Отель "Тысяча звезд"

Автор:  Такихиро

Номинация: Лучший авторский слэш по зарубежному сериалу

Фандом: Star Trek

Число слов: 17439

Пейринг: Леонард «Боунз» Маккой / Спок, Джеймс Тиберий Кирк

Рейтинг: PG-13

Жанр: Romance

Предупреждения: AU, Преслэш

Год: 2014

Место по голосованию жюри: 1

Число просмотров: 3660

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Лейтенант ВВС Кирк после ранения живет на половинное жалование и не знает, позволит ли ему врачебная комиссия вернуться в строй; доктор Маккой после скандального развода уехал из маленького городка вместе с дочкой и не может найти приличную работу, перебиваясь чем придется; Спок талантливый ученый, но в его разработки никто не верит, и он вынужден вести исследования за свой счет. (с) Алиция

Примечания: Фанфик написан для Star Trek Revers 2014. Автор благодарит организаторов феста, а также Алицию (http://vereskovyj-sklon.diary.ru/) за прекрасный вдохновительный арт, идею фика и аннотацию

image

Пролог

Спок делает все бесшумно. Ступает тихо, так, что деревянный настил чердака даже не скрипит. Спок делает все так, будто он один в квартире. Маккоя это раздражает. Возможно, для Спока они с Джимом вообще не существуют. Или он считает их безобидными призраками, обжившими чердак, на которых можно не обращать внимания.
У Спока, когда он надевает ермолку, трогательно торчат уши.
- Барух ата адонай элоэйну...
Он молится совсем тихо, едва не шепчет. Низкий голос баюкает, обволакивает, прогоняет усталость.
Почти неслышно Спок зажигает субботние свечи в «своей» части чердака. Маккой наблюдает за ним из кресла через полуприкрытые веки. На древние полированные ручки ложатся розовые отсветы. За приоткрытым окном пятничный закат омывает город. С такой верхотуры видно, как сумрачные чикагские здания ровно до половины окрашиваются розовым.
Маккой рассеянно думает, что готов сидеть так вечность.
…..
Джим неслышным не бывает. Джим – это сам шум и энергия. Хлопает дверь, стучат армейские ботинки по настилу, летит на пол сумка.
- Тише, – говорит Спок, и Маккой только сейчас понимает, что спал. Кто-то укрыл его пледом. – У доктора было два дежурства подряд. Думаю, ему необходим отдых.
- Хорошо... Может, уложим его нормально?
- Не думаю, что по функциональным характеристикам диван намного превышает кресло...
- Когда Джо забирать с балета?
- В девятнадцать пятнадцать.
- Давай ключи, съезжу.
Джим громко что-то жует; как обычно, стащил у Спока субботний хлеб. Маккой лениво думает, что надо бы встать, но не в силах разомкнуть веки. Голоса над головой сливаются в приятный шум. Удивительно; еще несколько месяцев он знать не знал этих двоих, а кажется, будто они живут тут вечно...


image




Февраль, 1969 г.

Приемная «Скорой» чикагской городской – не самое спокойное место в субботний вечер, но в этот раз ночные дежурные отделались легким испугом: одно обострение пневмонии, два печеночных приступа и ребенок, покусанный собакой. Поэтому около полуночи Маккой с чистой совестью завалился на диван в ординаторской. Как водится, стоило закрыть глаза, и тут же из темноты, будто смерть, возникла сестра Чепел.
- М-м?
- В приемной ножевое.
- И швец, – бормотал Маккой, – и жнец, и на дуде, чтоб вас всех, игрец...
Ночью он оставался единственным врачом в приемном, работал за себя и за того парня, а платили...
Впрочем, не ему выбирать. И не сейчас.
Ножевым оказался крепкий светловолосый парень в летчицкой форме. Сопровождали его легкая травма руки (чернокожая красотка, рассеянно дующая на разбитые костяшки) и перелом костей носа (мальчишка, тоже в форме, только на нем она слегка болталась). Все ясно. Приехали на побывку и решили покутить... За последнее время Маккой такого навидался. Чертов Вьетнам. Чертова страна.
- Ну и кто из вас Чикаго с Сайгоном перепутал? – спросил он светловолосого, осматривая рану.
- Они оскорбили моего связиста. Сперва вообще не хотели пускать ее в бар. Здесь Чикаго, черт побери, не Алабама какая-нибудь!
Маккой пожал плечами. Верно, не Алабама; там красотку могли и линчевать.
- Они и меня пускать не хотели, – подал голос юнец со сломанным носом. Голос был со странным акцентом, какой обычно слышишь в шпионских фильмах.
Кого только теперь не набирают в армию.
- Правильно. Тебя б я сам не пустил. Сколько тебе, четырнадцать?
- Зря вы это, док. Он достаточно взрослый, чтоб умереть за Америку, и недостаточно, чтоб войти в бар?
- Никто не бывает достаточно взрослым, чтоб умереть, – сказал Маккой. Летчик взглянул на него коротко, вопросительно – и опустил глаза.
- А уже когда мы выходили из бара, подошли какие-то... Вот и приехали домой...
- Ладно, солдат, не ворчи. Тебе повезло. Лезвие прошло вскользь по ребру. А то вместо пышных похорон под американским флагом были б у тебя обычные, гражданские...
- Не спеши меня хоронить, док, – парень улыбнулся.
- Мне-то что, – Маккой неожиданно смутился. – Без меня вас похоронят...
- Не нужно было вовсе туда идти, командир, – очень мягко сказала красотка. – Вам только еще одного ранения не хватало...
Надо же. Командир.
- Чепел! Идите обработайте больной… боевое ранение.
Носом мальчишки он занялся сам; тот терпел и был молодцом, и под конец Маккой не удержался – сунул ему леденец. Против ожидания, мальчик ничего не сказал, а конфету осторожно положил в карман.
- Когда обратно на фронт?
- Им – послезавтра. А мне... – светловолосый поморщился.
- Командир был ранен, – сказал мальчишка так, будто отстаивал его перед судом. – Его мартышки подбили.
- И ранение-то ерундовое, – скривился командир и в доказательство топнул больной ногой. – Вот, пожалуйста.
И охнул, схватился за колено.
- Да уж спасибо, – и Маккой велел честной компании выметаться, пока он не вызвал полицию. Которой, между прочим, полагается докладывать о ножевых.
Тогда он думал, что больше этого парня не увидит. Однако через пару дней тот вернулся поменять повязку, хромая пуще прежнего. Маккой усадил его на кушетку, задрал штанину.
- И куда смотрит твой врач?
- Он на Гавайях.
Маккол плюнул, перебинтовал ему рану и без лишних церемоний вколол обезболивающее. Дежурство у него кончалось, и парень, несмотря на протесты Маккоя, потащил того пить кофе в забегаловку через дорогу. У летчика был какой-то потерянный вид – видно, те двое вернулись во Вьетнам, а его оставили.
- Зови меня Джим, – сказал он, когда они примостились в углу с чашками дымящегося кофе, пахнущего чем-то техническим. Маккой видел его карту. Успел бы, пожалуй, посмеяться над «Тиберием», если б у самого вторым именем не стояло «Гораций».
- Похоже, мы нашли друг друга, – сказал на это Джим.
Может быть, он и в самом деле так думал, потому что после этого зачастил в приемное. Маккой сперва думал, что он приходит ради демерола, но когда он прекратил давать обезболивающее, летчик все равно исправно дохрамывал до больницы – и всякий раз дожидался, пока Маккой освободится, чтоб пойти в забегаловку.
….
Маккой старался говорить с Джо как можно чаще. На съемной квартире телефона не было, поэтому он тайком звонил из ординаторской. Если бы узнал начальник отделения, его выгнали бы в шею. Но сердобольная Чепел пока его прикрывала. Кристина – хорошая женщина. Иногда Маккой задавался вопросом, замужем ли она. Какой муж отпустит жену работать в ночную смену.
- У меня все хорошо, папа, – всякий раз повторяла Джо. А потом передавала трубку бабке, и та полчаса выговаривала ему, насколько Джоанна упряма, дерзка и своевольна, и сразу видно, что надлежащего воспитания ей дома не давали, да и какое может быть воспитание при такой работе (Маккой явственно слышал «при таком отце»). Он мог бы сказать сухой и прямой, как палка, миссис Брэйтуэйт, что не он, а ее дочь в одночасье сняла с себя все родительские обязанности и махнула в Европу. Не сказал, потому что у миссис Брэйтуэйт было, что ему ответить.
….
- Ну и гадостный у вас тут кофе, док.
- Это больничный кафетерий, а не гастрономический ресторан.
Не то, чтобы Маккой был зол, он просто не понимал, зачем Кирку терять время на несчастного и не очень доброго доктора. Вместо того, чтоб охотиться на девочек, приманивая их летчицкой формой и благородной хромотой. Или хотя бы поехать навестить родителей, куда там – в Арканзас?
- В Айову, – сказал Кирк. – Не имеет смысла туда ехать. Мне скоро обратно.
Маккой только посмотрел на него; долго смотрел, потому что, как бы там ни было, он мог распознать, когда ему вешают лапшу на уши. И тем более – когда ее вешают самому себе.
- Ладно, – сказал Кирк. – Не очень-то я хочу туда ехать. Я звонил им, когда прибыл. Мать считает, я их бросил. Ушел умирать во Вьетнам и оставил их на ферме. Я говорил ей про долг перед страной, но она не слушает. Отец понимает, сам воевал, только он при ней и слова не вставит. А твоя семья где?
- Родители умерли. Родственники, кто остались – в Джорджии, – Маккой подлил себе еще кофе из безликого железного кофейника. – Я тоже там жил. До развода.
- Почему уехал?
- Это маленький южный городок. Очень маленький. Очень приличный, если ты понимаешь, о чем я.
(Стоит вспомнить об этом, и в голове выстукивает барабанчик: все знают, всезнают, всезнают...)
- Понимаю, – кивнул Джим.
Он будто и в самом деле понимал. Маккою с первой встречи казалось, что он чем-то напоминает Джо. Улыбкой, вот чем. Светлой, заразительной. Такой, будто в мире и впрямь есть что-то хорошее.
В конце концов он не выдержал, конечно, вытащил карточки Джо и стал показывать. Сентиментальный дурень.
- Живет у бабки. Я все пытаюсь накопить нам на квартиру, чтоб ее забрать, да только пока это дохлый номер.
- И у тебя проблемы с жильем?
Маккой поморщился:
- Нынешний хозяин собирается меня выгонять. А тебе какая печаль? Тебя что, дядя Сэм не поселит?
- Дядя Сэм мне выдал половинное жалование и велел крутиться самому. А с жильем тут какая-то катастрофа. Можно подумать, мы во Флориде в разгар июля.
- Расскажи мне об этом, - пробурчал Маккой.
….
Кирк больше ничего не стал рассказывать. Но в следующий раз явился с предложением.
- Старый армейский друг. Был сперва моим командиром. Он возвращается во Вьетнам, и боится, что его квартиру захватят хиппи. Сказал, что я... что мы можем там пожить. Платить только за коммунальные.
- Мы? – сощурился Маккой.
- Я спросил у Криса, он согласен. Там уже живет один человек, тоже его друг. Какая разница, двое или трое? Чем больше, тем веселее.
Маккой так и не понял, как решился согласиться. Джима он видел пару раз в жизни, а того, второго, не знал вообще. Тем не менее, он покорно сел вместе с Джимом в метро, и они долго ехали куда-то в неизвестный квартал, где только ряды многоквартирных домов и крыши, крыши.
- Слушай, ты не обязан соглашаться, – сказал Кирк. – Но Крис говорит, там просторно. Даже для троих.
У Маккоя в ушах до сих пор стоял спокойный голос Джо:
- Пап, тебя опять выгоняют?
Старый лифт с зеркалом и стенами, обитыми фальшивым красным деревом, долго дребезжал по этажам.
- Под самым небом, – сказал Джим, когда лифт наконец остановился, и Маккой вспомнил, что этот парень – летчик.
- Привет, – поздоровался Кирк с человеком, открывшим дверь. – Мы от капитана Пайка. Он говорил, что предупредит вас...
- Прошу вас, проходите, – тот отступил от двери. На нем была вязаная кофта, настолько нелепая, что вначале Маккой открыто таращился на нее, забыв оглядеть то, ради чего они пришли – сам чердак. Вернее, лофт.
А он оказался и в самом деле большим. Джо бы тут на роликах каталась.
- Я Спок, – сказал человек в кофте.
- Спок? Это что за имя?
- Это прозвище.
Предыдущий житель чердака, видимо, забрал почти все вещи. Остался после него только тяжёлый старый шкаф, поставленный боком, чтоб отгородить угол, и стоящая прямо на полу радиола. У нынешнего обитателя, кроме этого нелепого балахона, вещей почти и не было. За шкафом виднелся стол с очень ровной стопкой бумаги и стаканом аккуратно заточенных карандашей.
Черт. Придется жить рядом с обсессивно-компульсивным расстройством.
У стола – небольшой клеенчатый чемоданчик, очень старый. На полке – менора. Ну да, решил Маккой, еще раз взглянув на обитателя чердака. Таким чернявым может быть либо индеец, либо еврей.
Странно; они ведь предпочитают жить среди своих. Не думаешь застать такого на чужом чердаке.
От этих мыслей Маккою стало неловко.
- Слушайте, это Джим притащил меня сюда. Вы не обязаны соглашаться. Как я понимаю, изначально был другой договор. Вдвоем мы точно вас потесним.
- Абсолютно нет, – голос у чернявого был какой-то механический.
Он, видно, решил проявить гостеприимство и принес им мятный чай в странных узких стаканчиках.
Маккой никогда не пил такого, это и на чай-то не походило. Нежное мятное кружево стелилось по нёбу, и он мысленно простил Споку и кофту, и все остальное.
- А чем вы занимаетесь?
Перед внутренним взором встает картинка: каждый день этот странный человек берет свой клеенчатый чемоданчик и выстаивает очередь на Биржу труда.
- Я преподаю в Иллинойском Университете.
- Вот не думал, что профессор университета станет жить в таком месте...
- Для доктора медицины подобное место также кажется неподходящим.
Стоп. Джим ведь не успел сказать Споку о его профессии – или успел?
- Не стоит удивляться, – сказал чернявый, будто прочитав его мысли. – Я сделал вывод о вашей профессии по стетоскопу, который висит у вас на шее. Исходя из вашего возраста, логично предположить, что вы уже не студент и не интерн.
- Прекрасно, Шерлок, – Маккой, покраснев от смущения и бешенства, стянул с шеи стетоскоп (немудрено забыть после двух дежурств подряд) и гневно поглядел на Джима: не мог предупредить. Но тот давился от смеха.
На улице Маккой сказал:
- Забудь об этом. Я с ним не уживусь.
- Он тебя уел, – улыбнулся Джим. – Но на самом деле, по-моему, он хороший парень. Пайк не стал бы доверять квартиру кому попало.
- Глядя на нас, я в этом не уверен, – пробурчал Маккой.
- У тебя есть другой выход?
- Не то чтобы.
Ему уже приходилось жить на койке в ординаторской; тот еще опыт.
- Все получится, док, – сказал Джим. – Все получится.
….
В конце февраля серый от смога город захватил въедливый, беспощадный холод. На чердаке тоже было холодно, хотя в углу потрескивал и вонял горелым старый обогреватель. В отгороженной шкафом комнатке Маккоя – диван с дворовой распродажи, а за диваном – доверху наполненная бутылка виски. Мысль об этом – и о том, что теперь никто не сгонит его с квартиры, не придет за несуществующими деньгами – согревала его, пока он ждал метро на пронизывающем ветру.
Со Споком в первые недели после переезда он вообще не сталкивался.
- Пайк говорил, у него какие-то исследования. Видимо, сидит в лаборатории до полуночи...
Джим сидел на его диване, вытянув больную ногу. Дома он надевал камуфляжные штаны, такие же нелепые, как кофта Спока. В руках у него был уже второй стакан бурбона. Проводка барахлила, и уютный темно-желтый свет то и дело дергался и гас. В углу, шипя, что-то вещал приемник.
- Интересно знать, на кого он там работает...
- Может, на ЦРУ.
- Скорей, на КГБ. Вид у него странный, меня всякий раз дрожь берет.
Послышался звук открываемой двери, они с Джимом переглянулись и заржали, как два подгулявших моряка. На чердаке воцарилось ощущение не-одиночества, которое бывает в школьных дортуарах.
….
Потом как-то раз Маккой пришел с ночного дежурства и застал Спока дома. В первый момент ему показалось,что и Спок надел форму – настолько по-военному на нем сидел обычный университетский костюм – брюки, синий свитер и пиджак с заплатами на локтях. Ни одной лишней складочки, ни соринки или волоса, прилипших к потертой ткани. Макой даже застыл от растерянности – он уже привык, что по утрам на чердаке никого не бывает. Спок смотрел на него молча, серьезно, не мигая. Потом сказал:
- Я готовил чай. Желаете чаю?
У Маккоя тяжело гудела голова, и желал он только растянуться плашмя на продавленном диване и проспать до вечера. Но свежий, летний запах мяты оказался слишком соблазнительным, он буркнул: «Спасибо» и устроился на табуретке в кухне. Через минуту перед ним оказался все тот же стеклянный стаканчик. Маккой пил молча, ощущая, как нежный душистый вкус разливается на языке, прогоняет усталость. Чуть воспрянув, он вспомнил о светских манерах.
- А что вы преподаете?
Спок в первый момент растерялся, будто не ожидал, что Маккой может разговаривать.
- Я преподаю ядерную физику, – ответил он, со щелчком захлопнув чемоданчик.
Ядерную физику – да какого черта. Этот Спок наверняка может себе позволить нечто большее, чем отгороженный угол на чердаке. На что же у него уходят деньги?
Он еврей, вспомнил Маккой. Наверняка живет здесь, чтобы не платить за квартиру, а сам втихую копит на домик во Флориде. А вздумаешь ему задолжать – потребует с тебя, пожалуй, кусок плоти в качестве процентов...
- Я желаю вам доброго дня, доктор, – чинно сказал Спок, стоя в дверях.
Пальтишко на нем было куцым, слишком короткие рукава оголяли запястья. Маккой испытал к нему иррациональную жалость, как к любому, кто в такую собачью погоду вынужден оставить дом и выйти в холод.
….
А может быть, предположил Маккой в другой раз, парень развелся, а жена у него все отсудила. Оставила только кости – которые, кажется, гремят при ходьбе. Споку явно не хватало еврейской маммы. Он был почти болезненно худым, и в те дни, когда он оставался дома, Маккой редко видел, чтоб Спок ел.
Пожалуй, насчет обсессивно-компульсивного расстройства он все же погорячился. По крайней мере, в выходные Спок так заваливал «свою» часть чердака чертежами, проводками, транзисторами, микросхемами и прочим, что Маккой почти успокоился. В воскресенье (Маккой отдыхал дома, а Джим усвистал в неизвестном направлении), Спок корпел над своим – чем бы это ни было – и его совершенно не было слышно. Маккой поневоле навострил уши, отвлекаясь от своего идеального выходного (сон до полудня, звонок Джо из автомата, «Клиническая хирургия», «Джим Бим» и сэндвич с индейкой). Где-то под вечер доктор в нем не выдержал. Он дошел до каморки Спока и постучал в шкаф.
- Я понимаю, вы решите, что это не мое дело, но я врач. Вы вообще когда-нибудь едите?
- Разумеется, – ответил вроде бы не удивленный Спок, повернувшись вполоборота. – Но в данный момент я занят.
- Есть надо три раза в день, – да что это с ним, это чужой взрослый человек, а не Джо, сам о себе позаботится.
- Спасибо, доктор, – только и ответил Спок.
Чуть позже, роясь в маленьком холодильнике (Памела до сих пор называла их «ледники»), Маккой понял, что готовит не один сэндвич, а два.
Он принес Споку сэндвич и бутылку «Будвайзера» (Джим не обидится, это была его часть холодильника), и Спок впервые посмотрел на него с каким-то выражением. Кажется, он удивился.
- Нечего так смотреть. В следующий раз сами идите есть, пока не стали у меня в приемной пациентом. И вообще, хотел бы я знать, какого черта это должен делать я, и где ваша хваленая еврейская мамочка.
Спок поглядел на него пристальнее.
- Моя мать умерла, – сказал он. – И она не была еврейкой.
….
Джим был из тех, кто, что называется, идет с улыбкой по жизни. Неунывающие люди обычно сильно раздражали Маккоя, но к Кирку он на удивление быстро привык. Тот был необходимым третьим элементом на чердаке; без него пришлось бы постоянно созерцать постную рожу Спока. Боль в ноге – и в спине, как позже обнаружилось – он тоже терпел с улыбкой, как и полагается настоящему солдату.
Он все еще рвался во Вьетнам, но на последней медкомиссии ему открыто сказали, что об этом думают. Маккой с медкомиссией был согласен. Парню надо как следует залечить ногу, прежде чем ехать обратно кувыркаться.
А пока Кирк подолгу отсыпался, ходил на лечебную физкультуру, зависал в барах с остальными «списанными» вьетнамцами – если судить по перегару, когда он являлся домой. После двух недель такой жизни сказал, что ему надоело «жить инвалидом» и устроился механиком на полставки в соседний гараж.
В пятницу вечером Джим обычно одалживал у Спока обшарпанный корвет («Тебе же все равно нельзя ездить в шабат!») и отправлялся в город. Возвращался к утру – когда субботы, а когда и понедельника. Маккой хмурился и пугал Джима венерическими болезнями. Тот только светлее улыбался. Маккой как-то не ожидал, что он начнет кричать по ночам.
В первый раз Маккой проснулся от невнятного бормотания, сперва тихого, но навязчивого, как жужжание комара над кроватью. Потом бормотание стало громче, перерастая в крик:
- Возвращаемся... Скотти... на пузо... плевать... двигатели, что с двигателями?
Ах ты ж мать твою, тоскливо подумал Маккой, спуская ноги на холодный пол. Он наощупь добрался до Джимового закутка, присел у раскладушки, и его лягнули.
- Джим, проснись. Давай, просыпайся.
Он нащупал лампу на полу и включил. Джим перестал метаться, распахнул огромные глаза. Сел рывком. На шее мотнулся армейский медальон.
- Что... ?
- У тебя был кошмар, – спокойно сказал Маккой. – Вьетнам снился?
- Сволочи, – сказал Джим, все еще глядя в пустоту. – Мартышки чертовы.
- Тихо. Тихо.
На отброшенное джимово одеяло легла глубокая тень. Маккой обернулся – Спок стоял у шкафа. И не скажешь, что он спал, взгляд слишком собранный.
- А вы чего встали? – в досаде зашипел на него Маккой. Ему бы не понравилось, если б этот чистюля застал его, расхристанного, в разгар кошмара.
Но Джима его появление, похоже, привело в чувство.
- Спок? – он перевел взгляд на Маккоя. – Черт. Простите. Кажется, я перебудил весь дом.
- Не думаю, что весь, – сказал Спок. – Нижние семь этажей не были разбужены.
Черт; это первая потуга на юмор, которую Маккой от него слышал (стетоскоп не считается).
- Все нормально, – сказал Джим и выдал уже привычную улыбку – только на сей раз вымученную. – Все в порядке, ребята.
Маккой сходил к себе, достал бутыль бренди и щедро плеснул в кофейную чашку.
- Да ладно тебе, мамочка, – сказал Джим.
- Я могу каким-то образом помочь?
- Никаким, – отрезал Маккой.
Спок тихо извинился и ушел на кухню. Через щели в самодельных перегородках полился свет. Маккой пришел к нему, когда Джим, прикончив бренди, откинулся на подушки и попытался заснуть.
- Кто этот Скотти, интересно, – пробурчал Маккой себе под нос.
- Бортмеханик, – ответил Спок. Он сидел у стола, вытянув длинные ноги. Маккой едва о них не споткнулся.
- Все-то вы знаете, Шерлок.
- Логично предположить, что он был бортмехаником, поскольку Джим говорил с ним о двигателях. Полагаю, он погиб.
- Чертов Вьетнам, – сказал Маккой. – Чертова страна.
Он протер глаза. Через три часа – вставать на работу. Спок сидел рядом с отвратительно свежей рожей, будто его и не будили.
- Я сделаю какао, – Маккой всегда его готовил, если Джо просыпалась ночью из-за кошмаров. – Вам сварить?
- Я был бы благодарен.
Они пили какао вдвоем со Споком, в молчащей кухне. Джим, когда Маккой пришел в его закуток с чашкой, изобразил, что спит.
….
Спок никогда не говорил о себе. Не то, чтоб Маккой его сильно расспрашивал. Но они с Джимом после пары месяцев жизни на чердаке знали друг о друге все, что нужно – и кое-что, чего Маккой предпочел бы не знать. Постепенно ему стало казаться, что Джим – переполненный энергией младший брат, который вертится рядом, сколько он себя помнит. А Спок был будто окутан коконом чуждости. Чувствовалось, что задавать вопросы бесполезно – только поглядит в ответ немигающими черными глазами. Иногда он ронял какие-то сведения о себе, как крошки – но всегда случайно. Как-то Маккой, раздражившись его манерой говорить, спросил, не у радио ли он учился английскому. Спок поднял бровь и ответил: «Преимущественно».
Маккой предполагал, что он ходит в синагогу – по крайней мере, в пятницу вечером и в субботу Спок регулярно куда-то исчезал. Через неделю после того, как они с Джимом въехали, Маккой увидел, как Спок приколачивает у входной двери что-то вроде железной капсулы с выбитой на ней непонятной надписью.
- Это мезуза, - пояснил Спок. - Надеюсь, это... не доставляет вам неудобства?
Он глядел прямо, не мигая. Очень... пронизывающим взглядом. В нем не было прямой угрозы, но что-то неясное, темное, от чего Маккой на миг почувствовал себя неуютно.
- Дом не мой, – фыркнул он, – украшайте его хоть медузами, хоть... морскими звездами. Если хозяин вас не выгонит.
Удивительно, что Спок вообще спросил его мнения. Обычно он был настолько отстраненным, будто жил где-то в своей вселенной, где чердак принадлежал ему одному.
- Знаешь, я гляжу на него и вспоминаю фильм про похитителей тел, – сказал он как-то Джиму.
- Да брось, док, – засмеялся Джим. Он-то сошелся со Споком на удивление быстро. Кирка, казалось, его загадочность не останавливала. Впрочем, Джима вообще мало что останавливало. Он мог хлопнуть Спока по плечу, мог утащить что-то из его тарелки в те редкие вечера, когда они ели вместе – тот только брови поднимал. И машину ему одалживал регулярно. Может, дело было в том кошмаре. Иногда Маккою казалось, что это Кирк со Споком живут на чердаке вечно – а он так и остался гостем.
Как-то вечером он вернулся в пустую квартиру. Разгрузил в холодильник сумку с продуктами и собирался уже отправиться на диван, когда услышал сверху голоса. Кажется, это Джим что-то рассказывал. Кажется, смеялся.
Оказалось, что в углу чердака был люк; теперь эти двое додумались его открыть и даже приволокли откуда-то старую стремянку, на которую Маккой не рискнул бы встать.
- Эй, – не очень уверенно сказал он в люк.
- Док!
Через несколько секунд Джим спустился по дряхлой стремянке так быстро, как позволяла раненая нога.
- Представляешь, этот люк открывается! Там такой вид! Я даже Спока смог вытащить на крышу. Давай возьмем по пиву, поднимемся, и я покажу тебе город.
- Вот по этому? – Маккой щелкнул по стремянке. – Я доктор, а не акробат. А ты хочешь второй раз ноги переломать?
Но десять минут спустя он уже сидел на крыше с бутылкой «Будвайзера» в руках. Джим оказался прав: вид отсюда захватывал дух. Звезды покрывали небо, как ветряночная сыпь.
- Возьми вот «сладенького», – Джим протянул ему косяк. Маккой хотел было разразиться лекцией о вреде марихуаны, но поглядел на небо и молча затянулся. Спок сидел по-турецки, задрав голову и ни на что вокруг не обращая внимания.
- Слушай, может, он инопланетянин? – предположил Маккой. - Прилетел откуда-то оттуда... Порежешь его, а у него кровь зеленая...
Джим засмеялся. Он казался совсем счастливым здесь, в мерзлом февральском воздухе, так близко к небу. Спок сидел, уставившись на звезды, и ничего не слышал.

Март, 1969 г.

До конца февраля Маккой пахал, как проклятый: грипп скосил нескольких врачей в приемной чикагской городской, и его начальник отделения нанял его сразу до марта. Уже весной у Маккоя выдался свободный уик-энд, и он поехал повидать Джо. И на вопрос, как у нее дела, она сдалась и ответила: «Не очень». К бабушке приехал дядя Джоанны, брат Памелы, золотой мальчик, у которого все удалось – и работа, и жена, и дети. И теперь их излюбленное занятие – перемывать косточки Памеле и сравнивать Джо с ее двоюродными братьями. Те, конечно, куда более послушны, лучше воспитаны, успевают в школе, и прочая, и прочая.
Ему бы убедить ее потерпеть, сказать, что теперь уже совсем скоро он снимет им квартиру. Но у ребенка был совершенно убитый голос. И Маккой неожиданно для себя выдал:
- Как насчет уехать на время от старой грымзы и пожить с отцом?
- Папа! – выдохнула Джо и повисла у него на шее. И отступать стало поздно.
….
Джим удовлетворенно крякнул, когда они закончили огораживать для Джо угол на чердаке. Втащили старинный комод с кучей ящиков, тоже найденный на распродаже, повесили занавеску.
- Мой второй пилот сказал бы, что это похоже на советскую коммунальную квартиру...
Маккою почему-то не казалось, что это комплимент.
- А твой друг скажет, что мы устроили здесь притон. Вряд ли он подозревал, что нас будет четверо.
- Он поймет, – отмахнулся Кирк.
Спок на поселение Джоанны отреагировал спокойно – впрочем, он на все так реагировал. А вот она его поначалу испугалась.
- Джоанна Маккой, очень приятно, – чинно проговорила она. Только что книксен не сделала.
- Я Спок, – сказал Спок.
- Это имя?
- Прозвище, – хором ответили Джим с Маккоем.
- Что за прозвище? – ненадолго хватило ее испуга.
- Когда в детстве мать привозила меня в Америку, дети часто высмеивали мое происхождение. Давали мне различные клички... Шмок, Спок, и тому подобное. Это осталось.
Джо вытаращила глаза:
- Зачем оставлять, если оно обидное?
- Оно обладает одним непреложным достоинством. Эта кличка всегда выводила из равновесия моего отца.
- Понимаю, – кивнула Джо.
- Что это ты понимаешь, – пробурчал Маккой. – По последним новостям, ты вроде как любила своего старика.
- А кто называет меня Джо, только, чтоб позлить маму?
Если Маккой хоть чуть-чуть разбирался в женщинах – Спок только что завоевал ее сердце. Все-таки надо иметь мужество, чтобы признаться двенадцатилетнему ребенку, что в детстве тебя травили. Черт, сам он никогда не рассказывал Джоанне про придурка Харрисона и про тот раз с забором. И не расскажет.
….
Джо освоилась быстро. Повесила в своем закутке карту штата, а над ней – карту звездного неба, которую принес откуда-то Спок. Чопорные платья, которые она носила у бабушки, и которые стоили состояние – Маккой видел этикетки, да, мэм, большое спасибо – отправились в дальний ящик комода. Джо предпочитала ситцевые платьица и застиранные комбинезоны, в которых смотрелась настоящим сорванцом. Но для сорванца она была слишком серьезной и внимательной. Могла часами сидеть на кухне и слушать Спока, вещающего про фотоны и антиматерию. Собственно, только с ней он об этом и разговаривал. Джим шутил с ней, травил военные байки и делал бумажные самолетики, которые они вместе запускали с крыши. Джо смеялась, помогала Джиму в очередной раз чинить машину, вытирала выпачканные в масле руки о джинсы и не вспоминала о матери. Маккой слегка ревновал, но не слишком. Она все еще брала отца за руку, когда они шли из школы, и просила, чтоб он расчесывал ее по утрам.
….
- Не забудь, что лечь она должна не позже десяти. И никаких там «я послушаю радио» или «почитаю книжку».
- Понял.
- На ужин подогреешь курицу с горошком. А то знаю я вас обоих, накинетесь на гамбургеры с чипсами... И пусть Спок не поит ее чаем, а то всю ночь будет бегать. Если после ужина у нее живот заболит, дашь ей вот этот порошок. Я оставил телефон на холодильнике, если что, позвонишь в приемную, они меня вызовут. А в случае...
- А в случае пожара я позвоню девять-один-один. Бог с тобой, док, ты на дежурство уходишь, а не на войну.
Он был бы плохим отцом, если бы не думал, как будет оставлять дочку на ночь с двумя мужчинами. Но он думает, что Спок поможет ей с заданиями по физике, а у Джима наверняка получится уложить ее спать вовремя.
….
Как-то незаметно они стали обрастать вещами. Маккой потихоньку собрал аптечку. Джим притащил детские качели и подвесил к потолочной балке. Откуда-то взялась подклеенная изолентой лампа времен Второй мировой. А Спок приволок домой компьютер. Маккой слегка удивился: те машины, к которым он привык, были неподъемными шкафами весом в тонну. Спок же притащил несколько небольших ящиков и подобие телевизора.
- Это экспериментальная модель, – пояснил он. – Один мой знакомый производит такие. Однако этому экземпляру необходима доработка.
С появлением компьютера Спок стал невнятен. Чердак больше прежнего полнился микросхемами и проводками. Воняло канифолью. Проходя мимо закутка Спока, Маккой видел, как тот колдует над разоренным ящиком. Иногда он бормотал себе под нос: «Поразительно», или «Весьма интересно», или «Нелогично», но больше с окружающим миром никак не взаимодействовал. Вернее, ходил, как прежде, на лекции, даже не забывал забрать Джо, когда была его очередь, но, едва возвращаясь, кидался к своему сокровищу. Некоторые детали переехали на кухонный стол. Джиму было все равно, а Маккой вздохнул, но возражать не стал.
Теперь, когда он заходил на кухню, чтобы сделать себе сэндвич или налить кофе, то невольно замирал у холодильника, глядя на Спока. Тот с упоением – иначе не скажешь – возился с детальками, что-то прилаживал, что-то припаивал, тонкие пальцы осторожно разбирали проводки. Вот бы из кого вышел хирург, с завистью думал Маккой. Собственные руки ему никогда не нравились.
Спокова возня была умиротворяющей, как возня кошки с котятами, но что-то во всем этом было не так. Маккой понял это только через несколько дней, хотя мог бы и раньше. Спок совсем перестал есть. Раньше, если он не слишком поздно возвращался домой, то иногда присоединялся к ним с Джимом за ужином, или хотя бы пил свой чай со странным печеньем. В пятницу вечером он часто накрывал субботний стол и угощал их с Джимом. А в этот раз Маккой, вернувшись вечером, увидел, как Спок цепляется за стенку.
- У меня слегка закружилась голова, – проговорил он, – Я уверяю вас, доктор, нет никаких поводов для беспокойства.
- А то как же, – сказал Маккой и усадил его на стул. Поглядел в осунувшееся лицо.
- Так. Дитя избранного народа, вы когда в последний раз ели?
- Это личная информация, – уязвленно ответил Спок. – И я не вижу, какое отношение мой народ...
- А чтоб вас, – сказал Маккой. Он скормил Споку шоколадку, купленную в больничном автомате, и открыл холодильник. – Слушайте, если вы решили поститься...
- Это не пост, – сказал Спок. Он выглядел несколько смущенным. – Этот компьютер... потребовал больших финансовых затрат, чем я предполагал вначале.
Тут Маккой разозлился окончательно:
- Ты хочешь сказать, что неделю не ел, потому что тебе не на что было купить еду? А мы с Джимом на что?
- Доктор, я должен обратить ваше внимание на то, что вы с Джимом зарабатываете ограниченную сумму денег, а вам необходимо содержать дочь...
- И ты решил благородно поголодать? Господи, Спок, я понимаю, почему твоя семья не хочет иметь с тобой дела. Ты шлимазл, а не еврей...
Закупиться на выходные они еще не успели, поэтому в холодильнике одиноко лежала пара свиных отбивных и несколько яиц. Маккой чертыхнулся. Да что ж у него, глаз не было? Уж сэндвич-то можно было парню приготовить.
Он расколотил пару яиц, нашел в недрах холодильника помидор и сделал Споку яичницу. Поставил перед ним сковородку, дал нож и вилку и встал у холодильника, демонстративно скрестив руки на груди. Спок хотел, кажется, что-то сказать, но вместо этого начал есть, осторожно отрезая по кусочку, хотя Маккой видел дрожь в его руках и чувствовал, что ему хочется наброситься на эту яичницу и уничтожить ее в два глотка.
- Когда мы разводились с женой, – сказал Маккой, – Джо решила устроить голодовку, чтоб помешать этому. Она не продержалась и двух дней.
- Ей следовало понять, что сопротивление бесполезно.
- Верно, – сказал Маккой, - Правда, и развод предотвратить не вышло...
На сей раз в непроницаемом взгляде Спока ему почудилось сочувствие.
….
Телевизора они так и не купили. И Джо не просила (Маккой подозревал, что так у нее остается предлог, чтоб отпрашиваться на ночь к подружкам). Поэтому по вечерам они читали вслух – Джим любил Диккенса, он притаскивал с лотков старые, рассыпающиеся тома и складывал их под раскладушкой. Когда все собирались на кухне, он вытаскивал какой-нибудь из томов и читал в лицах. Джо слушала, взобравшись Маккою на колени. Иногда читать было лень, и включали радио. Спок любил научные передачи, от которых Маккоя обычно в сон тянуло. Джим был тоже не прочь послушать эту научную ересь, а уж если речь заходила о самолетах, его было за уши не оттащить.
Только один раз, когда по радио что-то вещал специально приглашенный специалист-ядерщик, Спок поднялся и ушел к себе.
- Чего это он?
- Тихо, – поморщился Джим. – Дай дослушать.
Маккой благополучно продремал всю передачу, а потом спросил, приоткрыв один глаз:
- Это что еще за умник?
- Можно подумать, это ты пару лет торчал во Вьетнаме, а не я. Это же Арель Вайсберг! Вторая голова в ядерной физике после Энштейна!
- Я, знаешь ли, как-то больше по хирургии...
- Да ладно тебе, док. Про него все газеты писали. Парень перебрался сюда перед самой войной. Когда запахло жареным, наши захотели припрячь его к атомной бомбе, а он отказался. Наотрез. Наши бы его, понятно, со временем... убедили, если ты понимаешь, о чем я. Но тут подоспели Розенберги, и Вайсберга оставили в покое. А он со всеми расплевался и уехал в Палестину. А теперь, видно, вернулся.
Маккой все думал о странной реакции Спока. Видно, этот парень перешел ему дорогу. Не иначе, поспорили о структуре атома. Странные они, эти физики.
….
Впрочем, размышлял он об этом недолго, и вовсе забыл бы про Ареля Вайсберга, если б через несколько дней не столкнулся с ним лично. Маккой вернулся на обед, отработав смену в доме престарелых. Выслушивать все утро стариков, многословно и в охотку рассказывающих, что и где у них болит – не лучший способ начинать день. Джо была в школе, Спок с Джимом – на работе, и он предвкушал нетронутую тишину пустого чердака.
Не тут-то было.
У дома стоял лимузин; Маккой впервые видел машину такого пошиба в их квартальчике.
Спок оказался дома и, кажется, впервые за все время, привел с собой кого-то еще. Маккой с порога услышал чужой голос, и несколько секунд силился понять, о чем говорят. Потом до него дошло: говорили не на английском.
Голоса были сдержанно-раздраженными. Маккой узнал бы эту интонацию в любом языке: таким тоном с ним спорила Памела. Южной леди не пристало повышать тон.
Из чувства внутреннего противоречия Маккой прошел прямо на кухню. Спорщики при виде его замолчали. Поглядели на Маккоя совершенно одинаковыми черными глазами.
- Я не помешал? – невинно спросил он, прошествовал к холодильнику и вытащил последнюю драгоценную банку пива.
А нечего ругаться на его кухне.
- Прошу простить, – деревянно сказал высокий пожилой еврей. Почему-то Маккой сразу подумал, что лимузин внизу – его.
- Это мой сосед по квартире, доктор Леонард Маккой, – так же деревянно представил Спок. – Доктор, это Арель Вайсберг.
- Очень приятно, – тот окинул Маккоя холодным оценивающим взглядом и поджал губы. Маккой решил, что буква «В» в его фамилии явно лишняя.
- Спок, если вам надо поговорить, я могу пойти прогуляться.
- Нет, доктор, благодарю вас.. Отец как раз собирался уходить.
Маккой моргнул. Насколько он знал, фамилия Спока была Грейсон. Только сейчас до него дошло, что фамилия – не еврейская; скорее всего, так звали его мать.
Когда за старшим Вайсбергом закрылась дверь, он атаковал Спока.
- Это твой отец!
- У меня нет комментариев по этому вопросу.
- Черт побери, – не унимался Маккой. - Арель Вайсберг, «вторая голова в ядерной физике после Энштейна» - твой отец? А ты живешь с нами, простыми смертными, на чердаке?
- Я бы предпочел далее не обсуждать эту тему, доктор.
Спок выглядел – как бы это получше выразиться? Встрепанным. И несчастным. Маккой сжалился, пошел к себе и достал из-за дивана бутылку. Бренди оставалось всего на донышке, но что поделаешь – пациенту нужно лекарство.
- Я так понимаю, папаша явился, чтоб рассказать тебе, как неправильно ты живешь, и запретить с нами водиться?
Спок приподнял бровь:
- Вы достаточно точно резюмировали наш разговор.
Маккой протянул ему стакан.
- ?
- Доктор прописал. Только не говори, что не пьешь, ты еврей, а не мусульманин.
Спок взял стакан, посмотрел на него оценивающим взглядом научника и ополовинил одним глотком.
- Благодарю вас, – вышло неловко и как-то заржавело; будто это произнес робот, незнакомый с человеческой вежливостью.
- Всегда пожалуйста, – буркнул Маккой.
….
Джим становился все беспокойнее. Вечерами он торчал, как приклеенный, у радио, слушая последние сводки из Вьетнама. С ногой у него стало заметно лучше, боли в спине прошли, но врачи по-прежнему не признавали его годным к службе. Он все больше времени проводил на лечебной физкультуре, а когда его оттуда выгоняли, просил Маккоя заниматься с ним. Тот сперва благодарил про себя комиссию - Вьетнам и так унес достаточно жизней. Но когда Джиму пришло письмо от ребят из эскадрильи, Маккой почувствовал, что еще чуть-чуть – и он сорвется.
- Черт, док! Я писать эти письма должен, а не получать!
А потом по радио передали речь Никсона, который намекал, что пора начинать выводить войска. Южные товарищи и сами теперь смогут разобраться с коммунистической заразой.
- Да какого черта! – кипятился Джим. – Какой идиот станет сейчас выводить войска! Пусть нам дадут еще год, и мы их дожмем! Этому чертовому Никсону надеть бы каску да прогуляться по джунглям!
- Президент Никсон понимает, что продолжение войны приведет только к большему количеству человеческих жертв, – проговорил Спок. - К тому же сама эта война изначально лишена смысла.
О, черт. Маккой громко вздохнул.
- Слушай, Спок, – Джим откинулся на спинку стула, принимая обманчиво-расслабленную позу. – Я понимаю, что ты имеешь свое мнение, но... при всем уважении – тебя там не было. Ты вообще не воевал, так что...
- Я воевал, – очень ровно сказал Спок.
- Когда это?
-Во время Шестидневной войны. Я был командиром экипажа «Центуриона».
- Это еще что такое? – спрашивает Маккой.
- Это танк, – напряженно говорит Джим.
- Совершенно верно. После завершения операции я покинул ряды Цахала. Я считаю, что война – нелогичный метод, бесперспективный при разрешении конфликта.
- Ты это за шесть дней успел понять?
- К этому выводу можно прийти и за менее долгое время, – мягко сказал Спок.
- По-твоему, – сощурился Джим, – логично будет поджать хвост и уйти, наплевав на всех ребят, которые там погибли?
- Как я понимаю, вы полагаете, что появление новых убитых оправдает их смерть?
Тут Джим не выдержал, с грохотом отставил стул и ушел к себе. Через минуту хлопнула входная дверь.
- Доволен? Мог бы хотя б не давить парню на больное место. Знаешь, как говорят у нас в Джорджии, если сидишь в доме повешенного, не трепись о веревке!
Не то, чтоб Маккой был не согласен. Вот только Джиму сейчас это не нужно.
Беспокоиться он начал часа через два, потому что Кирк не думал возвращаться.
- Я отправлюсь на поиски, – сказал Спок. Он выглядел слегка смущенным. – Возможно, мои слова в самом деле прозвучали неуместно.
Они вернулись где-то через час; Джим висел у Спока на руках и бормотал что-то невнятное. Тот, бережно поддерживая Джима, довел его до раскладушки и усадил. Джим тут же стал крениться набок.
- Ск-котти погиб, – икал Джим.
- Я знаю, – очень серьезно ответил Спок, подхватывая его, чтоб он не свалился с раскладушки. – Доктор, у вас не найдется аспирина?
Маккой пошел за лекарством, ворча себе под нос от досады – сейчас ребенка разбудят – и от облегчения – он уже собирался звонить в родную «скорую». Когда он вернулся, Джим сидел на раскладушке, уткнувшись в плечо присевшего рядом Спока. Маккой разобрал:
- ...не понимаешь. Они начали войну... отправили нас туда... а теперь не дадут нам победить, и все это...
Спок что-то неразборчиво ответил. Кажется, снова: «Я знаю».
Маккой напоил уже почти бесчувственного Джима растворенным аспирином и уложил как следует. Джо, слава Богу, не проснулась. Впрочем, этот ребенок умудрялся просыпать их с Памелой ссоры.
- Насколько я понял, – сказал Спок на кухне, – в битве, в которой Джима ранили, он потерял бортмеханика и стрелка, и винит себя за эти потери, поскольку он был командиром эскадрильи.
Маккой спросил о том, что не давало ему покоя весь вечер:
- А тебя-то как в армию занесло?
Молчание. Маккой высыпал несколько ложек какао-порошка в кастрюльку. Зря спрашивал.
- Моя мать, – вдруг заговорил Спок. Он смотрел прямо перед собой и был похож на солдата, отвечающего перед командиром. – Она часто ездила в Америку, к родителям. Отец говорил, что скучает по ней. Что жена не должна столько времени проводить без мужа. В пятьдесят четвертом она прилетела в Тель-Авив, не сообщив ему. Я в тот раз не поехал с ней, я тогда готовился к бар-мицве... Она желала сделать нам сюрприз... и ее никто там не ждал, ей пришлось сесть на обычный автобус...
Он сглотнул. Вытянул голову, становясь еще прямее, как на плацу.
- Спок, – очень тихо сказал Маккой.
- Палестинцы устроили засаду на дороге и открыли огонь по автобусу, – он будто пересказывал сводку новостей. – Убили тех, кто пытался выбраться, а затем зашли в автобус и застрелили оставшихся.
- Спок...
- Исаак.
- Что?
- Это мое имя. Мать называла меня Айзеком, на английский манер. Она...
Он застыл соляной статуей.
Исаак. Тору Маккой не читал, но мать позаботилась, чтоб он хорошо знал Библию. Исаак – имя ребенка, которого собственный отец предназначил в жертву.
Маккой очень осторожно накрыл руку Спока своей. Тот отмер.
- Мое желание отправиться воевать было продиктовано жаждой мести. Это неправильный мотив. Любая агрессия только умножает ненависть и ведет к большим потерям. Джим сейчас этого не понимает.
Тиканье часов на холодильнике, обычно незаметное, стало вдруг навязчивым, неприятным. Маккой мог поспорить, что Спок никому больше этого не рассказывал.
Он молча поставил перед ним чашку какао и подавил дурацкое желание погладить Спока по волосам.
….
Ночью он проснулся, потому что Джим опять начал бормотать. Маккою было совестно, но прежде всего он подумал о Джо – все-таки не дадут ей поспать. Но когда он добрался до Джимового закутка, тот уже замолк. А рядом на раскладушке сидел Спок и делал руками странные пассы у Кирка над головой. Услышав Маккоя, он приложил палец к губам и продолжил манипуляции.
Уже утром Маккой спросил его, что это было.
- Я просто убрал плохую энергию, – на полном серьезе сказал Спок.
- Я думал, вы наукой занимаетесь, а не вуду. Вы же еврей, а не буддист!
- При всем уважении, доктор, буддисты не занимаются вуду, – только этого ответа Маккой и добился.

Апрель, 1969 г.
Как-то незаметно их жизнь вошла в странно-мирную фазу. Маккой по-прежнему отрабатывал ночные, когда его звали; в такие вечера Джо из новой школы забирал Спок, или Джим, если тот полуночничал в лаборатории. Иногда Джоанна готовила оладьи на завтрак, но чаще по утрам ее было из пушки не разбудить – такой возраст. По пятницам Джим по-прежнему отправлялся в бар. Припирался за полночь, часто разукрашенный, и Маккою приходилось, шепотом чертыхаясь, промывать и заклеивать его ссадины. Кирк всякий раз шутил, как хорошо иметь дома доктора, и Маккоя, который ненавидел, когда шутку повторяют дважды, это почему-то не раздражало. И жуткие кофты Спока его тоже раздражать перестали.
На радиоле крутили музыку по очереди. Джоанна сходила с ума от Нила Даймонда, и дома все время появлялись новые записи. В конце концов пришлось дать втык Кирку, чтоб перестал давать ей деньги на пластинки. Ребенок должен понимать, что пенни с неба не падают. Сам Джим тряс головой под «Кинков» и «Джефферсон Эйрплейн», а Спок иногда вечером заводил совсем древние пластинки – сестер Эндрюс или Дину Дурбин и братьев Миллз.
….
Джо подхватила у Спока словечко «нелогично». Мальчишки в ее классе вели себя нелогично, ложиться в полдесятого было чрезвычайно нелогично, а уж не пускать ее на вечеринку к подруге – напрочь лишено логики. В последний раз эпитет «нелогичный» заслужил учитель физики.
- Он поставил мне «D» за доклад о варп-двигателе!
- О чем-двигателе?
- Варп-двигатель, па, – Джо посмотрела на него так, будто он только что признался, что не умеет читать.
- Джоанна имеет в виду экспериментальный проект, которым мы занимаемся в лаборатории, – вмешался Спок. – Это технология, которая позволит преодолевать межзвездные расстояния со скоростью больше скорости света. Поскольку Джоанна проявляла интерес к этой теме, я посоветовал ей сделать такой доклад...
- И что сказал твой физик?
- Он сказал, что это хорошо для фантастического романа, но плохо для урока физики.
- Я согласен, что это нелогично. Во-первых, такой проект вполне возможен; во-вторых, таким образом преподаватель лишает учеников всякого стремления к творчеству.
Маккой покачал головой:
- Интересно, кто дает вам гранты на такую фантастику...
- В данный момент мы обходимся без грантов. К сожалению, отношение к этому проекту в научных кругах... может быть выражено словами учителя Джоанны.
- На какие ж деньги… – и тут Маккой осекся. Вот теперь он понял все; и почему Спок не живет в кампусе – Джим как-то спросил его, и он ответил, что предпочитает находиться ближе к лаборатории... И эту недавнюю голодовку.
И он готов был поспорить, что все свои запросы о грантах Спок посылает под фамилией «Грейсон», не обмолвившись о том, кто на самом деле его отец.
Маккой вздохнул.
- Джо... давай ты в следующий раз напишешь что-нибудь... менее прогрессивное? Про атомный реактор там, например...
Дочь фыркнула.
….
- Пап, - осторожно позвала она через несколько дней. Маккой сразу понял – ему это не понравится. – Учительница сказала, что придет к нам домой. Она хочет посмотреть, как я живу.
- О черт.
А он ведь только начал верить, что все у них хорошо. Что все – по-настоящему.
- И с чего ей взбрела в голову такая блестящая идея?
- Мальчишки стали дразниться. Насчет мамы. А я им ответила, что у меня зато три папы. Ну она и услышала.
- Блестяще, – сообщил Маккой. – Знаешь такую пословицу: «Язык распустил - корабль потопил»? Все, нам кранты. Теперь они решат, что ты живешь в притоне. С тремя взрослыми мужчинами. Мне как раз не хватало чего-то, чтоб разнообразить вечер.
- Без паники, солдат, – сказал Джим. – Примем старушку по всем правилам, комар носа не подточит. Она даже не заметит, что я не мать.
Понурившаяся было Джо фыркнула.
- И с чего это ты называешь меня солдатом? – вызверился Маккой. – На фронте я был бы минимум майором.
- А кто тогда Спок? – спросила Джо.
- А Спок... он у нас будет старорежимной и очень приличной няней. Как Мэри Поппинс. Как тебе это, Спок?
Спок только поднял бровь, но ответом Джима не удостоил.
- Паниковать нелогично, – подала голос Джо. – Мисс Килер очень современный учитель. Она все понимает.
- Мисс? – заинтересовался Джим.
- Джим, – сказал Маккой.
- А что?
- Ничего. Вот сам и объяснишь ей, почему моя дочь живет с двумя посторонними мужчинами, причем у одного из них военный невроз, а другой – инопланетянин.
- Какого интересного вы обо мне мнения, доктор.
- У меня о тебе много интересных мнений...
- Отставить! Так, Джо, марш делать уроки. Мы тут с твоим отцом пока отдраим квартиру. Спок, ты можешь приготовить что-нибудь для мисс Килер?
- Я постараюсь, – кивнул тот, мгновенно поднимаясь от компьютера. Маккою тут же стало неловко.
- И травку выбросите, – сказала Джо перед тем, как задернуть занавеску, – а то дымите каждый вечер, тут уже все пропахло...
- Исусе Мария Иосиф. Почему ей не может быть всегда три года?
….
Джо была права, когда говорила, что мисс Килер «современная». На хиппи она не походила, несмотря на длинную юбку и просторную блузку-кантри. Она просто была открытой и откровенной; качества, которые в его времена в учителях не ценились. И в улыбке ее не было ничего натужного, а улыбалась она часто – почти, как Джим. И так же непостижимо это не раздражало Маккоя.
Спока она, кажется, тоже очаровала; они с таким жаром спорили о полетах в космос, что в какой-то момент Маккою стало казаться, что они с Джимом тут лишние.
Что до Джима... на него было жалко смотреть. Наверняка тот не подозревал, как забавно выглядит, ловя каждое ее слово, подливая ей вина раньше, чем оно успевало кончаться, то и дело кидаясь – неловко – наполнить ее тарелку. Это было бы смешно, если б Маккой не знал, что у Кирка нет никого постоянного, что он вернулся с войны и то и дело просыпается от кошмаров.
О Вьетнаме они в конце концов и поспорили. Эдит наверняка провела немало дебатов в университете.
- Я отдаю должное людям, которые сражались и умерли там, но это не значит, что я понимаю, зачем эта война Америке. Нашему правительству не на что больше тратить деньги? Можно было бы хотя бы накормить нуждающихся. Или, в конце концов, заняться нормально исследованиями космоса.
Маккой молчал – это всегда благоразумнее. Спок уже один раз выразил свое мнение о Вьетнаме и, видимо, считал, что повторяться нелогично. Джо глядела на отца с гордостью.
В конце концов Джим и Эдит сказал, как Споку:
- Вы очень правильно рассуждаете, мисс Килер. Вот только вас там не было.
Она замолчала, а потом проговорила тихо:
- Мне бы хотелось, чтобы и вам не пришлось там побывать.
Маккой решил было, что разговору конец. Потому что Эдит смотрела на его больную ногу, а Джим не терпел жалости.
Нет; не то. Не ему, доктору, путать жалость с сочувствием.
Джим поймал ее взгляд – и замолчал. И больше о Вьетнаме не было сказано ни слова.
После ужина мисс Килер спросила, могут ли они поговорить наедине.
Пришлось выбираться на крышу. Апрель выдался теплым, и ветер пах южными травами. Крышу будто слегка покачивало, как палубу корабля.
- Я понимаю, что это неподходящее место для ребенка, – начал Маккой, – но мы с Джоанной здесь временно. Как только я смогу взять кредит, мы сменим окружение на более подходящее для девочки...
- Джо – счастливый ребенок, – перебила его Эдит. – Доктор Маккой, дело не в окружении. Я видела множество детей, абсолютно несчастных, хотя жили они в доме с обоими родителями, собакой и бассейном...
- Откуда вы все про меня знаете?
Шутка вышла горькой. Эдит сочувственно прикоснулась к его рукаву. Черт побери, где она была пятнадцать лет назад?
- Джо достаточно разумна, чтобы взять лучшее от каждого из вас. Я бы на вашем месте не так торопилась переезжать.
Когда они спустились вниз, оказалось, что Кирк нацепил парадный китель. Они с Эдит вновь обменялись этим странным взглядом – понимающим, объединяющим.
- А давайте танцевать! – сказала Джо.
На радиоле пора было менять иголку; пластинка пришепетывала, и чуть дребезжащие голоса «Сестер Эндрюс» отправили чердак в плавное путешествие назад во времени.
- Bei mir bist du schon...
Джим увлек Эдит в танец, и казалось, что сейчас все мироздание сосредоточилось на них – на сияющем Джиме, который почти не хромал, на Эдит, казавшейся такой хрупкой в его объятиях. Сам он пошел танцевать с Джо, вместе они попытались изобразить неуклюжий твист. Джо старательно приседала, выставляя поцарапанные коленки, хохотала, когда он подкидывал ее к потолку, изображая поддежку. Маккоя холодной иглой пронзила мысль – а если б Памела захотела ее забрать? И внезапно чердак показался ему лучшим убежищем на земле.
Спок смотрел на них с Джо странным затуманенным взглядом. Казалось, он потерялся где-то в прошлом.
Джим вызвался проводить мисс Килер. Маккой согласился, сказав, что ему еще укладывать Джо. Та открыла рот, чтоб возмутиться – она прекрасно «укладывалась» сама с семилетнего возраста – но промолчала. Разумный ребенок.
Когда они ушли, а радиолу убрали в угол, тишина показалась особенно глухой.
- Вот бы Джим на ней женился, – сказала Джо, болтая ногами. Она сидела на столе и помогала Маккою вытирать посуду. – Это было бы... логично.
- Женщины, – пробурчал он. – Джимбо всего лишь отправился проводить ее домой, а ты уже о женитьбе...
- Ты ведь все равно не женишься, – сказала она без сожаления, без затаенного желания в голосе – совершенно по-взрослому. И Маккой в очередной раз спросил себя, сколько она на самом деле знает.
Джим вернулся поздно, когда Джо уже спала. Он ничего не сказал, но в глазах у него стояли звезды.
….
Маккою в эту ночь не спалось. Вернулась мигрень, давняя и очень неприятная знакомая. У него не было мигреней с тех пор, как он заселился на чердак, но теперь спать было невозможно; он старался меньше ворочаться, чтоб никого не разбудить, и очень хотелось застонать в подушку. Маккой со страхом думал о том, как завтра отправится на работу – если и к утру будет так, придется отпрашиваться – а он не может себе этого позволить, не сейчас...
- Доктор, – донеслось до него через обрывки темного бреда, которые никак не желали становиться сном.
Черт. Разбудил-таки, чуткий же сон у паршивца.
- Спок, иди спать...
Тот стоял длинным черным призраком в проеме между шкафами. Маккоя он не послушал, конечно – когда б он его слушал – подошел, сел на край кровати. Поднес ладонь ко лбу – температуру, что ли, собрался щупать? У Маккоя не было сил отогнать его, да и казалось все нереальным. Ладонь не коснулась лба, и почему-то он почувствовал разочарование. Спок, ни слова не говоря, водил рукой у него над головой, и через какое-то время Маккой начал ощущать тепло.
- Эй...
- Тише.
Спок убирал его боль, отводил, стряхивал с ладоней, и в конце концов ее стало меньше, она уже не так распирала голову – он будто вычерпывал ее, как воду.
- Спите.
Захотелось спать – теперь, наконец-то, можно, но пока его веки еще не сомкнулись, он следил за движениями Спока. За нежной сосредоточенностью, с которой тот двигал руками.
Вот, значит, что. Говорят, рыбак рыбака...
Он заснул; Спокова тайна тянула его на дно сна, будто привязанный к шее камень.
….
На утро они об этом не говорили. Возможно, Маккою это все привиделось.
….
Апрель становился все теплее. На Песах Спок кормил всех твердым и сладким печеньем «в честь освобождения из рабства». Джо так наелась за освобождение из рабства, что у нее заболел живот. В «скорую» доставляли все больше психов с обострением расстройств, а Джо влюбилась в мальчишку из параллельного.
Джим и Эдит успели два раза сходить в кино и один раз - в ресторан, а больше ничего не успели, потому что через две недели мисс Килер лежала в первой смотровой чикагской «Скорой», и Маккой констатировал ее смерть.

….
Помимо карточки кантри-клуба, долгов, наделанных за покером в этом самом клубе и неотступного чувства вины, Маккою от отца осталась поговорка: «Если тебе кажется, что все идет хорошо, не сомневайся: тебе кажется». Старик не был невесть какой кладезью мудрости, но поговорка не врала. Вот сейчас, например. Штатный врач чикагской «скорой» очень кстати женился и уехал на юг. В штате освободилось место, и Маккой надеялся, что достаточно примелькался зав отделения, чтоб его перевели на полную ставку. Потому он не отказывался от дежурств, и потому оказался в приемной в тот вечер, когда туда доставили Эдит.
Он ее и не узнал. Лицо было залито кровью, огромные, как у Кэтрин Хэпберн, глаза – закрыты.
«Опять жмурика привезли», – тоскливо подумал Маккой. Компрессивный перелом обеих ног, проникающая черепно-мозговая,и по пути в «скорую» она уже переставала дышать.
Зря ее тащили в больницу, подождали бы пару минут на месте аварии – и было бы аккуратное «мертва по прибытии». И полиции проще, и «скорой» мороки меньше. А эту бедняжку все-таки довезли.
Едва пациентка оказалась в смотровой, как у нее остановилось сердце. Надавливая ей на ребра, Маккой думал – Господи, зачем. Ну, проживет она еще пять минут, и даже не будет помнить, что прожила их. Одно хорошо – мозг, кажется, в таком состоянии, что вряд ли регистрирует болевые сигналы...
Но сердце забилось, пульс, хоть и нитевидный, ощущался четко, и у Маккоя в душе встрепенулась надежда. Зря; опытный врач на надежду права не имеет.
- Четыре порции нулевой крови, stat!
- Давай, девочка, дыши... – бормотал Маккой. Бывает, что и после таких травм люди отряхиваются и продолжают жить. Надо только остановить кровотечение; черт, сколько же ее, видимо, селезенка в клочки... ничего, селезенка – орган не обязательный...
- Чепел, вы вызвали хирурга?
Так, а это еще что такое? Может, обойдемся без кровоизлияния в брюшную полость?
Нет, видимо, не обойдемся.
- Где, вашу мать...
- Доктор, я вызывала их несколько раз!
Прекрасно. Резать пациентку в смотровой – не лучшая идея, тут не стерильно, но до операционной она может не дожить. В армейских госпиталях тоже не очень стерильно, и ничего, люди выживают...
- Терпи, солдат, – шептал Маккой, вскрывая брюшину. Чепел, благослови ее Господь, не запаниковала, спокойно протягивала ему инструменты- Черт! Так и знал! Тьфу! Тампон! Зажим давайте! Да не стойте, Чепел!
- Давление падает...
- И у вас бы упало! Хорошо, если в ней полстакана крови осталось! Еще шесть порций!
- Остановка дыхания.
- Кислород! Я учить вас должен?
- Сердце...
- Вижу, не слепой. Два кубика адреналина.
С самого начала было все понятно. Было, верно?
- Доктор...
А, черт. Вот и хирург.
- Поздновато, – выплюнул Маккой. – Время смерти – девятнадцать семнадцать.
У него гудели локти от СЛР.
Только теперь, взглянув на ее спокойный профиль, Маккой узнал ее.
- Эдит. Исус Мария.
- Что, доктор Маккой?
- Это Эдит Килер, – сказал он тупо, не в силах оторвать от нее взгляда.
- Вы ее знаете? Хорошо. Вы можете поговорить с ее родственниками?
С Джимом, подумал Маккой. Мне нужно будет поговорить с Джимом.
….
- Док, что такое?
Кирк положил ему руку на плечо.
- Ну и видок у тебя. Тяжелый день? Давай я налью тебе выпить.
- Подожди, Джим, – он вдруг почувствовал себя необычайно усталым; пришлось прислониться к стене.
- Эй, – карие глаза глядели на него тепло, с сочувствием.
Их учили, как нужно рассказывать близким о смерти пациента. Но теперь, стоя перед Кирком, он все забыл.
- Это Эдит. Эдит Килер. Она мертва, Джим.
Тот попятился. Люди часто так делают; будто могут уйти от плохих вестей.
- Она попала под машину, – теперь в нем включился доктор. – Ее привезли к нам в очень тяжелом состоянии. У нее были множественные травмы. Мы пытались остановить внутреннее кровоизлияние, но у нас не получилось. Мне очень жаль, Джим.
Тот сощурился. Поглядел на Маккоя почти с ненавистью; так глядят на врага. Но с врагом можно сражаться, а со смертью – бесполезно. Кирк стоял так еще несколько секунд, сжимая кулаки, а потом выбежал с чердака, громко хлопнув дверью.
Маккой побрел к себе в закуток, привычно сунул руку за диван – и нащупал совершенно пустую бутылку.
- Да будь оно все проклято!
- Папа?
Джо стояла перед ним; тонкая, маленькая, ключицы торчат, как у жертвы концлагеря.
- Почему ты ее не спас?
Она обхватила себя руками; так тоже делают, когда хотят отгородиться от горя. Не получается.
- Ее же привезли в твою смену! Ты хороший доктор, я знаю! Почему ты не спас мисс Килер?
- Джо, – хрипло сказал он. – Детка, послушай.
- Не хочу ничего слушать! Ты должен был ее спасти! – Джо уже кричала во весь голос, сквозь крик прорывались слезы. – Почему ты ничего не можешь? Что ты за доктор?
- Джо, милая...
Она расплакалась. Громко, безнадежно, как не плакала с детства.
- Не ходи за мной!
Убежала в свой закуток. Задернула занавеску. Он и правда ничего не может. Даже обеспечить дочери собственную комнату, чтоб она смогла, разозлившись, хлопнуть дверью.
Что он за доктор? Что он за отец?
Маккой долго сидел в темноте, вертя в руках пустую бутылку. Джо сперва ревела в подушку, – потом затихла. Воцарилась тяжелая тишина, как после похорон.
Потом откуда-то явился Спок. Забрал у него пустую бутылку. Поставил рядом стакан с чаем.
- Джоанна заснула, – сказал он. Спок уже знал про Эдит. Хорошо. – Я бы не советовал вам прислушиваться к ее словам. В момент испытаний дети бывают жестоки к родителям.
- Она права, Спок. Хреновый я доктор.
- Какие повреждения были у мисс Килер?
- Спок, зачем...
- Перечислите ее повреждения, – потребовал Спок. От строгого тона стало легче, и Маккой, сам себе удивляясь, начал перечислять. Спок терпеливо слушал его. Потом спросил:
- Такие травмы совместимы с жизнью?
- Нет, – мотнул головой Маккой. Он уже видел, к чему тот ведет.
- Нелогично думать, что вы могли бы ее спасти.
- Да уж, - он потер губы, - «Бог не думает, что он хирург»...
- Простите? – тот наклонил голову.
- Это шутка, Спок...
- Я не думал, что в данной ситуации вы расположены шутить.
- Почему же. Жизнь – чертовски смешная штука. Всегда это знал.
Смех, темный и неприятный, как венозная кровь, выходил от него толчками; а потом он обнаружил, что вцепился в Спока и выкашливает ему в плечо сухие рыдания. И через какое-то время почувствовал, как теплая ладонь легла ему на затылок, и стало легче.
….
Джим вернулся поздно, и не в том состоянии, чтоб с кем-то разговаривать.
….
Через три дня они все вместе отправились на похороны. В эти три дня Маккой со Споком в основном были одни. Днем Джим отсутствовал; возвращаясь, шел прямо к себе, напивался и засыпал. Он проехался до полицейского участка, но там оказалось, что тип, сбивший Эдит, сам вызвал «скорую» и сдался полиции. Отец троих детей, который торопился, потому что задержался на работе в день рождения первенца. Не тот человек, на котором хочется оттачивать кулаки. После этого Спок на всякий случай забрал у него ключи от машины, но Кирк все равно пропадал.
Они забрались на крышу – вдвоем, и теперь лежали рядом и курили, а сверху глядело бесконечное ночное небо. Маккой чувствовал себя немного виноватым, как в детстве, когда отец болел, и мама на несколько дней принадлежала ему одному.
Джо собиралась на похороны отдельно, со своим классом. С Маккоем она так и не стала разговаривать, и только дергала плечом, если он пытался ее утешить.
- Я ее подвел, – сказал он Споку.
- Каждому ребенку когда-то приходится понять, что отец не всесилен.
Маккой наверняка мог сказать, в какой момент Спок сам это понял.
- Сколько времени ты не разговариваешь со своим стариком?
- Если не считать нашей дискуссии, которой ты был свидетелем, мы не разговариваем с того момента, как я покинул Израиль, что составляет год и десять месяцев.
Что-то было в этом странное: спрашиваешь Спока – и он отвечает, и не приходится тянуть из него ответ, как пятикилограммового сома на готовой треснуть леске.
- До моего отъезда наши отношения также трудно было назвать теплыми.
- Ты уехал из-за него?
- Мой отец возлагал на меня много надежд. В конце концов мне стало слишком тяжело постоянно их не оправдывать.
Маккой повернулся к нему.
- Какого черта? Ты соблюдаешь субботу. Пошел воевать, как послушный маленький солдат. Ты, в конце концов, продолжаешь отцовское дело. Чего еще ему от тебя надо?
- Мой отец желал, чтобы я стал раввином. Я тоже вначале этого хотел. Мне нравилась ешива, там было, – Спок поискал слово и нашел, казалось бы, совершенно ему не подходящее: – Там было весело.
Он поднес косяк к губам и медленно затянулся. Маккой смотрел на его запястье, покрытое мелкими черными волосками.
- Однако мне напоминали время от времени о моей неполноценности. Такие, как я, в нашей религии приравниваются к незаконнорожденным. Впрочем, позиция ребенка, рожденного от галахической еврейки вне брака, завиднее, чем положение ребенка не-еврейки. Последнего не признают частью этой нации.
- Постой, – завертел головой Маккой, – а разве ты мог стать раввином?
- Я думаю, – медленно проговорил Спок, – что именно в этом причина моего отъезда.
Маккой ждал. Звезды висели низко над головой. Спок пускал дым и снова затягивался. Наконец он сказал:
- Посторонний человек не может этого понять. Это очень сильная нация, выживание для которой заключается в жизни духа, а не тела. После войны моему отцу передали экземпляр Торы, который его родители читали в Аушвице. Я читал по ней, когда проходил бар-мицву.
Небо молчало. Дым застила его и постепенно рассеивался.
- Но моя мать прошла гиюр. Она сделала все, чтобы у моего отца и у меня не было забот. Она настолько любила его, что приняла его религию, его обычаи... его землю. И эта земля ее убила.
Ты же знаешь, что это не так, хотел сказать Маккой. Что земля тут ни при чем. Но он боялся спугнуть Спока.
- Именно поэтому мне казались неоправданными намеки на то, что моя мать была... недостаточно еврейкой, так же как и я сам был недостаточным.
Маккой сел рывком. Звезды закачались.
- Ты – недостаточен? Да чушь собачья.
- Вы... достаточно верно оцениваете ситуацию, доктор.
- Здешнюю родню ты тоже не жалуешь...
- Родственники моей матери уверены, что в ее гибели частично виноват мой отец и, следовательно, я.
- Идиоты, – в сердцах сказал Маккой. – Какие же люди идиоты...
….
Споку шло черное. Маккой свой траурный костюм ненавидел: он напоминал о похоронах матери (и о вдрызг напившейся Памеле, которая в свекрови души не чаяла) и отца (господи, зачем я это сделал, как я мог). Но Спок с его смоляными волосами и до невозможности прямой спиной смотрелся в трауре идеально. Манжеты рубашки, как и платок в кармане - безупречно белые. Красавец чертов. Давай-ка без рецидивов, сказал себе Маккой. О дочери подумай. И не в такой же день.
Дочь была бледной, завтракать не стала и ускользнула готовиться к церемонии вместе с классом. Потом из закутка вышел Джим. Спок молча поставил перед ним чашку кофе. Маккой развернул к себе лицом и поправил перекошенный галстук.
- Ну, ну, Джимбо...
- Все нормально, док, – Кирк сжал его плечо и осушил стакан, как будто там был виски.
….
Церемония удалась – если можно сказать такое о похоронах. Родители Эдит держались очень доброжелательно, хотя у матери то и дело подкашивались ноги. Класс мисс Килер был серьезным и нарядным; Джо, надевшая по этому случаю свое единственное белое платье – от Тиффани, подарено бабкой на Рождество – рассказала отрывок из книги, которую мисс Килер читала им после уроков. Маккой сморгнул слезы, глядя на нее, и пообещал себе, что никогда в жизни не позволит ей возвращаться одной из школы – да хоть и из университета.
Половину церемонии он провел, пялясь на Спока, который без труда мог изображать надгробный памятник – настолько он был серьезен и недвижен.
Ну и время ты нашел.
….
Вечером они все-таки затащили Джима на крышу. Маккой укрыл ему плечи пледом, суетился, как вокруг раненого. Он боялся почему-то, что звезд не будет видно: весна принесла с собой влажный ветер и темные рваные облака.
Звезды были; будто эта крыша – какая-то особая смотровая площадка, неподвластная законам природы.
- Какой от этого всего толк, - сказал Джим. Он выглядел трезвым и осунувшимся.
- От чего?
Кирк подбородком указал на небо.
- Все это красиво – летать в космос, осваивать новые миры... Но мы со своим-то миром хреново справляемся.
Он завозился в пледе:
- Можем вбухать... хоть все наши деньги в космические исследования, кому станет легче? Планета другая, дерьмо все то же... Когда мы были там, один мой приятель отрезал уши у убитых мартышек, сделал себе ожерелье. Они в джунглях с ума сходили. Я думал, что не такой, я же летал – поверх всего этого. Ближе к звездам. Чушь собачья. Мы же бомбили их деревни со всеми, кто там был... Я ей не рассказывал. Наверное, и хорошо...
Говоря это, он глядел на Спока. Естественно, они оба воевали, гражданскому не понять.
- Возможно, – голос Спока непостижимым образом успокаивал, – в словах мисс Килер была определенная логика. Если мы отправимся к другим планетам, нам, возможно, будет дано посмотреть на себя со стороны. И мы поймем, насколько мелкими являются все наши разногласия, и тогда объединимся и начнем исправлять собственные ошибки...
- Да ты оптимист, – проворчал Маккой. Кирк поежился, и Спок обнял его за плечи. Маккой в первый раз видел, чтоб он кого-то обнимал. Тот пробормотал что-то на своем языке.
- М-м?
- У нас говорят, что человек обязан продолжать жизнь, что бы ни случилось, хотя бы из любопытства.

Май, 1969 г.
Они продолжили.
Джо через несколько дней пришла мириться. Села на колени, задышала в ухо. Маккой хотел было сказать, что все будет хорошо – но какого черта? Их учили, как общаться с родными пациентов, но не учили, как объяснять детям про смерть. В конце концов, он просто процитировал ей Спокову поговорку.
Джим снова отправился к врачам, с таким целеустремленным выражением, что Маккой побоялся, как бы он не разнес больницу. Комиссия на сей раз признала его годным, но вышла другая загвоздка. По общему приказу о сокращении войск его эскадрилью собирались расформировывать. И непонятно было, куда теперь Джим приписан и куда его отправлять. Он упрямо не снимал свой армейский медальон, так и ходил, будто с невесть каким украшением. Может, это его талисман. Спрашивать было неловко. Всякий раз, как Маккой смотрел на этот медальон, его пробирал безотчетный страх.
- Я написал Пайку, – сказал Кирк. – Надеюсь, он что-нибудь придумает.
Они пили кофе в хипповской забегаловке рядом с домом. Кофе был крепкий и терпкий, на столе – россыпь яблочных семечек, видно, выпавших из ожерелья официантки. Джефферсон Эйрплейн пели «Белого кролика».
- Это как выпивка, – вдруг признался Джим. – Это чувство, когда ты выжил. Трудно понять, но когда кругом огонь... всякий раз потом хочется петь, орать во всю глотку. Здесь такого чувства не бывает. Поэтому и тянет туда, обратно. Но потом, когда приходишь в себя... происходит что-то вроде похмелья. Понимаешь, что ты должен быть мертв. Как они. Ты должен был погибнуть.
- Я хотел бы поехать с тобой, – вырвалось у Маккоя. – Работал бы военврачом. Там платят хорошо.
- С ума сошел? А Джо? Нет, док, так не пойдет. Не будь Джо, я бы сам тебя позвал. На кого ты ее оставишь? На Спока?
- Ну, – сказал Маккой.
По меньшей мере, он бы за нее не беспокоился.
- До конца жизни? – жестко спросил Джим. – Док, там убивают. Семейным там не место.
Маккой ворчал, но сам понимал уже – не получится. Хотя если бы Джо осталась со Споком, он уверен, что девочка получила бы приличное образование, не стала бы наркоманкой и не забеременела в пятнадцать лет.
Вот только у Спока – как ни странно это звучит – была своя личная жизнь. Ну должна же быть. Какая-то.
Не говоря уж о том, что Маккой не выносил, если не видел Джо больше двух недель.
- К тому же, даже если ты попросишься в армию, не факт, что мы окажемся в одном подразделении. И что именно тебе придется спасать мою многострадальную задницу.
- Нет войне! – начала скандировать молодежь за соседним столом. Джимов камуфляж для них – как красная тряпка. – Освободите Вьетнам! Хватит убивать! Долой империализм!
Джим вздохнул и поднялся. Маккой потянулся за кошельком, но Кирк поглядел на него возмущенно и заплатил сам.
- Хотя, если честно, наш медик был таким придурком, – сказал он, выходя из кафе. От этих слов Маккою стало чуть легче на душе.
….
Дома, убирая на кухне, он взял оставленную на столе книгу Спока, и из нее вылетели две фотографии. Сначала он не хотел смотреть - чужое, но, конечно, не удержался. На одной – несколько солдат в непривычно-летней форме, позирующие у танка где-то в пустыне. Спок прислонился к нагретому солнцем боку машины и внимательно разглядывает листок какого-то растения у себя на ладони. Маккой понял – с режущей ясностью – что Спока могли убить. Там же, в этой пустыне. Он отогнал эту мысль и взялся за второй снимок. На ней женщина с широкой белозубой улыбкой обнимала за плечи черноволосого надутого мужчину. Тот неумело держал на руках ребенка, демонстрируя его фотоаппарату. Видно было, что надулся он от гордости.
….
Джим обивал пороги, добиваясь, чтоб его отправили обратно во Вьетнам, но пока – без всякого успеха. И хваленый Пайк ничего сделать не смог. Маккой про себя думал, что Джим и так уже достаточно должен старому армейскому другу – как и все они должны. Кирк ругался на армейских бюрократов, в очередной раз поцапался со Споком (правда, потом извинился), влетел в дерево на его машине и хорошенько вмял боковую дверь (правда, сам же и починил). И в конце концов пришел домой и объявил, что ребята подыскали ему новую работу – испытывать самолеты. Придется ездить на полигон, но там найдут, где ему переночевать.
- Не беспокойтесь, вас я не брошу.
- Тебе что, жить надоело? – разозлился Маккой, но ответа, естественно, не получил.
….
Под конец учебного года задавать детям начали столько, что хоть всю ночь учи – не справишься. Джо ходила бледноватая, жаловалась на усталость, и когда она сказала, что не хочет идти в школу, потому что болит голова, Маккой с чистой совестью оставил ее дома. Он в этот день работал только послеобеденную смену. Все утро Джо провела в кровати – читала и отсыпалась. Смена оказалась почти пустой, и он вернулся даже раньше, чем обычно. Занавеска у Джо была задернута, и свет маленькой настольной лампы не просачивался, как обычно. Маккой постучался и осторожно отдернул занавесь. Дочь лежала, свернувшись, натянув одеяло до головы.
- Эй...
Она завозилась, застонала.
- Не прошла голова?
- М-м...
Маккой пощупал ей лоб: температура. Только этого не хватало.
Он принес ей таблетку парацетамола, но, едва он попытался приподнять ей голову, как Джо вырвало. На градуснике оказалось под тридцать девять. Пока он вытирал рвоту, она лежала, подтянув ноги к животу; шея как будто застыла. Маккой несколько секунд стоял, просто глядя на нее.
Может быть, не то. Господи, пожалуйста, пусть это будет не то. Может же быть какой-то вирус. Грипп.
- Я хочу к маме, – жалобно сказала Джо.
Он кинулся собирать ее вещи.
Когда хлопнула входная дверь, Джо застонала.
- Что случилось, доктор?
Он выбрался из-за занавески. Господи, хорошо, что Спок здесь.
- Это... – он собралсяс духом. – Это похоже на менингит. Сейчас вечер, если вызывать «скорую», она черт знает сколько будет ехать.
Спок только кивнул:
- Я отвезу. Вам помочь спуститься?
В машине ее снова вырвало.
- Черт, Спок, прости...
- Это несущественно, – сухая манера речи, когда-то так раздражавшая Маккоя, теперь успокаивала. В конце концов, сейчас с менингитом борются. От него не так часто умирают.
Теперь он точно знал, как выглядит вход в ад. Как двери отделения «скорой», куда на каталке ввозят твою дочь.
Он никогда не обращал внимания на то, как пахнет в коридорах больницы. Сейчас ему казалось, что запах хлорки разъедает легкие. Уборщицы переборщили с очищающим средством, надо, чтоб кто-нибудь им сказал.
Джо положили в маленькую отдельную палату. К этому времени она уже стонала в голос, метаясь по подушке. Ее рвало, но спазмы, сотрясающие тело, не приносили облегчения. Обезболивающее ей давать отказывались, пока не сделают анализы.
- У вас что, глаз нет, вы симптомов не видите, – сказал Маккой. – Вы доктора или кто?
- Успокойтесь, – сказали ему. – Вы у нас сегодня не врач, а пациент. Вы знаете процедуру. Дайте нам сделать то, что нужно.
Джо становилось все хуже; она жаловалась на свет, хотя в палате было почти темно, а потом вовсе перестала жаловаться, сжимала простыню в кулаках и мотала головой. Компресс, который ей положили на лоб, приходилось постоянно менять.
Он сказал Споку.
- Ты не можешь помочь ей? Это твое вуду и все такое...
Спока пропустили в палату только потому, что знали Маккоя. Обычно доступ для всех, кроме родственников, был закрыт. Он примостился на стуле в углу, и Маккой о нем почти забыл. Теперь Спок невозмутимо кивнул, сел рядом с Джо и поднес раскрытые ладони к ее вискам. Потихоньку стоны сделались тише, Джо перестала хвататься за простыню и, кажется, заснула. Но Маккой видел, как морщился Спок, сбрасывая ее боль с ладоней.
- Там совсем плохо? – спросил он тихо.
- Думаю, нам нужно дождаться результатов анализов, – сказал тот очень мягко.
Поспать Джо не дали; пришла Чепел, чтоб сделать ей люмбальную пункцию. Насколько знал Маккой, она вышла не в свою смену.
Джо было так худо, что она даже не испугалась иглы. Вдобавок у Чепел – легкая рука, это все в больнице знали.
Когда все кончится, надо будет послать ей цветы. Или шампанское. Или...
- Я хочу к маме, – плаксиво сказала Джо, изо всех сил сжимая его руку. – Позови маму.
У Маккоя внутри будто провернули тупое лезвие.
У больничного автомата была какая-то невероятная очередь; он снова воспользовался телефоном в ординаторской. Он был хорошим, сознательным отцом, и поэтому позвонил Джо в школу, сказав, что возможно, у них там бродит менингококк, или просто старый добрый вирус. Потом он вытащил ежедневник и нашел записанный на всякий пожарный случай номер Памелы во Франции.
Но той не оказалось дома. Маккой со злостью прихлопнул трубкой рычаг и позвонил миссис Брейтуэйт. Оказалось, что Памела с новым мужем уехали куда-то в путешествие, и все, что есть у бабки – номер их отеля в Риме. Что ж, спасибо за маленькие радости.
В отеле прислуга не говорила по-английски, и он на своем школьном итальянском выяснил, что Памела с мужем куда-то усвистали, и не скоро вернутся. Может быть, синьор желает оставить сообщение?
Синьор оставил сообщение и едва сдержался, чтоб не швырнуть телефоном об стену.
Результатов анализов ждали неприлично долго. Хотя по флакону с мутной жидкости в руках у Чепел и так все было понятно.
Гнойный менингит. Чепел побрила ей голову с одной стороны и поставила капельницу с ампициллином. И наконец-то Джо дали обезболивающее. Не то, чтоб оно слишком помогло.
- Крис, – попытался он. – Ты не обязана...
- Доктор, вы же не думаете, что я доверю ее другим медсестрам?
На Спока она глядела с подозрением – не положено. Но выставлять не стала.
Потом в палату ворвался Джим; как он сюда попал – Маккой понятия не имел. Скорей всего, очаровал дежурную сестру. Он обнял Маккоя, принес им со Споком кофе, взял телефон Памелы и поклялся, что будет звонить, пока не дозвонится.
- Джим... – Улыбка Джо выглядела жалко, но она все же улыбалось.
- Эй, красотка. Что это за прическа? Ты у нас решила вступить в панки? Боюсь, твой папочка будет против...
Джо тихонько рассмеялась. Он всегда умел ее рассмешить.
Потом смех утих, и вернулась боль.
Маккой мало о чем помнил в эту ночь и в последующие дни. У Джо по-прежнему держалась температура, и он уже автоматически обмакивал компресс в холодной воде, выжимал и клал на лоб. Она бредила, по-прежнему звала маму и временами никого не узнавала.
- Вы что, не видите, что она на ампициллин не реагирует?
Он кричал. Никто в больнице не любит кричащих родителей. Таких приходится успокаивать, возни с ними больше, чем с детьми.
Завотделения покачал головой:
- Воистину, худшие пациенты – это доктора.
Но за шуткой чувствовалась тревога, и в этот же день Джо перевели на эритромицин. На какое-то время стало полегче, но потом температура снова поползла вверх. Маккой пытался читать ей, но Джо сказала, что от голоса болит голова.
Маккой почти не выходил из палаты. Джим привез ему смену одежды и старого потрепанного зайца, с которым Джо привыкла спать. Памела, как оказалось, уже уехала из Рима, и сейчас Кирк обзванивал один за другим отели Флоренции. Зато прикатила из Джорджии миссис Брейтуэйт. Как оказалось, она пыталась дозвониться до дочери, а потом решила приехать и помочь. Правда, как помогать, она не имела понятия, а больницы ненавидела.
Спок тоже был рядом. Когда Джо становилось хуже, он терпеливо снимал ее боль, пока у самого пальцы не начинали дрожать.
- Эй, ребята, – сказал им с Джимом Маккой, – у вас что, работы нет?
Ему Чепел принесла заполненную просьбу о больничном – только подписать.
- Крис, – сказал он, – выходи за меня.
Она засмеялась:
- Поздно, – и поцеловала его в лоб. Маккой задумался: для кого из них поздно?
….
- Доктор?
Он поднял голову и увидел красивую негритянку, которая показалась ему знакомой.
- Не помните меня? Я Ниота Ухура. Я была связистом у капитана Кирка, а теперь вот меня списали. Командир мне рассказал, что вашей девочке плохо. Я пришла помочь...
Значит, Киркова эскадрилья вернулась. Хорошо, теперь ему больше не придется за них бояться...
- Но я...
Слушать возражений Ниота не стала. В эти дни она несколько раз выгоняла Маккоя из палаты, чтоб он мог поспать хоть пару часов. Помогала медсестрам мыть Джо, но чаще сидела и тихим голосом рассказывала тягучие южные сказки, которые он сам когда-то слышал от своей черной няньки. Маккой пытался представить, чего ей это стоило – после всех усилий, которые она предприняла, чтобы уйти от роли Мамушки. Но Ниоте, кажется, было все равно. Она меняла компресс на лбу Джоанны и подтыкала одеяло. Джо больше не плакала о матери.
- Кто ваш лечащий врач? – спросил он Ниоту.
- Думаю, вы его не знаете. Это в Бронзовилле...
Бронзовилль – район для черных. Естественно.
- Теперь я – ваш врач, – сказал Маккой. Как еще отблагодарить ее, он не знал.
….
А потом у Джо начались судороги. Она билась на кровати, а Маккой пытался ее удерживать, и понимал, что ровным счетом ничего не может сделать.
После этого он вышел в коридор, совершенно опустошенный. Сел в углу и закрыл лицо руками. Лицо у Джо было совсем серое, как у Эдит. Та сказала ему на крыше: «Джо - счастливый ребенок». Если дочь теперь... Если... Ему тогда останется только эта фраза, подарок Эдит, которую он не спас.
И Джо он тоже спасти не в силах.
Кто-то положил ему руку на плечо. Он подумал сперва, что Спок, а оказалось – Джим.
- Послушай меня, – сказал он отчетливо. В глазах у Джима плескалась ярость. – Не вздумай сдаваться. Твоя дочь не сдается, и ты не смей. Даже на секунду не думай, что она умрет. Потому что она не умрет. Мы что-нибудь придумаем. Мы из этого выберемся. Понял меня?
- Да, – на самом деле ему хотелось ответить: «Да, сэр». Джим будто излучал веру в благополучный исход, и Маккой понял, каким образом он стал командиром. Почему люди шли за ним.
Послушно, будто выполняя задание, он оставил Джо на Ниоту и отправился говорить с завотделением.
Тот сказал:
- Плохие новости.
На рентгене обнаружилось, что у Джо отек мозга из-за того, что пространство меж мозговых оболочек наполнилось жидкостью.
- Разумеется, мы будем делать все, что в наших силах. Но вы сами понимаете, каков прогноз...
- Постойте. Я читал, что такие отеки сейчас можно лечить стероидами.
- Я об этом и хотел с вами поговорить, – склонил голову завотделения. – Мой друг, доктор Романо, занимается подобными случаями. Конечно, пока это экспериментальный метод, но процент выздоравливающих при лечении кортикоидами обнадеживает. Но, Леонард, вы должны понимать, что это частная клиника, и такого рода эксперимент не оплачивается страховым полисом.
- Я... найду деньги, – пробормотал он, запинаясь. – А ваш друг сможет положить ее в клинику?
- Я позвоню ему и объясню, что случай тяжелый.
- Спасибо!
По крайней мере, теперь он мог хоть что-то сделать.
Как оказалось – немного. Его первой полноценной зарплаты хватило на еду, учебу Джо и уроки балета. Остальное снова ушло на оплату его давнего греха. Они с Памелой откладывали деньги дочери на обучение, но этот счет был на имя жены. Маккой собирался завести отдельный, но руки не дошли.
Он кинулся к бабке. О гордости он подумает когда-нибудь потом. Когда заберет Джо из больницы.
Миссис Брейтуэйт он нашел у кофе-машины. Она совершенно неуместно смотрелась в этом коридоре.
- Я боюсь, что не смогу помочь тебе, Леонард, – проговорила она, перекатывая в пальцах монетку.
- Послушайте, я знаю, что вы меня терпеть не можете. И Памела у вас не на особо хорошем счету. Но это же ваша внучка.
Она могла бы дать деньги хотя бы для того, чтоб показать, какой он плохой отец. Это стало бы ее полной, оглушительной победой.
- Боюсь, Леонард, я недостаточно ясно выразилась. В последнее время у нас не слишком хорошо идут дела.
Она вздернула подбородок, совсем как Памела, и он увидел, какое бледное у нее лицо – румяна на щеках казались воспалением.
- Мой супруг... Я думаю, ты знаешь о его недостатке. Он всегда слишком сильно увлекался азартными играми. К сожалению, его увлечение стоило нам дорого.
- О, Господи, – сказал Маккой. Востину, история повторяется. – Он вас разорил. Почему вы мне ничего не сказали?
Глупо. Что бы он мог сделать. И разумеется, она молчала. Южные леди не говорят о своих проблемах.
- В настоящий момент, боюсь, мы не сможем помочь тебе, – миссис Брейтуэйт взяла в автомате стаканчик с кофе и смотрела в него, будто пытаясь разгадать загадку. – Но ведь и в этой больнице очень неплохие условия. Неужели Джоанну здесь не вылечат?
- Она умирает, – тихо сказал Маккой. – Джо умирает.
Что-то дрогнуло в ее безупречном, вышколенном образе. Сухонькой рукой бабка ухватила Маккоя за рукав:
- Постой, Леонард. Я... позвоню нашему банкиру, возможно, он сумеет чем-то помочь. И свяжусь с сыном. Джоанна ведь его племянница...
Маккой благодарно ей кивнул. Но он слишком хорошо знал брата Памелы. Вряд ли тот захочет раскошелиться. Ему надо платить за учебу детей, да и жена обходится недешево...
А они с Джо, кроме друг друга, никому никогда не были нужны.
- Не унывай, солдат, – сказал Кирк шепотом. Джо заснула, прижимая к себе зайца. – В любом случае, ее положат, ты сделаешь им чек на небольшую сумму, а остальное отдашь потом. Ты же можешь взять кредит или взять займ у больницы. Ты на хорошем счету, тебе не могут отказать...
- Могут, – глухо сказал Маккой.
- С чего это?
- С моей бывшей работы меня уволили, потому что я спал с интерном.
Он был рад, что в палате темно, и что у слова «интерн» есть только мужской род. Он бы не смог объяснить это Джиму. Он военный, они такого не понимают... – Этот интерн... обвинил меня в сексуальных домогательствах. В больнице хотели все утрясти по-тихому, и в суд подавать не стали, но я до сих пор выплачиваю компенсацию... И ни в одну приличную больницу меня теперь не примут. Счастье, что смог здесь зацепиться...
- Ладно, – сказал Джим. Осуждения в его тоне не было. – Ничего. Мне дадут кредит. Пусть попробуют не дать герою Вьетнама. Только черт, это будет не сразу... Вот что, – он выдохнул. - Я кое-что придумал. Никуда не уходи, я вернусь через пару часов. У меня будут деньги, док.
Он исчез.
Маккой вернулся к Джо в палату, та лежала с закрытыми глазами, более-менее спокойно, не бредила. Ниота сидела рядом, гладила ее по волосам и напевала совсем тихо:
- Спи, малышка, радость моя
Папочка купит тебе соловья...
Пела она на удивление приятно. Маккою самому захотелось прилечь куда-нибудь, и чтоб ему так спели.
«Кофе принести»? - спросил он у негритянки одними губами.
Она кивнула. Маккой выскользнул в коридор, но до кофе-машины не дошел. Уперся лбом в дверной косяк. Мимо, кажется, кто-то ходил, но он не обращал внимания. Косяк холодил лоб.
- Доктор...
Он не стал откликаться.
- Доктор, я думаю, вашу финансовую проблему можно считать решенной.
Маккой развернулся:
- Что?
Спок протягивал ему конверт. Не вполне понимая, в чем дело, Маккой взял его и вытащил чек. На сумму куда выше той, чем требовали в клинике.
- Это... что?
- По всей видимости, это банковский чек, доктор, – сказал тот.
- Я вижу. Но откуда...
Он осекся, увидев на чеке надпись «Вайсберг Майнинг».
- Господи всемогущий. Ты ходил к отцу.
- Мой отец владеет частью акций «Вайсберг Майнинг». Контрольный пакет принадлежит моей тетке. Для компании это не слишком большая сумма, доктор.
- Ты ходил к отцу, – повторил Маккой.
Он не знал, что чувствует сильнее – облегчение или злость оттого, что Спок пошел просить деньги у семьи. У той самой семьи, которая считала его «недостаточным». У которой Спок гроша не попросил бы, пусть бы умер с голоду. А теперь...
- Доктор, мои отношения с отцом в данном случае не играют роли. Превалирующее значение имеет здоровье Джоанны.
- Зачем? Я бы что-нибудь сделал. Что-нибудь придумал. А ходить к ним унижаться ради чужого ребенка...
Спок резко выпрямился.
- Я надеюсь, что означенной суммы хватит. Извините, я должен идти.
Он развернулся и каким-то деревянным шагом пошел прочь.
Ну ты и сволочь. Он и так везде чужой, а ты его... Отблагодарил, называется.
- Спок!
Он нагнал его. Схватил за руку, развернул и прижал к себе – такого вот одеревеневшего. Больница – это единственное место, где на двух обнимающихся мужчин не станут коситься.
- Ну что ты, – сказал беспомощно. – Я идиот. А ты уши развесил. Зачем ты меня слушаешь? Господи, конечно, она тебе не чужая. Я идиот, Спок, я не спал неделю, прости меня...
- Все в порядке, – горячее дыхание ему в ухо. И Спок поднял руки, и обнял его в ответ.
Маккой гладил его по узкой спине с торчащими лопатками, как у кота. От Спока пахло горечью и летом.
- Родной мой, – сказал Маккой. – Родной.
….
Джим явился через пару часов, как и обещал. Маккой к тому времени сменил Ниоту у изголовья Джо, и ждал, когда за ней придет машина, чтобы доставить в клинику. Спок сидел рядом, и иногда Маккой протягивал руку, чтоб коснуться его пальцев.
Джим вызвал его в коридор и сунул в руки потертый кожаный кошелек. Он оказался набит банкнотами и чеками. В другой ситуации Маккой бы, пожалуй, рассмеялся.
- Джимбо, ты что, банк ограбил? Или у тебя тоже оказалась богатая тетушка?
- Что значит «тоже»? Я кинул клич среди ребят. Тут сейчас много наших парней, кто на побывке, кого уже вернули. Все понемногу скинулись. Чего там, у них дети, они знают, что это... Когда мы были там, ребята только о своих мелких и рассказывали... Эй, док, ты чего?
Он не будет плакать. Только этого не хватало. Все и так достаточно сентиментально.
- Ничего, док, ну что ты. Это всего лишь деньги. Ерунда какая. Главное, чтоб помогло. Ну ладно тебе...
Конечно, он разрыдался. Самым позорным образом, у Джима на плече. Но больница – место, где на плачущего человека не будут коситься.
Он уже успокаивался, когда услышал знакомое высокое:
- Лен! Лен!
Памела, добравшаяся наконец до Штатов, бежала по коридору, в белом французском пиджачке и фантазийном шарфике. Увидев их с Джимом, она затормозила.
- Господи, Лен! Ты опять за старое! Хоть бы сейчас постыдился!
Кирку, наверное, показалось очень странным, когда только что плачущий ему в куртку док начал почти непотребно ржать.

Июнь, 1969 г.

Джо перевели в клинику в тот же день. Кортикоиды помогли, отек спал, и где-то через неделю организм стал отвечать на новый антибиотик. Леонард все так же торчал в больнице, но теперь его сменяла Памела. Он ни в чем не смог бы упрекнуть жену: она сидела у постели Джо, мыла ее, читала сказки, выполняла любой каприз. Она даже не обижалась, когда позднее, уже выздоравливая, Джо вспомнила об обиде и стала вести себя с матерью дерзко.
- Ничего, дерзит – значит, выздоравливает.
Маккоя она почти в шею выгнала на дежурство, едва стало ясно, что опасность миновала.
- Ты только что нашел работу, не хватало, чтоб тебя снова уволили.
Но когда еще через две недели доктор показал им флакон с кристально чистой жидкостью и сказал, что скоро можно будет забирать Джо домой, она извинилась, сказала, что муж ждет ее, и, как только дочь выпишут, она уедет.
Но это было не страшно.
Теперь им ничего не было страшно.
….
В этот день он оставил Джо на попечение матери и как следует, с толком и расстановкой, напился. И полез обниматься к Джиму.
Споку он просто сказал:
- Я не знаю, как тебя благодарить.
- Благодарность была бы нелогичной. Это не мои деньги.
А ведь и правда. Нужно сказать спасибо мистеру Айсбергу...
На следующий день, когда он не без труда пришел в себя и стал собираться в больницу к Джо, в дверь постучали.
- Это еще кто?
- Изя! – послышался из-за двери мощный женский голос. – Ты откроешь мне дверь, или я буду стоять в коридоре, как Стена Плача?
- Это, – сказал Спок, и Маккой готов был поклясться, что он побледнел, – моя тетя Тиква.
- Та самая, которая владеет «Вайсберг Майнинг»? – почему-то шепотом уточнил Маккой.
- Совершенно точно...
Спок открыл дверь. На пороге стояла монументальная женщина, с ног до головы увитая и обвешенная драгоценностями. Ей явно было за шестьдесят, но вряд ли у кого-то поднялся бы язык назвать ее старухой. В обеих руках у нее были тяжелые сумки.
- Изя, ты специально поселился здесь, чтобы свести свою старую тетку в могилу? Это на минуточку седьмой этаж, мой шофер сюда не ездит!
Тетя Тиква вдвинулась внутрь и сразу направилась на кухню.
- Я полагал, что вы в Израиле... – беспомощно сказал Спок.
- В Израиле? Ты думаешь, твоей тете дадут на старости лет отдохнуть на родине, и чтоб никто не делал ей нервы? Как бы не так... Твой отец – это два больших расстройства. А кто еще присмотрит за ним, если родной сын этого делать не желает?
Не переставая говорить, она доставала из сумок кастрюльки и расставляла их на столе. Маккой с Джимом смотрели на это действо, не в силах ничего сказать.
- Вот это фаршмак. А вот здесь рыба фиш и цимес. Ты помнишь, как твоя покойная мать любила мой цимес? А ты вообще перестал есть, посмотри на себя, это какой-то ужас...
- Тетя Тиква, у меня просто такое телосложение, – вяло протестовал Спок.
- Телосложение ? – женщина схватила себя за мощное увитое брильянтами запястье. – Вот это называется телосложение! А вот это – она стиснула тощее споково плечо, – это называется – мальчик не кушает.
Каким-то необъяснимым образом она расставила все на столе (приборы явились как ниоткуда), и Маккой вдруг обнаружил, что сидит на стуле перед огромной порцией той самой «рыбы фиш» на тарелке.
- Ты вот ходил к отцу недавно, что ты ему сказал? Вышли денег, здравствуй, папа?
Тут уж Маккой попытался влезть.
- С вашего позволения. Сп... Исаак просил не для себя.
- Я знаю, для кого он просил! И кстати, вот те кастрюльки не трогайте, это для ребенка. Ее там в больнице наверняка голодом заморили. А ты, Изя, приходил бы хоть за деньгами – но приходил почаще!
- Отец сам не выражал желания меня видеть, – ровно проговорил Спок.
- Изя, сердце мое, ты знаешь, что я люблю твоего отца. Я заменила ему мать, но иногда мне кажется, что на плечах у него не голова, а шайзен тохес. И что кое-кто тут этот тохес унаследовал, а лучше б что другое... А почему это вы не едите?
За еду они принялись больше от страха перед тетей Тиквой, но, едва распробовав рыбу, Маккой не смог остановиться, пока не доел, а потом потянулся за цимесом. Кирк так вообще не прекращая подкладывал себе добавку. Даже Спок ел с видимым удовольствием.
- Тетя Тиква, я вас люблю, – сказал Кирк с набитым ртом. – Выходите за меня замуж.
- Какой хороший мальчик, – умилилась она, – вот прямо даже жаль, что гой, мне-то уж замуж поздно, а вот есть у меня на примете девочка, кузинина дочка, Сарочка, Изя, ты же помнишь Сарочку? – такая хорошая... А ты молчи! – прикрикнула она на Спока, который не собирался ничего говорить. – От него-то невеста ушла! А такая была красавица, такая умница, а как она готовила... И поди же ты, вышла за этого шлимазла Стерна, а Изя только рот разинул...
- Она всегда его любила, тетя...
- Любила-шмубила, – отбрила Тиква. – Если б ты на ней женился вовремя, тебе было бы что кушать. А так посмотри на себя, ты похож на несчастного дядю Аарона, когда он только вышел из Освенцима!
- Ты приехала, потому что отец попросил?
- Он? Он же никогда ни о чем не просит. Но я по его письмам все понимаю. Плохо твоему отцу, Изя. Жениться он так и не женился, сын у него – где тот сын? У одних людей на старости жизнь, семья и немного внуков, а у других – фотоны и атомы... Изя, я не говорю тебе за твою жизнь, и за этот чердак, в конце концов, на чердаке тоже бывает счастье. Я тебе говорю за Ареля.
Спок смотрел в тарелку.
- Пора уж тебе его простить.
Застыла неловкая тишина, и тетя Тиква поспешила ее разбить:
- А почему фаршмак не кушаете? А ну давайте... Все худые, смотреть же больно.
После обеда она сказала Маккою:
- Вот вы, молодой человек, проводите-ка меня по ступенькам. А то неровен час сломаю ногу и буду лежать на вашей лестнице в позе одалиски.
Маккой не без удивления подал ей руку. На лестнице Тиква сказала:
- Вы среди них один взрослый человек, сразу видно. Дочка-то ваша как?
- Поправляется. Я очень многим обязан вашей семье...
- Это хорошо, – она стала очень серьезной. – Дети не должны умирать. Мне вот самой с детьми не повезло. Правда, сперва я Ареля поднимала, а потом вот этого шлимазла...
Она сглотнула.
- Присмотрите за Исааком. У меня за него сердце неспокойно. Как мать его убили, так это стал не Изя, а одни сплошные нервы. Не женился он... да и не женится уже, я же не слепая. А позаботиться о нем кто-то должен.
- Я... позабочусь, – сказал Маккой.
Посадив ее в машину, он вернулся в подъезд, почесал в затылке и нажал кнопку вызова лифта. С лифтом оказалось все в порядке.
….
На следующий день он вернулся из больницы в радужном настроении. Джо почти здорова, съела Тиквины гостинцы в один присест. Доктор сказал, что завтра можно ее забирать.
- Эй, Спок...
Маккой осекся. Спок сидел у кухонного стола в какой-то болезненной позе, сжав голову руками. Господи. Менингит ведь передается и взрослым, а Спок все время сидел с Джо, Иисусе Мария, да он ей в голову лазил! Маккой стоял как парализованный. Он знал одно – у него не хватит сил пройти через это второй раз.
- Спок, – позвал он хрипло.
Тот поднял голову, посмотрел несфокусированно.
- У тебя что-то болит?
- Отрицательно. Просто... я довольно сильно устал. Я всю ночь работал над экспериментальной моделью. Допускаю, что я не рассчитал силы.
Со вздохом облегчения Маккой подошел к нему, положил руки на железно-твердые плечи.
- Ох, бедняга.
Спок был горячий от усталости, глаза на ходу закрывались.
- Пойдем-ка тебя уложим...
Он позволил отвести себя в свой закуток. Там Маккой посадил его на кровать и стянул неизбежный серый свитер. Под свитером были одни ребра и мускулы, тетя Тиква права, мальчик не кушает. Маккой стал разминать напряженные мышцы, и Спок от удовольствия застонал, и ткнулся в Маккоеву подмышку лбом.
- Эй, приятель, ты так заснешь.
- М-м, – отвечал Спок. Но вместо того, чтоб заснуть, он поднял голову и почти вслепую нашел губы Маккоя. Поцелуй был нежный и сонный; рот у Спока оказался горячим, сухие губы почти обжигали. Потом Спок оторвался от него и дал себя уложить. Маккой оглаживал ладонями его болезненно-худое тело, целовал глаза и подбородок и думал, что по сути, никого в жизни не любил. Так – не любил.
….
Когда Джо оправилась достаточно, чтоб оставаться дома одной, он отправился к Арелю Вайсбергу. Тот жил в огромной резиденции, окруженной садом и железным забором. Маккой уж решил, что его не пустят – но служанка на удивление быстро провела его в бюро, где ждал отец Спока.
- Это вы живете на чердаке с моим сыном, – сказал он вместо приветствия.
Маккой кивнул.
- Я хотел поблагодарить вас за дочь. Ваш чек спас ей жизнь.
- Благодарите моего сына, доктор. Это он явился сюда с просьбой. Но я рад, если эти деньги помогли, – Арель нахмурился и потер рукой левое плечо.
- Очень, – сказал Маккой и полез в бутылку. – Вы все еще сердитесь на Спока?
- Я? – Арель приподнял бровь. Очень знакомый жест. – У вас ложная информация, доктор.
- Вы не злитесь на него из-за того, что он уехал из Израиля?
- Я не вижу, какое отношение это имеет к вам, доктор.
- Он мой друг, – просто сказал Маккой. – И он очень переживает из-за того, что разочаровал вас. Хотя я не знаю, как такой человек, как Спок, может кого-то разочаровать
- Поразительно. Я не знал, что у него... такое мнение обо мне. Выбор моего сына действительно отличается от того, что сделал бы я. Но это не значит, что я на него... злюсь.
- Почему же вы не скажете ему это?
- Доктор, если бы он хотел говорить со мной, он бы, несомненно, выразил такое желание.
- Черт бы вас побрал, – сказал Маккой. Он не был уверен, что у евреев есть черт, но какая разница. – Вы же знаете, какой он упрямый. Настолько упрямый, что продолжает свое исследование и голодает, чтоб заплатить за материалы. Настолько упрямый, что умудряется соблюдать ваши гребаные ритуалы, живя в квартире с двумя атеистами... Вряд ли он когда-нибудь заговорит с вами первым.
- Доктор, – сказал Арель, – вы привязаны к моему сыну, не так ли?
Маккой замолк на полуслове. Да что ж у него, на лбу написано? В голове привычным ритмом начинает отбивать: «все знают, всезнают, всезнают...»
- Моя дочь его очень любит.
Арель кивнул, отчего-то поморщившись. Опять потирает плечо.
- Так, – сказал Маккой. – И давно у вас проблемы с сердцем, мистер Вайсберг?
- Вы всегда так вмешиваетесь в дела, которые вас не касаются?
- Всегда, – сказал Маккой. – У меня профессия такая. Лекарство при вас?
Арель достал бутылек из кармана рубашки, положил таблетку под язык. Ну слава богу, хоть его врач ушами не хлопает. Зная эту семейку, легко поверить, что старик будет скрывать болезнь ото всех, пока не свалится.
- Я не думаю, что Исаак захочет разговаривать со мной. Он считает, что я виноват в гибели его матери. К сожалению, эту вину я не могу отрицать.
….
- Я виделся с твоим отцом сегодня, – сказал Маккой Споковой спине. Его инопланетянин, как обычно, ковырялся в компьютере.
- Действительно.
- Я должен был поблагодарить его.
- Полагаю, должен.
- Спок... Тебе бы тоже с ним повидаться. Ты знаешь, что у него больное сердце?
Спина Спока выглядела незаинтересованной. Абсолютно. Если б только не враз напрягшиеся плечи.
- Я не знал.
- Сходил бы ты. Поговорил с ним.
- Доктор, я не понимаю вашего вечного желания вмешиваться в дела других.
- Вот и папа твой так сказал, – радостно сообщил Маккой. – Чем-то вы все-таки очень похожи.
Спок не ответил.
- Спок, – после нескольких минут тишины сказал Маккой. – Сердце – это штука коварная. Может, твой отец проживет еще лет двадцать, а может завтра упасть на улице – и все. И ты правда хочешь, чтоб твое последнее воспоминание об отце было, как ты пришел к нему просить денег?
Это больно, он знал. Это нечестно.
Спок весь cгруппировался, будто хотел прыгнуть в компьютер; раствориться среди цифровых волн и исчезнуть. Маккой протянул руку и погладил его между острых кошачьих лопаток.
- Он думает, ты винишь его в смерти матери.
Тот резко обернулся.
- Это неправда. Я не знаю, откуда у него взялась такая нелогичная идея.
- Ну так объясни ему.
- Он не женился после ее смерти. Хотя все настаивали, чтоб он взял в жены еврейку. Моложе, чем он, чтобы обеспечить полноценное потомство. Отец никого не послушал.
- Вы похожи еще больше, чем я думал. Поговори с ним, Спок. Хоть позвони. Я вот со своим стариком не поговорил вовремя... а потом...
Он замолчал, вспомнив, о чем был их последний разговор.
- Доктор, вы осознаете, что ваши действия манипулятивны?
- Разумеется, – сказал Маккой, – осознаю.
Несколько дней они не возвращались к этому разговору. Спок, кажется, и вовсе о нем забыл. Маккой начал злиться, а потом понял, что был неправ – видимо, Спок все-таки связался с отцом. Потому что на пороге их скромного жилища появился никто иной, как Арель Вайсберг.
- Я хотел бы поговорить с Исааком.
Им с Джо пришлось ретироваться на кухню. За шкафом говорили тихо, невозможно было разобрать, о чем там речь. Потом Спок с отцом вышли из закутка:
- Мы прогуляемся, – сообщил Спок.
Когда за ними закрылась дверь, Маккой сказал:
- Джо, ты знаешь, что для выздоровления тебе нужен моцион?
- Как раз хотела тебе напомнить, – Джо уже завязывала ботинки.
- Правда, – вздохнула она, – иврита мы все равно не поймем...
Спок наверняка знал, что они идут следом, но виду не подал. Они с Джо заняли наблюдательный пункт за кустами в парке.
- Пап, не высовывайся! Ну кто так шпионит?
- Я доктор, а не Джеймс Бонд!
Им все равно ничего не было слышно, но зато они увидели, как Спок с отцом – еще более похожие сейчас, стоя рядом, одинаково несгибаемые, одинаково ломкие – неспешно о чем-то говорят. Как Спок выпрямляется, повышает голос, а потом, от какой-то реплики Ареля будто сдувается. Садится на скамейку и утыкается лбом отцу в живот. И тот осторожно, будто приручая дикое животное, кладет ему руку на макушку и несколько раз проводит по волосам.
- Джо, учти, – сказал Маккой, когда они выбираются из кустов, - если ты два года не будешь со мной разговаривать, я умру. Я серьезно.
- Я буду, – сказала дочь и взяла его за руку.
….
Вечером Спок сидел на крыше, обняв себя за плечи. Правильно – не ест ни черта, неудивительно, что мерзнет... Июнь подходил к концу, но по вечерам иногда давал себя знать холодный ветер.
Маккой поднял наверх два бокала джулепа, потом спустился и прихватил свой старый свитер – кашемировый, тех еще времен, когда он состоял в кантри-клубе и мог себе позволить кашемир... Когда Памела то подчеркнуто молчала, то подчеркнуто напивалась вечерами в этом самом клубе, а Маккой тихо пытался поверить, что это – это его избранница, мать Джо – и не мог.
- Доктор, мне не холодно...
- Мне-то не заливай, – отрезал Маккой и заставил его поднять руки. – Мерзнуть нелогично.
- Жизнь нелогична, – выдал Спок.
- До тебя только сейчас дошло, приятель?
Что-то удивительное было с этими звездами. Небо казалось бесконечно открытым, подстрекало к откровенности.
- Знаешь, я женился потому, что мать так хотела, – сказал Маккой. – Ее род – один из самых старых на Юге. Скарлетт О'Хара за ней бы шлейф таскала. Мать нашла мне жену, знаешь, такую... девушку с юга. Воздух и кружево. Я даже думал, что влюбился.
Он глотнул джулепа.
- Моя мать... если б мы приехали в гости с Джимовой бандой, мисс Ухуру она бы отправила «в людскую». Ей-богу, Спок, она и правда так говорила. А тебя бы она послала ночевать в гостинице. Очень вежливо. С искренней заботой. Тебе же наверняка будет удобнее среди своих. Она никогда не сказала бы «жид», или «черномазый». Это недостойно белой леди.
- Удивительно, что человек такой гуманной натуры, как ты, Леонард, смог жить в таких условиях.
Споков комплимент выбил из него дух. Хотелось отворчаться или отшутиться - как обычно.
- Ну, знаешь ли... Все как-то живут. Ты вон со своим папашей-раввином...
Но Спок молчал и выжидающе смотрел на него. Маккой стал рассказывать дальше.
- Она даже слова «гей» не говорила, не то, что «голубой» или, не дай бог, «нэнси». Для нее это были «люди, страдающие английским недугом». Надо было видеть, как она поджимала губы.
Впервые чье-то молчание действовало на Маккоя успокаивающе.
- Естественно, она ничего не знала. Я стал доктором – ей это очень понравилось. Было, чем похвастать за бриджем. Потом я женился. Думаю, она умерла счастливой. Это... важно, Спок, понимаешь?
- Понимаю, – тихо сказал Спок и будто невзначай взял его за руку. Пальцы у Спока уже согрелись; он держал Маккоеву руку осторожно, как взрывчатку, и Маккой сделал вид, что не заметил – чтоб не спугнуть.
- Пока она была жива, я ничем таким не занимался. А потом... меня застукали с интерном. Прямо на кушетке в ординаторской. Он был милым, приносил мне кофе... На комиссии сказал, что это я его совратил, воспользовался служебным положением. После этого я вылетел из больницы быстрей, чем пуля из «смит-и-вессона»...
Спок чертил большим пальцем по его ладони. Двумя пальцами провел по запястью, погладил костяшки. Маккою казалось будто это какой-то язык, вроде азбуки Морзе, и, если он сосредоточится, то что-то поймет. Поэтому он замолчал и вслушался. Но теперь заговорил Спок – будто долг отдавал.
- Меня сговорили еще до бар-мицвы. Так хотела тетя Тиква. Думаю, тетя надеялась, что если я женюсь, то буду вынужден остаться на родине. Ничего у нее не получилось. Откровенно говоря, я никогда не знал точно, где именно моя родина...
- На Марсе, – сказал Маккой. – Или на Плутоне.
- Вряд ли это возможно, доктор, – ответил тот со всей серьезностью. – На этих планетах неподходящие условия для возникновения жизни.

Июль 1969.

Жизнь начинала приходить в норму. Джим вернулся с испытаний, чинил машину перед домом. Из-под капота торчали его ноги в перемазанных брюках. Может, он и не станет теперь возвращаться во Вьетнам. Отчего-то, когда Леонард смотрел на Джима, у него на душе воцарялся покой. Когда он смотрел на Спока... черт знает что было у него на душе.
Джо собиралась в санаторий во Флориде; санаторий устроила тетя Тиква, и Маккою он не стоил ни гроша. Иногда у него появлялось чувство, что их с Джо усыновили.
Июльский вечер был теплым и абсолютно безветренным; улица ощущалась как один большой дом, с плотным черным потолком. Но сегодня на улице было пусто, все собрались по домам, у приемников и телевизоров. В духовке стоял попкорн, а в воздухе застыло ожидание.
- Слушайте! – позвала Джо, и они слушали – треск по радио, помехи, и далекий-далекий голос, летевший к ним через необъятную черноту космоса.
«Маленький шаг... для человека... огромный скачок... для человечества...»
Они замерли у приемника – как замерла, казалось, вся Америка, как замерла Земля, пытаясь расслышать первые шаги одного из своих на чужой планете.
Первые. Несомненно, будут и другие.
Может быть, Спок, этот несчастный зануда, прав. Может быть, перед лицом Космоса все мы сможем объединиться. Стать лучше, чем были.
- А пойдемте смотреть!
И они вслед за Джо просочились на чердак, в ясную июльскую ночь, глядеть на луну.
- Жаль, что не видно, – вздохнула Джо. Маккой потрепал ее по начавшим отрастать волосам. Они молчали; сейчас не нужно было говорить. Потом Спок сказал:
- Мне звонили из НАСА. Они сказали, что, возможно, рассмотрят мой проект по варп-двигателю.
- Эй, дружище, это же отлично!
- Помимо того, они предлагают мне разрабатывать тесты для космонавтов. Должен сказать, я нахожу это предложение интересным.
Маккой подумал про себя, что наверняка не обошлось без протекции. И он рад, что Спок на эту протекцию согласился.
- Они говорят, что им нужны новые кадры. Желательно хорошие пилоты с большим количеством налетанных часов. Для того, чтобы, возможно, впоследствии составить экипаж космического корабля.
Джим рядом ничего не ответил. Но он должен согласиться. Он всегда хотел к звездам. Ему это должно понравиться – идти туда, куда не ступала нога человека. Куда лучше, чем возвращаться во Вьетнам.
- А еще требуется медицинский персонал. Так что если вы, доктор, согласитесь...
- Паап, – Джо потянула его за рукав. – Паап, скажи «да», ну пожалуйста!
- Ну хорошо, хорошо, я подумаю...
В конце концов, служба на мысе Канаверал вряд ли хуже работы врача «Скорой». Не такая нервная, уж точно.
- А у нас набирается хороший экипаж, – сказал Кирк. – Я буду командиром, Спок – Спок пойдет научным офицером, а док будет заведовать медслужбой...
- Еще чего, – возмутился Маккой. – Космос – это риск и болезнь, во мраке и тишине. И вообще я доктор, а не Гагарин. Максимум, на что меня хватит – это вытащить твою задницу из центрифуги.
- Жалко только, что придется уехать с чердака, – вздохнула Джо.
- Ну, – проговорил Джим, окидывая небо уже хозяйским взглядом, как будто и не сомневался, что сможет покорить его, –мы просто станем еще ближе к звездам.
Конец