Возвращение

Авторы:  michi gun ,  Эстен Джальд

Номинация: Лучший ориджинал

Фандом: Original

Число слов: 27129

Пейринг: ОМП / ОМП

Рейтинг: PG-13

Жанры: Detective Story,Drama

Предупреждения: UST, Преслэш

Год: 2015

Место по голосованию жюри: 2

Число просмотров: 1129

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Узнав из письма о поселившемся в развалинах его дома бродяге, мистер представлял себе кого угодно, но не хозяйственного молодого человека располагающей наружности, который возьмёт на себя смелость привести поместье в порядок.

Примечания: (это не ошибка, это семантический эрратив)

если вам показалось, что вы кого-то узнали, - вполне возможно, что вам не показалось.

плейлист на простоплеере: http://pleer.com/list4032744ve4k

иллюстрация от прекрасной Panda Pooh (http://0898940.diary.ru/) в конце текста.

image




Das Über-Ich


Железнодорожные станции маленьких городов, затерянных в благословенной болотистой глуши, были словно скроены по одному лекалу — две линии путей, кирпичное с черепичной крышей здание вокзала на одной платформе и одинокая деревянная лавка под узким козырьком на другой. В здании вокзала скрывались касса и крошечный, вмещавший в себя не больше полудюжины человек зал ожидания, но тем утром, когда в город из Лондона, совершив вынужденную пересадку в Кардиффе, прибыл мистер, там не было ни души, кроме старика-кассира.
Нельзя сказать, что мистер был чрезвычайно рад оказаться туманным, обещавшим не по-весеннему стылую погоду утром на пустующей станции, однако он сам принял решение впервые за двадцать лет посетить город, в котором родился и вырос, и винить в своём дурном настроении ему было некого. Конечно, не обошлось без ряда доводов со стороны необъяснимо настойчивого Мэттью, в числе которых было появление в давно заброшенном родовом поместье нового жильца, но мистер предпочитал считать свой порыв вернуться на день в родной город ностальгической блажью, а не уступкой настырному родственнику.
Дом, покинутый им двадцать лет назад, располагался на некотором расстоянии от города, и чтобы добраться до него, мистеру пришлось сойти с главной дороги на с трудом различимую в сырой траве тропу. Едва ли ей пользовался кто-то, кроме таинственного новосельца, подумалось мистеру, как едва ли ей пользовался в своё время кто-то, кроме него самого.
Издалека создавалось впечатление, что дом ничуть не изменился за прошедшие годы, однако стоило мистеру приблизиться, и он увидел следы запустения, не слишком удачно кем-то замаскированные: два разбитых окна на первом этаже были затянуты пёстрой тканью, безобразно разросшийся под ними шиповник — вырублен, но не выкорчеван. По стенам вился темно-зелёный плющ.
— Могу я быть вам полезен? — раздалось откуда-то сверху, и мистер заметил наконец лестницу, неустойчиво приставленную к стене. Он отошёл на несколько шагов, чтобы взглянуть на крышу. На скате, упёршись босыми пятками в проржавевший водосток, сидел незнакомый юноша, раньше весьма удачно скрывавшийся за дымоотводом. Несмотря на прохладу, на нем не было рубашки — только подвёрнутые до самых колен брюки неопределённо-серого цвета. Он щурился, словно в глаза ему светило солнце, и смотрел на мистера с приятным, живым любопытством. В руке у него был молоток.
На мгновение мистер растерялся. Узнав из письма о поселившемся в развалинах дома бродяге, он представлял себе кого угодно, но не хозяйственного молодого человека располагающей наружности, который возьмёт на себя смелость привести поместье в порядок. От этой растерянности, а может, и от желания узнать о бродяге немного больше, он не нашёл ничего лучше, чем сказать, что, вероятнее всего, немного заблудился.
Незнакомец по-обезьяньи ловко слез с крыши, засунув молоток за пояс, и вытер грязные руки о не менее грязные брюки.
— Так я вас отведу, куда вам надо. Я эти места хорошо знаю.
Мистер заметил, что юноша собрался было протянуть ему руку для приветствия, однако ограничился коротким взмахом, будто обводил те самые хорошо знакомые ему места, и затолкал ладонь в карман. Возможно, он побоялся, что мистер проигнорирует его руку, — ведь ничто не било по человеческому самолюбию так, как это делало молчаливое презрение.
— Вы здесь выросли? — спросил мистер, переведя любопытствующий взгляд на дом. Стоило отдать юноше должное — откуда бы он ни был родом, говорил он в точности как коренной житель, и не знай мистер правду, непременно принял бы его за чьего-нибудь сына. Юноша засмеялся и, словно прочитав его мысли, отбросил характерную напевность произношения.
— Сразу видно, что вы не из этих краёв, мистер. Впрочем, как и я. Приехал всего пару месяцев назад. Но я, — он улыбнулся с долей самодовольства, — быстро учусь.
Мистер наградил его ответной улыбкой:
— В таком случае не могли бы вы помочь мне найти нужный дом?
Он в любом случае вынужден был нанести визит вежливости зазвавшему его в сюда родственнику, а прогулка до дома главы городского совета в компании помогла бы прояснить некоторые вопросы: по пути, не позволяя воцариться неуютному молчанию, мистер спросил, что юноша делал на крыше, и тот с охотой принялся рассказывать.
— Хозяин дома хотел привести его в порядок, а мне негде было остановиться. Вот и договорились.
— И вы там живёте?
— Ага. В дождь как-то скверно, а дожди у нас идут частенько, потому первый пункт работ — крыша. Её не трогали уже лет пятьдесят.
— Я бы сказал, раза в два меньше, — не удержался от замечания мистер, потому что именно столько лет прошло с последней заделки протечек в кровле.
— Знаете толк в крышах, мистер?
— Можно сказать и так.

Больше они не говорили, и мистер только рассеянно разглядывал юношу, не постеснявшегося пройтись по городу полуголым. Было ли ему жарко или попросту нечего надеть? Быть может, у него была одна только рубашка, да и та — для особого случая? А вдруг и вовсе при себе он имел лишь тюремную робу, потому что был беглым преступником, — разве не писали с месяц назад во всех газетах, что приговорённый к смерти головорез улизнул из-под стражи?
Мистер отчаянно любил детективные истории, и, как говаривал его лучший друг, тому были причиной события его молодости. Друг, в свою очередь, являлся большим поклонником психоанализа, посещал лекции Зигмунда Фрейда и имел дурную привычку искать причины всех проблем мистера в его прошлом — во многом, подозревал мистер, из-за того, что его это раздражало.
Однако кое в чем друг был прав: в жизни мистера действительно была нераскрытая тайна. Он не успел предаться размышлениям на эту тему — юноша неожиданно подтолкнул его в сторону, едва ли не прячась у него за спиной, и увёл в один из переулков, хотя мистер мог с уверенностью сказать, что это был далеко не самый короткий путь.
Краем глаза он заметил компанию молодых леди.
— Пройдём так, — торопливо проговорил юноша, — срежем дорогу, а?
Мистер лишь усмехнулся себе под нос.
— Смею надеяться, вы не собираетесь утащить мой бумажник, — по достоинству оценив темноту переулка, обронил он, — потому что там у меня нет ничего, кроме пары фунтов и билета на поезд.
Юноша звонко клацнул крепкими ровными зубами, захлопнув рот, и сердито, совершенно по-детски насупился.
— Вы точно не отсюда. Здесь живут добрые и честные люди, и я смею относить себя к ним.
Мистер решил придержать замечание насчёт своих сомнений в его честности и лишь наклонил голову с долей вины.
— Прошу прощения. Столица, как вы знаете, портит характер.
— Так и думал, — кивнул юноша, мигом забыв всякую обиду. — Вы из Лондона. И что же забыли в этой глуши?
— Хотел бы я сказать, что добрых и честных людей.
Остаток пути они провели в молчании, и пусть так им пришлось пройти чуть больше, чем они могли бы, воспользовавшись центральной улицей, мистер не мог отрицать, что компания оставалась достаточно приятной даже после небольшого недоразумения в переулке.
Они остановились у дома главы городского совета, и мистер хотел было наконец надлежаще представиться, но его прервал звук распахнувшейся двери.
— Какого черта ты тут забыл? — спросил один из вышедших на крыльцо мужчин. Второй в попытке его успокоить положил ладонь ему на плечо. — Нет, убери руку. Ты видишь его? Почему он здесь?
— Вероятнее всего, он приехал сюда на поезде.
— И почему он приехал? Каков наглец. Почему ты приехал?
— Вероятнее всего, — всё так же проговорил второй мужчина, — потому что я его позвал.
Мистер стоял с непроницаемым лицом, только заметил краем глаза, как юноша неловко переминался с ноги на ногу. Очевидно, он испытывал некоторые неудобства, внезапно став свидетелем малопонятной и малоприятной сцены.
— Разбирайся с ним сам, — выплюнул первый мужчина, прежде чем уйти прочь. — И если придёшь с ним на ужин, больше я тебя на порог нашего дома не пущу.
— Ты знаешь его, — сказал второй, обращаясь уже к мистеру. — Остынет через пару часов. Рад тебя видеть, братишка.
Мистер знал, что меньше всего сейчас — в сшитом на заказ костюме и туфлях ручной работы, с заметной уже сединой на висках, в делавших его ещё старше очках — походил на кого-то, кого можно было назвать братишкой, и потому покосился на юношу: его интересовала реакция. Тот, по всей видимости, понял наконец свою ошибку и отчего-то занервничал:
— Что ж... Вот дом местного... Местного головы, мистер...
— Тейлор, — подсказал мистер, сдержанно улыбнувшись. — Спасибо. И удачи с ремонтом крыши, мистер..?
Но юноша, предпочтя остаться безымянным, уже скрылся в переулке.
— Только напугали мальчика, — посетовал брат. — Как бы он не сбежал после такого. А если ему вздумается что-нибудь украсть?
— Разбитое зеркало и колченогий столик? — уточнил мистер с долей скепсиса. — Дом пустует уже двадцать лет, всё, что было мне дорого, я давно вывез.
— Кроме семьи.
— Всё, что было мне дорого, — беззаботно повторил мистер. — Что возвращает нас к прозвучавшему ранее вопросу: почему я здесь?
Брат посмотрел на него, явно мучаясь незнанием, куда деть руки, и кивнул наконец на дверь.
— Пойдём. Нужно поговорить.
Они не были родными и никогда не были в полной мере близки — все семейные отношения мистера заканчивались на могиле матери. Однако брат с удивительным упорством наделял ту весьма условную кровную связь, которая была между ними, таинственной, почти мистической важностью и не оставлял попыток зазвать мистера обратно в город последние пятнадцать лет. Никакие обвинения и городские сплетни не подорвали его трогательной привязанности, пусть мистера и прибило когда-то к их семье только из-за дальнего, очень дальнего родства.
— Я женюсь, — сказал брат голосом настолько далёким от счастья, что мистер лишь усмехнулся. — Через месяц. В самый разгар лета, когда точно будет солнечный день.
— Что же, я мог бы поздравить тебя письмом.
— Открыткой с видом Лондона и парой следов от булавки, потому что ты по рассеянности использовал её в качестве игольницы?
Мистер вопросительно приподнял брови.
— А то я тебя плохо знаю, — заметил брат. — Уже не единожды такое бывало.
— Так всё из-за свадьбы? Мне показалось, что достопочтенный отец невесты не слишком-то рад меня видеть.
— Остынет, — повторил брат и, посерьёзнев, добавил, — и нет, всё из-за дома. Его намерены у тебя отобрать, а я знаю, что это всё, что осталось у тебя от матери.
— Ты его нанял? — невпопад спросил мистер, неопределённо махнув рукой в сторону переулка, в котором исчез странный юнец с крыши. — Я уже хотел было припереть его к стенке и подробнее расспросить про хозяина, который позволил ему там пожить.
— Успеешь, — пообещал брат. — Ты слышал? Дом отбирают. Тебе придётся выступить в суде, доказать своё право на наследование, найти поручителей...
— Я не появлялся там двадцать лет, — негромко перебил его мистер. — Перед отъездом уволил всех, кто мог бы поддерживать в нем уют, не потому что мне не хватало денег, а потому что не имел ни малейшего намерения возвращаться. Ты понимаешь, к чему я веду?
Брат взглянул на него со странной беспомощностью. Он понимал — понимал, что мистер действительно собрал все, что было ему дорого, уехал и двадцать лет не давал о себе знать ничем, кроме сухих поздравительных открыток и не менее сухих писем, из которых иногда высыпались крошки раскройного мелка.
— Но ты приехал, — проговорил он наконец, и в голосе его зазвучал вызов. — Потому что я сообщил, что в твоём доме поселился бродяга.
— Мне захотелось посмотреть на этого безумца и пожать ему руку, — мистер легкомысленно улыбнулся и снова рассеянно указал рукой в сторону. — Кстати, это не тот ли братоубийца и садист, который сбежал из тюрьмы в середине апреля?
— Ты единственный, кто мог среди всех тех новостей о Титанике запомнить только заметку про бирмингемского потрошителя, — отозвался брат, укоряюще качнув головой. — И так же единственный мог пропустить, что его поймали.
Мистер скорбно вздохнул — больше для вида, нежели искренне сожалея об упущенной возможности встретиться с маньяком лицом к лицу. Брат, потеряв вдруг все темы для непринуждённых бесед, принялся оглядываться по сторонам с хорошо знакомой мистеру растерянностью: так нередко бывало с нуворишами, что приходили в ателье впервые. Они не знали, что следует говорить портному, стоит ли заводить беседу; несмотря на новый статус, позволявший теперь заказывать костюмы в мастерских, они не знали ещё многих правил поведения в обществе. Обычно мистер помогал им выбраться из капкана неловкости, заводя разговор первым.
Сейчас он лишь ждал.
— Ты уезжаешь только завтра, — наконец сказал брат. — Успеешь сегодня перед ужином подойти к одному моему знакомому судье. Мы обсудим всё и...
— Нет. Спасибо, но нет.
— Почему?
— Этот судья — местный?
— У нас не такой уже маленький городок, что бы ты там себе ни думал после Лондона...
— Я не об этом, — прервал мистер, быть может, слишком резко. — Если этот судья местный, то он, вне всяких сомнений, знает, кто я такой.
Брат замолк.
Его кабинет стремительно наполнялся вечерней мглой, столь характерной для здешней туманной и дождливой погоды. Ни электрический свет, ни большие окна не помогали избежать ранних сумерек, пробиравшихся в комнаты и растекавшихся по углам.
— Ты ещё помнишь ту историю.
— Все помнят ту историю, Мэттью. Это был первый вопрос, что мне задали, стоило сойти с поезда: о, мистер Тейлор, решили наконец сдаться правосудию? Самое замечательное приветствие за последние двадцать лет, поверь.
— Никто... — начал брат неловко и остановился, встретившись с мистером взглядом. Он хотел сказать, вероятно, что никто уже не придавал значения прошлому, никто не винил мистера, никто никогда и не думал о нем плохо, все понимали, что это была лишь череда трагических совпадений. Он мог сколько угодно обманывать самого себя, но мистер слишком хорошо знал, что это не так.
— Никто не будет против, если ты останешься здесь на ночь, — закончил брат беспомощно.
— Откровенно говоря, компания потенциального маньяка из Бирмингема в руинах моего родового гнезда представляется мне на порядок приятнее, чем компания искренне ненавидящих меня людей. Надеюсь, ты не примешь это на свой счёт, — аккуратно проговорил мистер. — Мой поезд отходит завтра утром. Не думаю, что ты горишь желанием меня провожать. Насколько помню, у тебя всегда были тяжёлые отношения с ранними подъёмами.
— Ты никогда ничего не забываешь, — отозвался брат с усталой улыбкой.
— Может, в этом моя проблема.

Конечно, мистер не намеревался возвращаться к своему дому. Провалившаяся крыша, наверняка расплодившиеся в большом количестве паразиты и грызуны, да и этот странный юноша — у него было достаточно причин и помимо очевидной, отсутствия там всякой кровати, направиться в гостиницу. Владелец которой, к несчастью, помнил его не хуже любого другого местного жителя.
В этом крылась трагедия всех маленьких городов — они помнили лучше всяких газет и справочников; так, как стоило бы запомнить только хорошую книгу или редкий спектакль, они запоминали людей и события. Будь у мистера шанс, он бы за каких-то полчаса сумел выяснить о безымянном юноше, поселившемся в его доме, всю подноготную, но увы: заикнись он хоть одним вопросом, посмотри дольше положенного, попытайся он проговорить хоть что-то, кроме коротких указаний, вопросами оказался бы засыпан он сам.
Вопросами и обвинениями, ведь такова была природа места, где он вырос.
Заказ номера можно было поручить брату, однако мистер был слишком горд, чтобы просить о помощи кого бы то ни было. В этом его друг видел вторую беду его детства. Он не уставал напоминать, что большинство его проблем зародились ещё в тот период, когда мистер должен был беззаботно испражняться, однако стал всё держать при себе, потому что его за это порицали. Их разговоры в такие моменты зачастую едва не доходили до драки: не склонный к сдержанности друг запальчиво вытряхивал перед мистером всего его безжалостно препарированные комплексы и неврозы, а мистер только и думал о том, как бы воткнуть ему чуть выше воротника вилку. «Тебе нечего возразить по существу» — говорил друг. «Мне нечего возразить, потому что моя мать мертва лет больше, чем ты ходишь по свету, а я, к величайшему счастью, не помню те славные годы своего детства».
Любимым развлечением друга было выводить мистера из себя, и справлялся он с этим на редкость успешно.
Стоило мистеру задуматься, как бы отреагировали на их с другом перепалки здесь, настроение его мигом испортилось. К нему и без того относились как к сломанному, но весьма опасному механизму и лишний раз старались не трогать. Любая вспышка с его стороны — какой бы шутливой она ни была — вызвала бы резкое отторжение.
Номер ему предоставили не лучший, но простыни были целы, кровать на месте, а одна ночь неудобств не казалась такой уж серьёзной проблемой.
Уже завтра он намеревался покинуть город и никогда больше не возвращаться. Судьба поместья его не волновала — дом вместе с давно потерявшим своё очарование садом мог хоть провалиться в преисподнюю, сейчас бы это его только обрадовало.

На следующий день с самого утра зарядил дождь, серый и монотонный, почти убаюкивающий. Мистер шёл под ним, не торопясь раскрывать зонт, и сдержанно удивлялся совершенно пустым улицам. Всех жителей что-то словно заставило спрятаться за дверьми и опасливо выглядывать в окна — и сомнительно, что это была привычная для этих мест непогода. Скорее, подумалось мистеру с неожиданным злорадством, новость о его приезде, распространившаяся со скоростью лесного пожара.
Он сбавил шаг только у своего дома, понадеявшись встретить давешнего юношу, но не увидел в жидкой грязи следов чужих ног, а в оконных провалах, сколько он ни вглядывался, так и не мелькнул ничей силуэт.
Поезда на станции он дожидался больше часа. Дождь усилился, горизонт затянуло темно-серой дымкой, уходившие в сторону рельсы блестели ярко, словно только отполированные. Узкий козырёк над деревянной лавкой не закрывал от непогоды, и мистер был вынужден раскрыть зонт.
— Поезда не будет, — прокричал ему смотритель станции с другой платформы. — Пути размыло до самого Кардиффа.
— У меня билет на сегодня, — отозвался мистер с тенью недовольства. Ему пришлось повысить голос, чтобы слова не утонули в шуме дождя.
— Придётся купить ещё один, — смотритель усмехнулся и присвистнул через дырку в зубах. — Менять вам его всё равно никто не будет.
Из упрямства мистер прождал под сорвавшимся, будто щенок с привязи, дождём ещё с полчаса. Прогнал его лишь поднявшийся ветер — стоять так, рискуя промочить не то что брюки с пиджаком, но и кости, показалось ему решением куда менее приятным, чем возвратиться в город.
Брат ждал его в здании вокзала. Выглядел он при этом до того довольным, словно вызвал этот дождь сам — долгими молитвами и ритуальными плясками.
— Задержишься? — спросил он с вежливым сочувствием.
Мистер, не удостоив его взглядом, неторопливо отряхнул и расправил зонт.
— Я буду занят в совете до самого вечера, но ты можешь подождать дома. Для тебя всегда есть свободная комната, что бы ты на этот счёт ни думал, — он шевельнул губами, будто сдерживая себя от так и напрашивавшегося нежного обращения — «самодовольный ублюдок», к примеру, вполне подходило ситуации, и у мистера было достаточно богатое воображение, чтобы подставить его в речь брата самостоятельно. — И не спорь. Смысл тебе оставаться в гостинице и тратиться на ночлег.
Можно было возразить, что подобные траты считай ничего не значили для того, кто содержал ателье в самом центре Лондона, однако мистер решил ограничиться более понятными брату доводами.
— Я не буду стеснять семью, которая мне не рада.
— Мы тебе...
— Взаимно не рада, — добавил мистер. — Это нонсенс.
— Нонсенс — это спать на жёстком гостиничном матрасе, когда дома тебя ждёт удобная постель.
Этот спор мог бы длиться бесконечно, с упрямством своего брата мистер был знаком слишком хорошо, поэтому попросту молча вышел под дождь и направился к городу. Брат не поспешил за ним следом — он, в свою очередь, был столь же хорошо знаком с упрямством мистера. Дурной характер был их семейной чертой.

Чем ближе мистер подходил к городу, тем сильнее разыгрывалась непогода, и вскоре зонт не спасал от дождя и ветра даже символически — ливень хлестал теперь почти горизонтально.
— Мистер! — услышал он где-то в отдалении и немного замедлил шаг. Зонт тотчас вывернулся над его головой наизнанку, несколько тонких спиц с хрустом надломились. — Мистер Тейлор!
Давешний юноша — на сей раз в рубашке, впрочем, абсолютно в такую погоду бесполезной, мокрой насквозь — схватил его за плечо и настойчиво повёл по расползающейся под ногами жиже к дому.
— И что вас потянуло на улицу в такой дождь, — с грохотом закрыв дверь, высказался юноша. Завывания ветра тотчас стихли, разве что мерзко свистело в щелях уцелевших окон. — У вашего брата что, нет дома барометра?
— У моего брата дома нет меня, если именно это вас интересует.
Юноша застыл, подперев спиной дверь, и смерил мистера долгим внимательным взглядом. Опомнился он лишь спустя несколько секунд, жестом пригласил его внутрь, в гостиную, и мистер не нашёл причины отказаться.
У него наверняка промок не только костюм, но и багаж, и если ткань костюма, сшитого с расчётом на недолгие путешествия, ещё могла стерпеть подобное обращение, то пара книг и свежие рубашки — едва ли.
Прежде чем войти в гостиную, мистер с некоторой нерешительностью задержался на пороге: он не был в этом доме так давно, что, казалось, должен был забыть уже всё, но он помнил. Помнил часы над камином, стрелки которых безнадёжно замерли на трёх часах, помнил выступающую ступеньку на второй этаж, о которую, как водится, спотыкались все, кто приходил в этот дом впервые, помнил цвет стен — зеленее, ярче, без желтоватых пятен там, где на них падал солнечный свет.
Мистер прикрыл глаза, отгоняя от себя неуместную сентиментальность, и всё же шагнул в комнату.
— Здесь не прибрано, извините, — проговорил юноша немного торопливо. Безо всяких церемоний он скинул промокшую рубашку и развесил её на стуле перед камином, набросил на плечи лежавшее тут же полотенце. — Этот дом не ждал гостей.
Должно быть, мистер уставился на юношу слишком пристально — тот неловко улыбнулся ему и запахнулся плотнее. Однако дело было вовсе не в его облике, дело было в том, как он говорил о доме. Словно тот был живым.
— Вы неплохо справляетесь с его, — мистер запнулся, подбирая слово, — возрождением.
— Ах да, — юноша коротко рассмеялся и оглянулся на окно. — Глупо как-то вышло. Ваш брат, он мне ничего не сказал. Только что дом требует ремонта, а раз уж я умею работать руками, почему бы мне не... Я думал, это его дом.
— И деревенские слухи не открыли вам глаза на правду?
Юноша приглашающе указал на камин:
— Вам бы вещи просушить, чемодан вымок насквозь, — и отвернулся, страшно увлечённый дождём за окном. — А что слухи, слухам верить нельзя. Про меня тоже всякое говорили, думаете, хоть половина из того была правдой?
Мистер не нашёлся с ответом, впрочем, наверное, не столь обязательным — юноша не торопился отходить от окна и продолжал плотнее кутаться в своё полотенце. Пользуясь воцарившимся молчанием, мистер открыл чемодан, внутри, к счастью, промокший только в нижней своей части, где были сложены носки и нательные майки, и принялся проверять свой багаж на предмет ущерба. Вскоре он перестал чувствовать рядом чужое присутствие, юноша будто растворился в комнате, а шум его дыхания потерялся в грохоте бьющего в стёкла ливня.
— Вы поэтому прячетесь здесь? — наконец спросил мистер негромко. — Из-за слухов?
Он не имел в виду этот дом, но город в целом — достаточно крупный, чтобы быть отмеченным на картах, но по сути совершенно крошечный, опутанный родственными связями крепче любой паутины. Похожий на осиное гнездо, в котором каждая оса знала всех соседок в лицо.
Юноша снова засмеялся, так и не соизволив повернуться к нему лицом, и пальцами проследил путь одной из дождевых капель по стеклу.
— Кто знает.
Спохватившись, он приблизился к мистеру.
— Мне нечего вам предложить из съестного. Обычно я хожу в город, перехватываю что-нибудь там. Кухню ещё не восстановил, да и другие комнаты, я...
— Крыша, — кивнул мистер. — Да, я помню. И судя по тому, что мы не сидим с вами в огромной дождевой луже, вы уже с ней закончили.
— Почти. Я могу показать, что сделал, если вы хотите, то мы с вами поднимемся на чердак и взглянем, там, в целом, не так много, но, — юноша зачастил, отчего-то взволновавшись, и мистеру пришлось прервать его взмахом руки. — Нет?
— Нет нужды. Я уеду, как только закончится дождь.
Одна из книг всё же промокла, и мистер подсел ближе к огню, чтобы тщательно её просушить. «Дом у кладбища» достался ему случайно, подарком от одного из постоянных клиентов его ателье. Ему, как позже понял мистер, книга была ни к чему, пусть и приобрёл он её едва ли не в год издания. Сам мистер питал к ней чувство куда более нежное, и потому не заметил, сколько просидел вот так, монотонно разглаживая грозившие покоробиться страницы. В мягкой, живой тишине и свойственном только пасмурной погоде уюте, окруживших его, он не ощущал течения времени: дождь всё шёл и шёл, пламя в камине тихо потрескивало, поднимаясь вверх, и страницы под его пальцами постепенно просыхали и разглаживались. Когда мистер всё же поднял голову, то увидел, что юноши в комнате не было, как не было и его ботинок — мистер, вероятнее всего, не услышал, как он уходил. Его это встревожило, в такую погоду, по его убеждению, следовало отсиживаться дома, пусть сам он этим убеждением сегодня утром и пренебрёг. Он окликнул пустой дом.
Из гостиной он вышел в коридор, оглядел его внимательнее, отмечая все те изменения, что закономерно случаются за двадцать лет с чем угодно. Его дом постарел, как постарел и он сам, и ничего удивительного в этом не было, однако мистер всё равно чувствовал нечто сродни недоумению.
Он подошёл к комнате, некогда служившей ему кабинетом, и навалился плечом на провисшую дверь, открывая её. В проём мгновенно ворвался ветер, мистера окатило водяной взвесью. Следовало, верно, закрыть дверь, чтобы не дать сквознякам разгуляться по коридорам, но мистер не мог заставить себя двинуться с места.
Через всю стену на высоте человеческого роста тянулась надпись: «УБИЙЦА УБИЙЦА ПРЕСТУПНИК УБИЙЦА». Изначально, наверное, насыщенно-алая, она давно уже выгорела, стала тошнотворного розоватого цвета, но не утратила своей уродливой притягательности. На неё хотелось смотреть.
По коридору вместе со звонким хлопком входной двери пролетел, принеся с собой острый запах дождя и мокрой листвы, порыв ветра. Мистер услышал, как шумно и неторопливо затоптался в холле юноша, словно специально давая ему время аккуратно закрыть дверь кабинета и отойти от неё.
— Сбегал в город, когда дождь немного утих, — юноша сбросил у камина блестевший от влаги макинтош, слишком широкий ему в плечах и спине. — Не стал вас трогать, вы сидели там с книгой. Вот, принёс немного копчёной индейки.
Он встретился с мистером взглядом и снисходительно ему улыбнулся.
— Вы так смотрите, будто я её стащил. У меня водятся кое-какие деньги, ваш брат мне платит за работу. Вычитает за постой, конечно, но на еду хватает, а больше мне тратиться не на что.
Из потрёпанной, но сшитой на совесть сумки он вытащил завёрнутую в промасленную бумагу индейку, хлеб, кусок сыра и бутылку сидра и выставил свои богатства на кофейный столик. Мистер вспомнил вдруг отчётливо, что оставил этот столик, потому что у него отошла одна ножка и он исключительно раздражающе шатался, но сейчас он стоял на удивление крепко.
— Встретил вашего брата, — сказал юноша негромко, откупорив бутылку сидра. — Он спрашивал, не видел ли я вас, может, вы тут, в доме, но... — он аккуратно, немного сухо улыбнулся, — спрашивал слишком настойчиво. С хорошими намерениями так настырно не ищут. Вы уж извините, если что.
Эта странная забота показалась мистеру почти трогательной — в первый раз за два дня он искренне порадовался, что в его доме поселился совершенно обыкновенный молодой человек, а вовсе не братоубийца и садист, которым он едва ли не грезил. Подобные мечты не могли довести до добра, твердило внутри мистера что-то, что друг объяснял обычно архаичностью его сознания и табуированностью желаний как таковых. Мистер никогда не отличался религиозностью и в выгребную яму последовал бы с куда большим удовольствием, нежели на воскресную мессу, но всё же некоторые темы вызывали в нем странный, необъяснимый трепет, и опасные, грозившие обернуться бедой мечтания занимали среди них особое место.
Возможно, мистер потому отвечал так редко и скупо, что глубоко задумывался над каждым словом, — так он обыкновенно оправдывал свою привычку выпадать из беседы. Друг же не забывал уточнять, что мистер — попросту скряга, жалевший даже вылетавших изо рта звуков.
— Похоже, я не ошибся, — сказал юноша, очевидно, не выдержав молчания. Он протёр единственную тарелку краем полотенца, плеснул в стакан сидра и пододвинул ближе к мистеру. — Вы, должно быть, к другому привыкли, но у меня больше нет. Да и у вас не было, тарелку мне пришлось выторговывать у одной мадам. Представляете, она хотела отдать мне целый сервиз на двенадцать персон, — он неожиданно повысил голос и заговорил тонко и жеманно, — двенадцать, молодой человек, это достойное начало достойного джентльмена. Тарелки решают, насколько я достойный, кто бы мог подумать.
— Но вы сумели договориться.
— Пришлось. Зарёкся грабить тех, с кем после придётся ужинать.
Мистер вскинул голову, отвлёкшись от созерцания сидра в стакане, и юноша расхохотался.
— Серьёзно, мистер Тейлор? Вы готовы поверить, что я бессовестный вор?
Он хохотал очень долго, и в какой-то момент его смех зазвучал не просто фальшиво, но устрашающе. Только тогда, словно испугавшись самого себя, он замолк и принялся карманным ножом резать индейку.
— Это ничего, — обронил он. — Это ещё какая чепуха. Когда я только приехал — никаких вещей, рубашка всего одна — в городе решили, что я тот маньяк из Бирмингема. Меня в полиции держали круглых три часа. Извинились потом, конечно, но долго ещё посматривали косо.
Мистера уколол фантомный стыд, будто эту нелепость юноше пришлось пережить только по его вине, только из-за странной его любви к опасным, отринутым обществом людям, и он поторопился заесть его кривым ломтём копчёной птицы.
— Я не могу понять по вашему акценту, откуда вы родом, — неожиданно признался он, взявшись за стакан. Это было невежливо, вот так спрашивать о происхождении, но невежливо именно потому, что обычно всё с головой выдавал акцент. Юноша же говорил так, словно с рождения путешествовал с бродячим цирком и не успел привыкнуть ни к одной манере произносить слова.
Неожиданно дала о себе знать непогода за окном — в небе загрохотало так, будто само оно собиралось вот-вот упасть на землю, и мистер невольно обратил внимание на то, как юноша поёжился. Он едва заметно вздрагивал при каждом новом раскате грома, дёргался от вспышек молнии, что освещали комнату куда лучше камина и нескольких свечей.
— Хотел бы я сам знать.
На подобный ответ мистер не рассчитывал, но нечто в тоне юноши заставило его оставить расспросы о прошлом. Однако любопытство требовало удовлетворения, и мистер с вежливой неопределённостью указал на заметно пообтрепавшуюся рубашку юноши:
— Одна?
С лица юноши тут же сошла вся задумчивая серьёзность, и он пожал плечами.
— Привык ходить налегке. Всяко лучше, чем в тот раз, когда я пришёл в одних лишь штанах.
— Ещё немного, — заметил мистер, — и ваш образ лихого вора рассыплется в прах. Ведь, судя по всему, грабят именно вас.
Юноша прищёлкнул пальцами, растянув губы в улыбке:
— Знаете песню? Тра-та-та-та, и рубашку с тела отдаст, тра-та-та-та, и разделит с тобой хлеб, та-та, та-та, весёлый дурак, если станешь другом его, — он напевал почти шёпотом, и порой слова тонули в раскатах грома, но у него был приятный голос. И пока он пел, разгладилась наконец тревожная морщинка между его бровей.
— К сожалению, никогда не слышал её раньше, — мистер отмерил приличествующую паузу после того, как юноша смолк. — Но я в целом очень слабо знаком с народным творчеством.
Вокруг было так темно, будто уже наступила ночь, но мистер мог поклясться, что не провёл в доме и пары часов. Добавить те полтора, что он впустую потратил на вокзале, и выйти должно было не более двух пополудни, самое позднее — трёх, и в таком случае застывшие часы над камином должны были, как в старой шутке, второй раз за сутки показывать точное время. И всё же ощущение утекавшего сквозь пальцы времени захватило его целиком; возможно, дело было в неторопливом бессмысленном разговоре, возможно — в том, как действовал на него дом.
Ещё ребёнком мистер считал его живым. Он садился на чердаке, под самым потолком, среди пыльных вещей и налипшей кругом паутины, и вслушивался: дом будто дышал гуляющим по коридорам сквозняком, с треском разминал половицы и стены, а изредка, словно зовя мистера поиграть, пускал катиться звонко подскакивавший на стыках досок стеклянный шарик, который не слышал больше никто. После проведённых в обманчивой тишине чердака часов мистер спускался вниз и выслушивал совсем другое — ругань из-за перепачканной одежды и спутанных волос и сетования на его нежелание заняться хоть чем-то, достойным юного джентльмена.
Но вскоре ругань прекратилась — она стихла в тот самый день, когда мистера привели к зданию городского совета, один из членов которого приходился его матери дальним родственником.
Дом пустовал всё то время, что мистер рос до нужного возраста, и после его пришлось возрождать, возвращать ему все его скрипы и шорохи. Однако, видно, ему так и суждено было оставаться лишь призраком на фундаменте — мистер уехал, не прожив в нем и десяти лет.
Если бы в том, что дом вновь оказался заброшен, можно было винить хоть кого-то или что-то, кроме самого мистера, он остановил бы свой выбор на злой судьбе.
— Вы не против?
Мистер растерянно оглянулся.
— Я поработаю, — терпеливо повторил юноша. — Без дела как-то тоскливо, а у меня ещё целая кухня работы. Вы ведь не возражаете?
— Занимайтесь.
Мистер наполнил любезно оставленный юношей стакан сидром. Он надеялся, что дождь всё же закончится достаточно скоро, чтобы тягостные воспоминания не затянули его, словно ненасытная трясина.
От воспоминаний, тяжёлых, как отсыревшее пуховое одеяло, и грозивших точно так же плотно опутать, его отвлёк шум, удивительно живой и в этих зелёных с неприятной желтизной стенах из-за своей живости неуместный. Застучал молоток, взвизгнула ножовка, что-то с грохотом упало, и юноша сдержанно выругался, не выходя, впрочем, слишком далеко за рамки приличий. Вскоре череда бессвязных шумовых вспышек слилась в ровный умиротворяющий гул. Так дом ещё не звучал. Шум работы по камню и дереву, шум ремонтных работ — он был характерен для маленьких чистых домиков, только отстроенных и несмело наполняемых жизненно важными органами: мягкой софой, обеденным столом, удобной постелью и просторным шкафом.
Возрождение, напомнил себе мистер. Этот мальчик занимался возрождением старого дома, и младенческий взвизг напильника по каменной кладке был именно тем звуком, который должен звучать в новорождённом доме.
— Кто будет жить здесь? — спросил мистер, замерев на пороге кухни. Он редко бывал там, при жизни матери кухня была запретным местом для юного джентльмена, а после он уже не видел в ней никакого интереса.
Юноша сдул мелкую древесную пыль со свежеошкуренной дверцы шкафчика и несколько секунд молчал, прикидывая, должно быть, как бы ответить.
— Наверное, если вам он не нужен, его выставят на торги.
Он помолчал ещё, но когда мистер уже собирался вернуться в гостиную, добавил:
— А вы точно уверены, что он вам не нужен?

Его утро началось рано, и чувствовал себя мистер не лучше изрядно выбитой подушки. Он не привык спать в гостиничных номерах, в чужих постелях, а к своим привычкам относился столь же рачительно, как и к пошиву костюмов. И не напрасно его называли одним из лучших портных, и не напрасно его ателье располагалось в самом сердце Лондона, а клиенты приходили к нему сами, привлечённые тем, как пошитые на заказ костюмы сидели на их знакомых.
Впрочем, судя по тому радушию, с которым его привечали в городе местные жители, страшные сплетни двадцатилетней давности были для них на порядок важнее новостей о том, чего мистер сумел добиться в столице.
Чтобы избежать встречи со старыми знакомцами, мистер решил позавтракать в уютном уединённом ресторанчике неподалёку от гостиницы. Снаружи он выглядел совершенно пустым, и посетителей мистер обнаружил только в отдалённом уголке — за столиком сидели две юные леди, с живостью обсуждавшие непогоду. Дожди, если верить их словам, бушевали во всем Уэльсе, однако вскоре должна была прийти необычайная жара — по всем приметам лето обещало быть солнечным и засушливым.
Мистер как раз заканчивал с чашкой чая, когда в ресторан зашла мисс и, оглядевшись, уверенно подошла к его столику. Она замерла возле него и уставилась долгим, пронзительным взглядом, но он не торопился отвечать ей тем же. Его неожиданно заинтересовала резьба на одной из настенных панелей.
— Я присяду? — наконец спросила мисс.
— Прошу.
— Мистер Тейлор, — она опустилась на стул напротив. — Вы, должно быть, уже и не помните, но я...
— Эмили. Я помню вас, моя дорогая, не думайте обо мне так плохо.
Она поджала губы.
Его брат всегда отличался прекрасным вкусом и тягой к невероятно красивым женщинам — и пусть сам он обладал внешностью привлекательной, но весьма заурядной, красавицы неизменно отвечали ему взаимностью. Брат был искренен и учтив, умел очаровывать, и в первый раз женился так рано, что отец грозился лишить его наследства.
Однако вся скандальность той свадьбы обернулась лишь милой причудой в сравнении с тем, в чём спустя несколько месяцев обвинили мистера, и споры из-за наследства потеряли всякий смысл.
Вторая невеста, на взгляд мистера, была интересней первой: с высеченными словно из мрамора чертами лица, она казалась бы ожившей статуей, если бы не приятная, говорившая о многом мимика. Невеста улыбнулась ему, аккуратно сложила перед собой руки и некоторое время молчала, не решаясь начать разговор.
— Вам лучше уехать, — наконец произнесла она, нервно переплетя пальцы.
— Скажите это моему брату, — с мягким ехидством отозвался мистер. — Я намеревался покинуть город ещё вчера утром, однако он, насколько могу судить, призвал всех фейри дождя, каких только сумел вспомнить, и сорвал мой отъезд.
Он поднял взгляд на невесту и позволил себе улыбнуться:
— Едва погода позволит поезду добраться до этой чарующей глуши, мисс, вы меня больше не увидите. К вящему удовольствию всех за этим столиком, в этом уютном ресторане и в этом гостеприимном городе.
— Не всех, — поправила она, и её тонкие брови сошлись, трагично изогнувшись. — Поверьте, я была бы рада видеть вас его свидетелем, но мой отец... Он настаивает, что... Я бы не хотела, чтобы свадьбу сорвали из-за вашего присутствия, — закончила она торопливо.
— Вы могли не объяснять мне причин, — мистер принялся не таясь разглядывать её красивое живое лицо, с болезненной внимательностью высматривая изъяны. — Я прекрасно осведомлён, что мало кто рад меня здесь видеть.
Невеста была моложе брата, ей было чуть за тридцать, и она, сама того, вероятно, не ведая, принадлежала к тому типу женщин, которых среди мужчин было принято бояться как огня. Чувственность в её облике удивительным образом сочеталась с волевой прямотой, и во взгляде её темных глаз мистер безошибочно прочитал твёрдую уверенность в любом своём решении. Она была не из тех, кто готов был ждать супруга, печально вздыхая у окна, и слушаться его в любой мелочи. Современная леди, ей было место в шумном и быстром городе, в столице. В этой же глуши она лишь напрасно растрачивала свой потенциал.
Мистер помнил её бойкой десятилетней девочкой, многое о ней почерпнул из писем брата, но узнал лишь по сходству с её матерью — та была столь же очаровательна и ненавидела мистера не меньше, чем её муж.
— Раз мы на одной стороне, — проговорила тем временем невеста, — то пойдёмте домой. У моего отца единственный на всю округу телефонный аппарат, и как только поезда снова пустят, ему позвонят из Кардиффа. Кроме того, вы успеете так сильно надоесть Мэттью, что он оставит свою глупую затею. Как думаете?
Мистер дал своё согласие и только спустя какое-то время потрясённо понял, что его исключительно ловко обвели вокруг пальца: Эмили хватило десяти минут, чтобы сделать то, на что его брат истратил два дня и весь свой запас аргументов и угроз.
— Вы выдающаяся леди, — вынужден был отметить мистер. — Я и
представить не могу, чем мой брат вас заслужил. Не только красивы, но и умны.
— А вы выдающийся льстец, — отозвалась невеста ему в тон и добавила, понизив голос, — я знаю, что женскую красоту вы оценить не в силах.
Мистер ответил ей чарующей улыбкой, но внутри него всё сковало холодом.
Ненависть к городу в тот момент захлестнула его с такой силой, что он готов был уйти из него на своих двоих, лишь бы не видеть больше.
Брат встретил их шумным и совершенно неподдельным удивлением, и мистер лишний раз уверился в том, что невеста решила всё сама, ни о чём его не предупредив. Впрочем, удивление не помешало брату осыпать мистера проклятиями: весь вчерашний день ему пришлось провести под дождём, повсюду выискивая нерадивого родственника.
— Где ты пережидал этот жуткий ливень? — спросил брат сварливо и плеснул мистеру бренди. — Из-за твоего ребячества я едва не подхватил простуду.
Мистер предпочёл промолчать, с благодарным кивком принял бренди, и, утопая в неприятном, навязчивом уюте кружевных салфеток и светлых занавесок, устроился в кресле.
— Похоже на кошачью корзинку, — отметил он, не сводя глаз с пастельно-голубой кисточки на портьере. — Я чувствую себя здесь старым жирным котом.
Справедливости ради, сходства с кошачьей корзинкой добавляла и коллекция любовно набитых опилками певчих птиц, занимавшая сразу несколько полок. Мистер помнил её ещё крошечной, состоявшей из трёх экземпляров — овсянки, соловья и скворца, помнил, как брат поначалу выискивал чучела на заезжих ярмарках, а после, став старше, выучился ремеслу таксидермиста сам. В своей странной нежности к подобным навечно застывшим напоминаниям о неизбежности смерти они с братом обнаружили неожиданное сходство: где-то в глубине заброшенного дома ещё можно было, наверное, найти какие-то крохи, оставшиеся от некогда огромной коллекции тропических бабочек.
— Это лезет наружу твой мерзкий брюзгливый характер, — благодушно проворчал брат, тем самым отвлекая мистера от воспоминаний. — Холостяцкая сущность. Всё твоё существо противится домашнему теплу.
— У меня дома достаточно тепло, благодарю, — отозвался мистер и перевёл взгляд на фотоснимок на полке. — Поверить не могу, что ты до сих пор хранишь его.
— О, действительно. Как неблагоразумно с моей стороны хранить воспоминания. Кто же делает так в нынешнее время.
— Не ёрничай.
— Я абсолютно серьёзен.
Они посмотрели друг на друга, и брат улыбнулся.
— Чем она тебя уговорила? Своим пирогом, да? Так знай, готовить она совсем не умеет. Всю нашу еду делает миссис Лавлетт, храни бог её как можно дольше. Представить себе не могу, что бы мы без неё делали.
— Не ели пироги, очевидно, — предположил мистер.
Он повращал в руке бокал, следя за тем, как менялся в зависимости от угла падения света оттенок напитка. В пробивавшихся сквозь портьеры прощальных лучах солнца кружились крошечные пылинки, тотчас оседавшие на кружевах и мёртвых птицах.
В удушливом спокойствии он чувствовал себя хуже, чем в безликой гостиничной комнате, — и дело тут было вовсе не в его скверном характере, пусть мистер и знал человека, который согласился бы с братом в его выводах и добавил десяток поверх.
— Раз уж ты всё равно здесь, — брат хлопнул руками по подлокотникам кресла, — я покажу тебе несколько документов по дому. Это не займёт много времени, но ты можешь...
— Нет.
Брат замер. Он недоуменно моргнул, будто птица, впервые увидавшая кошку, и даже склонил к плечу голову.
— Но почему?
— Я не пятилетний ребёнок, чтобы менять своё мнение несколько раз на дню, — заметил мистер с откровенным недовольством. — И ты очень меня обяжешь, если прекратишь навязываться с этим. Мой ответ не изменится, если задавать вопрос снова и снова, так давай не делать эти дни ещё хуже, чем они есть.
В нём теплилась надежда, что на этом неприятная часть разговора закончится, но брат, вместо того, чтобы привычно мягко улыбнуться, вдруг нахмурился. Его лицо исказила гримаса, он снова хлопнул по подлокотникам, но на этот раз с силой, выбивая пыль из полинявшей ткани.
— Да что с тобой не так, — воскликнул он. — Ты мог бы хоть притвориться, что рад меня видеть после стольких лет, но нет, единственное, что ты можешь изобразить, — это разочарование от новости, что в твоём доме живёт не убийца, а обычный плотник! И нет, не оправдывайся сейчас, что это вынужденный визит и что ты не рад. Я знаю тебя, сколько бы лет ни проходило, ты скучал, ты счастлив вернуться, но слишком сильно хочешь, чтобы окружающие тебя ненавидели, и поэтому — только поэтому, поверь, — на тебя смотрят как на вырвавшегося из клетки зверя. А вовсе не из-за давних слухов. Рассказать секрет, Кристи? Если ты хочешь, чтобы тебя считали негодяем, тебя будут считать негодяем из-за одних только усилий, что ты прилагаешь. Ты всегда был дьявольски старателен.
Ближе к концу своей отповеди он успокоился, понизил голос, и только теперь мистер увидел в нём того, кем он в действительности стал, — помощника главы города, того, кто привык не командовать, но направлять и советовать так, чтобы его слушали. Тревожный порой ребёнок вырос в уверенного в своих силах мужчину, а мистер пропустил произошедшие с ним метаморфозы, вынужденный наблюдать только их результат.
— Ты закончил?
— Нет. Ты просмотришь бумаги, а потом уже скажешь, что думаешь. И ты поздравишь мою невесту со свадьбой не чёртовой открыткой. И ещё, — брат с некоторым волнением огладил рисунок на обивке кресла, — ты сделаешь мне свадебный костюм?
Мистер шумно вдохнул застоявшийся пыльный воздух и негромко повторил:
— Свадебный костюм? Помилуй, у меня нет с собой никаких инструментов. Я с удовольствием сниму с тебя мерки и пришлю готовый костюм из Лондона с курьером. Я могу снять мерки и с молодой мисс, передать их одной прекрасной портнихе, и твоя невеста пойдёт к алтарю в платье, сшитом по последней моде, и это будет подарком от меня вам обоим, если позволишь, но о том, чтобы шить что-то здесь, не может быть и речи.
— Ты закончил? — подражая тону мистера, спросил брат и наконец поднялся на ноги. — Документы по дому в моем кабинете. Повторюсь, это не займёт много времени, а твоя подпись нужна в любом случае — собираешься ты бороться за имущество или отказаться от него.
Мистер с растерянностью уставился ему в спину, окончательно перестав узнавать того мальчишку, который вечно плелся позади и которого он помнил ещё слишком хорошо.
— У меня действительно нет никаких инструментов, — зачем-то повторил он, последовав за братом. — И я сомневаюсь, что сумею найти здесь пару ножниц, которые ответят моим запросам. Не говоря уже о качественной ткани. Я бы не хотел, чтобы ты женился в мешковине.
— Ты игнорируешь момент с поздравлением, — подсказал брат и пропустил его в кабинет. — Что насчёт поздравления моей невесты со свадьбой?
— Я могу сделать это прямо сейчас.
— Или ты можешь сделать это перед свадьбой. Привезти свой подарок лично и поприсутствовать на проклятом празднике.
Мистер устало выдохнул себе под нос и покачал головой.
— Добавь ещё пару ругательств, чтобы звучать убедительнее.
— Думаешь?
— Это придаст тебе очарования лондонского хулиганья. Эти ребята, конечно, предпочитают выражения покрепче, но к ним порой прибиваются молодые совсем мальчишки из глубинки, поверь, — мистер перехватил протянутые документы, — ты звучишь в точности как они.
Брат принял до ужаса обиженный вид, а после провёл раскрытой ладонью по волосам, приглаживая их, как делал в детстве. У него было множество дурных привычек, и главная из них заключалось в безобразной просто любви к мистеру — так не любили обычно и родных братьев.
Возможно, именно потому их так настойчиво разлучили. И уж точно именно потому мистер так тщательно избегал его компании — он помнил обвинения, что высказал ему в лицо отчим, человек, вырастивший и воспитавший его, помнил до сих пор каждое слово и знал, что не сможет забыть. Его обвиняли во многом, осыпали всевозможными оскорблениями, но только те слова действительно задели его за живое и вынудили уехать так далеко, как он только смог придумать.
Что могло быть дальше и безопаснее, чем столица — город, глотавший людей без раздумий.
— Ну вот, — с сожалением сказал брат, — ты снова ушёл в себя. А мне показалось, что я достаточно тебя встряхнул.
— Достаточно. Всё в порядке. Где мне подписать?
— Ты даже не прочтёшь?
— Я похож на того, кто разбирается в подобных вещах? Будь мы в Лондоне, я дал бы взглянуть своему приятелю, но сейчас... — он пожал плечами.
Брат указал ему на места для подписи, но не торопился протягивать перьевую ручку.
— Я не шутил насчёт... Ты можешь взять их с собой, изучить как следует, отдать своему другу или нанять хорошего адвоката. И вернуться к свадьбе. Может, за этот месяц что-то изменится, кто знает? Найдёшь юную леди, которая мечтает поселиться в глубинке и жить со сварливым стариком-мужем, — брат мягко рассмеялся, накрыв руку мистера своей, и глупо, неуместно подмигнул. — А в залог твоего возвращения я что-нибудь у тебя заберу.
Варианты ответа — от грубо-ехидных до излишне, тошнотворно искренних — тяжело ворочались у него в голове. Что бы брат ни думал, как бы себя ни уверял, мистеру действительно были не рады в городе, как не рад был городу и он сам. Как разумный человек, как человек, которому было дорого собственное спокойствие и хоть сколько-нибудь дорого спокойствие брата, он должен был наконец обрубить — поставить подписи, снять мерки, уехать. В последний раз напомнить о себе подарком на свадьбу и больше уже не вмешиваться в размеренное течение жизни этого проклятого места.
Так он убеждал себя, так обещал себе, когда соглашался взять документы с собой в Лондон. Ему проще было думать, что он сглаживал все возможные споры, что отказать в письме или коротком телефонном звонке было легче, чем говорить «нет» в лицо.
— В конечном итоге, — добавил брат, когда они вернулись в гостиную, — ты мог бы наконец встретить Роджера.
— Он будет на свадьбе?
— Он приезжает сюда каждый июнь, ровно на месяц, — брат странно взглянул на него и поторопился отвернуться. — Мне казалось, ты знаешь, учитывая всё... всё, что вас связывало, — неловко закончил он.
Всё, что связывало мистера с Роджером, закончилось одним июнем долгих двадцать лет назад, и последнее, чего хотел бы сейчас мистер, — это снова пересечься с ним. Вся затаённая ненависть, которую питали к нему жители города, не могла сравниться в своей мучительности с подозрениями человека, некогда бывшего ему хорошим другом.
Брат, осознав, очевидно, свою ошибку, не смог придумать ничего лучше, чем с преувеличенной легкомысленностью сказать:
— Но ведь это будет отличным поводом разрешить все ваши разногласия, разве нет? На свадьбах не принято лить кровь.
И пусть он счёл свою шутку удачной, мистер лишь криво улыбнулся в ответ.
У него о свадьбах были совсем другие воспоминания.
Несмотря на неловкость, ненадолго повисшую между ними после этого разговора, остаток дня они провели за непринуждённой беседой и игрой в шахматы. Ближе к ночи к ним присоединилась и невеста: она присела на диван рядом с братом и, мистер готов был поклясться, вполголоса подсказала ему удачный ход, обернувший всю партию в его пользу. И хотя подобное времяпрепровождение не походило на те развлечения, которые радовали их с братом в детстве, мистер чувствовал нечто сродни умиротворению. В любом случае, едва ли жители города были готовы к тому, что помощник главы совета внезапно полезет на чердак ратуши за голубиными яйцами или погонит по улице бродячих котов, — а ведь, будучи детьми, они с мистером занимались именно этим.
Мистер улыбнулся этой мысли и счёл необходимым поделиться ей с братом. Тот открыто засмеялся, хлопнул его по плечу и сказал, что скучал — и, похоже, это чувство было взаимным.

О мерках они вспомнили лишь поздно ночью, но мистер настоял на том, что откладывать это на следующее утро было нельзя. Он скрупулёзно обмерил и брата, и невесту, учитывая малейшие детали — даже то, что невеста ближайший месяц будет отказывать себе в еде, лишь бы её фигура соответствовала её же высочайшим стандартам.
— Я тебе говорю, — тихо поделился брат, — она вовсе не против, чтобы ты присутствовал на свадьбе.
— В самом деле?
— Я попросила вас уехать, чтобы заручиться вашим доверием, — заметила невеста из другого конца комнаты, на минуту отвлёкшись от вышивания. — А когда вы думаете, что говорите тихо, животные просыпаются от спячки.
Брат посмотрел на неё до того влюблённо, что мистеру стало не по себе: сам он никогда в жизни не испытывал таких сильных чувств к другому человеку.
Когда на следующий день невеста пришла с новостью, что поезда снова пустили, мистер всерьёз заподозрил, что брат договорился не то что с лесными фейри, а с самим дьяволом — в такие складные истории ему верилось с трудом. Но погода была светлой и ясной, поезд действительно пришёл, и мистер наконец покинул город. В Лондон он привёз бумаги по дому, мерки и непонятную ноющую боль в груди.
Друг обязательно объяснил бы это одним из своих невразумительных терминов, но мистер и без того знал, что виноваты промоченные ноги и неудобная постель. Он возвращался в покой и тишину своего дома, возвращался, чтобы навсегда забыть и об этом коротком визите, и о событиях гораздо более давних. Он вполне удовлетворил возрастную потребность в ностальгии и в дальнейшем ей предаваться был не намерен.
Тем неожиданнее оказалось для него спустя две недели появление на пороге ателье встрёпанного запыхавшегося юноши.
— Только не говорите, что крыша обвалилась, — проронил мистер, потому что не мог придумать ни одной причины — явной и неявной — этому визиту.
Юноша не улыбнулся и лишь лихорадочно огляделся по сторонам.
— Мистер Тейлор, — сказал он серьёзно, поджав и без того тонкие губы, — в городе произошло убийство.





Das Ich


Мистеру пришлось несколько раз повторить эти слова про себя в бесполезных попытках вникнуть в их смысл, и только после этого он аккуратно отошёл в сторону:
— Прошу, заходите.
Юноша споткнулся о невысокий порожек, со свистом втянул воздух сквозь зубы, огляделся, очевидно, ощущая себя среди дубовых панелей и элегантно одетых манекенов не в своей тарелке. Мистер поймал себя на мысли, что цеплялся за что угодно, за любую мелочь, чтобы отвлечься и не позволить себе провалиться в воспоминания. Убийство, подумать только. В городе. Сразу после его отъезда.
— Кто? — спросил он негромко, наконец собравшись с духом. Это не должно было его волновать — ничья судьба, кроме судьбы брата, но если бы это был его брат, юноша сообщил бы иначе: отводя глаза, глупо моргая, будто страдая от детской слезливости, часто и много извиняясь — до сообщения страшной вести и после.
Юноша качнулся с пятки на носок, затолкав руки в карманы, и принял вид до странного спокойный — привык к обстановке, осознал свою важность, сам всё ещё был немного оглушён произошедшим, гадать можно было бесконечно, но это спокойствие оцарапало мистера, испугало гораздо сильнее, чем возможные слезы и извинения.
— Свадьбы не будет, — сказал юноша вместо ответа. Поднял глаза на мистера, сухие и спокойные — в них не было ни злобы, ни страха, ничего вообще. — Ваш брат счёл нужным... И, мистер Тейлор, если бы вы спросили моего мнения, я бы тоже не советовал туда ехать. Вы не видели, что они сделали с домом.
А что они могли сделать с домом, подумал мистер с оглушающим равнодушием, налив юноше виски на полпальца. Разбить окна, расписать стены и двери; поджечь бы не решились — ведь все знали, что там жил только мальчишка-плотник, что хозяин уехал.
Как и двадцать лет назад.
Сбежал, пока не вздёрнули на суку.
— Мистер Тейлор, — позвал юноша. Виски он даже не пригубил. — Мистер Тейлор, он очень плох. Ваш брат.
— Сначала вы советуете мне не ехать, а потом сообщаете, что он плох, — мистера самого потряс его голос — ровный, будто они обсуждали необычайно жаркую погоду.
Юноша только невнятно огрызнулся, опрокинув в себя виски и со стуком отставив бокал. Взгляд его упал на задрапированный в белое манекен, и лицо сразу же болезненно искривилось, он принялся часто моргать и остервенело тереть лицо руками.
Нужно было закрыть ателье, отстранено решил мистер, потому что сегодняшние клиенты не получили бы должного обслуживания, сколько бы ни заплатили. Это был редкий день, когда мистер работал один: он отпустил всех помощников и новенького ученика, потому что хотел заняться костюмом для брата. Платье уже было готово.
— Он прислал вас?
— Нет, — сказал юноша. — Я просто услышал, случайно, понимаете, он говорил, что вам угрожают неприятности. Этой женщине, которая у них готовит.
— Миссис Лавлетт.
— Да. Говорил, что вы не знаете, а позвонить не получится — они сильно повздорили, ваш брат и её семья. И отправить телеграмму тоже не выйдет, потому что это... — он запнулся. — Подозрительно.
Мистер кивнул.
Словно впав в транс, он подошёл к двери и захлопнул её, перевернул табличку надписью «Закрыто» наружу, а затем вернулся к стойке и принялся методично складывать инструменты один за другим, осторожно стряхивая нитки и обрывки ткани. Всё это время юноша стоял перед ним, застыв, словно один из манекенов. Можно было, пользуясь возможностью, найти ему пару приличных рубашек, всё с той же отстранённостью заметил мистер. Руки у него подрагивали.
— И вы сорвались на первый же поезд, — мягко произнёс он, разгладив превосходный шевиот тонкой выделки. Оттенок его был подобран идеально: тёмный-синий, он должен был подчеркнуть цвет глаз брата, но не свойственную всякому жениху нервную бледность. — Предупредить меня об убийстве, рассчитывая на то, что это ни у кого не вызовет подозрения?
Возможно, он вёл себя слишком собранно для человека, который только что узнал о трагедии брата; возможно, это было не более чем проверкой, а за дверью ателье его уже поджидали полисмены; возможно — о господи — это был всего лишь розыгрыш, и мистер готов был отдать что угодно, лишь бы у юноши было настолько скверное чувство юмора.
Он случайно поранился, когда складывал инструмент, и более дурного знака сейчас было не придумать — а все знаки неожиданно стали очень важны. Мистер торопливо обернул раненый палец обрезком ткани и поймал себя на том, что последние действия совершал механически, не позволяя себе ни о чём задумываться.
Возмущение юноши стало почти ощутимым, и сдерживался он не иначе как из сочувствия — или же его гнев был настолько силён, что он не мог придумать ему выхода; мистер сталкивался в своей жизни с обоими вариантами.
— Вас прислал мой брат. Думаю, пригласил, чтобы расплатиться за то, что осталось от вашей работы, но когда вы пришли, то не обнаружили на месте. И потом до вас случайно донёсся его разговор с миссис Лавлетт. О нет, говорил он, они точно вспомнят тот случай. Они уже вспомнили. Кристи ни за что нельзя появляться в городе, но как же его предупредить? После чего он дал вам деньги, а вы тут же помчались на поезд — и потому вы выглядите так, будто не успели домой к ужину. Мой брат, — тихо сказал мистер, — хороший человек, но ему было с кого брать пример в подобных в манипуляциях.
Это «было» вдруг буквально выбило из него весь дух. Он закрыл глаза и сжал переносицу пальцами здоровой руки, пряча исказившееся лицо.
Юноша приблизился к нему так тихо, что он вздрогнул, когда тяжёлая, загрубевшая от работы ладонь легла ему на плечо.
— Пусть так, — негромко сказал юноша. — Пусть прислал. Я бы и сам поехал, мистер Тейлор.
Мистер отнял руку от лица, болезненно сощурился из-за немилосердно ударившего по глазам света и непонимающе посмотрел на него, против воли наклонив голову к плечу — это был нехороший, пародийный жест, мало кому удавалось таким образом выражать недоумение и не выглядеть смешно.
— Вы ведь хороший человек, — убеждённо продолжил юноша, стиснув его плечо.
От такой хватки могли остаться синяки.
— Интересно было бы узнать, из чего вы сделали такие выводы, — нужно было высвободиться, аккуратно снять руку юноши с плеча, может, налить себе немного виски. Точно, виски — чтобы успокоиться и привести в порядок мысли.
Такие долгие прикосновения позволял себе разве что друг в те редкие моменты, когда брался его обследовать.
— Дом вас любит, — произнёс юноша, разжав пальцы сам. Голос его звучал странно — будто упал сразу на пару октав и доносился откуда-то изнутри, прямиком из груди.
— Полагаю, дом испытывает ко мне не более чем определённого рода привязанность, — мистер поймал себя на том, что попытался неуклюже шутить, и его замутило от отвращения к самому себе. — Прошу вас, мне нужно закрыть ателье.
Но юноша не двинулся с места, глядел на него светлыми до прозрачности глазами, морщил порозовевший нос, будто прогоняя непрошеный чих. Стоял и мистер — зажав раненую руку здоровой и чувствуя, как теплеет от крови тряпица.
— А вам нужно уехать, — продолжил он, спустя, наверное, не такое уж и большое количество времени. Он не различал тиканья часов за шумом крови в ушах. — Вернуться в город или, что, если позволите, кажется мне гораздо более здравой идеей, направиться от него как можно дальше. Хотите вы того или нет, но вы уже испачкались во всем этом...
— Дерьме? — подсказал юноша.
— Беспорядке, — невозмутимо отозвался мистер. — Я могу отвезти вас на вокзал.
Юноша медленно перекатился с пятки на носок и немного наклонился вперёд, шумно вздохнув.
— Обратный билет у меня только через два дня. Пришлось сказать на вокзале, что еду навестить нянечку в приюте.
— Где вы остановились?
То, куда свернул разговор, его успокоило — это была знакомая территория, он знал несколько недорогих приличных гостиниц, он мог помочь с билетами, готов был проводить принёсшего дурные вести гонца куда угодно. Лишь бы больше не видеть это простое лицо и всё же покрасневшие глаза.

Очень быстро выяснилось, что у юноши не было с собой денег, не было вещей, что вот так — в одной несчастной рубашке с истрепавшимся уже воротником, потемневшим от долгой носки, в подвёрнутых до колен брюках и с парой шиллингов в кармане — он и приехал. Путешествия налегке явно было ему не чужды, и непривычный к подобному мистер пребывал в растерянности. Двери ателье уже были заперты, и он застыл у них, собираясь с мыслями.
— Мистер Тейлор!
Неожиданно его окликнул один из его постоянных клиентов. Он неторопливо приблизился к ним, переводя взгляд с мистера на юношу и обратно, и мистеру вдруг показалось, что сейчас его приятное полноватое лицо примет то выражение брезгливого презрения, что преследовало его повсюду, когда он двадцать лет назад с позором уезжал из города.
Он почти различил его призрак в дрогнувшей линии рта и морщинках вокруг глаз, ведь в последние недели его мучили призраки прошлого, но джентльмен лишь приподнял в улыбке уголок губ.
— Неужели вы занялись благотворительностью?
Он кивнул на юношу, и тот обхватил себя за локти — и если это не было жестом смущения, то попыткой скрыть пару застаревших пятен и аккуратную штопку на рукаве.
В этом следовало отдать юноше должное: при всей изношенности его вещи хранили следы бережного обращения. Ни от какой одежды нельзя было ожидать, что на тысячный день носки она будет выглядеть как на первый, но можно было постараться продлить срок её службы, и мистер всё ещё помнил, с какой аккуратностью юноша развешивал рубашку перед камином.
— Нужно воспитывать молодое поколение, — отозвался наконец мистер, невольно затянув паузу. — Вложенное в них отдаётся сторицей.
— О, мне бы вашу наивность. Молодое поколение способно лишь на глупости, и добром это не кончится, помяните моё слово, — клиент покачал головой. — Вы слышали, конечно, что Аляску недавно признали территорией Соединённых Штатов? Мир угрожающе изменчив. Угрожающе. Но не буду отвлекать, — он быстро закивал, и два его подбородка беспокойно колыхнулись, — на днях к вам заглянет Джозеф, мой новый помощник, не затруднит ли вас...
— Конечно, — пообещал мистер.
— Что за помощники нынче пошли, — продолжал бормотать клиент, — не могут себе позволить даже подобающего костюма. И вы, молодой человек, постыдились бы являться к мистеру Тейлору в таком виде.
Он ушёл, не прекращая вполголоса объяснять что-то самому себе, и мистер ощутил к нему нечто сродни благодарности за этот обыденный разговор. Он словно послужил подтверждением того, что в его крохотном комфортном мирке ничего не изменилось, всё осталось на своих местах, и по дороге к дому мистер ненадолго сумел забыть обо всех дурных новостях.

Только у самой двери он осознал, что так и не распрощался с юношей и, следовательно, привёл его прямиком к себе.
У его друга наверняка нашлось бы объяснение подобной забывчивости: что-то, связанное с вытеснением неприятных новостей. Но друга рядом не было — был только юноша.
— Останетесь на эту ночь у меня, — озвучил мистер дурным, безапелляционным тоном. — утром я отведу вас в гостиницу неподалёку, — заметив, что юноша открыл было рот, чтобы повторить, видимо, что у него нет денег, он устало поморщился. Деньги. Надуманная сложность. — Вы приехали из-за меня, так что позвольте оплатить мелкие траты.
— Это не мелкие траты, — возразил юноша за его спиной с каким-то отчаянно детским упрямством. — Мистер Тейлор, я бы и в ночлежке какой мог... По знакомству...
— Вы бывали в Лондоне? — вежливо удивился мистер, пропуская юношу в прихожую. Отвлечься. Не думать. Поддерживать беседу, пока она не вернётся к своему началу — трагедии в ненавистном городе.
— Проездом, — отозвался юноша и притих, жадно оглядываясь.
Мистеру нравился его лондонский дом — он редко баловал его случайным скрипом, не стонал перекрытиями и точно никогда не пускал катиться по полу стеклянный шарик, будто переняв от живших вокруг него и в нем самом людей отстранённо-деловую манеру существования. Он не был домом в том сакральном значении, которым его наделяли в маленьких городах, не был убежищем от страшных напастей, непогоды и хищников, он лишь служил жилищем — достаточно уютным, чтобы в него хотелось возвращаться, и комфортабельным настолько, насколько это возможно было требовать от дома в центре Лондона.
— Хороший дом, — подвёл итог юноша, будто за пару минут успел обойти верхний и нижний этажи, оценить убранство всех комнат, пробежаться пальцами по мебели и проверить её на устойчивость и прочность.
В воздухе повисло невысказанное «но». Мистер догадывался, какое замечание юноша решил оставить при себе. Этот дом его «не любил» в том странном, мистическом смысле, в котором могли любить людей неодушевлённые предметы.
В этом была странность, которую мистер не пытался себе объяснить: он с детства считал дома живыми, но не встречал ещё людей, которые разделяли бы его крошечное безумие. Сейчас же немного прояснилось, почему брат согласился доверить юноше дом его матери — вероятно, он увидел и узнал эту странность и вспомнил его. От мысли о брате у него перехватило горло, и мистер прошёл на кухню, чтобы набрать себе хотя бы воды. Он бы выпил, может, выпил бы достаточно много, чтобы дать волю трясущимся рукам и неспокойной голове, но чужое присутствие в доме обязывало его вспомнить о вежливости, а панцирь джентльмена не позволял ей пренебречь. Когда-то давно мистер очень многое отдал, чтобы стоять сейчас в собственном доме, быть значимым, достойным человеком; он следовал негласному, неписанному кодексу последние двадцать лет, и единственная, пусть и очень тяжёлая, новость не могла всё разрушить.
Они стояли на кухне: мистер держал в руке стакан воды, так и не сделав ни глотка, а юноша с вежливым равнодушием разглядывал открытую полку с парой узорчатых тарелок, когда вопрос всё же сорвался.
— Как это случилось? — мистер едва узнал свой голос. — Вы знаете?
Во взгляде юноши на мгновение мелькнуло сочувствие, и мистер заметил это только потому, что такой взгляд был ему мало знаком. Он привык к гневу, презрению, ненависти, как привык и к уважению и порой даже подобострастию, но с сочувствием не сталкивался почти никогда. Он отвернулся и непременно встряхнул бы головой, если бы это помогло сбросить чужое навязчивое переживание.
— Понимаете, я в тот день не выходил в город, узнал всё только на следующий. Мне сказали, — тихо проговорил юноша, — что её нашли привязанной к дереву. За запястья. В молитвенной позе.
Мистер пришёл в себя от звона — он смотрел, как стекает по стене вода, как ярко сверкают в свете лампы осколки, перевёл взгляд на свою ладонь, до конца не понимая, когда он успел это сделать.
Всё повторялось, будто в кошмаре, только в прошлый раз на месте юноши стоял брат. У него тогда был перепуганный взгляд — он впервые видел, как мистер сорвался, и не мог сдержать паники. На короткое мгновение он будто поверил, что мистер действительно виноват в её смерти.
Они так никогда и не поговорили об этом. Ни разу брат не спросил прямо, а мистер ни разу ему не ответил, и это повисло между ними, как сотни других вещей; в те времена это стеной отделило мистера от Роджера, от отчима, от всего города, не могло не отделить и от брата.
В глазах юноши паники не было — только всё то же сочувствие и сдержанный, с оттенком вины интерес. Он многого не понимал, лишь интуитивно, быть может, ощущая связь этой страшной смерти с чем-то, что изгнало мистера из города двадцать лет назад, но не решался задавать вопросы — сторонний наблюдатель, опоздавший на первый акт зритель.
— Знаете, — сказал он негромко, со странной, абсолютно неуместной деловитостью принявшись собирать крупные осколки. — Вам нужно выпить крепкого чая и лечь спать.
— Оставьте. Горничная уберёт.
— Горничная может порезаться, — убеждённо ответил юноша, застыв с осколками на ладони. Мистер обрывочно, будто пытаясь вытащить себя за волосы из зловонного болота гнева и страха, вспомнил, как болезненно худой циркач в полосатом красно-зелёном костюме с хрустом жевал осколки стекла и глотал их. Сколько лет назад это было? Он почти ощутил, как болели тогда его ладони от частых громких хлопков, и помнил, что ноги его не дотягивались до стоптанного красного ковра, пока он сидел, и он болтал ими, а мать одёргивала его и просила перестать.
— Где у вас чай? — спросил юноша, оглядывая одинаковые светлые дверцы кухонных шкафчиков. Многие из них пустовали, приходящая кухарка жаловалась, что мистер мог бы баловать себя изысканной кухней, позволь он ей заполнить их все по своему усмотрению. Ни к чему. Ни к чему было баловать себя, когда можно было довольствоваться малым.
— Я покажу вам вашу комнату, — невпопад сказал мистер, попятившись к выходу с кухни. — Пойдёмте. Не собираетесь же вы сейчас заварить мне чай и убежать в поисках ночлежки?
Это прозвучало неожиданно жалко, словно мистер просил, чуть ли не умолял юношу задержаться. Словно он не мог вынести мысли о том, чтобы остаться наедине с призраками, которые за последние две недели обрели небывалую чёткость и вот-вот готовы были наполниться телесной плотностью.
В комнате было безукоризненно чисто — в лондонском доме мистера не осталось места чердачной пыли и путине. Кровать была застелена свежим бельём, портьеры — раздёрнуты, и в мягком предзакатном свете комната выглядела почти жилой, но это почти сейчас ощущалось очень остро.

Мистер зачем-то взбил подушку, хотя время для сна ещё не наступило, и вышел из комнаты, так и не проронив ни слова. Он направился к себе, но не в спальню, а в мастерскую — работа казалась ему спасением, обещала покой и умиротворение. В свободное время мистер рисовал эскизы — процесс создания костюма, от не оформившейся до конца идеи в голове до посадки пиджака по фигуре клиента, занимал его полностью.
Он зарисовывал сначала отдельные детали, прикидывал, как можно обыграть форму лацканов и манжет, а после увлёкся — его захватила идея костюма для молодого джентльмена, достаточно удобного и практичного, чтобы в нём можно было путешествовать и не чувствовать себя стеснённым.
Мистер не думал и не вспоминал, рука и без того знала, что делать. Болел только порезанный палец, но эту боль легко было пережить.
Юноша явился в комнату с двумя чашками чая, и мистер кивнул ему на шаткий табурет в углу — обычно на него сваливали обрезки тканей, но сейчас он пустовал, последнюю неделю мистер проводил больше времени в ателье.
— Не знаю, какой вы любите, — будто извиняясь, сказал юноша, — поэтому один с молоком, другой с сахаром. Но я, если честно, понятия не имею, как его заваривать по всем правилам.
— Я не люблю чай.
— О.
— Но благодарю, — мистер скупо улыбнулся и указал на стол. — Взгляните. Вам нравится?
В полумраке комнаты юноша казался очень бледным. В своей потрёпанной одежде, не имевшей возраста, он выглядел пришедшим из прошлого призраком, и мистер отстранено заметил, что он был босиком.
— Это... костюм, — сказал юноша.
— Великолепная наблюдательность, с ней вы не пропадёте. Но да, в самом деле костюм, этого не отнять. Мне кажется, вам пойдёт, если сделать его светлым. Светлые оттенки сразу производят приятное впечатление. Вам ведь нужно приятное впечатление, верно?
Должно быть, юноша счёл его сумасшедшим. Это была не самая плохая характеристика, но мистер задумался, что со стороны выглядел, вероятно, как бездушный подонок. Юноша и то продемонстрировал больше переживаний, хотя для него погибшая была не более чем случайной знакомой.
Погибшая. Убитая.
Мог ли призрак невесты поселиться в её подвенечном платье?
— Расскажите уже, что случилось, — обратился к нему юноша устало. — Сходить с ума в одиночестве — худшее из занятий, поверьте мне.
— Вы знакомы с сумасшествием?
— Мой отец от него удавился.
Мистер удержал себя от приличествующих проявлений сочувствия — едва ли юноше они были нужны. Вместо этого он аккуратно смахнул с наброска грифельную пыль и сказал, невольно повторяя слова, произнесённые юношей на пороге его ателье:
— В городе произошло убийство. Двадцать лет назад, — добавил он, подняв на юношу взгляд. Тот сидел с неестественно прямой спиной, и на бледном его лице плясали тени. Призрак — призрак его самого, призрак его брата, призрак жениха той несчастной — не сводил с него потемневших глаз. — Молодую девушку нашли привязанной к дереву, вознёсшей руки в молитве. С перерезанным горлом.
Судя по тому, как болезненно исказилось лицо юноши, так случилось и на сей раз. Мистер перевёл дыхание и склонился над наброском, отвлечённо добавил пару штрихов — юноша был широк в кости и не слишком высок, ему пошёл бы итальянский крой.
— Её подвенечное платье обнаружили в подвале моего дома, — закончил он сухо, будто его равнодушный тон что-то менял, превращал трагедию в нелепое недоразумение. — Я был очень дружен с её женихом, и меня, конечно, обвинили в убийстве из ревности. Вы знаете, два друга, одна красавица... Классическая история.
— Как вы избежали?.. — спросил юноша, сжав в пальцах края жёсткого сиденья.
Действительно, как ему удалось избежать наказания? Суд принял во внимание и чужие следы на заднем дворе, и выбитое слуховое окно в подвале, и главное, самое постыдное доказательство его невиновности, с издевательской демонстративностью выставленное защищавшим его тогда отчимом, — показания мальчишки из массажного салона, отстоявшего в нескольких милях от границы города. О нет, ваша честь, мистер Тейлор никак не мог быть тем вечером с убитой, он всё это время провёл в нашей тёплой компании. Вот выписанный им чек, а вот и монетка, которую он дал мне на чай.
Истинная суть салона ни для кого не была секретом. Спустя несколько месяцев до мистера дошли слухи, что его со страшным скандалом закрыли.
— Доказательств моей невиновности хватило, чтобы я сумел беспрепятственно покинуть город, — наконец проронил мистер, отодвинув от себя набросок. — Смотрите, мне кажется, вам пойдёт однобортный пиджак. Двубортный сильно укоротит вам торс.
— Я не знаю разницы, но вполне доверяю вам.
Мистер удовлетворённо кивнул и принялся чертить дальше, разглядывая юношу без всякого стеснения.
— На мой вкус, идеальным для вас вариантом был бы итальянский фасон. Однако для вашего образа жизни больше подошёл бы американский — он совершенно не стесняет движений и прекрасно приспособлен для путешествий. Жилет? — мистер сощурил левый глаз. — Пожалуй, чтобы добавить вам представительности. И непременно рубашку цвета слоновой кости. Этот оттенок белого подчеркнёт достоинства вашей внешности.
— А как же нагрудные платки? Абсолютно бестолковые, никогда не видел, чтобы ими пользовались.
— Это деталь образа, как галстук и часы. У настоящего джентльмена должны быть часы.
Ему хотелось взять мерную ленту и пройтись с ней по телу юноши, тщательно отмеряя даже то, что обычно улавливалось на глаз. Ему хотелось шить, прямо сейчас, но он прекрасно знал, что хорошего костюма с таким настроением не выйдет — разве что жалкое его подобие, сшитое криво и неаккуратно.
Именно поэтому мистер отложил все наброски и поднялся. Чай был уже едва тёплый, но он взял ту чашку, что была ближе, и сделал несколько глотков.
— Спасибо, — сказал он юноше, надеясь, что тот был достаточно смышлён, чтобы понять — это не за чай.

Мистер проснулся среди ночи с неожиданно ясной головой и несколько мгновений смотрел в тёмный потолок. Кровать была стылой, словно он уснул зимой при открытом окне. Мистер поднялся, сел так, чтобы опереться на изголовье.
Его разбудила мысль, что нужно было накрыть платье тканью.
Он знал о традиции накрывать зеркала, чтобы погибшие не возвращались через них в мир живых, и платье, как ему казалось, вполне могло выступить такими же вратами. Вратами, окном — назвать это можно было как угодно. Необходимо было скрыть платье от чужих глаз: раз его не видела невеста, его не стоило видеть никому другому.
Мистер разгладил ладонью простынь, ощутил пальцами переплетение нитей, и это немного успокоило его, но уснуть он больше не мог.
В ночной тишине до него донеслись шаги.
Они были осторожными, мягкими, словно кто-то очень старался ступать неслышно. Мистер некстати вспомнил, что по соседству уже ограбили несколько домов, и спустил ноги на пол: любых грабителей лучше было встречать стоя.
У самой двери он откинул со лба волосы, одёрнул пижамную куртку, словно готовясь встретить гостей, и только после этого вышел в коридор. Шаги раздавались на первом этаже. Комната в его кабинет была плотно закрыта, а в гостевую — распахнута. В ней было пусто, и постель был заправлена, пусть и не так старательно, как после его горничной.
— Я вас разбудил? — спросил юноша шёпотом.
Он стоял у подножия лестницы, в руках сжимал книгу, ту самую, что мистер сушил тогда перед камином, а по возвращении оставил внизу, на столике, возле других таких же. Он разбирал чемодан быстро, словно с вещами старался вытряхнуть остатки города.
— Не могу уснуть, — всё так же тихо поделился юноша. Он поднялся навстречу мистеру и остановился, не дойдя двух ступеней до верха. — Комната, она... Как бы это сказать.
— Неживая.
Юноша согласно склонил голову.
— Я постараюсь тише.
— Неужели вам не страшно, — спросил вдруг мистер. — Вы в доме у дважды обвинённого в убийстве. У страшного человека.
— У кого-то, кто предпочитает общество таких же, как он, мужчин, — добавил юноша непонятным тоном. — Кто совратил мальчика и убил девушку в один день. У столичного сноба. У труса. У наглеца, который посмел вернуться. У сводного брата достойнейшего человека. — Он свёл брови. — У завидного жениха, если те сплетни не врали. Мне продолжать? Поверьте, за время в городе я узнал достаточно, чтобы не спать по ночам.
Это была до неприличного откровенная насмешка, и юноша, словно продолжая её, поднялся на одну ступень.
— А знаете, с кем в одном доме сейчас вы?
Мистер ощутил, как похолодели и нервно вздрогнули кончики пальцев, как неприятно задеревенела шея. Юноша знал — знал с самого начала, ещё когда кормил его индейкой и подливал в стакан сидр, знал всё, потому что не мог не прислушиваться к чужим словам о странном господине. Что за человек не побоялся бы разделить еду и кров с убийцей и извращенцем? Что за человек согласился бы остаться с ним наедине среди ночи в чужом городе?
Ему отчаянно хотелось усмехнуться, кивнуть: туше, молодой человек, я ведь не знаю даже вашего имени. Но он молчал, крепко схватившись за перила, и тем неожиданнее для него стало мягкое прикосновение чужой ладони к руке.
— Я это к тому, мистер Тейлор, — сказал юноша неожиданно звонко, поднявшись ещё на одну ступеньку и почти прижавшись лицом к мягкой пижамной куртке, — что молва из какого угодно человека может сделать и чудовище, и ангела во плоти. А вы так боитесь того человека, которого из вас слепили городские сплетни, что забываете о настоящих опасностях.
Его пальцы вскользь прошлись по костяшкам.
— Я бы мог вынести весь ваш сервиз, пока вы спали, или того хуже, — он легко рассмеялся, — укатить ваши манекены.
Только когда юноша вновь провёл пальцами по его запястью, словно вынуждая расслабить ладонь, мистер осознал наконец, что эта ласка не была случайной. Хуже было то, что он послушно отдался этому прикосновению, едва не прикрыл глаза, когда движение повторилось — от костяшек к запястью, самыми кончиками пальцев.
Он не нашёлся с ответом и аккуратно отстранился. Юноша поднялся мимо него, не задев больше ни боком, ни плечом, удивительно юркий и ловкий для своего крепко сбитого тела.
— Спокойной ночи, — снова вернувшись к осторожному шёпоту, сказал он с верхней ступеньки. — Простите, если я... В общем-то, завтра вы меня увидите в последний раз, так что какая разница, верно?
Он бесшумно притворил за собой дверь гостевой, и мистер остался наедине с угасшей уже, заглушенной оцепенением паникой.
«Вы хороший человек, — вспомнил он, преодолев последние ступеньки и завернув на кухню. — Вас любит дом».
Возможно, юноша не понимал, сколь жестокой была сыгранная им с мистером шутка, как опасно и далеко он зашёл в своём желании показать бесстрашие — или глупость. Невольно или намеренно, но он затронул, разворошил то, что мистер хотел бы спрятать навечно, и теперь, застыв в одиночестве посреди тёмной холодной кухни, он никак не мог унять странной тревоги.

Как правило, друг заходил к нему дважды в месяц: он питал себя уверенностью, что без этого мистер давно зашил бы в костюм себя самого и остался висеть вместо манекена. Тяга к непонятным детективным историям у них с другом была одинаковой, а фантазии порой бушевали, как у разбалованных объевшихся сладостей детей. Не напрасно они так хорошо ладили, вопреки всем спорам и увлечённости друга психоанализом.
В полдень мистер по обыкновению заварил себе кофе: в ателье сегодня работал его помощник, да и вернуться туда казалось сейчас немыслимым, потому мистер проводил время в гостиной — с чашкой и целой кипой писем.
Здесь было всё, что прислал ему брат за последние пятнадцать лет: короткие записки, плотно исписанные сложенные вчетверо листы, крошечные измятые огрызки и занимавшая среди всего этого особое место обгоревшая страница, больше напоминавшая черновик, которому место было в мусорном ведре. К ней мистер не прикасался ни разу с тех пор, как прочёл впервые.
Брат всегда ненавидел писать, но это был единственный способ поддерживать связь, единственный вариант, с которым согласился мистер. И хотя он не раз в дальнейшем пытался прервать переписку, отправляя письма всего из двух строк, не справляясь ни о делах, ни о здоровье брата, тот неизменно отвечал — отвечал и мистер, прекрасно осознавая, что это было ошибкой. Нужно было оборвать эту связь уже давно — и тогда, возможно, трагедии удалось бы избежать.
Он допил чашку и думал уже сходить за следующей, когда отворилась дверь: друг отбросил в сторону зонт, скинул пиджак (классический двубортный — порой друг бывал жутким консерватором) и только после этого закрыл дверь.
— Будь добр, сделай и мне, — обронил он, проходя вглубь гостиной. — И что ты тут устроил?
Мистер не ответил.
Час был уже поздний, но юноша пока что не вышел из комнаты — и подобная сонливость могла показаться нехарактерной для рабочего человека, но мистер прекрасно помнил привычки своего брата, да и сам не являлся любителем ранних подъёмов. Они, как и многое другое, пришли с возрастом: так уж вышло, мистер оказался из тех людей, что с каждым годом спят всё меньше.
Он вернулся в гостиную с двумя чашками кофе как раз к моменту, когда друг устроился в своём любимом кресле. При всей своей бесцеремонности он умел быть чертовски деликатным, потому письма лежали нетронутыми.
— Так что это?
— Письма, как ты мог заметить.
— Ты недостаточно стар, — сказал друг, ловко перехватив чашку, — чтобы предаваться ностальгии над корреспонденцией. Но также недостаточно молод, чтобы вздыхать над ней, как влюблённая девица.
— Я предпочитаю вариант «достаточно опытен, чтобы извлечь из неё полезную информацию».
— Решил заняться самоанализом?
— Зачем мне, — безмятежно отозвался мистер. — Для этого всегда есть ты.
Его отвлёк звук шагов босых ног по паркету — юноша появился в дверном проёме, до безобразия сонный и встрёпанный, и от его вида, отчего-то показавшегося невероятно уютным, мистера пробрала неясная дрожь.
— Я невовремя? — спросил друг.
Порой его деликатность шла вразрез с внимательным, пытливым взглядом. Юноша, словно не замечая воцарившейся неловкости, опёрся плечом о дверной косяк и почесал одной ногой другую, немного задрав штанину.
— Нет, — сказал мистер. — Ничуть. Юноша, это мой хороший друг, Грегори. А это — посланник моего брата.
— И зовут его...
— Томас, — представился юноша.
Друг поднялся, чтобы пожать ему руку, и мистер только недоумённо нахмурился, когда заметил, как юноша ему подмигнул и тут же вышел — очевидно, чтобы накинуть хотя бы рубашку. Друг молчал в своём кресле, рассеянно выстукивая пальцами по округлому боку чашки какую-то мелодию, мистер поглядывал на письма, но не решался собрать их и отнести обратно в кабинет. Они слушали, как юноша расхаживал по верхнему этажу, и, спустившись вниз, по кухне.
— Кем была ваша мать, Томас? — деловито спросил друг, повысив голос достаточно, чтобы его услышали.
— Портовой шлюхой! По крайней мере, так повторял отец всякий раз, когда у него болела голова. Он очень любил в красках рассказывать, — юноша вернулся в гостиную одетым и с чашкой в руках, — с кем и как она развлекалась по молодости. Иногда в список попадал его величество.
Друг оглядел юношу тем хорошо знакомым мистеру взглядом, который вызывал ассоциации одновременно со светом фонаря приближающегося поезда и с медицинским скальпелем.
— Не похоже, чтобы вас смущал этот факт, — заметил он несколько удивлённо.
— Вы о наличии в списке его величества? — уточнил юноша, с чарующей бесцеремонностью опершись бедром о незажжённый камин и поведя в воздухе чашкой. — Ну что вы, это ведь только увеличивает мои шансы быть наследником престола.
Он коротко заразительно засмеялся, и мистер поймал себя на том, что и сам смазано, рассеянно улыбнулся этой глупой шутке, закрыв лицо чашкой.
— Но если оставить в стороне домыслы, то ваш отец был?.. — обратился друг к излюбленной теме наследственности.
— Отставным матросом, сэр, — юноша и сам смотрел на друга с любопытством, гадая, видимо, принято ли было среди благородных джентльменов расспрашивать при первой же встрече о семье, или его новый знакомец страдал чудачеством. — Вернее, сначала был он самым обыкновенным матросом, но весьма скоро стал отставным — калек, знаете ли, на борту не держат.
Мистер не мог не видеть, как глаза друга загорелись интересом исследователя, и невольно захотел оправдать его, потому что, действительно, каков был материал — сын калеки и девицы лёгкого поведения. По всем законам криминологии и психоанализа, которым друг увлёкся так сильно, что годами посещал Австрию ради лекций, перед ними стоял потенциальный преступник — а ведь друг ещё не знал о постигшем отца сумасшествии и его бесславной кончине.
— Сейчас он спросит разрешения обмерить вашу голову и проверить гибкость пальцев, — предупредил мистер, отпив приятно горчившего кофе. — И если вы откажетесь, запишет в отъявленные негодяи. Впрочем, вам это грозит, даже если вы дадите своё согласие — у этого шарлатана кто не мошенник, тот вор или насильник.
— Шарлатанство — это твои стройнящие пиджаки, — отозвался друг, уже скользя по комнате взглядом в поисках мерной ленты. — Издалека создают иллюзию утончённого силуэта, но вблизи подчёркивают все до единого недостатки фигуры.
— Эти пиджаки — единственная достойная причина сохранять приличествующую общению двух джентльменов дистанцию, — мистер подтолкнул тугой моток жёлтой ленты другу. — Томас, надеюсь, вас не пугает маниакальный блеск в его глазах?
Юноша аккуратно отставил на низкий столик свою чашку — передержанный дарджилинг, отметил мистер, настоянный до темно-кирпичного цвета вопреки всем правилам заваривания чая, — и выпрямился перед поднявшимся на ноги другом. Они оказались приблизительно одного роста, но друг выглядел рядом с ним ниже и меньше, особенно в своём, что бы он ни говорил, стройнящем пиджаке.
Со всем тщанием, наводившим на мысли об осмотре у военного врача, он изучил кисти рук юноши, его сильные мозолистые пальцы, бесцеремонно обхватил мерной лентой запястья, и отчего-то мистеру захотелось отвести взгляд, сосредоточить всё своё внимание на письмах брата, может, пойти в кабинет и поднять со дна ящиков ворох обрывочных черновиков своих ответов на них. Выставить этого горе-учёного и его новую жертву, так нахально ему, мистеру, улыбавшуюся поверх чужого плеча, вон из гостиной — заниматься лженаукой в каком угодно другом месте.
Вскоре настал черед головы, и мистер понял, что при всём желании уже не сумеет найти в гостиной что-то, что смогло бы перетянуть его взгляд со зрелища ухоженных, живых пальцев друга, требовательно обхвативших широкую челюсть и ощупывавших линию носа.
— У вас прекрасный нос, — отметил друг тем тоном, которым мог бы сказать это скульптор, ценящий соответствие неким физическим канонам.
— Спасибо, — сказал юноша немного гнусаво. — Повезло, что папаша не успел его сломать.
Это могло продолжаться вечность: друг не знал меры и не чувствовал усталости. Однажды он почти час изучал несчастную кухарку, а после усадил рядом с собой на стул и принялся задавать вопросы о её детстве. Его увлечение порой брало над ним верх, словно настоящее безумие, и мистер был уверен, что, встреть друг кого-то вроде себя самого, непременно поставил бы не меньше дюжины диагнозов. На порядок хуже тех, что так щедро раздавал окружающим.
Когда его большой палец оттянул губу юноши, мистер не выдержал:
— Хватит уже, право слово. Я запрещу тебе приходить ко мне в гости, иначе ты распугаешь всех моих друзей.
— Не хочу тебя разочаровывать, — получил он в ответ, — но я единственный твой друг.
— Я к этому и веду.
Друг отпустил юношу, оставив мерную ленту яркой змеёй висеть на его шее, и скрестил руки на груди. Его вечно встрёпанные кудри с проседью и излюбленная поза, при которой он опускал лицо и рассеянно глядел из-под бровей, многих заставляли верить, что перед ними находился добродушный, немного наивный человек. От него ждали понимания и человечности, а получали обычно колкие замечания, совершенное беспардонные вопросы и излишне правдивые выводы.
Несмотря на эфемерность столь любимой им науки, друг обладал удивительной способностью чувствовать людей. Он точно знал, куда стоит надавить, чтобы добиться необходимой реакции, и было ли это следствием его действительного, хирургического опыта или врождённым талантом, мистер судить не решался.
— Ломброзо, — сказал тем временем друг, — выдающийся исследователь, и то, что ты не разделяешь его взгляды, не делает его выводы ложными.
— Бог, — в тон ему ответил мистер, — выдающийся создатель, и то, что ты не веришь в его существование, не делает его отсутствие доказанным.
Они обменялись долгими взглядами и рассмеялись — это была единственная тема, способная отвлечь друга от диагностирования. Религию он не любил столь же истово, сколь любил психологию, однако вёл себя порой хуже всякого верующего. Он призывал людей разделить с ним искажённое восприятие мира так же, как священнослужители предлагали искупить свои грехи, и мистер не уставал указывать ему на это. Сам он склонен был держаться от любой фанатичной веры подальше.
— Итак, твой вердикт?
Юноша, в задумчивости наматывавший ленту на палец, повернулся к ним.
— Абсолютно здоровый молодой человек. Очаровательный тон кожи. Крепкие зубы. Выйдут прекрасные дети.
— Ради всего святого, ты же не ездовую лошадь обсуждаешь.
— Коня, — поправил друг деловито. — Но тут нечего обсуждать.
— Томас, прошу запомнить. Это был последний момент, когда Грегори проявил к вам интерес. Всё нормальное кажется ему слишком скучным, чтобы тратить на него бесценное время.
— Что такое здоровая молодая психика, если у меня есть ты и коллекция твоих неврозов?
Он указал раскрытой ладонью на письма, и это сбило весь лёгкий, чарующий настрой беседы — мистер вспомнил причину, по которой вывалил все эти неврозы на стол. Причина оставалась белым пятном в ателье, причина темнела точкой на карте, причина стояла сейчас у камина.
В действительности причин было так много, что мистер провёл ладонью по лицу, лишь бы стереть с него ничтожное выражение беспомощности.
Ладонь осталась лежать на подбородке, и пальцами он почувствовал проступающую щетину. Это неясно раздражало.
— Что случилось? — на удивление мягко спросил друг.
Юноша проявил изумительную чуткость — или, памятуя о срыве накануне, просто поостерегся за своё здоровье — и вышел. Дверь за ним неслышно закрылась. Друг успел перехватить взгляд, которым мистер его невольно проводил, и, скорее всего, понял всё абсолютно превратно, потому что его собственный взгляд стал неприятно острым, а линия рта, обыкновенно изогнутая в усмешке, вздрогнула и поползла вниз, словно след краски на ещё не застывшей штукатурке.
— Ты помнишь, я ездил в город, — торопливо сказал мистер, чтобы только опровергнуть самые глупые подозрения друга.
— Ещё бы не помнить, — друг вернул на место усмешку, пусть она и не затронула глаз. — Ты возвратился оттуда с абсолютно хрестоматийной паранойей.
— Вчера юноша... Томас, вчера он приехал и сказал, что невесту моего брата убили.
Друг шумно втянул в себя воздух и со звоном отставил на столик чашку, резко подавшись вперёд. Будь он хоть каплю верующим, непременно выдохнул бы: «Мой бог», потому что только таким бессмысленным в своей пустоте высказыванием и стоило сотрясать воздух после подобных новостей.
— Всё как тогда, — мистер заставил себя продолжить, — нашли привязанной к дереву. Руки, горло...
В глаза ему будто швырнули пригоршню мелкой соли, до того больно стало держать их открытыми. Мистер зажмурился, надавил пальцами на виски, а после — на веки, сделал несколько неглубоких вдохов.
— Я должен был приехать на свадьбу, — поделился он. — Я не хотел, отчаянно не хотел, но знал, что все-таки поеду. Это же мой брат, я и без того избегал его пятнадцать лет.
Друг накрыл его руку своей, легко сжал, заставляя посмотреть на себя, и мистер наконец открыл глаза. Друг принял вид до странности чужой и незнакомый — уголки его рта скорбно опустились, во взгляде читалось малоприятное сочувствие здорового человека тяжело больному.
— Её убили, потому что я посмел вернуться в город, — сказал вдруг мистер, осознав это до конца. — Убили из-за меня.
— Глупости, — резко отозвался друг. — Ещё не хватало в твоём букете диагнозов чувства вины за то, к чему ты не имеешь никакого отношения.
— Если бы я не приехал, — потрясённо проговорил мистер, высвободив руку и поднявшись с кресла. — Если бы я, как и всегда, отклонил его приглашение...
— Её всё равно убили бы, — рявкнул друг, вскочив следом. — потому что это не город — это питомник для больных бешенством псов. Убили бы и вывесили её платье в окне несчастного твоего дома, и полицейский явился бы к тебе сейчас вместо меня, чтобы спросить, как давно ты в последний раз видел своего брата.
Мистер ощутил, как скрутило узлом пустой желудок, и мучительно поморщился. Он не верил ни единому слову друга, потому что знал наверняка: его появление, его нелепая, оправданная проклятой погодой задержка, несколько часов, проведённых в родном доме — всё это привело к гибели несчастной.
В одном друг был прав: люди в этом городе словно по мановению руки оборачивались в бешеных псов, стоило лишь разозлить их. А что могло разозлить их сильнее, чем упущенная добыча?
Друг бесцеремонно ощупал его лоб, силой усадил в кресло и, налив виски прямо в остатки кофе, заставил взять чашку в руку.
— Пей. Я, как твой врач, велю тебе напиться.
— Ты не мой врач, — ответил мистер, впрочем, пригубив виски и раскатав на языке слабый привкус кофе.
— Сейчас я твой врач, — повторил друг убеждённо. — И обязан не дать тебе погрузиться в соблюдение мистических ритуалов, которое загонит тебя в меланхолию и непременно вызовет раннее старческое слабоумие.
Мистер скривил губы в улыбке и снова приложился к чашке. Отвлёк его шум распахнувшейся двери — в гостиную без стука ворвался новенький ученик, которого остальные помощники зачастую гоняли с мелкими поручениями.
— Что-то случилось в ателье? — спросил мистер, чувствуя фантомный холодок в груди.
— Сэр, — выдохнул мальчишка со звуком, странно похожим на всхлип. — Сэр, оно исчезло. Свадебное платье исчезло.
Холод из груди медленно, но неумолимо перетёк в руки — мистер несколько раз сжал пальцы той, что была свободна, и крепче перехватил чашку, но тотчас отставил на столик, чтобы избежать любых недоразумений. Он выровнял сбившееся дыхание, искоса посмотрел на пребывавшего в смятении ученика, на выглядывавшего из-за его спины юношу, который, должно быть, и открыл входную дверь.
Ясность ума вернулась, а короткая истерика показалась мистеру почти постыдной — утешало только то, что друг в любом случае не принял её близко к сердцу и лишь добавил штрихом к уже давно и безнадёжного испорченному портрету джентльмена.
— Что за чушь, — проговорил друг с негодованием. — Это уже никуда не годится.
Он всё ещё возвышался над креслом, и мистер аккуратно отстранил его, а поднявшись, тщательно разгладил каждую складку, каждый залом на тёмной камвольной ткани своего пиджака. Взгляды всех присутствующий сошлись на нём, словно на младенце в рождественскую ночь, — и подобное сравнение могло прийти ему в голову лишь из-за близости друга, пылкая нелюбовь которого к религии вызывала неуемное желание шутить о ней беспрестанно.
— Когда оно пропало?
Мистер кивнул на посыльного, и юноша легко подтолкнул его ладонью между лопаток, заставляя шагнуть ближе.
— Мы не сразу заметили, — сказал мальчик и виновато потупился. — Возможно, его не было уже утром. Сэр, нужно обратиться в полицию!
— Дверь была взломана?
— Нет.
— А чёрный вход? Окна на втором этаже целы?
Посыльный растерянно моргнул, будто силясь вспомнить, и покачал головой.
— Мы не проверили. Сэр, я всё же...
— Смотри, что ты сейчас сделаешь, — сказал мистер. Голос его окреп, а всякая тоска испарилась бесследно. — Вернёшься в ателье и проверишь все окна и двери. Запомнишь как следует, а после — он поднял палец, — вернёшься к работе, будто ничего не случилось. Придёшь ко мне вечером и всё расскажешь. Понял?
— Но... Да, сэр. Как скажете.
— И никому, — добавил мистер, когда тот на пятках развернулся к выходу, — никому ни слова о том, что платье пропало. Это ясно?
— Да, сэр.
Мистер сам проводил мальчика до двери и закрыл её на ключ, для надёжности провернув его в скважине несколько раз. Когда он вернулся в комнату, друг уже коршуном навис над письмами, а юноша беспокойно ходил возле окна.
— Это было даже страшно, — сказал он, заметив мистера. — Ваше поведение. Очень внушает.
— Если тебя интересует моё мнение, как профессионала...
— Не интересует, — оборвал мистер. — Прямо сейчас меня интересует, кто и в какие игры со мной играет.
Это звенело в его голове с момента появления посыльного.
Это было там ещё раньше.
Если бы он рассуждал рационально с самого начала, страшная новость не вызвала бы у него приступа эзотерического помешательства: убийство, решил бы он, не было никаким образом с ним связано, а его приезд преступник использовал как удобное и своевременное прикрытие. Совершивший преступление однажды совершит его снова — жителям города не пришлось долго искать виновного.
Совсем как в любимым мистером историях.
Однако его нашли в Лондоне: пробрались сквозь мистическое окружение города, отыскали место, в котором он скрывался вот уже двадцать лет, но вовсе не затем, чтобы получить платье, ведь для прикрытия подошла бы любая белая тряпка, брошенная в подвале его дома. До него хотели добраться лично, причинить ему боль, запугать. Осознание этого привело в себя лучше всякой пощёчины.
— Томас, — произнёс мистер, — нам нужно поговорить.
Юноша вскинул голову, и на мгновение мистер почти испугался его взгляда — непривычно тяжёлого, чуть ли не злого, словно и он решил присоединиться ко всем тем, кто винил мистера в смерти уже двух невинных девушек. Лишь спустя несколько мучительно долгих секунд он понял, что юноша не злился. Он был напуган.
— Главный подозреваемый, а? — он деревянно улыбнулся. — Будь я на вашем месте, позвал бы уже полицию.
— К счастью, ты не на моем месте.
Быть может, в первые мгновения, когда не окончательно схлынула паника, у него мелькнула мысль обыскать, проверить гостевую спальню, заставить юношу во всем сознаться — кто прислал его на самом деле, зачем он приехал, что ему было от него нужно, — но холодная логика взяла верх. Будь юноша виновен хоть в чём-то, не оставался бы в постели до полудня, а ушёл с первыми лучами солнца, затерялся в лондонских переулках, попросил убежища у таинственных знакомых, которых упомянул накануне. Мистер не сумел бы и доказать, что кто-то приходил к нему вечером со страшными вестями.
— Как ты меня нашёл? — спросил он самое очевидное, то, что должен был узнать ещё вчера, но о чём забыл и думать, огорошенный с порога.
Юноша пожал плечами, и хотя в комнате было немного душно, мистер чувствовал, что ему стало зябко.
— Я знал, как вас зовут, знал, кем вы работаете, — тут и сплетни слушать не пришлось, брат ваш повторял той женщине, их кухарке, что вы в жизни человека и пальцем не тронули, разве что ткнули булавкой, пока снимали мерки, — ответил он, уставившись на мистера в упор. — А уж найти в Лондоне портного, зная его фамилию, дело нехитрое.
Мистер оглянулся на друга, привыкнув доверять ему во многих вопросах, в том числе — в анализе человеческих реакций, и судя по рассеянным кивкам, которыми тот сопровождал рассказ юноши, в этих словах не было и капли лжи.
— За тобой кто-нибудь следил? — продолжил мистер со вздохом. Юноша недоверчиво нахмурился, словно засомневавшись в здравости его ума.
— Едва ли, — наконец проронил он. — Точно не в тех переулках, которыми я к вам шёл. Пройдись я как есть по Сэвил-Роу, меня бы мигом замела полиция, — счёл он нужным пояснить.
— Юный Томас уже разрушил тщательно лелеемую тобой иллюзию собственной недосягаемости, — высказался друг. — Не нужно следить за кем бы то ни было, чтобы найти твоё ателье. В Лондоне не так много портных, тем более тех, к которым только так и обращаются — мистер портной.
Юноша сморщил нос, будто сдерживая улыбку, и снова перевёл взгляд на мистера, на сей раз с совершенно непонятным вызовом.
— Нужно достать этого негодяя, так? — спросил он, поиграв желваками. — И найти у него платье. И тогда дело будет закрыто, а вас оправдают.
Мистера удивила его странная решимость — юноша переживал происходящее, как собственную трагедию, и рвался помочь незнакомцу, ещё двадцать лет назад принявшему на себя всё бремя чужой вины. Сумасшедший, какой бы диагноз ни поставил ему друг, этот юноша был сумасшедшим.
— Тебе придётся вернуться в город, — произнёс наконец мистер, ощущая за собой вину. — И узнать, уезжал ли кто-нибудь в Лондон, кроме тебя. На следующем поезде или вместе с тобой. Я приеду через две недели, ко дню, на который была назначена свадьба.
Друг издал поражённый, почти птичий возглас и покосился на него с искренним недоумением — только ради этой реакции и стоило сообщать о своих намерениях вслух.
— Мистер Тейлор! — присоединился к другу юноша. — Это плохая, очень плохая идея.
Он болезненно заломил брови, и на его светлом, с россыпью веснушек лице — очаровательного оттенка, почему-то вспомнился мистеру вердикт друга, — читалась искренняя тревога.
— Это единственная разумная идея. И не смей крутить носом, Грегори, ты и сам знаешь, что предложи я сейчас ненадолго уехать из Лондона в Неаполь, именно ты высказался бы о побеге от своих страхов. Защитных механизмы, так ты их называешь?
— Не имеет значения, как и что я называю, когда дело касается твоей сохранности. Даже если на мгновение предположить, что два этих события не связаны, что платье украл какой-то бродяга для своей бродячей невесты, о чём мы, как здравомыслящие люди, должны были подумать в первую очередь, это всё равно оставляет нас с несколькими печальными фактами. Если позволишь?
Он кивнул на груду писем, и первым порывом мистера было оттеснить его прочь от стола. Он не хотел, чтобы эти письма кто-то читал, чтобы кто-то прикасался к интимным переживаниям дорогого ему, несмотря на годы жизни порознь, человека. Сейчас было самое неподходящее время, чтобы их ворошить. Тем не менее, он согласился.
Нечто странное, тревожащее было в том, что все они стояли на ногах, словно готовые тотчас же сорваться в дорогу. Юноша беспокойно переминался с ноги на ногу, очевидно, не в силах угомонить своё необъяснимое волнение; друг стоял ровно, но его выдавали пальцы, то, как вздрагивали самые их кончики. Когда-то он играл на фортепиано, говорил, что это успокаивало его, помогало отвлечься от мыслей, и, вероятно, привычка играть, пусть и рядом не было инструмента, осталась в его пальцах навсегда.
Сам мистер водил руками по спинке кресла, прослеживая границу между полированным деревом и местами немного потёртым трипом.
Все они были слишком напряжены, чтобы спокойно сидеть.
Друг проглядел письма быстро, не вчитываясь, схватил наименее плотно исписанное и тут же немилосердно оборвал пустую часть.
— Если тебе нужна была бумага, — сказал мистер, — ты мог попросить. Рвать письма! Грегори...
— Где мои манеры? Там же, где и твоё честное имя, очевидно. Итак, печальные выводы.
Он похлопал себя по карманам, и мистер, вздохнув, протянул ему карандаш. Юноша следил за ними с плохо скрываемой надеждой и подступил ближе, чуть не задев мистера плечом. От него исходил жар, в то время как мистер изнывал от внутреннего холода — но едва ли сейчас стоило об этом задумываться.
— У нас есть убийца, — сказал друг, делая пометки на своём обрывке. Он неудобно склонился над слишком низким столиком, неаккуратно махнул рукой, и часть писем слетела на пол. — У нас есть вор. И у нас есть личный мотив против Кристофера.
— Вас зовут Кристофер? — спросил юноша шёпотом. Чтобы дотянуться до уха мистера, ему пришлось привстать на цыпочки — без ступеней разница в росте между ними стала ощутимее.
— А тебя зовут Томас? — в тон ему отозвался мистер.
Юноша склонил голову к плечу, ничего не ответив.
— Господа, не могли бы вы... — друг перебрал в воздухе пальцами, — продолжить знакомство позже?
Мистеру потребовалось усилие, чтобы сосредоточиться на том, что тот говорил.

Прежде чем отвезти юношу на вокзал — с необходимостью чего сам юноша спорил особенно рьяно, упирая на то, что как-то прожил большую часть жизни без разъездов в вонючих автомобилях, — они сошлись на некоем подобии плана: в случае, если юноша узнает за эти две недели что-то важное, он немедленно телеграфирует своей тяжелобольной нянечке из приюта, используя в зависимости от ситуации либо элементарный шифр, в котором нужно было нумеровать все слова от одного до десяти и читать только те, что соответствовали определённому числу, либо классический книжный, на основе одного из любимых детективных романов мистера.
— Тридцатая страница, пятая строка, отсчёт со второго слова, — повторил юноша, спрятав книгу в походную сумку. — Уж это-то я не забуду.
От телефона им пришлось отказаться: пусть у мистера и был аппарат, сам юноша мог добраться до средства связи, только вломившись в дом главы городского совета. И хотя его решимости хватило бы на подобный поступок, мистер не считал это здравой идеей.
Перед тем, как сесть в кэб, юноша торопливо сжал руку мистера в горячих ладонях и снова сказал со всей своей малопонятной решимостью:
— Мы достанем этого негодяя, мистер, богом клянусь — достанем, — и в этот момент мистеру меньше всего хотелось отпускать его в чудовищное место, некогда казавшееся ему самым гостеприимным городком Уэльса. Всё можно было закончить очень просто: закрыть глаза на происходящее, не дать неизвестному убийце опять затащить его в зловонное болото навязчивой паранойи, обратиться, наконец, в полицию — если не с требованием расследовать убийство, то хотя бы с просьбой найти проклятое платье. Но мистер коротко пожал юноше руку на прощание и отступил от автомобиля.





Das Es


Телеграмма пришла через неделю. Друг, в этом спектакле любезно предоставивший свой адрес в качестве личного адреса приютской нянечки, явился с конвертом прямо в ателье, своим возбуждённым видом и совершенно неприлично встрёпанными кудрями распугивая и без того нервных в результате последних событий помощников.
— Весточка от юного Томаса, — объявил он столь торжественно, что мистер ожидал увидеть по меньше мере список всех подозреваемых в убийстве. Однако конверт ещё не был распечатан — уважая ли тайну переписки или со знакомым каждому ребёнку праздничным мазохизмом оттягивая волнительный момент, друг предоставил мистеру возможность прочитать телеграмму первым.
Мистер замер с телеграммой в руках, словно надеясь определить содержимое чуть ли не ощупью, но всё же развернул её и разложил на конторке, прямо поверх отрезка первоклассного французского бархата. В телеграмме была всего одна строчка: «Был рад встрече в майскийдень».
— Рад встрече? — переспросил друг, бесцеремонно заглянув ему за плечо и выхватив телеграмму из пальцев. — Неси свою книгу, друг мой.
— Нет, — мистер покачал головой и ощутил острое желание схватиться за край конторки крепче, выгнать из ослабших ладоней неприятную лихорадочную дрожь. — Каждое пятое слово, Грегори. Мэйдэй.
Друг звучно и заковыристо выругался и для верности поднёс телеграмму к самым глазам, даже проверил её на свет. Уверившись в том, что она не содержала больше никакой информации, кроме имени отправителя, сегодняшней даты и адреса телеграфного отделения, из которого была отправлена, он перевёл взгляд на мистера и заявил, со всей бесцеремонностью прочитав чужие намерения по выражению лица и движениям рук:
— Ты никуда не едешь.
— Он попал из-за меня в беду, — сказал мистер, аккуратно забрал телеграмму и сложил её. Руки больше не дрожали, паника ушла так же быстро, как и накатила на него, и осталась только терпкая горечь — всё действительно стоило закончить неделю назад у неприятно пахнувшего бензином кэба.
От его сожалений толку был столько же, сколько и от идей друга — те отличались редкой оторванностью от реальности, что в целом было для него нехарактерно. Он вызвался поехать с мистером, однако вмешивать во всё это вдобавок и его было бы не только опасно, но и попросту недостойно. Мистер и так совершил непростительно много ошибок. В конечном итоге они договорились, что друг подвезёт его до вокзала и посадит на поезд, а если по прошествии двух дней мистер не даст о себе знать — обратится в полицию.
— Это всё ужасно разрушительно для тебя, — заметил друг напоследок. — Юный Томас выберется, а ты только глубже утонешь в своей безумной тоске.
— Мне кажется, или определение «безумная тоска» действительно невероятно далеко от научной терминологии?
— В волнении я говорю метафорично.
— Тогда я впервые вижу тебя в волнении, — сказал мистер.
Друг поджал губы, но ничего не ответил — очевидно, всеми силами старался не показать, насколько обеспокоен ситуацией.

Нервные, обескураженные люди чаще совершали ошибки, многого не замечали и имели склонность преувеличивать зло, — такой вывод сделал мистер к вечеру. Он едва не перепутал заказы, зачем-то сшил лацканы между собой и упустил момент, когда пришло время закрываться, — всё говорило о том, что работе сейчас не время, но мистер упрямо цеплялся за неё. Так он сохранял относительную трезвость ума.
Манекен, на котором хранилось платье, стоял там же, где и раньше. Помощники, очевидно, напуганные таинственным ограблением, обходили его стороной, а мистер избегал лишний раз смотреть на него — и сейчас, подняв наконец взгляд, ожидал увидеть парящий над полом призрак. Там, где у манекена вместо головы была лишь гладкая отполированная болванка, ему пригрезилось знакомое лицо, красивое и живое. Он небывало ясно представил, как погибшая невеста его брата приблизилась к нему, подобрав подол платья, и торопливо зажмурился, чтобы этот образ пропал. Когда он всё же открыл глаза, платье перед его внутренним взором никуда не исчезло — но было оно не наказанием, а идеей.
Он работал над ним всю ночь, так и не сомкнув глаз, а утром аккуратно уложил готовое платье и костюм жениха в чемодан, отказавшись в их пользу от остальных вещей. У зеркала мистер заметил, что и сам теперь походил на призрака: глаза после долгой кропотливой работы воспалились, кожа лица посерела, он выглядел попросту чудовищно, но с упрямой педантичностью расправил ворот рубашки и одёрнул лацканы пиджака.
Мысли о призраках не приносили покоя, пусть и приходили в безопасный утренний час.

Друг ждал его с машиной у дома, и когда увидел идущим вниз по улице, только всплеснул руками.
— Скажи мне, что ты не напивался.
— Я не напивался.
— Ужасно, — вынес он вердикт, бесцеремонно покрутив лицо мистера за челюсть. Разница в росте никогда не мешала ему демонстрировать покровительственное отношение. — Стоило напиться. Что за дурная идея пришла тебе в голову?
Мистер тускло улыбнулся в ответ.
Идея была элементарна, и объяснил он это по дороге к вокзалу. Она состояла в том, что, раз ему заказали платье, он должен был привезти его в город — а единственный человек, который знал наверняка, что это платье не было настоящим, так или иначе проявил бы себя.
У мистера болели глаза и пальцы, особенно ныл тот, на котором не зажил ещё до конца старый порез, но он чувствовал мрачное удовлетворение оттого, что впервые направлялся в город не с пустыми руками.

Город встретил его усталой тишиной и душным маревом — лето в этом году, как и предсказывали, выдалось невыносимо жарким, солнце нещадно палило с самого утра.
Дойдя до своего дома, мистер сбавил шаг, чтобы только мельком оглядеть причинённый ущерб, но невольно остановился вовсе. В ощерившихся осколками оконных провалах, в жирных мазках чёрной и красной краски на стенах, в груде помоев, сваленных под снятой с петель дверью, он видел торжество слепой животной ярости над человеческим разумом. Он думал позвать юношу, хоть и понимал прекрасно, что это бесполезно: даже если его сигнал бедствия был пустышкой, даже если с ним всё было в порядке, едва ли он остался жить здесь. Мистер только надеялся, что его с обыкновенной своей настойчивостью пригласил к себе брат — это было хорошо для них обоих, брату нельзя было оставаться в одиночестве в нынешнем его состоянии, а значимость его фигуры в городе должна была обеспечить юноше определённого рода протекцию.
Дольше он задерживаться у дома не стал. Лишь какое-то время спустя мистер поймал себя на том, что неосознанно пошёл к брату тем путём, которым неполный месяц назад вёл его юноша, — вдали от центральной улицы, держась в тени домов и деревьев, обходя все места, в которых к вечеру собираются шумные отцы семейств и их взрослые сыновья. Его ноша, тяжёлый громоздкий чемодан, оттягивала руки и не давала ни на секунду забыть о причине прибытия, спрятаться в воспоминаниях, которые казались теперь благословенно приятными, — затянувшийся ливень, умиротворяющая трапеза в доме матери под стук молотка на кухне, беседа с невестой, приятно удивившей его не только красотой, но и остроумием. В то утро она мимолётно напомнила ему другую невесту, тоже казавшуюся в своё время немного лишней в окружавшей их глуши, и хотя он не позволил тогда этой мысли оформиться до конца, невзначай обнаруженное им сходство оказалось роковым.
Он постучался настойчиво и громко, словно торопясь успеть зайти до того, как к дому стянутся привлечённые шумом хищники, и дверь тотчас открылась. На пороге стоял брат — и опознал его мистер в первую очередь по костюму, потому что именно в этой неброской серой тройке брат провожал его три недели назад на вокзал. Но лицо — лицо брата изменилось до неузнаваемости. За последнюю неделю он постарел на десяток лет, болезненно исхудал, под поблёкшими глазами залегли черные тени, а нос, и без того на худом лице казавшийся птичьим, заострился и разбивал теперь нижнюю часть лица неровной длинной тенью.
— Бог мой, Мэттью, — выдохнул мистер, сделав неуклюжий шаг навстречу. — Мэттью.
Брат медленно, словно не узнавая, оглядел его с ног до головы, и посеревшее лицо исказила кривая, жалкая улыбка.
— Ты здесь, — произнёс он полувопросительно, но так и не переступил порог — мистер сам преодолел разделявшее их расстояние, и тогда брат сгрёб его в объятия, вжался лицом в лацкан пиджака, издал пугающе жалобный звук, от человеческого возгласа далёкий настолько же, насколько далёк от него был крик подстреленного зверя.
— Я здесь.
Мистер аккуратно, стараясь не задеть брата своей ношей, обнял его за плечи и неловко огладил, под ладонью чувствуя только колкую костюмную ткань и выступавшие кости. Брат торопливо отступил, затягивая мистера в дом, и прежде чем закрыть дверь, оглядел пустую улицу за его спиной. Чемодан он взял, не спрашивая, что в нем, не говоря ни слова, пока они не зашли в гостиную. Она всё так же напоминала кошачью корзинку: кружева, светлые портьеры и стеклянные глаза чучел. Только тонкий слой пыли на каминной полке говорил о том, что здесь какое-то время не прибирались.
— Томми сказал тебе, — севшим голосом произнёс брат, так и не обернувшись к нему.
Эта его странная привычка сокращать имена, превращать их в щенячьи клички всегда раздражала мистера, казалась ему глупой, чрезмерно инфантильной, но сейчас именно её нечаянное проявление затронуло что-то внутри него. На мистера внезапно обрушилось понимание всей бессмысленной, одуряющей жестокости произошедшего, жестокости не по отношению к нему, но по отношению к его наивному, вселюбящему и всепрощающему брату.
Он не видел смысла отрицать, что небольшое, крошечное подтверждение догадки его успокоило: брат действительно беспокоился. Даже в своём горе, даже в момент наибольшей потери он беспокоился за него и сумел позаботиться, а мистер, старый кретин, пятнадцать лет отвечал на его письма короткими сухими строчками и пустыми открытками.
Он успел перечитать их все, каждое слово о взлётах и падениях, о жизни города и о жизни брата — и самое первое письмо, то, что пришло через пять лет после того, как мистер покинул город; поздним декабрьским вечером почтальон принёс его в ателье, где он только начинал работу портного, и свой путь оно едва не закончило в каминной топке. Чернила растеклись, бумага сильно обгорела, но что-то всё же заставило мистера вытащить его из огня.
В письме говорилось, что молодая жена покинула брата, бросила его ради заезжего американца, оставила в пустом доме, и хорошо ещё, что без детей, — или плохо, с этим брат никак не мог определиться. Он вымарывал каждое второе слово и отправил как было, черновиком, будто и не рассчитывал, что письмо дойдёт. Возможно, он попросту изливал чувства на бумагу, потому что не знал, к кому обратиться в своём потрясении.
Сколько бы мистер ни старался, он так и не сумел вспомнить, что ответил тогда, но этот ответ потянул за собой цепочку других, оставил тонкую нить между городом и столицей. И нить эта в конечном итоге обвилась вокруг шеи мистера петлёй.
— Лучше бы она ушла, — произнёс брат, словно вспоминал о том же, — пусть бы и с тем американцем. Дважды брошенным быть лучше, чем вдовцом, правда?
Он всё же обернулся. В уютной светлой гостиной он выглядел чуть лучше, не таким потерянным, как показалось мистеру по прибытии, но всё же невольно вспомнились слова юноши: он плох, очень плох. В этих словах не было преувеличения.
Мистер убрал со столика несколько пустых, с тёмными следами чая, чашек и отнёс их на кухню — та выглядела чистой, прибранной, а значит, миссис Лавлетт всё же приходила. Быть может, брат не пускал её дальше кухни, или же она сама не хотела его беспокоить. Вернувшись, мистер зажёг свет, и брат болезненно поморщился, словно свыкся с удушливым полумраком дома. Он сидел в кресле, ткань брюк натянулась на острых коленях так, что грозила вот-вот порваться, и мистер, опустившись перед ним, накрыл их ладонями.
— Посмотри на меня, — попросил он.
Брат немного наклонил голову.
— Ты винишь себя. Сейчас ты винишь себя больше, чем её безумного убийцу, а это, поверь мне, дорога в один конец.
Брат был гладко выбрит; он тщательно следил за собой даже сейчас, но вблизи можно было заметить царапины и тонкие шрамы, а на шее мистер различил след от не зажившего ещё глубокого пореза, оставленного будто намерено. Ростки грядущего безумия были видны невооружённым глазом.
— О нет, — тихо возразил брат, — я виню её убийцу. Я виню его во всём, — он рывком подался вперёд, сжимая ладони мистера в своих. — Ты ведь поэтому приехал, да? Ты приехал, чтобы найти его? Ты поможешь мне?
— Мэттью...
— Мне никто не верит, — давясь словами, проговорил брат, — все твердят, что и так ясно, кто убийца. Но они ничего не знают. Они верят, что это ты, а я знаю наверняка, что ты ни в чём не виноват. Не стоило тебе приезжать, Кристи, точно не стоило, но так, — он невесело улыбнулся, — так на моей стороне будет хоть кто-то.
Чужие пальцы сдавливали руки до боли, но мистер не отрывал взгляда от лица брата. Тот говорил с уверенностью, которой не ощущал он сам, с уверенностью парадоксальной, почти невозможной.
— Откуда тебе знать, что это не я?
— Я видел убийцу.
Брат выдержал невыносимо долгую паузу, прежде чем продолжить.
— Я не видел лица, старался, поверь мне, но убийца — он преследует меня. Он подложил её волосы мне на подушку, и с тех пор я не захожу в спальню. Сплю здесь. Он принёс её кольцо, оставил на крыльце, и оно всё ещё лежит там. Иногда мне кажется, что он ходит где-то наверху. Я не схожу с ума, — твёрдо сказал он, — Кристи, ты веришь мне? Пожалуйста.
Мистер ощутил почти непреодолимое желание погладить брата по голове, прижать к себе, успокоить, как маленького ребёнка. Его накрыло одним из обрывочных воспоминаний, преследовавших его последние недели беспрестанно: ночь, они давно уже должны спать, но брат трясётся под своим пёстрым одеялом и говорит, что за окном видит призрака, просит мистера — тогда уже мистера, это странное, громоздкое для маленького мальчика обращение приклеилось к нему с похорон матери, — забраться к нему в постель, потому что одному спать до безумия страшно.
Во что же они играли в тот день — в рыцарей? В пиратов? В детективов, вспомнил мистер отчётливо, и тогда к ним впервые присоединился шумный улыбчивый мальчишка, сын только приехавшего из Кардиффа врача. У него была неуемная фантазия, выгоревшие на солнце волосы, россыпь веснушек по всему лицу. Он говорил, испуганно округляя рот, что своими глазами видел, как старик Уиттлби закапывал что-то огромное у себя на заднем дворе. «Это был труп, точно вам говорю», — его уверенностью можно было крошить камни.
— Я поднимусь наверх, — наконец произнёс мистер, погладив брата по вздрагивавшим рукам. — Проверю все окна, поищу следы, если ты не против.
Он встретился с братом взглядом, и его почти обожгло чужим страхом, чужим отчаянием — огромным, просто несоизмеримым со всем тем, что испытывал в своей жизни мистер.
— Я верю тебе, — сказал он как можно мягче. — Верю и хочу помочь.
На лестнице на второй этаж был всё тот же тонкий слой пыли, последний раз потревоженный не меньше пяти дней назад, и за мистером, когда он последовал наверх, потянулась цепочка следов. Брат остался внизу. Он глядел ему вслед с почти не изменившимся с их детства выражением странного, страдальческого ожидания — точно так же он смотрел, когда мистер первым забирался на чердаки и в подвалы, перелезал через заборы, карабкался на деревья в чужих садах. Его брат всегда был ведомым, в силу разницы в возрасте и так никогда и не проявившей себя болезненности, но никому он не подчинялся с той же радостью, с которой подчинялся мистеру.
В тот день двадцать лет назад, выплёскивая из себя всю скопившуюся за долгие годы грязь, отец брата даже его детское непослушание поставил мистеру в вину.
Удивительно, как недельное запустение могло преобразить дом. Комнаты не выглядели заброшенными, на всех вещах, на запылённой мебели, каких-то милых бессмысленных безделушках оставались ещё следы человеческого присутствия, но застоявшийся воздух словно окутывал бесцветным саваном и не позволял ни к чему прикасаться. Мистер открывал одну дверь за другой. В комнате невесты он увидел небрежно брошенную на столике расчёску, украшения, вездесущие кружевные салфетки. Кровать была аккуратно заправлена, окно оставалось приоткрытым на тонкую щель. Мистер не зашёл внутрь, соблюдая неуместные теперь приличия, и направился в комнату брата. Там слабо, но ещё отчётливо пахло больным телом и несвежим постельным бельём, подушка и скомканное одеяло лежали на полу. Мистер, ступая как можно тише, словно в страхе потревожить чей-то чуткий сон, подошёл к кровати, приподнял подушку, и на мгновение его дыхание сбилось: под ней, аккуратно перевязанный голубой шёлковой лентой, лежал тёмный локон.
Подарок на свадьбу.
С педантичностью, ставшей за долгое время работы с деталями его второй натурой, мистер проверил деревянный пол под подоконником, поискал следы ног, чужого присутствия, но нашёл лишь ту же пыль, покрывавшую на втором этаже все поверхности. Окно было плотно закрыто — но закрыть его перепуганный брат мог уже утром, когда обнаружил на подушке страшный подарок.
— Нужно проверить следы под твоим окном, — поделился он, спустившись. Брат стоял у подножия лестницы и смотрел на него так, словно мистер мог, как фокусник из бродячего цирка, вытащить преступника из своего рукава. — Ты не вызывал полицию?
— Они списали бы это на стресс и алкоголь, — пробормотал брат, отведя наконец глаза в сторону. — Ты ведь знаешь.
— Или же могли найти свидетелей.
— Свидетелей? Миссис Лавлетт была в тот день, когда я нашёл несчастное кольцо. Она зареклась ступать за порог кухни, и я не могу её винить.
— А Томас?
Скорбное выражение застыло на лице брата маской, но почти сразу разгладилось. Он покачал головой и всё же отступил от перил, вернулся назад гостиную. Сейчас, приглядевшись, мистер увидел то, чего не замечал ранее: сбитую диванную подушку, второпях запрятанный под неё плед. То, что по невнимательности он принял за остатки семейного уюта, оказалось лишь попыткой брата собрать вокруг себя всё, что представляло для него ценность.
В детстве он любил строить бастионы, и в то время, как мистер со своим первым, единственным тогда другом шли в бой, брат заботился об укреплениях. Он заворачивался в одеяло с головой, как гусеница в кокон, он делал из простыней гнёзда, он панически боялся оставлять свою цитадель из подушек и стульев без присмотра, и, должно быть, именно поэтому так переживал, что мистер покинул родной дом. Для брата не было ничего важнее семейного очага, и за пятнадцать лет он так и не смог выехать за пределы города, не наведался в Лондон — только звал мистера к себе, с каждым годом становясь всё настойчивее.
— Томми, — сказал брат, — я не видел его со вчерашнего вечера. Да и что слово мальчика, который и полугода здесь не прожил? Тем более с его-то родословной...
То, что юноша так и не вернулся сюда, настораживало. Мистер рассчитывал встретить его у своего дома или на вокзале, в крайнем случае — у брата, в относительной, но всё же безопасности.
Впрочем, вера мистера в безопасность этого дома стремительно ослабевала.
— Сын танцовщицы, — с неожиданной нежностью продолжил брат, — а вырос плотником.
Одна из лампочек на мгновение потускнела, и мистер пригляделся к ней, стараясь не заострять внимания на словах брата, однако вопрос сорвался с губ сам собой:
— Сын танцовщицы?
— На днях он признался, что мать танцевала в бродячем цирке, а отец, по её словам, был знатным лордом, который влюбился в неё с первого взгляда, — брат наклонился, поднял плед и легко его встряхнул, но только чтобы бросить обратно. Это был жест отчаяния, жест, говоривший, что брат совершенно не представлял, что ему делать. — Но, сам понимаешь, Томми просто рос без отца, вот и выдумал себе историю.
Историю о красивой женщине и запретной любви, в которую с лёгкостью поверил романтичный брат. Историю о потаскухе и обозлённом на жизнь калеке, которая заинтересовала циничного, рационального друга. Историю о сумасшедшем отце, которую он приберёг для мистера.
— Нужно поискать его, — рассеянно сказал мистер. — Он ночевал у тебя?
— Нет. Отказался, сколько бы я ни настаивал. Есть леди, леди Маргарет, она всё пыталась продать ему этот чайный сервиз. Кажется, он был у неё.
Взгляд брата упал на оставленный в коридоре чемодан. Лицо его на мгновение будто заострилось, а плечи поникли.
— А там?..
— Свадебные костюмы. Прости, Мэттью. Мне очень жаль.
На кухне неожиданно хлопнула дверь, но звон посуды и тихое напевное бормотание мистер различил раньше, чем успел хоть что-то надумать. Миссис Лавлетт только коротко приглушённо охнула, когда он появился на пороге. Лицо её исказилось от удивления и, верно, страха так сильно, что он растерялся, отступил назад, вскинув руки в пустой попытке успокоить. Он отчего-то ожидал, что миссис Лавлетт последует за ним, окликнет брата, попытается хотя бы узнать, всё ли с ним в порядке, но она не переступила порога кухни — наоборот, с шумом закрыла тонкую внутреннюю дверь. Песня её стала напоминать молитву.
Нужно было отыскать юношу — эта мысль билась в голове мистера с навязчивостью долгого летнего дождя. Отыскать, потому что его отсутствию не было ни одного разумного объяснения.
На самом пороге его остановил шорох шагов — брат встал, привалившись к стене. Выглядел он так, словно не спал уже много дней.
— Возвращайся скорее, — сказал он. — И просто чтобы ты знал... Роджер сейчас в городе.
Прикрыв за собой дверь, мистер наклонился и поднял с деревянного пола нетронутое кольцо, опустил его в карман, толком даже не рассмотрев. Жестокость убийцы в тот момент казалась ему особенно изощрённой.

Он сразу догадался, где живёт леди Маргарет, потому что хорошо помнил долговязую, с печальным вытянутым лицом дочь молочника — Мамми, Мэй, раньше её мало кто звал полным именем. Она была на десять, если не больше, лет старше мистера, и когда он с позором убегал из города, уже обзавелась мужем и двумя детьми. Мистер уверенно направился к её маленькому чистому домику с пышно разросшимися рододендронами, прекрасному образчику мещанского уюта и всякого отсутствия вкуса. Раньше Мэй подбирала бродячих котят, и не было ничего удивительного в том, что теперь леди Маргарет приютила у себя бродячего мальчишку, — так думал мистер с отвлечённым добродушием. Совпадение её детского прозвища с сигналом бедствия на мгновение показалось ему хорошим знаком — словно юноша своей телеграммой давал ему знать, где будет его дожидаться.
Всего в нескольких шагах от невысокой увитой плющом ограды кто-то негромко его окликнул, и мистер, ощутив неприятное оцепенение, застыл, хотя всё внутри него разве что не кричало о необходимости немедленно скрыться в тени.
— Мистер Тейлор, — повторил юный девичий голос, и мистер обернулся.
Девушке перед ним едва ли исполнилось двадцать — она выглядела совсем ребёнком, но в тонких чертах её лица угадывалась уже та роковая красота, которая через считанные годы будет сводить всех мужчин с ума.
— Как неожиданно встретить вас здесь, — сказала она, беспечно качнувшись с пятки на носок. Она была юна, а значит, для неё он был не более, чем страшной сказкой на ночь, Синей Бородой, охочим до Красных Шапочек волком. Столичным снобом и завидным женихом, что бы ни говорили о нем прочие, не столь лестные слухи. Она улыбнулась ему с не отрепетированным ещё кокетством и уверенно подошла ближе. — Могу я вам помочь?
Эта девочка была его шансом избежать встречи с теми горожанами, которые слепо верили в его виновность, и здравый смысл подсказывал, что стоило лишь спросить, не встречала ли она сегодня юношу, но любопытство, дурная, неискоренимая черта характера, взяло в нём верх.
— Вы не боитесь меня, юная леди?
Девушка несколько мгновений смотрела на него с искренним интересом, а после тихо деликатно рассмеялась, изящно прикрыв рот ладонью.
— Если вы о том... событии неделю назад, то позвольте всё же усомниться в вашей к нему причастности. Если бы мой дедушка увидел вас на вокзале, я бы первой об этом узнала, а уж автомобиль тут и подавно никак не скроешь. Так нужна вам помощь или нет, мистер Тейлор?
Мистер, признавая правоту своей собеседницы, согласно склонил голову и указал на дом леди Маргарет:
— Могу ли я надеяться, что найду там юношу, который занимался ремонтом моего дома?
— Томаса? — уточнила она. — Но он уехал ещё вчера вечером. В Лондон.
— Уехал?
— Дедушка сказал, что он прибежал в седьмом часу. Вытряс из карманов всё до пенни и попросил билет на ближайший поезд — а ближайший был только через час. Дедушка хотел было дождаться и усадить его в вагон, уж очень он выглядел бледным, но Томас заверил его, что всё в порядке, и дедушка ушёл ужинать, — объяснила она терпеливо и для верности добавила, — Томас уехал, мистер Тейлор, в этом и сомневаться не приходится. Он уже давно должен быть в Лондоне.
Несмотря на её слова, мистеру захотелось оглянуться вокруг и поискать юношу взглядом — будто это могло что-то изменить. Вместо этого он подступил к девушке ещё на полшага, сокращая положенную при подобном роде общения дистанцию. Ему важно было узнать хоть что-то сверх этого, потому что произошедшее не укладывалось у него в голове: если бы юноша решил уехать, он уж точно оповестил бы брата, предложил поехать с ним. Что же, кроме прямой и безыскусной угрозы, могло так его напугать?
— Он был ранен? — спросил мистер. — Или просто бледен? Он был один?
В задумчивости девушка принялась накручивать прядь волос на палец. Это было кокетством, невинной попыткой очаровать и прельстить, но человек перед ней не был способен оценить проявленный к нему интерес.
— Я не могу сказать точно, вы ведь понимаете? Меня там не было.
— И тем не менее?
Она снова приподнялась на носках и проговорила, многозначительно понизив голос:
— Дедушка сказал, что сразу вслед за ним явился ещё один господин. Лица его он не разглядел — зрение у него давно уже не то, но хорошо запомнил бороду и запах табака. Борода, понимаете, была безобразно неухоженной. Приличные люди такого себе не позволяют, — последние слова она явно повторяла за своим дедом.
Замолкнув, она лукаво ему улыбнулась, словно поделилась не простым рассказом, но настоящей тайной. Она, видно, была из тех девиц, что чувствовали в себе тягу к опасностям и грандиозным приключениям, о которых не пристало мечтать достойным леди. Потому она так спокойно говорила с подозреваемым в убийстве: со всей свойственной возрасту наивностью она могла считать, что сумеет хитростью вывести его на чистую воду и продемонстрировать всем вокруг незаурядность своего ума. На короткое мгновение она напомнила ему Эмили, какой он встретил её три недели назад.
Сдержанно поблагодарив девушку, мистер заметил, что привлёк к себе не только её внимание, что одна эта беседа словно повлекла за собой цепную реакцию. С обострившейся тягой к мистицизму мистер назвал бы это своего рода обменом — стоило ему заговорить с городом, и город начал говорить с ним сам.
Полицейский, пожилой уже господин, которого мистер помнил по тонким усикам над губой и вечно заляпанной чем-то рубашке; пекарь, на чью свежую выпечку они с братом набрасывались, словно оголодавшие зверята; почтенная леди, без стеснения выкрикивавшая проклятия в спину любому, кто смел посягнуть на роскошные яблони в её саду, — все они обратили на него внимание, подошли ближе, перебрасываясь замечаниями. Стоя посреди почти безлюдной улицы, мистер вдруг ощутил себя попавшим в силок зайцем и не мог двинуться с места. Всё то, от чего он бежал много лет, настигло его в одночасье.
Город заметил его — и город его не забыл.
— Вернулся, ага, — сказал пекарь, уже не скрываясь. — Это точно он, я вам говорил.
Он был приятным, красивым мужчиной, но сейчас, чтобы походить на всех тех громил, что мистер наблюдал в Лондоне тёмными вечерами, ему не хватало только крутить в пальцах монетку да вскидывать подбородок. И шляпы — ему нужна была шляпа, о чём мистер подумал с оглушительным равнодушием. Вероятно, он принимал всё так близко к сердцу последние несколько недель, что полностью исчерпал себя и не мог больше чувствовать ни волнения, ни страха, — или принял наконец неизбежное, но чужие взгляды ему удалось встретить с достоинством.
Ощущение грядущей драки во многом походило на ощущение надвигающейся грозы: всё застыло, воздух затрещал от напряжения, и из-за духоты стало тяжело дышать.
Когда-то давно нечто подобное приходило к мистеру в кошмарах: он слышал крики разъярённой толпы, вокруг него толклись люди с одинаковыми гладкими лицами и из раза в раз повторяли одно только обвинение. Сейчас люди не кричали, они лишь молча смотрели, будто сами не могли найти слов, и когда к ним приблизился ещё один человек, покорно расступились.
— Господа, если позволите?
С возрастом у него потемнели волосы, а от старых веснушек не осталось и следа, как и от характерных для улыбчивого человека морщин, что к тридцати годам были уже достаточно заметны. Морщины, складки на лице Роджера были глубокими, хранили печать пережитого горя, и весь его вид — клочковатая борода, отросшие до плеч волосы, изношенное пальто с грубыми заплатами на локтях — говорил о том, что даже спустя двадцать лет он не находил в себе сил жить полной жизнью без своей возлюбленной.
Роджер не походил на себя прежнего так же, как не походил на себя заброшенный дом: время отняло у него всё то, что ещё оставалось в нем после страшной трагедии, и оставило лишь холод и пустоту.
— Я хотел бы с ним поговорить.
Это подействовало, словно заклинание, и люди отступили, гул стих, мистер больше не чувствовал на себе чужих внимательных взглядов, но легче от этого не стало. Он смотрел в глаза человеку, который когда-то был ему ближе брата, заменял всю семью, и не видел в них ничего хорошего — как не увидели, вероятно, и горожане, ещё мгновение назад готовые растерзать мистера на клочки.
Роджер развернулся, не говоря больше ни слова, и пошёл вперёд, уверенный, что за ним последуют. Он не ошибся: мистер послушался с обречённостью ведомой на убой твари. Они миновали дома и сошли с уложенной камнем мостовой на узкую тропу, порой скрывавшуюся в высокой траве, на короткое время нырнули в редкую сосновую рощицу.
Мистер заметил в руках Роджера усыпанную белыми цветами веточку вереска.

Их путь лежал вниз по склону холма, и это действительно был путь на убой — вдали от города, в месте, где мистер бывал всего несколько раз после смерти матери. Они шли на кладбище.
— Как часто ты здесь бывал, Кристофер? — спросил Роджер, остановившись у одной из могил.
Голос его скрипел, словно в записи на испорченной шеллачной пластинке.
— Скажи мне, как часто ты здесь бывал, — повторил он, — или, клянусь богом, ты ляжешь тут же и больше никогда не встанешь.
Смотрел он прямо перед собой, на давно уже заросшую травой и вьюном могилу.
— Ни разу.
Роджер опустился на колени, чтобы положить цветы, и мистер отвернулся, уступая ему мгновения наедине с безвременно почившей невестой.
— Ты боишься, — не торопясь подниматься с колен, сказал человек, который когда-то называл его своим другом. — Боишься, что я наброшусь на тебя, буду кричать, попытаюсь ударить. Может, разрыдаюсь.
Голос его словно набирал силу, оставаясь приглушенным и хриплым, и мистер понял, что не может заставить себя снова посмотреть на него. Он так и стоял, отвернувшись, уставившись на чью-то могилу, на покосившуюся плиту с едва различимой надписью.
— Ты вырос трусом, — продолжил Роджер, не обвиняя, лишь констатируя факт. — Это не сделало тебя плохим человеком, отнюдь, твоя осторожность словно обещала стабильность, и ей это в тебе неизменно нравилось.
Мистер оцепенело кивнул, с удивительной для себя лёгкостью соглашаясь. Глупо было спорить: он действительно вырос трусом, и его покойная матушка гордилась бы им, она непременно сказала бы, что наконец-то он ведёт себя достойно. Этот страх — опозориться, разочаровать, оказаться атакованным злыми насмешками — поселился в нем вместе с осознанием собственной инаковости, с пониманием абсолютной непривлекательности в его глазах женщин; страх рос вместе с ним, пуская свои корни всё глубже и глубже в тело и душу, и к двадцати годам мистер остерегался случайных прикосновений, а к тридцати избегал лишний раз называть своё имя, будто даже по тому, как он представлялся новым знакомым, можно было догадаться о его постыдных наклонностях.
— Она любила тебя, — проронил Роджер, и отчего-то это звучало хуже приговора. — Как доброго друга, как брата. Повторяла, что мне невероятно повезло с тобой.
Мистер заставил себя разлепить пересохшие губы, набрал в грудь воздуха, но не сказал ни слова, понимая, насколько жалко и неуместно прозвучала бы сейчас любая попытка оправдаться, насколько грубо было бы прервать двадцать лет искавшую выхода исповедь. Он только повернулся к Роджеру, к могиле, чтобы встречать все слова напрямую — это было единственное, что он себе позволил.
Роджер замолк. Он поднялся наконец на ноги, смахнул со скромного надгробия слишком рано опавший лист, из внутреннего кармана плаща достал трубку и стал набивать её свежим табаком. В его движениях, размеренных и привычных, отточенных вплоть до последнего удара пальца, мистер ощутил успокаивающую медитативность; он не мог оторвать от трубки взгляд и только часто заморгал, когда его привыкшие уже к светлым вечерним сумеркам глаза обожгло пламенем спички.
— Я никогда не верил, что это был ты, — выдохнул Роджер с дымом. — Ты бы не смог, даже если бы тебе нашептали голоса в голове, если бы кто-то взял твою руку в свою и попытался ей управлять. Ты ничего не боялся больше, чем испачкаться.
Последнее слово он будто выплюнул мистеру под ноги, и тому захотелось отступить, попятиться, позорно сбежать, как и тогда, двадцать лет назад. Спрятаться от той грязи, что вылилась на него во время и после — о, сколько же её было после — судебного разбирательства, от позора, от возведённого в мистический, религиозный культ страха.
Но на сей раз мистер вынудил себя остаться. Он стоял, не сводя глаз с поднимающегося над трубкой плотного белого дыма.
— Если ты не верил, — вырвалось у него, — почему тогда...
Он не смог договорить, потому что и сам уже знал ответ на невысказанный вопрос.
В день похорон, когда на кладбище собрался, казалось, весь город, когда скорбная процессия тянулась от самых домов и вой плакальщиц эхом раскатывался в каждом переулке, мистер сидел в подвале своего дома, в точности там, где нашли подвенечное платье, надеясь без следа раствориться в неплотной, нарушаемой светом из разбитого слухового окна темноте. Он не сумел пересилить себя и прийти на кладбище, показаться на глаза людям, многие из которых знали его ещё ребёнком и теперь готовы были в любой его странности увидеть зловещий знак. Он не любил домашних животных, коллекционировал книги и бабочек, в юности увлекался спиритуализмом — какой бы вердикт ни вынес судья, он уже был в их глазах убийцей.
Роджера в последний раз он видел в зале суда. Они не сказали друг другу ни слова.

Кладбище Роджер покинул первым.
Разговор так и не завязался: за давностью лет потеряли свой смысл слова извинения и сочувствия, а дружба, казавшаяся когда-то нерушимой, обернулась для мистера наказанием. Единственный человек, которого он звал по имени не потому, что стремился забыть это имя через мгновение, а потому, что оно значило для него так много, сейчас был для него чужаком более всех прочих.
Много лет назад, впервые получив от брата письмо, мистер спросил, что известно о Роджере. Одна строчка с вопросом превратилась в несколько плотно исписанных листов сожалений, и мистер, не перечитывая, отправил их в город, который покинул, как он думал, навсегда, адресату, который не захотел бы с ним связаться, — не надеясь на ответ, но доверяя бумаге свою исповедь.
Когда мистер в одиночестве остался среди могил, его словно отпустили все тревоги. Он прошёл между надгробий, отмечая знакомые имена — имена тех, кого в последний раз видел двадцать лет назад ещё живыми и бесконечно его ненавидевшими. Путь его лежал к той могиле, на которую он перестал приходить ещё ребёнком, словно из упрямства и нежелания принять сам факт смерти. Изъеденный временем камень на ней был ещё тёплым от напитавшего его за день солнца.
Совсем не к месту мистеру вспомнилось, что брат хотел сыграть свадьбу в такой же светлый день, как этот.
Могила матери выглядела почти незнакомо. Мистеру казалось, что он должен был испытать трепет или нечто сродни радости от встречи после долгой разлуки, но ладонь его грелась о камень, и он ощущал только покой и лёгкость на сердце. Друг непременно увидел бы в этом тревожный симптом тяжёлого, опасного расстройства, однако мистер всего лишь осознал, как вымотали его эти недели прошлого. Он словно постарел на десяток лет от одного только пребывания в этом городе. Возможно, беда крылась именно в нём, а не в неизвестных убийцах и преследовании, возможно, маленькие города так и жили — вытягивая, сжирая всё светлое, что было в их жителях.
Или же мистер попросту оказался не готов к возвращению. Однако кто-то к его возвращению готовился точно, и необходимо было, собрав все доказательства этого, обратиться в полицию, а после увезти отсюда брата и никогда уже больше не возвращаться. Он мог бы устроить его своим помощником, а юношу, объявись тот снова на его пороге, отправить к знакомому сапожнику — в обувной мастерской всегда требовались сильные ловкие руки.
Мистер не питал иллюзий, он знал наверняка, что эти полные оптимизма планы исчезнут в сумерках, едва он выйдет за черту кладбища, — долгое увлечение Эдгаром Алланом По не позволяло ему даже мечтать о счастливом конце. Брат ни за что не согласится покинуть город, полисмены скорее арестуют его по двум обвинениям, и никакие больше свидетельства не помогут обелить его имя, а юноша, быть может, уже мёртв, потому что наверняка узнал нечто важное и просил помощи не брату, а себе самому. Мистер не питал иллюзий относительно реальности, которая не раз уже доказала свою способность быть во много раз хуже вымысла.
Прежде чем уйти, он подошёл к ещё черневшей свежевзрытой землёй могиле и оставил на надгробии кольцо.
Солнце давно уже склонилось к горизонту, верхушки деревьев терялись в темнеющем небе, всё замолкло — и птицы, и редкие цикады. Мистер неспешно возвращался в город.

Дом брата встретил его тишиной и ещё большим запустением, будто за те несколько часов, что мистер отсутствовал, его покинули последние жильцы. Чувствуя неладное, он сразу прошёл в гостиную, но застал там всё в том же виде — скомканный плед, очередную грязную чашку на подлокотнике кресла. Столик почему-то был опрокинут, словно его, в спешке поднимаясь с дивана, задели коленями. Рядом стоял раскрытый чемодан, из которого, будто живое, выползало смявшееся белое платье, но мистера отвлёк от него тихий всхлип, непривычный его слуху. Кухня пустовала, однако за потайной дверью в каморку повторился едва сдерживаемый плач.
— Миссис Лавлетт?
Шорох и неясный приглушённый звон вынудили мистера слишком спешно дёрнуть за дверь, и та не поддалась сразу, словно её заклинило, — только после ещё одной неудачной попытки мистер понял, что дверь была закрыта на ключ. Он огляделся по сторонам, подыскивая хоть что-то, чем удалось бы её взломать, но этого и не потребовалось: ключ лежал на кухонном столе, даже не обронённый, а специально оставленный на приметном месте.
Миссис Лавлетт жалась к заставленным банками полкам спиной.
— О Господи, — пробормотала она, попытавшись отступить глубже в тень, — боже мой.
— Что здесь произошло?
— Господи.
— Миссис Лавлетт, — повторил мистер. Он не рискнул подойти, но ему захотелось встряхнуть её за плечи. — Вирджиния!
Ткань платка в её руках едва не трещала.
— Он закрыл меня здесь. Закрыл и ушёл, он, — взгляд, на мгновение прояснившийся, снова остановился и остекленел. — Господи.
Мистер вспомнил рассказы друга, о работе с тяжёлыми пациентами, его уверения, что сложнее всего было говорить с ними мягко, успокаивающе — только от этого зависело, сумеют ли они справиться с собой.
— Вирджиния, — позвал мистер, протянув к ней руки раскрытыми ладонями вверх. Она позволила забрать платок, и мистер осторожно растёр её скованные судорогой пальцы. — Всё в порядке. Сейчас вы пойдёте домой, слышите меня? Пойдёте домой и будете там в безопасности. Крепко обнимете детей. Да?
Она кивнула, или же её голова просто дёрнулась нервного потрясения, но мистер на секунду сжал расслабившиеся ладони.
— Очень важно, чтобы вы сейчас сказали, Джинни. Кто вас закрыл?
— Убийца, — прошептала она сдавленно.
Добиться большего не получилось: её закрыли, прежде чем она успела хоть что-то понять, и всё, что ей удалось запомнить, — это был сильный табачный запах, исходивший от злоумышленника.
— Но Мэттью узнал его, — сказала она на самом пороге. — Кристофер, Мэттью знал его, он сказал: «Это ты», я точно слышала. Несчастный мальчик.
В странном оцепенении, словно перестав вдруг чувствовать хоть что-то, оказавшись под водой и отчаявшись сделать вдох, мистер вернулся в гостиную и потянулся поставить на ножки перевёрнутый столик — сквозь толщу воды до него добралось разве что глупое раздражение на беспорядок. Он так и застыл, едва не запнувшись о распахнутый, выпотрошенный чемодан, когда взгляд его упал на платье. К белым складкам обычной портновской булавкой был прикреплён клочок бумаги, вырванная, кажется, из брошенной тут же книги страница. Поверх печатного текста, причудливо разрубая фразы, тянулись жирные, не по разу обведённые печатные буквы: «Трусливой крысе пора вернуться в свой подвал».
В первое мгновение мистеру показалось, что его вот-вот вырвет, настолько сильным, сравнимым разве что с животным был охвативший его страх. Слова случайно встреченной девочки о мужчине, который пришёл вслед за юношей на вокзал, навязчивый запах табака, преследовавший его на кладбище и пробравшийся в дом брата, и, наконец, то, что сам Роджер сказал ему на кладбище.
Мистер вырос трусом. Крысой, которую выкурили из родного подвала и забавы ради погнали прочь.
Он сорвался с места, в последний момент в каком-то отчаянном порыве схватив из чемодана ножницы в кожаном чехле — единственное знакомое ему орудие, представлявшее для человека хоть какую-то опасность.

Путь до родного дома, разрушенного, изуродованного создания, к телу которого он надеялся никогда больше не возвращаться, в наконец опустившейся душной темноте занял ужасающе много времени, хотя мистер по памяти срезал путь через переулки и чужие дворы. Груда помоев на крыльце, замеченная им ещё днём, оказалась развалена, растащена по всему заросшему сорняками двору — и сделать это могли как бродячие собаки, так и совершенно обезумевший преступник. Мистер не называл в своей голове имя, отказывался верить; он всё искал происходящему объяснение, хотя теперь, когда уже могло быть слишком поздно, многое стало очевидным, расплелось, словно соскользнувшая с пальцев кошачья колыбелька.
Дом встретил мистера не тишиной, но молчанием. Он будто застыл в напряжённом ожидании, затаил дыхание, остерегался скрипеть половицами и оконными рамами из страха спугнуть кого-то, и мистер, последовав его безмолвной просьбе не издавать ни звука, добрался до лестницы в подвал тихо, как перепуганная мышь. Бездонный провал у его ног зиял негостеприимной чернотой.
— Прошу, — нарушил молчание дома тихий испуганный всхлип. — На помощь. Кто-нибудь, пожалуйста.
Мистер не заметил, как сбежал по лестнице вниз, слепо выставив перед собой ножницы, — их закруглённым концом невозможно было даже поранить, но это было лучше, чем пустые руки. Он спешил, оступаясь, на звук, отчётливо слышал тяжёлое дыхание и торопливый сбивчивый шёпот в самом тёмном, самом глухом углу подвала:
— Кристи? Бог мой, Кристи, скорее, пока он не вернулся.
Глаза мистера постепенно привыкли к темноте, и вскоре он уже различил сгорбившийся силуэт светлее, серее окружающей его мглы — на брате всё ещё был тот костюм-тройка, и мистер не к месту вспомнил, что серый с голубоватым оттенок пиджака выгодно подчёркивал цвет его глаз, но требовал крайне аккуратного подбора сорочки. Брат справлялся — он всегда был франтоватым, имел слабость к красивой и дорогой одежде, и, быть может, именно ему мистер был обязан тем, что выбрал после побега профессию портного, в неполных тридцать лет пошёл подмастерьем наравне с мальчиками-подростками, держал теперь ателье в самом центре Лондона; мистер перебирал крупные, слегка помутневшие бусины воспоминаний в своей голове, словно чётки, и от внезапной удушающей волны нежности к брату его руки начали подрагивать. Он ловчее перехватил ножницы, разрубил плотно охватывавшую запястья верёвку у самого узла, торопливо растёр руки брата, разгоняя застоявшуюся кровь, и чудовищная в своей простоте мысль, что он мог опоздать, потерять его навсегда, настигла его вспышкой паники.
— Нужно бежать, Кристи, — брат затравленно вглядывался в сизый прямоугольник люка, ведущего из подвала наверх. — Роджер просто свихнулся, ты бы видел его глаза. Я был уверен, что он убьёт меня.
Мистер помог ему встать, подставил плечо и провёл по лестнице, которая теперь скрипела и взвизгивала так, словно под каждой ступенькой было спрятано по волынке. Брат продолжал твердить, что нужно куда-то спешить. Мистер был согласен: нужно было спешить. Прочь из этого дома и прочь из этого города, как можно скорее, пока Роджер не вернулся и не обнаружил их.
— Мы должны сказать всем, — сказал брат с наивной, такой характерной для него убеждённостью. — Поднять шум. Привести весь город к нему домой.
— Забудь об этом, — попросил мистер как можно мягче. Он взял брата за плечи, поставил перед собой, вглядываясь в бледное лицо, и легко встряхнул, отчего голова брата дёрнулась назад и вперёд. — Мы едем в Лондон. Прямо сейчас.
— Ты позволишь ему остаться в городе? — глаза брата округлились, стали похожи на две серебряные монетки, и блестели они в слабом свете взошедшей луны точно так же. На мгновение мистеру захотелось прижаться лбом к его лбу.
— Если это спасёт тебя, — ответил он, ощущая так невовремя накатившую усталость.
Мистер прислонился к стене — он слушал тишину дома, как в детстве, и сейчас ему не нужно было забираться на самый чердак, чтобы погрузиться в неё. Казалось, что он привалился к боку тяжело раненного, умирающего зверя. То малое, что успел сделать юноша, эти заплатки поверх разошедшейся ткани, всё было уничтожено человеческим гневом. На полу видны были следы чужих ног, все двери в коридоре — открыты нараспашку.
Юноша, — подумал мистер, — если брат был здесь, он тоже мог. Надежда придала ему сил, помогла пройти по коридору и заглянуть в каждую дверь.
— Что ты делаешь?
— Томас.
— Его здесь нет.
— Откуда тебе знать? — мистер посмотрел на заново обведённые надписи на стене кабинета и стиснул челюсти. — Нужно проверить на втором этаже.
Он успел было развернуться, когда брат с неожиданной силой ухватил его за запястье. Перепуганное, шокированное выражение уже сошло с его лица, он понемногу успокаивался, но брат всегда был таким — все тревоги он переносил легче других, каким бы сильным ни был первый страх.
— Ты обещал мне, — сказал брат, — что мы найдём её убийцу. Что мы поймаем его. И сейчас — сейчас мы можем это сделать. Нужно только добраться до его дома. Это ведь так просто.
Мистер осторожно высвободил руку и прошёл дальше. Кухня была пуста, гостиная тоже, но оставался чердак, а Роджер всегда знал о его странной связи с чердаком, Роджер мог бы оставить юношу там. Лишь бы среди изломанных и никому не нужных вещей не нашлось только бездыханное тело.
Эта мысль пробудила в нём неожиданную злость, столь сильную, что он забыл и о страхе, и о растерянности.
— Кристи! — требовательно позвал брат, когда мистер перешагнул скрипевшую ступеньку.
— Что? Что ты хочешь найти в доме Роджера? Ты цел, на тебе ни царапины. Выйдет моё слово против его, и как ты думаешь, на чьей стороне будут люди?
— Именно поэтому важно сейчас, — голос брата доносился словно издалека. — Он не ждёт. Не прячется. Он уверен, что всё сделал правильно, а значит, его можно поймать. Разве не так делают в твоих книгах?
— Нужны доказательства.
— Билеты на поезд? Нож, которым он всё это сделал? Срезанные пряди волос, убийца же хранил их? Свадебное платье.
— Оно осталось у тебя дома.
— Я про настоящее.
Мистер кинул взгляд на брата — тот снова стоял у подножия лестницы, снова смотрел на него снизу вверх, запрокинув голову.
Пустые комнаты на втором этаже — некогда уютные чистые спальни — выглядели так, словно в них не заходили уже много лет. В одной только лежали брошенные на полу доски, черепица и смятые газеты, будто юноша так и не успел за собой прибрать. Легко было представить, как он вышел узнать новости, а после не вернулся уже в дом, на первом же поезде отправившись в Лондон.
Мистер стоял в гулкой тишине, враз оставшись наедине с самим собой, и ему не нужно было подниматься на чердак — с неожиданной ясностью он осознал, что тот пуст. Что весь дом пуст, погружён в свой долгий спокойный сон, тревожимый только их с братом присутствием.
С такой же ясностью мистер осознал и другое.
За это время брат так и не сдвинулся с места, смотрел с нетерпением и знакомым с детства любопытством, и разве что учащённое дыхание напоминало: он жив. Почему-то мистеру вспомнилось, что черты лица Эмили были словно высечены из мрамора — и всё же в ней бурлила жизнь, выразительная мимика говорила и об остром уме, и о непокорном характере. Брат сейчас точно так же походил на каменную статую, но лицо его было неподвижно.
— На ней ведь не было синяков? — спросил мистер. — На Эмили. На ней не было ни следа, что к тому дереву её привели насильно. Даже на руках ничего не осталось, будто верёвку на них затянули уже после смерти. Я прав?
Он стал спускаться вниз, придерживаясь рукой за перила, сжимая их так сильно, что рука начала неметь.
— Я должен быть прав. Ведь в тот раз было именно так. Это всегда меня пугало, Мэттью. Она ведь не сопротивлялась. Она доверяла тому, кто привёл её к дереву. Я думал иногда, что сделал это сам, что, — губы дрогнули, когда он попытался сдержать безумную, пожалуй, улыбку, — что убил её и просто не помнил. Она была такой осторожной, такой опасливой, она ни за что бы не пошла за город с кем-то посторонним. Она доверяла тому, кто сделал это с ней. Кому она могла доверять сильнее, чем нам с Роджером?
— Но это сделал не ты.
— Не я, — легко согласился мистер, — и не Роджер. — Он остановился на одном уровне с братом, а тот стоял всё так же неподвижно и смотрел, смотрел восхищённо, широко распахнув глаза. Совсем как в детстве. — Ведь твоя Эмили никак не могла ему доверять.
Запах табака, слабый, но навязчивый, забивал ноздри. На щеках и в темноте дома можно было разглядеть порезы, столь нехарактерные для его аккуратного, педантичного брата. Такие порезы зачастую бывали с непривычки у тех, кому приходилось впервые снимать не щетину, а отросшую уже бороду.
— Про платье мне мог сказать Томми.
— Он не знал про второе. Я сделал его за одну ночь, и ты. Ты не смог бы отличить, если бы не знал наверняка. Зато ты мог проехать в Лондон и вернуться назад, ты мог сделать это незамеченным. Никто не хватился бы человека в глубоком трауре. Ты мог пробраться в ателье и тут же уехать. Взять поезд до Кардиффа, а там — до соседнего городка, и вышло бы, может, чуть дольше, но никто бы не увидел бы тебя на вокзале. А кто увидел, разве сумел бы узнать в неопрятном бродяге того самого Мэттью, которого и непричёсанным никто не заставал? Ты мог привести Эмили к дереву среди ночи, и она не спросила бы, зачем. Ты мог, — у него не вышло закончить, он попробовал ещё раз, но горло перехватило, — ты мог. Мэттью, — едва слышно произнёс он. — Мэттью, зачем?
С брата слетело всякое напряжение, он стал вдруг чужим и незнакомым, спокойным, как — мистеру в голову пришли отчего-то совершенно жуткие сравнения — мясник за работой.
— Я всё тебе расскажу, — пообещал он, снова перехватив запястье мистера. — Но после. Сейчас нужно торопиться, идём, Кристи. Мы очистим твоё имя, мы раскроем убийцу, и всё станет на свои места. Всё будет именно так, как должно было быть изначально.
Мистеру хотел бы знать, что брат вкладывал в это «изначально», хотел бы услышать от него самого, вытрясти признание слово за словом, потому что как не желал он верить в причастность Роджера к преступлению, так не мог представить, что человек, которого он всю жизнь называл братом, способен на хладнокровное убийство.
Человек, который все эти двадцать лет верил в его, мистера, невиновность, совсем не потому что хорошо его знал, не потому что любил, а потому что совершил это убийство сам.
— Я не могу, — произнёс мистер удивительно для своего оглушённого состояния ясно и чётко. — Однажды я уже его предал.
Он высвободил руку из ослабшей хватки, испытующе посмотрел на брата, ожидая вспышки ярости, безумства, вспоминая почему-то редкие рассказы друга о буйнопомешанных, всеми правилами обращения с которыми он сейчас пренебрегал, но брат только улыбался ему — и от этой улыбки, хорошо знакомой, всегда вызывавшей в нем безотчётный порыв улыбнуться в ответ, мистеру стало наконец страшно.
— Мы пойдём в полицию, — он отступил, нащупывая за своей спиной перила лестницы и хватаясь за них, будто из страха упасть — И всё расскажем.
— Конечно, — с лёгкостью согласился брат.
Мистер успел заметить короткий замах, тусклый металлический блеск в руке брата, а затем его мир наполнился темнотой и пульсирующей головной болью. Он осознал, что ещё хватается за перила, пытаясь удержаться от падения, и сполз по ним спиной, тяжело повалился на ступеньки.
— Прости, но это вынужденная мера, — донеслось до него сквозь отчаянно мерзкий звон в ушах. — Я не могу позволить тебе всё испортить. Не сейчас, когда осталось только разоблачить Роджера.
Стало тихо, только сердце колотилось теперь словно в самой голове. Мистер почувствовал под щекой рассохшееся дерево ступеньки; тупая пульсирующая боль сосредоточилась в виске, не позволяя ни отключиться окончательно, ни очнуться, мир будто бы уплывал, хотя никакого движения под ладонью уловить не получалось. Мистеру хотелось звать на помощь, это был нормальный, абсолютно человеческий порыв — кричать, оказавшись в опасности, но всё тело отказывалось его слушаться. Удалось лишь приоткрыть глаза.
Он увидел застывшего на пороге брата, его худощавый серый силуэт, неопрятные заломы на рукавах пиджака, растрепавшиеся волосы. Брат с кем-то разговаривал — должно быть, заторможено рассуждал мистер, с сообщником, ведь такое невозможно было провернуть в одиночку, — и взмахнул рукой, словно снова собираясь ударить.
— Ты уже должен быть у него, — различил мистер слова, когда колотящееся в его голове сердце немного притихло. — Из-за тебя мы ничего не успеем.
Брат отступил в сторону, а мистер пригляделся к собеседнику — луна выхватила его, озарила с головы до ног, и в затуманенном болью мозгу мистера проснулась как никогда неуместная ассоциация с изображениями святых. Вокруг головы юноши сиял нимб взлохмаченных светлых волос. Он держал подвенечное платье; держал его на вытянутых руках, словно бездыханное тело невесты, и перенёс через порог в страшной пародии на свадебный ритуал.
— Успеем, — беспечно отозвался юноша, и взгляд его, тёмный, совсем не вязавшийся с улыбкой на губах, остановился на мистере. — Я привёл его с собой. Его и всех остальных.
Платье с мягким шелестом стекло с рук на пол, и его белизна, ослепительная даже в сумраке дома, закрыла перед мистером всё остальное. Он слышал, что где-то вдалеке, в другой уже реальности дом наполнялся шумом десятков голосов, как бывало когда-то давно, ещё при жизни матери, слышал, что кто-то настойчиво звал его по имени, но так и не смог сказать что-то в ответ.
В себя он пришёл от ввинтившегося будто прямиком в висок запаха нашатыря. Разлепил глаза, мгновенно ослепнув от невыносимо яркого света бестолково скачущих вокруг фонариков, и, коснувшись лица, почувствовал под пальцами что-то тёплое и липкое.
— Неслабо он вас приложил, — негромко сообщил юноша, аккуратно отвёл его руку в сторону и приложил к виску прохладную тряпицу. — Я, если честно, испугался.
— Что ты здесь делаешь? — спросил мистер, огромным усилием заставив пересохший язык двигаться.
— Долгая история, — юноша вздохнул с почти осязаемой тоской и в последний раз провёл тряпицей по виску. — Вам лучше сначала поговорить с Джерри и рассказать всем, что да как. Теперь-то вас наконец послушают.
Только после этих слов мистера накрыло воспоминанием о случившемся, о страшной тайне, которую он узнал лишь спустя двадцать лет. Он попытался встать, но юноша придержал его за локоть.
— Мэттью, — выдохнул мистер, осев обратно на ступеньки.
Он никак не мог понять в чём дело: в отупляющей боли у виска или ноющем, сдавливающем чувстве в горле, которое не позволяло нормально дышать; из-за чего именно ему не удавалось сморгнуть странное оцепенение. Насилу он заставил себя разжать кулаки и поднять гудящую голову.
Движение мистер заметил не сразу, будто до него с запозданием доходило всё, что творилось кругом, — и у друга нашёлся бы для этого состояния какой-нибудь особый диагноз. С запозданием в минуты, сказал бы друг, или в годы, как думаешь? Для человека, в работе которого точность и внимательность — залог хорошего костюма, ты на редкость рассеян, Кристофер Тейлор.
Тень шагнула к нему, и мистер с трудом, но различил, что это всё же был не обман зрения.
Роджер смотрел на него, обхватив ладонью подбородок, словно пытался удержать в себе то, что стремилось выплеснуться наружу. Ему, должно быть, тяжело было молчать, и мистер искривил губы в подобии вежливой улыбки. Юноша неожиданно сжал его руку чуть выше локтя.
— Да сколько можно, — сказал он. — Я не удивляюсь, что его так долго никто не подозревал.
Роджер отнял руку ото рта.
— Правда?
— А то. Знаете, в чём ваша проблема? — юноша столь явно подражал сейчас интонациям друга, словно долгое время был его учеником. Это, пожалуй, был его врождённый талант — выдавать себя за того, кем он не являлся. — Вы не умеете говорить. Ни с кем. Когда я сюда приехал, то думал, что это чудесное место. Все так вежливы и дружелюбны, ни у кого нет проблем. А что же на самом деле? Не вежливость и дружелюбие, а обыкновенный страх сказать не те слова не тому человеку! Будто от одной ошибки весь мир может рассыпаться.
Под конец он совершенно сбился с докторского тона и заговорил с юношеской запальчивостью, поднялся, чтобы сложить руки на груди, и перевёл строгий взгляд с Роджера на мистера и обратно.
Только сейчас стало заметно, что на скуле у него налился безобразный синяк, а бровь была рассечена, да так, что, пожалуй, в будущем не обойдётся без шрама. Весь он выглядел порядком потрёпанным и руки сложил вовсе не для того, чтобы выразить своё недовольство, а чтобы только прижать их к рёбрам. Первым порывом мистера было немедленно подняться, усадить юношу, привести в порядок — хотя бы поправить надорванный рукав на единственной его рубашке. Но стоило ему двинуться, дала о себе знать головная боль, до того мучительная, что пришлось плотно зажмуриться. Под веками вспыхивали алые и белые точки.
— Ради бога, Роджер, — всё же проговорил он, — сделай что-нибудь. Он же сейчас упадёт!
Это враз сбило с Роджера оцепенение, но не успел он сделать и шага, как юноша вскинул руки и со свойственной ему простотой сел прямо на пол. На него тут же стало проще смотреть, и мистер, как только боль утихла, пригляделся к нему внимательнее. Насколько он мог судить, больше травм не было.
Роджер, последовав дурному примеру, опустился на одну из нижних ступеней, достал свою трубку и вскинул на юношу взгляд.
— Это Мэттью тебя так?
— Да. Но вы не думайте, я ему позволил, — сказал юноша и быстро добавил, — не потому что я от такого без ума. Просто это было частью его плана.
Роджер на мгновение замер, только чтобы уточнить:
— Плана, который предполагал обвинить меня в убийстве двух девушек.
— Того самого. Давайте я всё по порядку, ладно?
Тон у юноши был лёгкий, почти весёлый, но искренности в нём набралось бы не больше, чем в рассказах о семье, и мистеру бессмысленно захотелось взять его за ладонь, поддержать — хоть как-то. Но он так сильно напоминал себе утопающего, что цеплялся за державшегося на плаву человека, чтобы утянуть его с собой на дно, так походил на того, кто мог всё непоправимо испортить, что держал при себе — и руки, и мысли.
Он лишь слушал, пусть всё ещё не был к этому готов. При всей своей любви к детективам, при всей страсти к неразгаданным тайнам, он не хотел узнавать одну-единственную отгадку, что действительно имела значение.
— Дело в том, — сказал юноша, — что когда я вернулся из Лондона, то первым же делом пошёл к Мэттью. Я переживал за него, а кухарка сказала, что его кто-то запугивает, и поэтому я стал следить — я пообещал вам, что помогу, и хотел выполнить это обещание. У меня с ними плохо, понимаете, а тут был шанс... Неважно. Мэттью говорил, что всё дело в этом новом человеке, том, который был вашим другом. Вот в этом, что так весело пыхтит сейчас трубкой. Трагическую историю дружбы и ревности я слышал уже тысячу раз, и всякий новый она обрастала подробностями, да и тошно это всё было выслушивать. Вы не поверите, сколько убийств происходит в одном только Бирмингеме за год, и никто не думает лелеять их двадцать лет кряду. Но Мэттью... Он говорил очень убедительно, и его рассказ чем-то отличался от других. Он повторял, что это всё Роджер, что его нужно поймать, что он просто зверь, он показывал и рассказывал, да и кому лучше знать, как не ему? Так что я правда поверил и написал вам, а только потом понял, какой же я дурак. Кто может быть доверчивее лжеца, так ведь говорят?
Юноша покачал головой.
— Все эти рассказы, все истории. Всё, о чём говорил Мэттью, — это были вы. О вас он скорбел, а не о своей невесте, и вид у него в такие моменты был совсем безумным.

Давайте я расскажу вам о любви, предложил юноша. О семейной любви. Я никогда её не знал.
Давайте представим: есть один мальчик, и у мальчика этого нет друзей и нет никого рядом, только отец, который вечно указывает ему, что делать, и мать, которая слишком пугается сувениров в виде мёртвых птичек на своём платье. Этот мальчик плохо сходится с людьми, он слишком искренний, слишком правильный и слишком молчаливый, а когда к нему присмотришься, отчего-то пугает. Но в один день у мальчика появляется брат — брат уже взрослый, мёртвые птицы его не пугают, в ответ он только показывает свою коллекцию мёртвых бабочек. Брат замечательный: он смелый и честный, он идёт вперёд навстречу любой опасности, он иногда только грустит, но всю грусть пытается сдержать в себе.
Он не обманывает.
Но со временем у брата появляется друг. А мальчик, понимаете, совсем не умеет делиться. Мальчик считает, что семья намного важнее каких-то друзей и что семье нужно доверять все тайны, что с семьёй нужно быть рядом, — так учила его мама. И когда мама умирает, брат вдруг возвращается и очень сочувствует, брат снова ведёт себя как раньше, будто у него и нет никаких друзей, брат забывает обо всём, и тогда мальчик делает вывод.
Опасный вывод.
Мальчик видит, что брату нравится друг и что брату нравится невеста друга, и что втроём они счастливы, а когда заводит себе невесту сам, чтобы предложить брату такую же дружбу, тот всего лишь сдержанно за него радуется.
Брат больше не треплет его по волосам, и если раньше он скрывал ото всех только грусть, то сейчас прячет что-то ещё, будто не знает, что с семьёй нужно делиться всеми секретами. Ему всё приходится объяснять.
Он появился в жизни мальчика после того, как умерла его собственная мать, он снова был рядом, когда умерла мать мальчика, — смерть делала семейные узы крепче.
Одним пасмурным вечером мальчик зовёт невесту друга на прогулку: подготовить сюрприз, сделать кое-что у одного дерева. Он оставляет её у того дерева навсегда.
Но всё идёт не по плану. Всё рушится: брата обвиняют в убийстве, он выслушивает что-то от отца, а потом уезжает, попрощавшись с городом, но не попрощавшись с мальчиком, — ведь мальчика он теперь избегает даже взглядом.
Однако семейная любовь сильнее всяких обид. Обиды со временем проходят, а ошибки можно исправить — снять с брата обвинение и вернуть его в лоно семьи.

— Я нашёл билет на поезд у него в пиджаке, перепугался до смерти и рванул на вокзал, — продолжал юноша. — Но уехать не успел.
Мистеру хотелось попросить трубку. Он никогда не курил, привкус табака на губах казался ему неприятным, но друг не раз напоминал, что курение помогало расслабиться. Курение отвлекало, и не зря Роджер курил, слушая эту историю.
— Он избил тебя и спрятал?
— Нет. Он улыбнулся и предложил действовать вместе. У него на меня, понимаете, были определённые планы. Я должен был стать чем-то вроде победного трофея.
Юноша сминал между пальцев край рубашки, комкал его и расправлял, уставившись себе под ноги. Не выходило понять ни его мыслей, ни настроения, и мистер оставил попытки.
— У всех есть свои тайны в прошлом, и так вышло, что Мэттью знал мою, — уже тише произнёс юноша. — Тут нечем гордиться. Он пустил меня в город, но точно так же мог из него не выпустить, и поэтому я согласился.
— Стать трофеем?
— Помочь ему. Подставить Джерри — Роджера, простите, дурная у него всё же привычка была, — потому что платье, билет, избитый человек в подвале, согласитесь, этого любому хватит, чтобы задуматься. Мэттью не был дураком, вы знаете. Может, только самую малость.
Боль в виске постепенно ослабевала, оставалась лишь раздражающим назойливым звоном, который всё же можно было терпеть.
— И почему ты передумал?
Это не было праздным интересом: по неясной причине ему требовалось знать ответ. Сил его сейчас хватило бы, чтобы подняться и дойти до вокзала, бросить всё прямо сейчас — ему не было дела до того, как закончится суд, не волновало, что будет с Мэттью дальше; прямо сейчас его не обеспокоила бы даже новость о том, что солнце вскоре погаснет навсегда. Абсолютный покой, что был возможен только после самого сильного потрясения, грозил охватить его целиком, но провалиться в него не давало именно это желание, это мучительное любопытство, невысказанный мотив.
— Вы мне нравитесь, мистер Тейлор, — признался юноша, вскинув голову. Он смотрел прямо в глаза, будто требовал на эти слова немедленного ответа. — Но я не хочу стать как вы. Не хочу оглядываться на прошлое и бежать от него всю жизнь. Я буду сам решать, что делать, — и я решил, что правильно будет помочь вам.
Он задержал взгляд намного дольше положенного, приличествующего ситуации, и мистер сдался первым. Ему с трудом удалось встать, в первые несколько мгновений потребовались перила, чтобы удержаться на ногах, и пара шагов вышли совсем нетвёрдыми, словно во время сильного ветра.
Его вело чёткое убеждение, желание наконец сделать всё правильно, и он обернулся, чтобы встретить напряжённые, ожидающие взгляды юноши и Роджера.
— Полиция его уже допрашивает? — он дождался кивка. — Тогда им понадобятся наши свидетельства.
Лицо юноши просветлело, а Роджер спрятал трубку и впервые за эти долгие двадцать лет пусть и устало, но улыбнулся мистеру.

Прежде чем выйти из дома, мистер прислушался — после он обвинял во всём удар по голове, серьёзное потрясение, все чудовищные события, что, наложившись одно на другое, сыграли злую шутку с его воображением, — но в тот момент ему показалось, что дом выдохнул, как умирающее животное, выдохнул в последний раз.
Он знал, что в нём больше никто не будет жить.



* * *


— Давно стоило показать фотографию этого Мэттью, — поделился друг с обычным для него отсутствием такта и чуткости, — у него даже безо всяких измерений внешность классического негодяя. Редкое сочетание черт убийцы и мошенника. Сколько нервов можно было бы сберечь, но ведь нет, ты же не хранишь фотографии.
Он наклонился, чтобы в последний раз поправить повязку на голове у мистера, но тот лишь отмахнулся: ему вполне хватало факта, что друг теперь в действительности был его врачом, чтобы не подпускать его к голове лишний раз.
— И при всей заявленной любви, сдаётся мне, ударил он тебя очень уж немилосердно.
— Может, оно и к лучшему, — сказал юноша, бесцеремонно устроившись на подлокотнике кресла мистера и умостив на колене чашку с чаем. — Я бы тоже был исключительно рад в тот момент потерять сознание, такая там началась шумиха.
— А к вам, юный Томас, если, конечно, вас зовут Томас, в чём я в свете последних событий позволю себе сомневаться, у меня есть несколько вопросов, — заявил друг сварливо. — Кем все-таки были ваши родители?
— Отец в бродячем цирке днями напролёт грыз стеклянные стаканы, а мать плясала на канате, сэр, — бойко ответил юноша и покосился на мистера, словно просил прощения за очередную, хоть и сказанную в шутку, ложь.
Светлый костюм был ему к лицу и действительно производил приятное впечатление: юноша будто светился изнутри. Мистер, не удержавшись, на одно мгновение сжал его ладонь в своей.
Он чувствовал, что его лондонский дом наконец наполнялся жизнью.



image