят от потеков спермы, на плече, груди, шее — россыпь красноватых отметин. Мидорима не помнит, как оставлял их, но от одного вида у него немного сводит пальцы. Они и правда еще не закончили.

Иногда Мидориме кажется, что «еще» в этой фразе лишнее. Не закончили.

Не закончат никогда.

Оцубо надо было предупредить сразу: «Познакомься, Мидорима, это Такао Казунари. Он затащит тебя в ад».

— Ты не хочешь слушать о скорости размножения бактерий в физиологических выделениях, я точно знаю, что ты не хочешь, — говорит Мидорима и вытаскивает салфетку из банки. Они собираются продолжать, так что в душ идти бессмысленно, тут Такао прав.

— Ну надо же, Шин-чан, — Такао изображает умиление, щурясь на него сквозь мокрые ресницы. Чертовски хорошо получается. Так хорошо, что Мидорима задумывается даже, сколько в этом игры. — Мне нужно завести альбом вроде тех, которые делают родители: с фотографиями первых шагов, первого дня рождения и тому подобной хрени. Я назову его «Коммуникативные успехи Шин-чана». Там будет страница «День, когда Шин-чан понял, что не все вокруг параноики». И страница «Шин-чан впервые осознает, что такое разница восприятия». И конечно, «Первая попытка Шин-чана спрогнозировать, чего хочет другой человек».

Мидорима опускает ему на голову подушку и вытаскивает еще несколько салфеток, слушая, как возится Такао. Он бурчит за спиной, ворочается, тоже тянется за салфетками. Его горячая рука скользит по боку. Нарочно или нет — с Такао никогда не угадаешь, но Мидориме отчаянно хочется обернуться и заглянуть ему в лицо.

— Я правда хочу этого, — говорит Такао. — Я, наверное, ненормальный, мне всегда мало, я всегда хочу больше. С тобой это так остро, как будто суешь руку крокодилу в пасть и надеешься, что успеешь вытащить раньше, чем она захлопнется. Не могу остановиться, Шин-чан, как чертов адреналиновый наркоман.

Мидорима качает головой, вслушиваясь в его голос. Если бы он не кончил только что, у него бы встал от всех этих слов.

— Ты все время мелешь какую-то чушь, вот что, — замечает он тихо, но Такао кладет ладонь на поясницу, чуть поглаживает пальцами, будто услышал что-то большее.

Да он и услышал, нет никакого сомнения.

Черт бы побрал слишком проницательного Такао Казунари.

— Я говорил тебе, что ты зануда, Шин-чан?

— О, всего-то несколько миллионов раз.

Такао смеется, но его ладонь, тяжелая, горячая, все еще веско давит на кожу — вверх по спине бежит легкое колкое ощущение. Не возбуждение еще, лишь его отзвук.

— Давай просто сделаем это, ладно?

Мидорима все-таки оборачивается. Взгляд у Такао такой же тяжелый, как его ладонь, и такой же горячий. А еще — очень голодный.

— Хорошо, — выталкивает Мидорима сквозь сведенное горло и сует испачканные салфетки в корзинку для мусора. — Да, вот что... сделаем это.

Проскользнув мимо него, Такао неожиданно ловко скатывается с кровати. Он шарится по комнате, вытаскивает какие-то пузырьки и коробочки, шуршит чем-то. В комнате Такао всегда беспорядок, но Мидорима уже на третий визит заметил в нем какую-то странную гармонию, неясную, но очевидную систему. Он продолжает, конечно, говорить «Приберись, Такао», но этот бардак его не раздражает.

— На самом деле, я тоже, можно сказать, готовился, — говорит он и поглядывает на Мидориму искоса.

— Что это?

Мидорима следит, как он выстраивает все на тумбочке. Под ребрами у него засело щекотное предвкушение, смешанное с волнением.

— Здесь все, что нам может пригодиться. Вообще все. Я умею серьезно подходить к делу, Шин-чан, и нечего на меня так смотреть, — Такао перебирает флаконы. — Я подумал, если все будет недостаточно чисто, тебя же удар хватит. Так что тут мирамистин, хлоргексидин, твой любимый дезинфицирующий спрей. Я думал купить концентрат, как для медицинских учреждений, но решил, что это слишком. Нет, я знаю, с тобой ничего и никогда не бывает слишком, но у них фасовка только в канистрах по пять литров, я даже не знаю, куда я такую засуну, у меня тут не так много места. Еще я нашел гель-смазку с бактерицидным эффектом. И презервативы.

— О, — Мидорима смотрит на Такао. Взгляд у того очень мягкий и немного растерянный. — Я вижу, ты и вправду предусмотрел все.

От этого разговора его сковывает странное ощущение. Они уже не раз сидели вот так на кровати в комнате Такао или Мидоримы, но сейчас от каждого слова, от каждого взгляда накатывает особенная, острая до безумия новизна.

Мидориме кажется вдруг на долгую секунду, что он снова открывает глаза в темноте, чтобы увидеть Такао. Впервые.

Под ребрами сжимается и пульсирует горячий комок.

Подняв руку, Мидорима тянется к Такао — ему жизненно необходимо потрогать его сейчас. И он может это сделать. Ему больше не нужно правило «Избегать случайных прикосновений к Такао Казунари», уже восемь недель не нужно, как и множество других правил. Мидорима избавляется от них постепенно, как от шелухи, как от слоящегося отмершего панциря. Это болезненно. Некоторые правила Мидорима отпускает совсем, содрогаясь от ощущения собственной беззащитности, некоторые подменяет новыми.

Такао отметает их одним насмешливым взглядом.

В самом начале Мидорима пытался установить строгое расписание для занятий сексом.

— Вот что, пусть будет пятница, — сказал он тогда. Такао сидел напротив, положив подбородок на сложенные руки, и от вида его приоткрытого рта желудок Мидоримы каждый раз делал кульбит.

— Один раз в неделю? — Такао засмеялся. — Ты шутишь, Шин-чан? Мы же не десять лет в браке.

— Среда и пятница, — предложил Мидорима.

— Попробуй еще раз.

— Плюс каждое второе воскресенье? — пожалуй, это было крайней уступкой, какую мог предложить Мидорима. Такао плевать хотел на всякие там крайние уступки. Ему и на жесткое планирование было плевать: когда звонил будильник, Такао нажимал кнопку «отложить» и спал еще десять минут.

— Приходи сегодня, — он подался вперед, и кончик его языка быстро скользнул по губам.

Мидорима только кивнул, не доверяя своему голосу.

С тех пор его жизнь превратилась хаос.

«Давай сегодня» — два слова, которые заставляют его задыхаться. Два слова, на которые он не может ответить обычным «Такао, прекрати». Его ведет всего от двух коротких тихих слов.

— Шин-чан, — говорит Такао и подается навстречу его ладони, кожа встречается с кожей на полпути, раньше, чем Мидорима ожидал, раньше, чем он был готов. Пальцы соскальзывают по чуть влажному плечу. Мидорима гладит его грудь, чувствуя, как учащается дыхание, трет сосок. Такао втягивает воздух сквозь зубы. Он выглядит удивительно раскрытым сейчас, Мидориме даже кажется, что пальцы в любой момент могут провалиться сквозь кожу, проникнуть глубже. Такао течет под его руками, почти падает на постель, коротко поглядывая исподлобья, снова облизывает губы. — Я пробовал сам, из любопытства, но получилась какая-то херня. Парни в этих роликах вечно кончают радугой. Но как-то оно... никак.

Мидорима пялится в бежевую стену. Считает по кругу ручки у комода. Все, что надо — отключить ко всем чертям воображение. Просто вырубить, как заевший проигрыватель, чтобы оно перестало крутить одну и ту же картинку. Такао, который, изгибаясь на постели, растягивает себя пальцами, — слишком мощная штука для мозгов Мидоримы Шинтаро. Нейроны перегорают, кажется, из ушей вот-вот повалит дым.

— Возможно, ты сделал что-то неправильно, вот что, — говорит Мидорима и тянет к себе свою сумку. — Я принес учебник.

— Ты не только смотрел видеопособия, — Такао беспомощно запрокидывает голову на подушку. — Ты купил книжку! Хотел бы я видеть эту картину.

— Ничего особенного. Просто зашел, выбрал и купил.

— О боги, Шин-чан, — Такао щурится. — Ты даже не представляешь, как выглядишь с этим своим суровым отрешенным ебалом. И ты стоял перед полкой с книгами и... ну, выбирал!

— У тебя встает.

— Да я кончить готов иногда, когда ты мне химию объясняешь. А тут такая картинка.

Ладно, стоит признать: воображение у них обоих работает отлично. И все остальное тоже — они подростки, в конце концов. От этого странного разговора Мидорима и сам заводится. Горло сжимается, когда он смотрит на распластанного Такао — белого на темном покрывале.

Мидорима сжимает ладонью корешок книги. Открывает, пролистывает несколько страниц и тут же снова захлопывает.

— Здесь все подробно описано. Не вижу причины, чтобы у нас не получилось, вот что, — говорит он.

Такао косится на него и на учебник.

— Учти, я не стану держать его, чтобы тебе было удобно сверяться, пока ты меня трахаешь.

— Жаль, — замечает Мидорима. — Это было бы удобно.

— О, ну да, конечно, — тянет Такао и давится словами, когда губы Мидоримы сжимаются на его соске. Кожа под языком горячая, тонкая, солоноватая. Мидорима никак не может привыкнуть к этому вкусу, к факту, что он вылизывает чужую грудь. Не в первый раз прикасается ртом к чьей-то потной коже. Даже сама мысль кажется ему абсурдной, но остановиться он не может. Прижимая сосок языком, Мидорима чувствует слабый отзвук пульса и как Такао потряхивает.

Его ладонь скользит по загривку, шее, затылку. Пальцы нетвердые, неловкие. Подрагивают.

Мидорима закрывает глаза, впитывает это прикосновение всем телом, позволяет себе на секунду поплыть под ними. Когда жесткие подушечки перебирают его волосы, под веками катятся багровые вспышки.

Такао тянет его вверх, на себя, и Мидорима угадывает, чувствует поцелуй раньше, чем губы соприкасаются. Губы сухие и безвкусные — никакой соли, Такао слишком часто облизывает их. Его подвижный горячий язык толкается в рот Мидориме и тут же отступает. Они больше не торопятся, поцелуй медленный, даже немного рассеянный, и отчего-то именно это убеждает Мидориму, что они оба действительно готовы.

Он лижет уголок губ Такао, поглаживая его бок, трет большим пальцем выступающую косточку на бедре, ведет ладонью ниже, до согнутого колена.

— Ты хочешь, чтобы я кончил еще раз? — Такао щурится, выцеливает Мидориму расфокусированными светлыми глазами. Его теперь уже мокрый приоткрытый рот выталкивает звуки с некоторым трудом. Слова вплетены в горячие выдохи. Мидорима ловит каждое, почти касаясь нижней губы Такао.

— В книге написано, ты должен достаточно возбудиться, чтобы расслабиться, вот что.

Вблизи видно, что в светлой сероватой радужке Такао рассыпаны желтые крапинки, а вокруг темного наружного кольца еще одно — густо-синее. Под слипшимися от пота ресницами мечутся черные зрачки, следят за руками Мидоримы, которые сжимают и трут соски, и тут же закатываются под веко. Остается только синяя полоска и чуть-чуть радужки.

Мидорима немного задыхается от этого зрелища, а еще от того, как стискивается на миг рот — губ почти не видно, только жесткая искаженная линия. У Такао ужасно выразительное лицо. Мидориму всегда раздражали его гримасы, но теперь, когда каждое ощущение отражается на нем, отпечатывается в морщинках между бровей и возле носа, в изгибах рта, в мягкой линии подбородка, все это только возбуждает сильнее.

— Знаешь, раньше я думал, перестаешь ли ты хоть иногда говорить это свое «вот что», — бормочет Такао, приподнимаясь на локтях. — Но потом ты, когда кончал, простонал что-то вроде «да, еще, вот что», и вопросов не осталось.

— Знаешь, — в тон ему отвечает Мидорима и кладет ладонь ему на живот, — раньше я думал, перестаешь ли ты хоть когда-нибудь говорить. Я вообще недооценивал людей тогда.

— Иногда я все-таки молчу. Например, ночью...

Мышцы под рукой подрагивают, когда Мидорима поглаживает их кончиками пальцев.

— Не обольщайся, Такао. Ты даже во сне что-то бормочешь, вот что, — Мидорима трогает его бедра, колени. Такао раздвигает ноги, ерзает задницей по покрывалу. У него стоит, головка блестит от смазки. Когда член сокращается, подрагивает, капли стекают на живот.

— На уроках, — предполагает Такао и стискивает ткань в кулаках, когда Мидорима гладит его под коленкой. Кожа там особенно чувствительная. Может быть щекотно, а может — хорошо. Смотря как потрогать.

Мидорима знает, как.

— Ты пишешь записки.

— Это не считается, — задыхаясь, говорит Такао. Его бледный лоб весь в мелких бисеринках пота. Мидорима тянется и отводит налипшие влажные пряди, сдвигает их на стороны. Виски остаются в странной вязи черных извилистых линий.

— Нет, считается. Тебе нужно постоянно выплескивать свои мысли на людей.

— Когда это говоришь ты, Шин-чан, звучит ужасно пошло.

— Да, потому что так и есть. Это чистой воды церебральный секс, вот что. Ты имеешь людей в мозги, ты бы поимел таким образом весь мир, дай тебе волю, — Мидорима наклоняется, чтобы поймать ответ губами, когда он только возникнет в горле. Кожа подо ртом подрагивает, натягивается на кадыке — Такао шумно сглатывает.

— Не надо делать из меня злодея, Шин-чан. Я вообще-то ментально моногамен. Меня интересуют только твои мозги, больше ничьи.

Мидорима прикусывает его ухо, сжимает зубы немного сильнее необходимого, отпускает, прикусывает снова, скользя языком по краю раковины. Здесь, за ухом тоже можно почувствовать пульс. Мидорима обводит языком тонкую кожу, прихватывает губами мочку. Такао выгибается, упираясь пятками в покрывало.

— Поэтому мы не можем просто заняться сексом, без всех этих идиотских разговоров? — произносит Мидорима ему на ухо.

— Просто трахаться с постными рожами? — Такао смеется, совсем коротко — сколько хватает дыхания. — Это скучно.

Мидорима чуть отстраняется и трет переносицу. На самом деле вся эта привычная болтовня скорее помогает ему расслабиться, но говорить об этом вслух он точно не собирается.

Как будто в этом есть необходимость.

Такао мотает головой, водит из стороны в сторону, пытаясь, должно быть, немного прийти в себя. Тогда Мидорима накрывает ладонью его член, пропускает сквозь кольцо пальцев и сжимает основание. Такао подбрасывает бедра, мышцы напрягаются, натягиваются на долгую секунду, потом он падает и снова пытается толкнуться Мидориме в руку. Тот ведет вверх-вниз — легко, едва ощутимо.

Разговоры подойдут в качестве фона. Но они здесь не для того.

Голова кружится от этого знания, а еще — от запахов возбуждения, спермы, пота. Часто дыша, Мидорима тянется к своей сумке и вытаскивает пакет. Прозрачный пластик проминается под пальцами, когда Мидорима слишком сильно сжимает его. Штамп «стерильно» ощутимо проскальзывает под подушечками, будто колет их иголочками. Упаковка рвется туго, с трудом. Мидорима вскрывает ее, оставляя на пластике мутноватые пятна смазки, в которой успел испачкать пальцы.

Из пакета он вытаскивает пару тонких медицинских перчаток. Остро пахнет дезинфектантом и новым латексом. Перчатка поскрипывает, пока Мидорима втискивает руку в суховатое эластичное нутро. Такао следит за его действиями, глядит поверх рук, насмешливо надломив брови.

— Перчатки? Серьезно, ты будешь в перчатках?

— Не могу же я делать это без них, — говорит Мидорима.

— Боги, сказал бы мне кто, что в свое первое занятие настоящим сексом я буду чувствовать себя как на приеме у проктолога, — бормочет Такао, закрывая лицо ладонью. — Почему, почему ты такой охуенный, Шин-чан, даже весь этот сумасшедший дом, — он коротко указывает на батарею флаконов, на перчатки в руках Мидоримы, — только еще сильнее действует на меня. Я только еще больше влипаю каждый раз, когда снова обнаруживаю, насколько ты псих.

— Может, все дело в том, что ты тоже сумасшедший, — Мидорима обхватывает его за бедра и тянет на себя, подается ближе, прижимается теснее.

— Да, — произносит Такао еле слышно. — Да, так и есть.

Когда Мидорима снова гладит его член той рукой, что без перчатки, Такао кусает костяшки своих пальцев, забивает вскрик обратно в горло.

В комнате жарко. Может, конечно, Мидориме это только кажется, но пот струится по спине, по плечам, по животу. Все чуть расплывается в дрожащем мареве, даже лицо Такао — мягкое и искаженное. Будто они разлеглись прямо на раскаленном асфальте где-нибудь в полуденной Неваде.

Такао ерзает под ним, подается ближе.

Мидорима уже видел, как он только начинает заводиться, видел возбужденным до предела, видел на грани оргазма. Но никогда — таким. Такао кажется сейчас почти незнакомцем.

Латекс скрипит, когда Мидорима поглаживает тонкую кожу на внутренней стороне бедра. Жар чувствуется даже сквозь преграду. Наверное, перчатка еще холодная, не успела нагреться на руке. Такао вздрагивает, морщит нос.

Мидориме ужасно хочется поцеловать его в этот момент. Он и целует — коротко прихватывает нижнюю губу, лижет и, отстранившись, тянется за смазкой. На самом-то деле не так уж хорошо они подготовились. Стоило хотя бы почитать ее состав и список противопоказаний. Стоило бы обдумать и обсудить, что и как они будут делать. Может, даже составить план. Подробный.

Крышечка оглушительно щелкает в жаркой тишине комнаты.

Наверняка при одном только слове «план» Такао послал бы его ко всем чертям. Легко представить, как он хохочет, наклоняясь и хлопая ладонью по подушке, короткие волоски сзади на шее встают дыбом, под оттопыренным воротом виднеется выступающий седьмой позвонок.

«Скажи, Шин-чан, а в туалет ты тоже ходишь согласно плану?» — сказал бы он непременно. Или что-нибудь подобное, черт его знает, что еще способны выдать мозги Такао Казунари.

А теперь думать поздно. Мидориму ведет, когда он касается скользкими пальцами мошонки, поглаживает, оставляя блестящие влажные следы, трет чувствительную кожу за ней. Сквозь латекс прикосновение выходит приглушенным, едва ощутимым. И все же, когда подушечки обводят анус, и ягодицы Такао напрягаются, Мидориму будто окатывает кипятком. Раз за разом он облизывается, сглатывает, хотя во рту ничего нет, язык сухо слипается с небом, скребет по губам, как наждак.

Мидорима выдавливает еще смазки и снова гладит сжатые мышцы. От тела Такао жарит так сильно, что пальцы обжигает даже через перчатку.

— Черт, холодная, — Такао невнятно шипит, почти срываясь на стон.

— Что?

— Смазка холодная.

— Зато ты горячий, вот что, — Мидорима прикрывает глаза. — Такой горячий, с ума сойти. В книге написано, что в первый раз особенно важно не жалеть смазки, — говорит он, просто чтобы сосредоточиться и выровнять дыхание.

— Вряд ли нужно вылить на меня половину флакона, — бормочет Такао и приподнимает задницу. Его ягодицы блестят. Мидорима смотрит, как сжимается и расслабляется сфинктер, когда на него давят пальцы.

— Точное количество не уточнялось, — говорит он, но голос выходит слишком низким и хриплым. — Лучше использовать больше необходимого, чем меньше.

— Скажи это идиотам, которые превышают дозировку лекарств, например, — Такао ведет головой из стороны в сторону, выворачивает шею, тыкаясь лбом в смятую подушку. Голос звучит невнятно, забитый тканью.

— К фармакологии это не относится, вот что. — Мидорима снова надавливает, мышцы чуть раскрываются. Совсем немного, но Мидориму потряхивает. Он замирает, давая передышку и Такао, и себе. Потом гладит свободной ладонью колено, бедро, накрывает грудь и сжимает сосок. — Чтобы расслабить партнера, рекомендуется сочетать подготовку с другими ласками. Со стимуляцией сосков и члена.

Он обхватывает головку и одновременно проталкивает палец внутрь. Горячие мышцы стискиваются вокруг него. Мидорима пытается представить то же ощущение без преграды латекса. Это одновременно и отвратительно, и возбуждающе до темных кругов перед глазами.

— Ты будешь цитировать мне всю эту чертову книгу?

— А почему бы и нет? — Мидорима трет уздечку большим пальцем, оглаживает Такао изнутри. Тот крупно вздрагивает, снова бодает подушку, что-то полузадушенно в нее хрипит. Дышит так, что ребра выламываются, натягивают кожу над животом.

— Потому что если ты не прекратишь, я тебя пну, — сипло выдыхает он. — У меня коленка как раз удобно лежит

Мидорима в ответ забирает его головку в ладонь, массирует. Сфинктер под пальцами подается, раскрывается все больше, но Такао то и дело сжимается.

— Неприятно? — спрашивает Мидорима, глядя, как судорожно сокращаются мышцы живота. Такао задирает подбородок, видно только немного щеки и мокрую черту ресниц.

— Не очень-то, да, — говорит он, косится на Мидориму и кусает губы. — Все еще не понимаю, что в этом такого. Я имею в виду не дрочку, это-то как раз отлично, а вот пальцы в моей заднице...

Такао двигает бедрами, ерзает немного, будто пытается подладиться к проникновению, почувствовать его по-разному. Его красный раздраженный поцелуями рот коротко искажается, зрачки плывут. Лицо на секунду словно бы смазывается. Мидорима прихватывает его за бедра, поглаживает, не давая больше шевелиться, но Такао и сам уже застыл. Только дышит, морща нос.

— Блядь, вот это было уже совсем больно, — говорит он.

— Не надо было торопиться, вот что.

Кожа Такао под ладонью гладкая, чуть скользкая, пальцы плотно и жарко стиснуты. Это только пальцы, но у Мидоримы гулко стучит в висках. Когда вместо пальцев будет его член, он не выдержит и трех минут, нечего и думать.

— Ну, знаешь ли, Шин-чан, у меня тут картина мира рушится, в порно всегда столько радости от ебли в задницу.

— Вообще-то я только начал. Знаешь, Такао, уверен, когда я найду простату, тебе понравится. Я даже уверен, что смогу заставить тебя кончить с помощью пальцев, вот что. И только когда ты будешь упрашивать, трахну.

Такао смотрит на него, приоткрыв рот. Его член чуть вздрагивает, роняя каплю смазки.

— А вот это был запрещенный прием.

— Это потому что ты извращенец. Тебя заводит, когда я говорю все это?

— Боже, да, Шин-чан, — Такао несколько раз с силой жмурится. Его красные припухшие веки темнеют над линиями ресниц. — Ты, конечно, можешь просто список покупок зачитывать или параграф по биологии декламировать, это тоже подойдет. Но слово «трахнуть» в твоем исполнении — это как атомный взрыв в соседнем дворе.

Мидорима скользит по его груди скользкими пальцами. Смазки и правда слишком много, она запятнала все бедра и ягодицы Такао, влажными мазками отпечаталась на его животе, коленях, руках — там, где Мидорима касался его.

— Чем тебя не устраивает слово «трахать»?

— Я думал, ты скорее используешь что-то вроде «совершить половой акт». Или даже «акт пенетрации». Да, скорее так.

Пальцы медленно двигаются в его заднице, наружу и внутрь. Такао снова морщится, но ничего не говорит, только плечи становятся каменными даже на вид. Ладно, Мидорима вообще-то предполагал, что все будет проще. Может, они оба слишком нервничают. А может, дело в том, что он тоже делает что-то неправильно.

От ощущения жаркой тесноты у него все еще кружится голова.

— Можешь считать, я нахватался от тебя. Знаешь, я даже могу произнести что-то вроде «выебу». Но это будет неловко.

Закрывая глаза, он припоминает все советы и инструкции из книжки. Их много, от картинок рябит в голове, под веками пляшут разноцветные искры. Мидорима не может не представлять, как проделал бы все это с Такао. В животе пусто и горячо.

Мидорима нависает над Такао, медленно скользит пальцами, растягивая тугие мышцы, поглаживает тугие стенки изнутри. Раздраженные чувствительные губы жжет солью, когда Мидорима целует подрагивающий живот, напряженные мышцы над ребрами. Вкус чужой кожи скользит по языку, обволакивает горло. Мидорима не может остановить воображение, он все думает и думает о том, другом вкусе.

— Ладно, вот что, — произносит он тихо и тянется к тумбочке. Флакон открывается легко — легче, чем ожидал Мидорима, — плещет на руки, живот и колени, капает с пальцев. — Черт.

Роняя капли на бедра Такао, Мидорима переворачивает флакон, льет прозрачную жидкость на член, точно на головку. Струйки катятся по животу, паховым складкам.

— Какого хрена? — Такао приподнимается на локтях, пялится расширенными глазами. Зубы мнут нижнюю губу. Антисептик наверняка холодный, член подрагивает и сокращается под падающими каплями. Мидорима следит за этими движениями почти завороженно.

— Знаешь, Такао, — говорит он враз онемевшими губами. — Я хочу попробовать.

— Что?

— Я собираюсь сделать тебе минет, вот что.

Секунду огромные черные зрачки Такао мечутся по лицу Мидоримы. Почему-то ясно как день, о чем он думает сейчас: «Пора просыпаться. Это чертовски охуенный сон, но пора просыпаться». Весь его вид — дрожащие губы, трясущиеся плечи, сведенные пальцы — буквально кричит эти слова. Глядя в его лицо, Мидорима чувствует себя перегорающей лампочкой за миг до взрыва.

— Шин-чан...

— Отсосу, — говорит Мидорима, с трудом ворочая языком, — если так понятнее.

— О боги...

Мидорима видит перед собой Такао, который не находит слов. Он снова и снова открывает рот, ведет языком по губам. Выдыхает. И закрывает, чтобы качнуть головой. Его будто заклинило, как дурную программу. Одной этой реакции достаточно, чтобы у самого Мидоримы не осталось ни одной связной мысли.

Ему больше не хочется говорить, слов тоже нет. Поэтому он просто наклоняется, прикрыв глаза, и почти наугад на ощупь находит губами головку. Кожа невероятно гладкая, шелково скользит по губам. Легкая горечь антисептика пробирается в горло, но под ней все равно ощущается солоноватый вкус. Мидорима задыхается, шумно втягивает воздух носом. Его накрывает жарким маревом от мысли, что у него во рту чужой, мать его, член. Что он трахает пальцами Такао Казунари, пока отсасывает ему.

— Шин-чан, — голос у него такой слабый, почти жалобный, что Мидорима вздрагивает от острого приступа возбуждения. — Охренеть, — он стонет, надламывая последний слог.

Мидориме безумно хочется видеть его лицо, и он косится вверх, туда, где Такао, вывернув шею, тоже смотрит-смотрит-смотрит неотрывно. Он все еще не уверен. Все еще, видно, думает, что надо ущипнуть себя за руку, но не хочет этого делать. Мидорима толкается мокрыми пальцами все глубже в его задницу, но Такао не замечает этого, его тело растекается, когда губы смыкаются плотнее, и язык скользит по щели. Кажется, у него встает еще крепче. Мидорима пропускает член в рот, чувствуя, как он скользит по чувствительным губам, по языку и слизистой щеки. Это щекотно, горячо, нежно.

Безумие какое-то.

Такао почти скулит, его бедра дергаются, но Мидорима прижимает их рукой, сгибает пальцы внутри него — уже почти свободно. Латекс плотный, скрипучий, но Мидорима чувствует каждый изгиб внутри его тела, чувствует под подушечками плотное.

Член во рту вздрагивает. На язык сползает капля густой соленой смазки, растекается, когда Мидорима вылизывает отверстие на головке, давит на него, ловит еще одну каплю.

Такао шарит по его плечам, цепляется, царапая кожу ногтями, зарывается пальцами в волосы, тянет вниз, тяжело накрывает затылок. Подчиняясь этому требовательному движению, Мидорима опускает голову, а потом снова отстраняется. Он облизывает член, ведет языком вдоль уздечки. Если прижать губами выступающую вену, можно ощутить, как захлебывается, частит пульс.

Пальцы толкаются в задницу Такао, и по волнам короткой лихорадочной дрожи, по захлебывающимся стонам Мидорима безошибочно понимает, что вот теперь-то точно делает все правильно.

Говорить Такао не может, только выдыхает какие-то надломленно-болезненные «Еще!» и «Шин-чан!» сквозь перехваченное горло. Да что там, он и дышит-то через раз.

Мидорима отстраняется, член Такао с влажным звуком прижимается к животу, и пропихивает в растянутый анус сразу три пальца почти до костяшек. Мышцы плотно обхватывают их. Раздраженно красные, влажные и блестящие, они кажутся еще темнее на фоне белого латекса.

Такао только хрипит. Его пальцы скребут по кровати, комкают покрывало, а потом Такао вскидывает руку и кусает ребро ладони.

— Теперь хорошо? — спрашивает Мидорима. Сам он готов кончить от одного этого зрелища. Его член весь мокрый от смазки, капля или две падает на колено Такао.

— Да, о да, — Такао ведет ладонью по лицу, пытается стереть пот, заливающий глаза, но пальцы не слушаются.

Мидорима снова гладит его изнутри, и он высоко и гулко вскрикивает, не успев зажать рот. Из отверстия на головке его члена тянется тонкая ниточка смазки и белесого секрета предстательной железы. Мидорима читал об этом много, чертовски много, но нихрена теперь не помнит, у него голова-колокол, багровый звон катается в пустом черепе от уха к уху.

— Я же сказал, что ты кончишь от одних только пальцев, вот что, — говорит Мидорима, глотая вязкую слюну.

— Я еще не... о боже, боже, боже, Шин-чан! Это с ума сойти просто, это так... очуметь, я даже не думал... какие у тебя горячие пальцы, — Такао подается навстречу, сгибается и даже — о, черт! — подхватывает себя под ягодицы, раздвигая их пальцами. Теперь Мидорима отлично видит, что делает, видит раскрытый анус, поджавшиеся яички, темные волоски вокруг них. Пальцы Такао лихорадочно сжимаются, оставляя на заднице красные пятна. — Как же я хочу тебя! Я говорил тебе, я точно говорил тебе.

— Говорил, — соглашается Мидорима, нависая над ним, пот заливает глаза, капает с кончика носа на живот Такао. Он такой горячий, нестерпимо горячий, воздух вокруг него рябит.

— Скажу еще. Еще! — Мидорима не знает, обещание это или просьба.

Он сгибает пальцы, давит на простату сильнее, и Такао кричит в ладонь, его член вздрагивает, сперма выплескивается коротким толчком. И еще. И еще. Каждый раз, когда Мидорима вбивает пальцы внутрь. Кажется, это длится бесконечно, сперма уже не брызгает, лениво вытекает крупными белыми каплями, набухает и сползает по головке на живот.

Пальцы выскальзывают легко, смазка хлюпает. Мидорима зачарованно смотрит на растянутый сфинктер, его края сжимаются и раскрываются снова. Перчатка прилипла к потной коже, не сразу удается подцепить ее край и содрать с пальцев.

Такао слепо щурится сквозь ресницы, его горло вздрагивает, когда он пытается вдохнуть.

Мидориму захлестывает горячечным жадным возбуждением пополам с острым приступом оглушающей нежности. Ему хочется сгрести Такао в объятия, почувствовать всем телом его пышущий жаром бок, притиснуть к себе так плотно, чтобы тела почти вросли друг в друга.

Но Такао неожиданно тянется первым. Обхватывает Мидориму за шею слабыми руками, тыкается носом в ухо, в щеку, в подбородок. Губы настойчиво ищут его рот и находят, чтобы выдохнуть горячий спрессованный комок воздуха, смешанного с удовольствием.

Они целуются, Мидорима невольно трется пахом о бедро Такао. Член скользит, зажатый между их телами.

Язык лижет угол рта, оставляя быстро подсыхающий след. Такао ведет приоткрытыми губами по скуле к уху, едва задевая кожу, прикасаясь почти одним лишь дыханием, обжигая мочку.

— Трахни меня, — Мидориму выкручивает от этих слов, мир плывет, будто по затылку саданули кувалдой. — Пожалуйста, трахни меня, Шин-чан.

Комната кружится, кружится, пока Мидорима шарит ладонями по телу Такао, глядя, как легко у него встает снова — да у него почти и не падал. В учебнике много написано о том, что при анальном оргазме такое бывает, но Мидориме сейчас плевать на биологические механизмы и предпосылки. Ему вообще на все плевать.

Даже на правила.

Они оба сейчас вне правил — одно большое исключение. Можно все. Нужно все.

Мидорима шарит по тумбочке, шуршит коробками и пузырьками. Надрывает упаковку с презервативом. Пальцы не слушаются, тело вообще, кажется, живет отдельной жизнью. Мидориму несет как щепку, подхваченную волной. Волна горячая, она ревет в груди, отзывается грохотом в ушах. Мидорима пытается раскатать презерватив по члену, но ладонь неловко соскальзывает. Ладно, вот этого он вообще не учел. Надо было потренироваться.

Дурацкая ситуация.

Но Такао не смеется. Он смотрит жадно, внимательно, цепко, Мидорима плавится от этого взгляда, еще сильнее путается в пальцах.

— Как ты хочешь? — спрашивает он. План. Им нужен был план.

— Я хочу видеть твое лицо, — говорит Такао. — Очень хочу видеть тебя, когда ты будешь входить в меня. Когда ты кончишь.

И Мидорима подхватывает его под ягодицы, приподнимает. Припухший анус все еще раскрыт, смазки так много, что, когда мышцы сокращаются, капля стекает вниз. Головка упирается между ягодиц, скользит по смазке вверх-вниз, Мидорима захлебывается от жара. Такао приподнимается на локтях, сгибается и следит неотрывно за движениями бедер. Даже когда головка начинает проталкиваться внутрь, он продолжает глядеть шальными глазами. Мидорима задыхается. Его тащит неостановимо, его несет волна, он сжимает бедро Такао, приподнимая его еще сильнее. Тот стонет и снова кусает свои пальцы, покрасневшие костяшки, ребро ладони.

У него стоит, о черт, у него стоит так, что головка кажется не розовой даже — багровой от прилившей крови.

Теперь Мидорима знает, что даже близко не смог представить, насколько это будет хорошо. Такао внутри еще теснее. Еще горячее. Он раскален как лава, как ядро красного гиганта, и теперь Мидорима падает в этот огонь.

Такао Казунари — личный ад Мидоримы Шинтаро. И сейчас он погружается в самую пламенную сердцевину, в худшую разновидность его огня. Кажется — вот-вот тело просто рассыплется пеплом. Это безумие.

Это восхитительно.

Мидорима закрывает глаза. Он думает о микробиологии. О плесневых грибах. О турнирной таблице будущего сезона Интерхай.

Такао цепляется за его руки, тянет на себя.

Он растянут, член легко и гладко скользит по смазке. Мидорима входит наполовину и двигается назад. Ему нет нужды управлять этим, тело движется само, почти инстинктивно. Медленно. Внутрь и наружу.

— Еще, — просит Такао. Он явно не отошел еще после первого оргазма. Его рот кривится от удовольствия, когда Мидорима тянет его на себя, входит резче. — Еще.

Мидорима выдавливает из себя воздух сквозь сжатые зубы, выталкивает с бесконечным трудом. И с таким же трудом хватает еще один глоток. Горло сомкнуто, оно ссохлось и не способно произвести ни звука, ни вдоха.

Остается только движение и жаркая теснота, которая обхватывает его член. Когда Такао напрягается, сжимается внутри, Мидориме кажется, что головку мягко втягивает внутрь. Он входит еще глубже, так, что вжимается пахом в ягодицы Такао.

Он мотает головой, его лицо, шея и плечи красные, губы ловят воздух, двигаются так, будто Такао непрерывно бормочет бессвязные молитвы, будто он богохульствует без остановки. Будто он вот-вот отключится от недостатка кислорода. То и дело он смотрит в лицо Мидориме, расширенные черные зрачки проскальзывают, взгляд смазывается. Но он все равно смотрит, и лицо у него в эти моменты почти светится.

Когда-то, кажется, бесконечно давно, Мидорима считал секс примитивным по сути процессом. Обычное механическое раздражение гениталий при половом акте — вот, что он думал.

Но теперь все эти выражения лица Такао, его тихие слова, его руки, сжимающие плечи, его припадочное дыхание значат куда больше, чем механические раздражители. С каждым толчком Мидорима чувствует, как их тела сплавляются, становятся единым целым. Он не различает уже границ.

Границ нет.

— Такао, — имя вырывается само, Мидорима не может остановить это. И не хочет. — Ты такой внутри... знал бы ты, как это. Это так хорошо, так охуенно. Я кончу сейчас, вот-вот уже. Ты такой горячий...

Сбиваясь с ритма, давясь этими словами, он просовывает руку между их телами, сжимает член Такао. Головка пачкает пальцы. Мидорима сжимает кулак и торопливо дрочит в одном ритме с жесткими толчками.

Мыслей нет. Ничего нет. Он в самом ядре звезды, которая вот-вот превратится в сверхновую, на изнанке век уже проявляется этот свет. Он открывает глаза, смотрит в лицо Такао и видит в его глазах то же предчувствие. Член в руке подрагивает, головка пульсирует, когда Мидорима стискивает ее пальцами.

Он делает последний толчок, неотрывно глядя в глаза Такао. А потом все взрывается. Мидорима больше не чувствует свое тело, удовольствия слишком много, чтобы вместиться в него.

Сперма течет по пальцам, пачкает живот. Ее совсем немного.

Зато, сгибаясь, упираясь лбом в подушку, в волосы Такао, Мидорима слышит, как отчаянно и хрипло он стонет. Сердце засело в горле, перекрыло доступ воздуху и отчаянно колотится, грозя выломать трахею.

Мидорима пытается считать про себя.

Раз, два... Раз, два, три, четыре...

Он то и дело сбивается и начинает снова. Постепенно все возвращается. Такао дышит в шею, его руки все еще на плечах, а бедра слабо подрагивают. Мидорима чувствует свои руки, спину, ноги — всего себя. Приподнявшись, он смотрит на Такао.

Тот медленно, неглубоко дышит открытым ртом. Глядит в ответ.

— Я говорил, что люблю тебя, Шин-чан? — говорит он еле слышно.

— Еще ни разу.

— Значит, это будет первый.

Мидорима прижимает зубами немеющий язык. Он не может сказать этого. У него просто не выйдет выговорить такое.

Взгляд у Такао мягкий и внимательный.

Поймав его, Мидорима понимает — ничего не надо выговаривать.

У них есть три минуты. Не так уж много, вообще-то. Совершенно недостаточно, если подумать. Мидорима думает о том, что правила можно бы немного изменить. Пусть со следующего раза будет пять.

Наклонившись, он медленно целует Такао — осторожно, почти целомудренно — и тут же отстраняется, выскальзывает из него. Тот коротко выдыхает, жмурится.

— Не смей засыпать, Такао, вот что, — говорит Мидорима и неловко стягивает презерватив. Сперма пачкает пальцы, течет по ладони, распространяя густой пряный запах. — Сначала в душ.

— Отстань, Шин-чан. — Такао прижимает ладонь к векам и трет их. — Я сейчас и встать-то не смогу, у меня коленки до сих пор трясутся.

Вообще-то, это против правил.

Но Такао выглядит таким сонным, расслабленным, мягким, как подтаявшее масло, что Мидорима просто не может ничего возразить. Это все его чертов бесполезный ватный язык. Ни на что не годится.

— Вытрись хотя бы, — произносит он наконец и кидает на постель коробку с салфетками. Такао бормочет что-то невнятное. Мидорима готов поспорить, что расслышал слово «сволочь».

Голова немного кружится, пока он открывает краны и регулирует температуру воды.

Чтобы вымыться, ему требуется полчаса. Вообще этого, конечно, мало, чтобы ощущать себя по настоящему чистым, но Такао прав — колени слишком мягкие, пальцы подрагивают. Так что Мидорима использует сокращенную программу мытья: два прохода бактерицидным мылом и дезинфицирующий гель. Кожа ноет там, где Такао прикусывал ее или слишком сильно сжимал пальцами. Мидорима скользит ладонью по отпечаткам на плечах, по красным отметинам на шее и груди. Ощущения болезненные, но отчего-то неприятными их не назовешь.

Мидорима давит на свежий синяк, вниз по груди сбегают иголочки легкого возбуждения.

Только этого не хватало.

Он складывает полотенце и отправляет его в корзину для грязного белья. У Такао в ней целая куча скомканных футболок, джинсов, носков, форма с позапрошлой тренировки. Одежда даже не разделена на белое и цветное. Мидорима морщится. Кажется, Такао не стирал с тех, пор, как на прошлой неделе Мидорима рассортировал все и запустил машинку.

В комнате немного душно и густо пахнет недавним сексом. Сперма и пот смешиваются в пряный солоноватый коктейль. После свежести в ванной он обрушивается на Мидориму тяжелой волной, придавливает плечи.

— Такао? — зовет Мидорима, но тот не отвечает. Он спит, почти свернувшись вокруг коробки с салфетками. Вся постель усыпана белыми комками. Сперму с живота Такао, конечно, стер, но на плече остались несколько потеков, оставленных неосторожными пальцами. — Идиот, — бормочет Мидорима тихо, садится на кровать и вытаскивает еще чистых салфеток.

Когда он начинает вытирать испачканную кожу, Такао ведет головой из стороны в сторону, его дыхание чуть сбивается. Приоткрытые губы двигаются, но он так и не просыпается. Мидорима оттирает его плечи, шею, спину, воспоминая, как Такао делал такое же для него самого.

Кожа под пальцами теплая, это чувствуется даже сквозь салфетку.

Мидорима прикрывает глаза, потому что комната и Такао немного двоятся перед глазами. Его шея нежная под подушечками, подрагивает во сне. Такао сглатывает и дергает подбородком.

Он заталкивает гору салфеток в корзину, вытягивает из-под Такао покрывало. Тот ворочается, но не просыпается, его встрепанные, все еще чуть влажные волосы падают на лоб.

Мидорима забирается в кровать.

Такао ворчит. К этому сонному бурчанию, в котором не разобрать отдельных слов, Мидорима давно привык. А вот к тому, что Такао придвигается, горячо прижимается всем телом — нет. И никогда не привыкнет, наверное.

— Такао? — снова зовет Мидорима. Тот спит, его тонкие белые веки немного двигаются, кажется, ему что-то снится.

Между прочим, на этот счет тоже есть правило. Но сегодня, видимо, вообще вечер нарушенных правил. Такао размеренно дышит ему в шею, его колено тяжело лежит на бедре, пальцы на груди почти задевают сосок.

Мидорима кончил не так уж давно. Они вообще весь вечер занимаются совершенно сумасшедшим, крышесносным сексом.

Но в шестнадцать, как говорит Такао, «полчаса и все опять готовы». От мягкого жара чужого дыхания и кожи в паху снова тянет. Мидорима закрывает глаза. Можно поступить, как он делал раньше, когда эрекция случалась за рамками запланированного времени для снятия напряжения.

Просто игнорировать, пока все не пройдет. Не так уж это сложно.

Такао ерзает, шепчет что-то в плечо. Мидорима чувствует бедром его пах и мягкий член. Нет, правда, не так уж сложно. Можно подумать о чем-нибудь отвратительном. О вчерашних носках, например. Или о немытой посуде. О количестве микробов на том и на другом. Такао снова ворочается, теперь он почти лежит на Мидориме.

Посуда, носки, микробы, плесень, опаздывающие поезда, нестираная одежда — все с треском проигрывает накатывающему возбуждению. Член твердо прижимается к коже Такао, скользит головкой по внутренней стороне его бедра. Мидорима смотрит в кружащийся потолок. На самом деле, ему достаточно потянуть Такао вниз на себя, чтобы его ягодицы коснулись члена. Чтобы головка толкнулась в раскрытый смазанный анус плотно и горячо — безо всякой преграды, без барьера латекса. Все, что нужно: пара коротких движений.

Мидориму мутит от этой мысли, а еще у него стоит теперь уже каменно — никакие микробы не помогут.

Такао выдыхает хрипло, не в ритм, его лопатки подрагивают во сне. Мидорима замирает, боясь разбудить его.

«Боже, Шин-чан, а ты в курсе, что влечение к спящим — первый предвестник некрофилии? — непременно скажет он. — Мне уже начинать бояться или пока рано?»

Такао ворочается. Он вообще не умеет спать спокойно, будто и во сне рвется куда-то торопиться, что-то делать, болтать о какой-нибудь ерунде. Мидорима задыхается от каждого его движения, но Такао спит так крепко, что не чувствует даже, как плотно трется об его пах чужой член. Наверное, Мидорима и правда мог бы присунуть ему сейчас и не разбудить.

А может, и нет. Кровь шумит в ушах, в голове — сплошное гулкое марево.

Мидорима шарит ладонью по тумбочке, пока не натыкается на шуршащую упаковку. Назойливо жадная мысль о том, чтобы обойтись без этого, все крутится и крутится в сознании. Желудок сжимается от нее, а член вздрагивает, роняя каплю смазки.

Но Мидорима все-таки рвет трясущимися руками упаковку презерватива.

Такао тихо всхлипывает ему в шею, когда головка мягко скользит внутрь. Он весь расслабленный, податливый, его тело не сопротивляется, только мягко обволакивает член. Мидорима тонет в этом затягивающем пекле и в осознании глубины своего падения. Такао надломленно выдыхает. Секунду он еще пребывает на грани сна и яви, а потом тихо стонет. Его задница на секунду плотно сжимается, а потом расслабляется снова. Когда Мидорима подается бедрами вверх, трахает его медленно, размеренно, на всю глубину, он оседает ниже сразу всем телом. Его раскрытые влажные губы тыкаются в плечо, скользят по нему.

Мидорима сжимает его ягодицы ладонями, раздвигает, гладит пальцами натертый анус, чувствуя, как скользит в нем собственный член. Надавливает, растягивая сфинктер еще сильнее, почти проталкивая указательный палец внутрь. Такао придушенно хрипит. Он явно не соображает, что происходит, не соображает, спит или бодрствует, только вздрагивает, плотнее насаживаясь на член.

Такао одурело мотает головой, скользя мокрым лбом и челкой по ключицам Мидоримы. Его потряхивает от всего этого.

— Да, — невнятно бормочет Такао. — Ты псих, Шин-чан, но я бы просыпался так каждый день, каждый чертов день, всю жизнь.

Мидорима захлебывается, сглатывает воздух, застрявший в горле, он двигается, их тела покачиваются, плавно скользят вдоль друг друга в одной системе координат, совпав идеально.

А потом Мидориму выворачивает, расплескивает по кровати под горячим телом Такао. Оргазм — мягкий и обволакивающий, как теплая волна, накатывает от пяток до макушки. Мидорима стонет, уткнувшись в волосы Такао и вдыхая его запах.

Тот только крупно вздрагивает.

Секунду Мидориме кажется, что его тело подтаивает, растекается. Он не чувствует кончиков пальцев, ног, коленей. Ему слишком хорошо и спокойно, чтобы говорить, чтобы оправдываться, но Такао этого, похоже и не ждет. Он колышется между сном и явью, его полуприкрытые глаза уже не здесь, хотя губы еще шепчут: «Шин-чан».

Презерватив Мидорима выбрасывает в мусорную корзину. Руки подрагивают, когда он тянет Такао на себя, укладывается бок к боку. Внутри все еще пусто, мысли лениво переваливаются в ватной тишине. Он лежит, прижавшись лбом к виску Такао — влажному, пахнущему солью.

Надо спихнуть его с себя и снова идти в душ. Или хотя бы воспользоваться салфетками. Сделать хоть что-то. Но Мидорима не двигается.

Впервые он нарушает правило трех минут.

Исключение. Это просто исключение. Все знают, что исключения только подтверждают правила.

Такао Казунари — его личное исключение, которое подтверждает и ломает все правила одновременно.