Последний день лета

Авторы:  chinpunkanpun ,  veliri

Номинация: Лучший авторский слэш по зарубежному сериалу

Фандом: The Borgias

Бета:  veliri

Число слов: 17137

Пейринг: Мигель Корелья / Чезаре Борджиа, Лукреция Борджиа, Родриго Борджиа

Рейтинг: NC-17

Жанр: Romance

Предупреждения: AU, First time, UST, ОМП

Год: 2014

Число просмотров: 533

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Чезаре Борджиа — сын госсекретаря США. Мигель — ребенок из гетто. Они попали в слэшный фанфик и были обречены

Примечания: Школьная AU с любимыми героями и любимой канонной ситуацией: Родриго Борджиа действительно подарил сыну его ровесника, который потом стал его личным убийцей

Что действительно выводит Чезаре из себя, так это тщательность, с которой отец создает свой имидж. В ход идет все: благотворительность, дядя, оказавшийся президентом 30 лет назад, образ примерного семьянина. Чезаре уже в зубах навязли семейные фотосессии, интервью, постановочные выезды на рыбалку (на самом деле отец ее ненавидит) и за город. Он понимает, что это необходимо, но понимание не отменяет глухого раздражения. Однако он играет роль примерного старшего сына, послушно позирует, сопровождает мать на открытиях больниц и не палится в клубах. Отца напрягают, хотя он этого и не показывает, слухи, которые ТВ и газеты превратили чуть ли не в испанскую теорию заговора. Его отец еще даже не баллотировался ни разу на пост президента, но все знают, что однажды это произойдет, и его победа — только вопрос времени.

Родриго Борджиа не пользуется любовью; он стабильно популярен у домохозяек, но это дешевая популярность, на которую обречен любой красивый мужчина. Он знает это и каждый год переманивает к себе лучших имиджевых специалистов. Они, в свою очередь, знают свое дело, иногда — даже слишком хорошо.

Последний день на ютубе самым популярным роликом был приезд госсекретаря Родриго Борджиа в латиноамериканское гетто. Вряд ли кто-то не видел трогательной сцены, как к отцу кидается плохо одетая женщина, а он успокаивает вышколенных телохранителей и наклоняется к ней. На его лице благодатная улыбка, которой позавидовал бы Папа Римский. Ее муж погиб во время нелепой и скоротечной войны в Персидском заливе, оставив долги, двух младших сестер и маленького сына. Чезаре вытягивается на диване и стонет. Что сделал бы любой нормальный политик? Пара снимков, обещание помочь устроиться на неплохую работу. Что сделал его отец? Притащил латиносов с собой. Кротко улыбаясь в камеры, он говорил, что Америка — страна возможностей и теперь эта несчастная женщина будет работать у него в доме. Виданное ли дело?

Дверь в комнату Чезаре тихо раскрывается без стука, так входит только отец. Чезаре продолжает лежать — руки под головой, рубашка немного смялась и задралась, на ногах ботинки.
— Сын.
— Отец, — отвечает Чезаре, косясь в его сторону.

Оказывается, отец не один, за ним мнется хмурый парень, его, Чезаре, ровесник. Дешевые джинсы, растянутая футболка с Iron Maiden. Незнакомец поджимает губы, морщит лоб и бросает быстрые взгляды из-под отросших волос, внимательно осматривая комнату, а потом смотрит и на Чезаре, прямо в глаза. Взгляд неприятный и пытливый. Чезаре морщится в ответ.

— Знакомьтесь, мой сын, Чезаре. А это Мигель Корелья.
Дома, когда нет посторонних, — а парень за спиной каким-то образом уже попал в разряд своих — Родриго Борджиа нечасто улыбается. Он выглядит старше, уставшим и слишком серьезным.
— Ты жаловался, что тебе скучно во время каникул. Вы с Мигелем ровесники. Общайтесь, а мне пора.
И он уходит так же стремительно, как и вошел.

Какое-то время они молчат и даже не двигаются.
Потом Мигель подходит к стене, на которой висит лук Чезаре, и с интересом его рассматривает.
— Ну привет, — говорит Чезаре, встает, потягивается и снова ловит взгляд Мигеля. — Стреляешь?
Тот качает головой и глухо говорит:
— Все как-то времени не было.

Чезаре усмехается. Ему и вправду скучно с детьми из «их круга общения». Чезаре ненавидит эту формулировку, но это ничего не меняет — сын госсекретаря не может общаться с кем попало, он лишен права выбора и гибнет от обилия одинаковых клонированных прилизанных богатых мальчиков и девочек. Мигель хотя бы не похож на них. Интересно, он сам понимает: его фактически только что подарили? И не то чтобы Америка не была страной свободы равенства и братства, но.

— Никогда бы не подумал, что в гетто столько дел.
Чезаре подходит и становится прямо за плечом Мигеля, тот вздрагивает и явно заставляет себя не шевелиться, его голос однако не меняется.
— Никогда не думал, что у сына госсекретаря находится время скучать.
— Ты не очень-то похож на латиноса.
— А ты — на американца.
Чезаре фыркает, и Мигель наконец позволяет себе отступить и повернуться.
— Добро пожаловать, — говорит Чезаре и протягивает руку.
Рукопожатие крепкое, а еще Мигель снова смотрит ему в глаза.

***

Мигель не хотел в Вашингтон. Да, жизнь в гетто была не сахар, мать все время рыдала и вспоминала отца, которого он сам не помнил — ему был год, когда отец погиб, о какой памяти тут может идти речь? — да и денег вечно не хватало, даже когда его тетушки повыходили замуж. Но там Мигель ощущал себя своим, вокруг были такие же, как он: полунищие, оборванные люди, лишенные надежды на светлое будущее. И он не знал, как реагировать, когда мать приняла «это чрезмерно щедрое предложение, Мигель, ну как ты не понимаешь!», и они скоропалительно переехали в большой и очень светлый дом, служивший резиденцией этому странному Родриго Борджиа.

Мигель не очень-то разбирается в политике, он в принципе не слишком образован: школу часто заменяли мелкие подработки, позволявшие сводить концы с концами. Но даже ему ясно, что этот «щедрый жест» — всего лишь красивый ход. Мигель вспоминает вспышки камер и монотонное гудение журналистов, наперебой задававших вопросы госсекретарю Борджиа, стоило им выйти из самолета:

— Вы готовы и дальше принимать посильное участие в жизни этой семьи?..
— Ваша помощь ограничится только приемом на работу?..

Борджиа улыбается, а потом в какой-то момент Мигель ощущает его руку на своем плече. Пальцы сжимают крепко, но не причиняют боли, хотя это не мешает ему машинально вздрогнуть и повести плечом, пытаясь избавиться от прикосновения. Борджиа не реагирует, разве что улыбка становится шире:
— Мой старший сын Чезаре — ровесник Мигеля. Думаю, они поладят.

Газеты на следующий день разражаются заголовками из серии «Сын госсекретаря и мальчик из гетто — будущие лучшие друзья». Когда Мигель узнает об этом, его тошнит еще больше.
Но тогда, у самолета, из этой реплики он делает вывод, что у главы Государственного департамента Родриго Борджиа есть сын, и явно не один, если верить уточнению про старшего.

Встреча с Чезаре состоится очень скоро, вот только все раздражение Мигеля как-то тухнет после того, как Борджиа-младший уверенно пожимает ему руку. Мигель представлял его не таким. В его голове Чезаре был богатеньким избалованным мальчишкой, и подсознательно Мигель ожидал презрения и насмешки над своим внешним видом, отсутствием манер, потрепанной одеждой — да над чем угодно. Они ведь должны быть совершенно несовместимы, поскольку выросли в абсолютно разных социальных кругах. Но Чезаре смотрит внимательно и весело, в его взгляде больше дружелюбного любопытства, чем чего-то еще, и Мигель никак не может совместить реальную картинку с той, которая засела в его сознании.

В конце концов он просто кивает не то своим мыслям, не то этому «добро пожаловать», произнесенному Чезаре, и смиряется с тем, что его жизнь изменилась. Мигель знает, что назад, к прошлой жизни, дороги нет, значит, нужно попытаться выжить в тех условиях, которые заданы. Он все-таки вырос в гетто, он привык приспосабливаться.

Дружба с Чезаре Борджиа? Мигель сомневается, что из этого что-то получится, но он может быть приветливым и вежливым, почему нет.

Немного развязно, пытаясь скрыть неуверенность из-за не выбранной пока модели поведения, Мигель подходит к двери на балкон, осматривается, с некоторым удивлением понимая, что это обычная комната. Ничего, что выдавало бы тяги к богатству и роскоши, разве что техника: компьютер, валяющийся на столе мобильный, музыкальный центр, большой телевизор… Все остальное — вполне как у него самого, только сама комната больше по размеру. Но он точно так же бросает скомканные футболки поверх торшера или забывает пустые кружки на полу у кровати.

Мигель, не спросив разрешения, осторожно присаживается на краешек кровати и вопросительно смотрит на Чезаре:
— Так все-таки кто ты по национальности?
Тот задумывается, прежде чем ответить, а потом устраивается рядом. Довольно близко, на вкус Мигеля, но тот не отодвигается усилием воли. Черт, он что, всегда такой… контактный?
Чезаре тем временем все же отвечает:
— Мои относительно дальние предки прибыли на славную американскую землю из Италии, — в тоне улавливается сарказм, и Мигелю почему-то кажется, что есть какая-то пафосная семейная история, слышать которую Чезаре осточертело с самого детства. — Они владели плантациями и рабами и довольно быстро разбогатели… После войны Севера и Юга они чуть было все не потеряли, но предприимчивость кого-то из моих прапра привела к тому, что они стали промышленниками, сколотили империю, и через сколько-то поколений им захотелось большего, чем просто денег. Все эти деньги нужно было обезопасить… Так клан Борджиа вошел в политику.

Пока Чезаре говорит, Мигель внимательно изучает его, и есть что-то взрослое в том, как тот хмурит брови, как глядит в никуда, словно говорит о чем-то не очень приятном.

— И что, ты тоже станешь политиком? — интересуется Мигель, и наваждение спадает, перед ним снова ровесник, на его лице смесь скуки и интереса (весьма странное сочетание, решает он).
— Отец пророчит мне светлое будущее, — усмехается Чезаре. И молчит. Они оба молчат, потому что понятия не имеют, что сказать друг другу, как поддержать разговор.

В конце концов Мигель фыркает:
— Итальянец, значит? Как насчет того, чтобы заказать пиццу?

***

Солнце жарит, и город похож на раскаленную сковородку — в этом году лето наступило немного раньше. Чезаре терпеливо ждет, меняет несколько рубашек в день и переходит с любимых джинсов на льняные брюки, они мнутся, и это раздражает.

Мигель будто не обращает на это внимания. Он не вылезает из джинсов и мешковатых темных футболок. Он совсем уже освоился в доме, правда, больше всего ему, похоже, нравится в комнате Чезаре.

Отец снова оказался прав: с Мигелем внезапно интересно. Он немногословный и саркастично-едкий. Он вздрагивает, если подходить к нему слишком близко или внезапно дотрагиваться. Он увлекает, как какая-нибудь головоломка, и это разнообразит будни.

— Напомни, почему мы торчим здесь? — спрашивает Мигель.
Он лежит на полу, подбрасывает и ловит мяч кончиками пальцев.
— Мне уже надоело слушать, как тебя задолбал город.
Чезаре стоит под кондиционером и тяжело дышит. Хорошо.
— Мы ждем сестру, она прилетает на неделю, я соскучился, — говорит он.

Лукреция учится в закрытой школе для девочек, там учат, кажется, всему: от сервировки стола (зачем, если всегда можно нанять специалиста) до игры на музыкальных инструментах, а еще трем иностранным. Теперь они нечасто видятся — Чезаре исправно летает в дни, когда разрешено посещение. Лукреция в Штатах задерживается ненадолго, лето она обычно проводит с матерью, в этот раз они летят в Японию (японский дается сестренке хуже прочих, и ей нужна практика). Чезаре скучает по ней, как ни по кому. Регулярные телефонные звонки заставляют скучать только сильнее. Лукреция устает и иногда засыпает посреди разговора. Тогда Чезаре не кладет трубку, слушает, как она тихо дышит, и пытается представить, какой она будет, когда они увидятся.

Несколько раз он пытался набиться в компанию матери и сестре. Он не очень-то любит путешествия, но если вместе с Лукрецией, почему нет?
— Милый, — говорит мама, поправляя прическу перед большим трюмо, — твоей сестре пора бывать в обществе и общаться с молодыми людьми. Но когда ты рядом, это же совершенно невозможно.
Чезаре вопросительно смотрит исподлобья. Мама смеется, она все же очень красивая.
— Дорогой, ты не видел, как ты выглядишь, когда к Лукреции кто-то пытается подойти. Ты же готов живьем съесть каждого, кто только подумает о ней недостаточно хорошо, — она встает, подходит к нему и треплет по щеке. — Я очень рада, что вы так любите друг друга. Но поедем мы все-таки без тебя.

— А что насчет твоего брата? — напоминает о себе Мигель.
— Проводит лето в Испании, у родни матери. Он у нас непредсказуемый, и отец отсылает его уже который год подальше от журналистов.
— А ты у него, значит, любимчик?
— Я просто не доставляю проблем. Мне всего лишь скучно, но от скуки я не сбегаю от охраны, не напиваюсь и не накуриваюсь.
— Что, ни разу? — мяч замирает, и Мигель смотрит даже с любопытством. — И никогда не хотелось?
— Хотелось, — почему-то признается Чезаре. — Но я уже взрослый. И откалывать что-то такое… Если поймают, буду на первых страницах, а мне нужно думать о семье.
— Какой ты, оказывается, правильный мальчик, Чезаре Борджиа, — тянет Мигель. — Что, и травку никогда не курил?
Чезаре чуть не краснеет и качает головой.
— Я достану, если хочешь.
Чезаре хочется промолчать, но Мигель испытующе смотрит и явно ждет ответа.
— Хочу, — говорит Чезаре. — Достань.

Мигель действительно достает. Проходит несколько дней, но Чезаре об этом и думать забыл. Мозги спекаются от солнца, а еще — от радостной новости, которую отец сообщает лично. Чезаре идет на день рождения сына президента. Это не обсуждается. Чезаре вне себя, ему уже не пять лет, когда родители тащили на праздник какого-то незнакомого карапуза, просто потому что им так хотелось. И если он со всех сторон слышит о том, какой он взрослый, может, он хоть что-то решит сам?
— Конечно, — отвечает отец. — Я надеялся, что ты сам подберешь костюм.
Он откидывается на кресле и забавляется яростью сына.
— Хорошо, — отвечает Чезаре, надеясь, что попадает в тон. — Я тогда возьму с собой Мигеля. Ты же отдал его мне, чтобы не было скучно.
Отец внезапно соглашается:
— Только не в этой его футболке. Он не должен тебя опозорить.

Они примерно одного роста, фигуры тоже похожи, подобрать рубашку и брюки не составит труда. И ботинки, хотя, если возникнут сложности, всегда можно покопаться в обуви Хуана.

— Мигель, сегодня мы едем развлекаться, — сообщает Чезаре, распахивая дверь своей комнаты.
Мигель сидит на полу, оперевшись спиной на кровать.
— Я хотел предложить тебе развлечься здесь, — говорит он. — Помнишь, ты просил, чтобы я достал кое-что?
— Я не просил, — хмурится Чезаре.
— Просил. И я достал, — Мигель почти улыбается.
Это чертовски соблазнительно, но вечером он должен быть в форме.
— А еще принес бутылку нормального пива, а не той пафосной бурды, которую вы пьете. Хочешь?
Чезаре задумывается на минуту, а потом кивает на балкон:
— Пошли, а то здесь вонять будет.
— Какой ты сообразительный, — усмехается Мигель, плавно поднимаясь на ноги.

Они сидят на нагретой плитке среди кадок с какими-то цветами. За спиной — обжигающе горячая решетка, в голове легко и пусто.
Мигель отказывается курить, а Чезаре не знает, от чего его ведет больше: от кислого теплого пива или сладковатого дыма. Пиво Мигель, впрочем, пьет, они передают бутылку из рук в руки, по стеклу идут яркие радостные солнечные блики.
В какой-то момент пить больше не хочется, чуть кружится голова, Чезаре немного поворачивается — теперь он спиной опирается на Мигеля, чувствовать чужое тепло приятно даже в эту жару.

— Знаешь, — немного пьяно, совершенно расфокусированно смотрит Чезаре куда-то вверх, в синее безоблачное небо, — с тобой прикольно. Я рад, что ты появился.

Мигель что-то неразборчиво бурчит и отодвигается. Наверное, из-за жары, думает Чезаре, но это все равно несколько обидно. Приятно чувствовать, что ты с кем-то близок. Он никогда не был близок с отцом и нечасто видел свою мать, и по-настоящему Чезаре любит только Лукрецию, ее он обожает, все остальные члены семьи вызывают сдержанную теплоту и чувство долга.

С Мигелем по-другому. С ним весело и легко, несмотря на некоторую закрытость, он интригует, он совершенно не такой, как Чезаре, но в то же время очень на него похож.

Чезаре снова придвигается ближе, совершенно бездумно, и Мигель на этот раз не отстраняется.

***

Есть люди, не способные держать дистанцию. То, что Чезаре тоже такой, Мигель понял сразу. Но он понятия не имел, что в конечном счете это станет практически невозможно выносить.

Чезаре стройный, изящный, но от того, сколько в нем энергии, кажется, будто он занимает раз в пять больше места, чем на самом деле, он попросту везде, и из-за этого становится сложно дышать.

«О, Господи Боже, пресвятая Дева Мария, за что мне это?» — думает добропорядочный католик Мигель Корелья, глядя на Чезаре в светлых брюках и светлой же рубашке, чувствуя, как ладонь Чезаре снова касается его плеча, ощущая чужое бедро своим…
«Помоги мне, Боже», — думает Мигель, когда слегка пьяный и обкуренный Чезаре прижимается к нему спиной и говорит глупости.

«Зато я не рад», — бормочет Мигель и отодвигается, потому что кожа горит даже под футболкой, и проклятая жара здесь не при чем. Чезаре вряд ли его слышит. Он сейчас погружен в себя и свои переживания. Мигель уже не уверен, что приобщить его к некоторым запретным развлечениям — хорошая идея. Это должно было быть весело, но пока сам Мигель следит, чтобы Чезаре не наделал глупостей, градус веселья существенно снижается.

То, что Чезаре даже не осознает, как провокационны его действия, совершенно сводит с ума.

Как-то у них зашел разговор про опыт в сексуальных делах, и Чезаре с легкой усмешкой рассказывал о девушках из высокопоставленных семей, которых он зажимал в туалетах на очередном светском рауте. Это звучало весьма высокомерно, словно он казался себе невероятно искушенным. Мигель молчал, не распространяясь, что его опыт куда более обширен и включает в себя не столько девушек, сколько других парней.

Он до сих пор не говорит об этом. Потому что не знает, как Чезаре отреагирует. Потому что, кажется, все уже для себя решил.
Когда Чезаре на днях показал ему фотографию сестры, он предупредил:
— Смотри, Мигель, не позволяй себе с ней лишнего.
Но Лукреция, прекрасная, светловолосая и стройная, не вызвала в Мигеле ровным счетом никак чувств. Он пожал плечами и сказал:
— Она очень красивая, — потому что это было данью вежливости, и потому что Чезаре тут же заулыбался.

Мигелю нравится его улыбка, и совершенно выводят из себя прикосновения. Но когда Чезаре вновь прислоняется к нему, отстраняться не хочется.

— Ты не такой богатенький засранец, как я думал, — в итоге роняет Мигель, словно это может разрядить обстановку. Чезаре и правда смеется, искренне, запрокинув голову, а потом — святой Иисусе! — поворачивается так, чтобы обнять Мигеля за плечи.
— Лучший комплимент, который я когда-либо слышал, — фыркает он, и Мигель, не сдержавшись, тоже улыбается, а потом осторожно освобождается из-под руки. Не очень похоже, чтобы Чезаре отпустило. То ли он все-таки просчитался с дозой, то ли это сочетание с пивом дало такой эффект, но Борджиа выглядит обдолбанным и до неприличия счастливым. Будто с его плеч только что рухнула гора.

Мигель вздыхает и поднимается на ноги, протягивает Чезаре руку.
— Ты говорил, что нас ждут и другие развлечения. Кажется, самое время к ним приготовиться.
«Интересно, заметит ли папа, что его сын слегка под кайфом», — озабоченно думает Мигель, заранее планируя, каким образом можно будет прикрыть Чезаре. Тот все еще улыбается, когда они возвращаются в комнату.

И уже после Мигель понимает, что это было плохой идеей. Чезаре открывает шкаф и кидает ему какое-то шмотье. Рубашка и брюки, светлые, дорогие — с мамину зарплату в несколько месяцев. Когда Мигель поднимает глаза, Чезаре уже лежит на диване, расслабленно вытянувшись:
— Раздевайся, — и ухмыляется так, будто понимает, о чем думает Мигель. — Мне нужно ехать на дурацкий день рождения, ты поедешь со мной. Я очень люблю твои футболку и джинсы, но хочу, чтобы ты там произвел впечатление.

Мигель роняет тряпки на пол, снимает футболку, она отправляется туда же. Ему не привыкать раздеваться, когда на него смотрят, но раздеваться, когда на тебя смотрят вот так, чтобы потом снова одеться… Мигель усмехается своим мыслям и берется за болт на джинсах.
— О, а ты накачанный, — кажется, Чезаре просто не может замолчать и уже комментирует все, что видит. — Готов поспорить, девчонки от тебя тащились. Признавайся, у тебя остался кто-то там, в гетто?

Мигель не выдерживает, он отходит, отворачиваясь, быстро отпинывает джинсы в угол и натягивает брюки. Они замечательно свободны, но Мигель все равно думает о чем-то постороннем: о том, как блевал, когда впервые напился, как его поймали уроды из соседнего квартала, с тех пор у него осталась пара шрамов на спине.
— Ого, что это у тебя? — кровать жалобно всхлипывает, и Чезаре снова оказывается рядом, прикасается к рубцам на спине, проводит по самому длинному влажными пальцами.
Мигель тянется за рубашкой, пуговиц много, они слишком мелкие, руки почему-то дрожат:
— Приходилось часто драться, не всегда один на один.
Он понимает, что звучит это по-дурацки пафосно, но пояснять не хочется.
— Повернись, — требует Чезаре, и Мигель подчиняется.

Он старательно не думает последние дни о том, что он домашний любимец, что-то вроде большой собаки или кого-то поэкзотичнее, которого подарили богатому капризному мальчику. Это раздражает, но Мигель подчиняется.
— Тебе идут рубашки, — говорит Чезаре, застегивая эти гребаные пуговицы.
Мигель быстро перестает помогать и просто стоит, не шевелясь, иначе они сталкиваются руками, задевают друг друга пальцами, а ощущений и так слишком много.
— Обалдеть. Никогда никому не застегивал рубашки. О! Мы же забыли про галстук.
Чезаре снова отчаливает к шкафу, Мигель закатывает глаза.
— На первый раз подойдет серый, ты же ничего не имеешь против серого?
Мигель имеет много всего против любого галстука, но спорить сейчас с Чезаре, кажется, бессмысленно.
— Это обязательно? — морщится он скорее для собственного успокоения.
— Конечно. Говорю же, я хочу, чтобы они все там в осадок выпали. Слушай, а ты, наверное, и галстуки не умеешь завязывать? Стой смирно.

В кои-то веки он предупреждает, прежде чем подойти. Мигель смотрит в сторону, пока Чезаре поднимает воротник рубашки, перекидывает галстук через шею и чуть тянет на себя. Он недолго с ним возится:
— Черт, с галстуками все еще хуже, но ничего.
Чезаре обходит его, становится сзади, медлит и потом прижимается к спине. Мигель задерживает дыхание, потому что это уже совершенно невозможно — руки Чезаре, дыхание Чезаре, тепло тела Чезаре.
— А ты, оказывается, умеешь краснеть, — Чезаре тихо смеется рядом с ухом и задевает прохладной тканью подбородок. — Не очень туго?
— Нет, все отлично, — Мигель отстраняется, отходит на противоположный конец комнаты. — Спасибо.

***

Когда Чезаре просыпается на следующее утро, в голову приходят сразу две мысли: он сдохнет, если сейчас не выпьет хотя бы пару стаканов холодной воды, и он никогда больше не будет курить. Вчера ему казалось, что все под контролем, он помнит легкое разочарование: ну немного кружится голова, в теле приятная расслабленность, слегка покалывает кончики пальцев и вены на запястьях, от этого хочется смеяться — никакого особенного эффекта, о котором он слышал. Он прекрасно осознает свои поступки.

Осознавал, как же. Чезаре зарывается головой в подушку — стыдно и черт его знает, как сейчас общаться с Мигелем. Воспоминания собираются, как витраж из кусочков стекла. Он помнит, что вчера, когда он почти лежал на Мигеле, запрокинув голову на плечо, ему приспичило проверить свои наблюдения. Чезаре видел, как на Мигеля смотрят девушки, и видел, что Мигель смотрит не на них, а словно мимо. Он оставался отстраненно вежливым и, когда, как ему казалось, никто не видел, бросал взгляды на нового молодого садовника.
Что ж, Чезаре проверил, и, кажется, он был прав, но зачем нужно было это представление? Что оно меняет? Придется сегодня делать вид, что вчера его слишком развезло. Нельзя сказать, что это не было правдой.

…Когда они приезжают на день рождения — белый шатер за городом, огромная охраняемая территория, барбекю, участок для пейнт-бола, веселый щебет девочек из приличных семей, — их встречает сам Роберт, демонстрируя превосходную работу стоматолога и личного фитнес-тренера.
— Какой ты официальный, Чезаре, — смеется он, его футболка подчеркивает все мышцы. — О, ты не один сегодня, — голос становится заинтересованным, в конце концов, всем им скучно, они знают друг друга слишком давно, никакого разнообразия, и хочется свежей крови.

— Знакомьтесь: Роберт, виновник торжества; Мигель. Он мой, — и в принципе это законченное высказывание, но Чезаре продолжает, — друг.
Мигель, слегка улыбаясь, жмет протянутую руку и глядит прямо в глаза. Чезаре видит, как Мигель задумчиво смотрит на задницу повернувшегося к ним Роберта, и хлопает его по плечу:
— Развлекайся.
Тот вопросительно смотрит, но рядом уже оказывается Алисия, она пьет (наверняка на голодный желудок, ее быстро развезет, жаль, Мигелю это безразлично) и заинтересованно тянет гласные:
— О, ты кто? Я Алисия.

Чезаре уходит с Робертом. Он догоняется мартини, затем ромом, затем, кажется, все пили шампанское — общий тост за именинника. После этого он не рискует играть в гольф, вроде бы он кочует от группы к группе. Он совсем ничего не помнит: ни с кем говорил, ни о чем, он просто в какой-то момент приходит в себя, лежа на траве за какими-то кустами. Печет солнце, хочется спать, а может, он и уснул — Чезаре не знает, сколько времени он тут и что делал до этого.
— Я думаю, ты уже навеселился, — если запрокинуть голову, можно увидеть Мигеля. Вид у него отвратительно трезвый.
— Слушай, встань левее, еще левее, еще, во, так отлично, — Чезаре наконец перестает щуриться от солнца, на лицо падает тень. — Все играют в пейнт-бол?
— Все играют в пейнт-бол.
— А ты меня как нашел?
Мигель усмехается и протягивает руку:
— Предлагаю свалить отсюда, пока о тебе забыли.
Чезаре почему-то соглашается.

Ноги не то чтобы не держат, но с координацией есть небольшие проблемы, поэтому Чезаре бездумно и как-то автоматически облокачивается на Мигеля. Тот, кажется, вздыхает, но поддерживает его под локоть. Они как-то почти крадучись покидают вечеринку, и Чезаре внезапно находит это чертовски смешным:
— Мы словно сбегаем с места преступления, — бормочет он, язык ужасно тяжелый, им сложно ворочать во рту. — Или нет. Мы как парочка, которая ищет укромное место, чтобы уединиться… — а вот тут языку бы лучше быть совсем неподъемным.
— Представляю, как ты будешь жалеть, что ляпнул такое, — с отчетливо слышным в голосе злорадством отзывается Мигель. — Если ты вдруг забудешь, я обязательно напомню.

Они доходят до парковки, и Мигель почти тащит Чезаре на себе. Вдруг он останавливается и слегка встряхивает его, словно пытаясь привести в чувство:
— Я полагаю, нам нужно вызвать твоего водителя?
Чезаре фокусируется на голосе, потом слова все-таки достигают мозга, и он кивает, принимаясь шарить руками по одежде. В каком-то из карманов точно должен быть телефон, но Чезаре не может найти даже сами карманы.

— Дай я, — нетерпеливо выдыхает Мигель, которому явно надоедает стоять и смотреть на бестолковые попытки. Он очень быстро, как-то прямо… профессионально обшаривает сначала пиджак Чезаре, отмечая сочно-зеленые следы от травы (вряд ли здесь поможет химчистка, костюм можно выбрасывать), потом переходит к брюкам, и в заднем кармане обнаруживается искомое.

Чезаре не двигается и едва дышит, он почти не ощущает чужие ладони, прикосновения быстрые и еле уловимые, целенаправленные, но все равно становится жарко и почти стыдно. Ничего такого не происходит, но вспоминаются собственные выкрутасы парой часов раньше, то, как он дышал Мигелю в шею, как застегивал чертовы пуговицы и завязывал галстук…

Чезаре сглатывает и не сразу понимает, что Мигель смотрит на него выжидательно. Да, верно, он задал вопрос и теперь ждет ответа. Понять бы еще, что именно он спросил.
— Номер, Чезаре. Нужный номер, — терпеливо повторяет Мигель, словно сжалившись, и Чезаре отвечает:
— Алан. Второй в списке контактов.
Мигель кивает и совершенно невозмутимо делает нужный звонок, будто у него у самого всю жизнь был личный водитель. Пожалуй, именно эта черта нравится Чезаре больше всего: Мигель прекрасно понимает, кто он и каково его место в этом чокнутом мире, но умеет брать то, что способна дать жизнь и приспосабливается к любым обстоятельствам.

Мысль слишком длинная для уставшего пьяного школьника, и Чезаре обещает себе, что подумает об этом когда-нибудь потом. Когда протрезвеет.
То, как он оказывается в машине, а затем в своей комнате, Чезаре не помнит совершенно, словно в какой-то момент кто-то взял и выключил некий тумблер. Но он просыпается в своей кровати, раздетый (слава Богу, он ненавидит спать в одежде) и укрытый тонкой простыней, даже часы аккуратно лежат на прикроватном столике.

— Нет, правда, — думает Чезаре, и даже от этого слабого умственного усилия голова взрывается болью. — Больше никогда. Никакой травы.
И, по-хорошему, никакого Мигеля, потому что видеть его после вчерашнего действительно будет неловко. И потом, до появления этого типа в его жизни Чезаре не ввязывался в подобные авантюры: не обдалбывался не понять чем, не пытался потопить странные мысли в таком количестве алкоголя, не думал о чужих и совершенно не женских горячих прикосновениях.

Чезаре со стоном утыкается лицом в подушку. Пожалуй, остаться на месте и сдохнуть от жажды — не самый плохой выход. И вполне гуманный.

***

Мигель завтракает на кухне, а не в столовой, как бывает, если они едят вместе с Чезаре. Иногда он пытается определить свой статус в этом доме. Сын прислуги, с одной стороны, и частенько Мигель помогает матери в ее работе, но еще чаще он тусуется с Чезаре. В его комнате даже есть комп, скоростной Интернет и последние видеоигры — решение Родриго Борджиа.
— Теперь ты можешь сам почитать о правилах приличия, — объяснял он необходимость Интернета. — А игры… Чезаре их любит.
Кажется, все же прямая обязанность Мигеля — развлекать хозяйского сына. И то, что при этом они оба неплохо проводит время, всего лишь немыслимая удача, не более.

Он как раз допивает кофе, когда в кухне появляется встрепанный, кое-как одетый Чезаре. Кажется, он даже не был в душе. Мигель откидывается на стуле, скрестив руки на груди, и с тенью ехидства смотрит, как Борджиа, хрипло буркнув «Воды!», залпом выпивает извлеченную из холодильника бутылку.

— Полегчало? — почти заботливо интересуется Мигель. — Если совсем хреново, могу предложить анальгетик.
— Да пошел ты, — беззлобно огрызается Чезаре и падает на соседний стул, прячет лицо в скрещенных на столе руках, и из-за этого его голос становится глухим и неразборчивым. — Больше никогда.
— Неужели настолько не понравилось? — Мигель чуть улыбается, встает, чтобы отправить посуду в посудомоечную машину.

Чезаре молчит какое-то время, словно что-то для себя решая.

— Было неплохо, — признает он в итоге, поднимая голову и как-то странно поглядывая на Мигеля. — Но мне больше нравится, когда я себя контролирую.
— А что, вчера это было не так? — легко отзывается Мигель, но за этой легкостью кроется… многое.

Он вспоминает, как Чезаре вчера умудрился практически вывести его из себя, спровоцировать. И ведь он, по большей части, делал это абсолютно намеренно. Ну, и еще он просто был собой, что тоже не облегчало Мигелю участь. Пожалуй, он еще никогда не был так близок к тому, чтобы сорваться. Но — все-таки нет, удержал себя в руках. И решил, что ему срочно нужно найти кого-нибудь. Иначе он просто поедет крышей от недотраха.

И сейчас Мигель не собирается обсуждать то, что было вчера. Очевидно, Чезаре просто заигрался, значит, не нужно обращать внимания на его провокации. Так будет лучше для всех. И если Чезаре сейчас так мучительно обдумывает, как быть и что сказать, то зря. Поэтому Мигель спокойно предоставляет ему возможность сделать вид, что ничего не было, надеясь, что Борджиа ухватится за эту возможность.

— Кажется, я дал необоснованные надежды паре девчонок на вечеринке, — в итоге произносит Чезаре с немного вымученной улыбке. «Хороший мальчик, — думает Мигель. — Выбрал правильно. Просто не будем об этом вспоминать». Хотя на самом деле ему безумно хочется исполнить собственное обещание и напомнить про вчерашнюю фразу Чезаре. Про парочку, желающую уединиться. Это было смешно еще и потому, что походило на правду: сколько раз Мигель вот так цеплял кого-нибудь в клубе, чтобы быстро перепихнуться в подворотне? О, это явно не вариант для богатенького сына госсекретаря, привыкшего к самому лучшему. Тут исключительно шелковые простыни и кровать с балдахином. Дальше в описании интерьера фантазия Мигеля бунтует, зато очень отчетливо представляется Чезаре, раскинувшийся на постели, обнаженный, поглядывающий из-под полуопущенных ресниц, закусывающий губу…

Черт возьми. Ему действительно срочно нужно потрахаться. У Мигеля никого не было с того момента, как они переехали сюда.

— Думаю, они смогут это пережить, — после несколько затянувшейся паузы хмыкает он. — Приготовить тебе завтрак? — он не знает, почему эти слова слетают с губ. Это происходит само собой.
Чезаре смотрит благодарно:
— Умираю с голода. Только сперва я все же схожу в душ.

Мигель кивает и отворачивается к холодильнику, но еще какое-то время чувствует спиной слишком пристальный взгляд.

***

Чезаре поднимается в душ, пытаясь решить — помнит Мигель или нет. У него всегда такой вид, будто он все помнит, понимает все намеки и иногда — из-за какого-то извращенного гуманизма — прикидывается чуть ли не дурачком. Разве могут быть претензии к простому парню с улицы?

К моменту, когда Чезаре вытирает волосы, он почти на все сто уверен, что Мигель ничего не забыл и однажды — в самый неподходящий момент — все ему припомнит. Как он вчера сказал? «Если ты вдруг забудешь, я обязательно напомню»? Чезаре не уверен в точности формулировки, но взгляд у Мигеля в тот момент был очень неприятный и резкий, внимательный такой взгляд.

На кухне приятно пахнет. Чезаре даже думать не хочет, почему она пустует. Он вообще не помнит, когда в последний раз ел что-то, приготовленное не Роуз; эту старую негритянку — вслух, конечно, Чезаре ни разу так ее не назвал, это попахивало бы скандалом на почве расизма — он помнит с детства. Лукреция как-то пыталась поджарить яичницу. И это был ад. При всей любви к сестре, проглотить нельзя было ни кусочка. Они пытались скормить это собакам — те, понюхав, с оскорбленным видом отошли, даже не притронувшись.

Мигель двигается так ловко и быстро, что Чезаре не может удержаться:
— Слушай, ты вчера не пил?
Мигель снова усмехается:
— Мне казалось, ты все помнишь, нет?
Чезаре уверен, что не покраснел.

Он точно помнит Мигеля с бокалом в руке. С бокалом шампанского и со стаканом рома. Кажется, они во что-то играли. Чезаре помнит, как Алисия тянет:
— Ну Мигель, милый, мы же договаривались, глоток должен быть большим, — и подталкивает стакан к его рту.
Мигель улыбается и пьет. Алисия смеется, льнет к нему и что-то шепчет на ухо. Чезаре отходит к другой группе ребят — Мигель неплохо социализировался, и помощь ему не нужна.

Мигель ставит тарелку с яичницей. На вид — вполне безопасна, даже аппетитна. Чезаре все равно принюхивается и ворошит ее вилкой. Мигель фыркает:
— Думаешь, я решил, что ты помнишь слишком многое, и решил тебя прикончить? Расслабься, я бы выбрал другой способ.
Чезаре пробует и вопросительно мычит.
— Я бы тебя зарезал, — пожимает Мигель плечами. — Хотя это слишком явно. Не знаю. Утопил бы, подтолкнул с балкона. Хотя снова нет — балкон слишком низко, ты бы выжил.
— Одним словом, какой-то более тактильный способ? — пытается шутить Чезаре.
— Наименее подозрительный, — поправляет Мигель.

И Чезаре приходится себе напомнить, что они ровесники, друзья и просто шутят за завтраком.

Весь день проходит странно — после завтрака Мигель говорит, что должен помочь матери, и Чезаре кивает почти с облегчением. Они вроде бы ведут себя так, словно ничего не было. Но Мигель слишком явно дает понять, что это просто жест доброй воли. С таким же успехом он мог бы сказать: «Вчера ты сказал, мы друзья. Окей, считай это проявлением дружбы — ты ведь не хотел, чтобы я что-то помнил». А еще Чезаре теперь напрягается, когда Мигель оказывается рядом. Наверное, все дело в личном пространстве — вчера они слишком о нем забыли. Наверное, со временем это пройдет.

А наутро приезжает Лукреция. Чезаре кажется, что она ему снится, легкая и солнечная, когда он чувствует, как рядом кто-то садится. Этот кто-то тихо смеется, еле заметно пахнет чем-то цветочно-сладким, наклоняется, мажет волосами по щеке и целует.

Он, толком не проснувшись, уже улыбается, тянется к ней, опрокидывает на кровать и наваливается сверху. Лукреция, не смущаясь, хохочет. Она такая же хорошенькая, уже не девочка, все больше девушка. Белая кожа, трогательные ямочки на щеках, вьющиеся волосы и светло-серые глаза.
— Ты тяжелый, слезь, — она бьет его по руке, но ничуть не выглядит недовольной.
— Я так рад тебя видеть, — говорит Чезаре и целует влажный высокий лоб.
Он ложится рядом, обнимая и притягивая к себе:
— Не ждал тебя так рано.
— Получилось приехать раньше, — она проводит пальцем по его лбу. — Ну, не хмурься, а то я еще подумаю, что ты не рад меня видеть.
— Дурочка, — хмыкает Чезаре и удобнее устраивается у нее на плече, чувствуя, как она перебирает его волосы.

Это те мгновения, которых Чезаре больше всего боится и больше всего ждет. Всегда страшно встречаться после долгой разлуки — не знаешь, как оно будет. А вдруг они оба слишком изменились? Вдруг исчезнет то, что их связывало? Вдруг приедет красивая, но совсем чужая девушка с лицом Лукреции? Которая будет недоуменно смотреть при попытке прикоснуться, перестанет громко смеяться, станет чопорной, жеманной и пресной, как большинство обеспеченных дочек высокопоставленных отцов? Лукреция всегда возвращается собой. С каждым разом она старше и красивее, но это она.

Чезаре не может сказать, сколько времени они лежат. Лукреция рассказывает о школе, одноклассницах и далеко идущих планах отца — он уже несколько раз намекал о том, что ее мужем станет только итальянец. Чезаре то смеется, то хмурится — какие разговоры о замужестве? Лукреция совсем еще ребенок!

— Не отдам тебя никому, — очень серьезно заявляет Чезаре, прижимаясь губами к ее виску. — Никто не полюбит тебя так сильно, как ты того заслуживаешь.
Лукреция тихо смеется и прижимается ближе.
— Кроме тебя? — ее взгляд становится таким же серьезным, как и у брата.
— Кроме меня, — согласно кивает он, а потом щекочет ее, и момент, ставший слишком пронзительным и откровенным, проходит.

***

Когда Мигель заходит к Чезаре — между ними ведь ничего не произошло? — он слышит что-то странное еще перед дверью. Он входит и не знает, что делать. На кровати двое. Мигель видит, как Чезаре навалился на какую-то девушку. Он сразу замечает слишком много деталей: крепкую спину Чезаре, штаны с низкой посадкой и пошлые ямочки по пояснице; разметавшиеся по простыне светлые волосы, тонкие кисти, которые Чезаре удерживает одной рукой, желто-белое платье, сбившееся на бедрах, крупную ладонь Чезаре у нее под грудью. Их лица так близко, что почти соприкасаются.
Девушка смеется и невнятно стонет:
— Чезаре, прекрати! У тебя изо рта пахнет! Иди чистить зубы!

Мигель неосознанно хмурится. Он не видит лица девушки, но уже знает почти наверняка — это Лукреция.
— А Чезаре не очень рвется по утрам в душ, — он опирается спиной на дверной косяк и не удерживается от двусмысленного комментария.

Смех резко обрывается, а Чезаре, раскрасневшийся, с прилипшими к вискам прядями, бросает на него взгляд через плечо. Мигель старательно не смотрит в ответ.
— Привет, — говорит тот и громко целует Лукрецию в щеку, рядом с уголком губ.
Она удивлена и смущена — больше не вырывается, не пытается поправить платье и не просит Чезаре слезть. Он догадывается сам.
— Знакомьтесь. Лукреция, моя сестра, Мигель, мой друг, — Чезаре встает сам и помогает подняться сестре.

Мигель изучает помятое платье с причудливым сложным рисунком. Лукреция неправильно трактует взгляд и заливается румянцем:
— Рада познакомиться, — она делает шаг, выступая из-за спины брата и протягивает руку.
Мигель несильно жмет ее ладонь.

Чезаре обнимает Лукрецию за шею, он стоит совсем близко к ней. Они не похожи — сестра белая, с холодными серыми глазами, у Чезаре смуглая кожа с будто въевшимся легким загаром и глаза — как травяной мамин чай.
Мигель понимает, почему их мать не любит вывозить их куда-то вместе. Они выглядят как любовники. Они ведут себя как любовники — будто тела друг друга давно изучены, и Чезаре выглядит решительнее и мужественнее, будто готов защитить сестру от любой, даже воображаемой, опасности.

Неловкую паузу нарушает Лукреция:
— Я оставлю вас, — она непринужденно улыбается и слегка поворачивает голову, — отпусти, ты мне шею сейчас сломаешь. Ну?
Чезаре медлит, снова целует сестру и убирает руку.
Мигель сторонится, пропуская Лукрецию, она движется свободно и плавно, у нее тонкие деликатные духи, она разрумянившаяся, свежая, идеальная. Мигель смотрит ей вслед, надеясь, что Чезаре догадается надеть рубашку.

Тот или читает мысли, или просто чувствует себя неуютно под взглядом Мигеля, но действительно одевается. Между ними повисает странная тишина.
— В жизни твоя сестра еще красивее, чем на фото, — говорит Мигель только для того, чтобы что-нибудь сказать.
— Да, — Чезаре отстраненно кивает, механически застегивая пуговицы. — Да, она прекрасна.
Мигель слегка качает головой. Очевидно, что он увлечен собственной сестрой, это так бросается в глаза, что находиться рядом с ними обоими почти неловко. Мигель не может понять, какие чувства это у него вызывает. Нет ни отвращения, ни ужаса, которые он по идее должен испытывать, думая о том, что брат влюблен в родную сестру, а та, кажется, отвечает взаимностью. Зато есть легкий, но болезненный укол чего-то, похожего на ревность. Или зависть. Чезаре никогда не посмотрит на него с таким же отчетливым желанием во взгляде, Мигель это знает наверняка. От этого становится грустно.

— Какие планы на день? — тем временем интересуется Чезаре. Мигель слегка пожимает плечами.
— Ничего особенного. Если ты пойдешь гулять с сестрой, я найду, чем себя занять.
«Поиграю в видеоигры. Помогу матери. Посмотрю порно. Что угодно, чтобы выкинуть из головы картинку, как ты прижимаешь ее к кровати».
— Зачем что-то придумывать? С нами будет весело, Лукреция умеет создавать атмосферу праздника, — искренняя нежность в голосе Чезаре обескураживает. И Мигель не знает, почему в итоге соглашается.

Сперва они отправляются пообедать в ресторан, выбранный Лукрецией. С виду он не кажется слишком уж вычурным или пафосным, наоборот, весьма уютное тихое место. Зато там, по ее мнению, потрясающая кухня. По мнению Мигеля, цены тоже потрясают воображение, но он в общем-то готов мириться с этим, пока за все платят Борджиа. Не то чтобы ему нравилось чувствовать себя на содержании, но…

Лукреция ослепительно красива и непринужденно поддерживает разговор, говорит о каких-то общих вещах, вовлекая в беседу и Мигеля. Он не замечает, как начинает отвечать и улыбаться ей. Но, конечно, основное его внимание направлено на Чезаре. Тот же глаз не сводит с сестры, и Мигель удивлен, зачем его вообще взяли с собой.

— Ты теперь в выпускном классе, — улыбается Лукреция, слизывая мороженое с ложечки. — Какие у тебя планы на этот год?
Чезаре пожимает плечами:
— Как всегда. Стараться не расстраивать отца, — если в его голосе и слышится сарказм, то самую малость.
— Как скучно, — она склоняет голову к плечу, и непослушный светлый локон падает на лицо. Чезаре отводит его в сторону, а Мигель подавляет желание закрыть глаза, отвернуться или вовсе выйти отсюда.

— Мигель будет учиться с тобой? — спрашивает вдруг Лукреция.
— Что? Не знаю, не думал об этом, а отец ничего не говорил, — Чезаре задумчиво смотрит сперва на нее, потом переводит взгляд на Мигеля. — Ты же тоже должен в этом году заканчивать. Значит, наверное, пойдешь в мой класс.

Мигель слегка пожимает плечами. Что он должен сказать? Что толком не учился все предыдущие годы, потому что зарабатывал на жизнь? И вряд ли программа выпускного класса будет чем-то, с чем он сможет справиться? Или, возможно, следует сказать: «О, мне не терпится оказаться в компании богатеньких мальчиков и девочек, чтобы стать всеобщим посмешищем»? Видимо, какие-то из этих мыслей отражаются на его лице, потому что Лукреция вдруг звонко смеется и очень проницательно на него смотрит:

— Не переживай, Мигель, Чезаре ходит в обычную школу, общественную. Никаких мажоров, приезжающих на уроки в машине с водителем… кроме одного, — кивок в сторону брата, который в ответ шутливо и очень нежно пихает ее локтем.
— Папа считает, что это хорошо для имиджа, — в голосе Чезаре отчетливо послышалась досада. — То, что его старший сын учится в простой школе. «Я такой же, как вы», — передразнивает он, наверное, какой-то из рекламных слоганов прошлых кампаний. — Мне на самом деле все равно, где учиться, я никогда не рвался в какой-нибудь закрытый пансион или типа того. Но…

«Мне неприятно быть очередной картой, которую отец разыгрывает на пути к власти», — переводит Мигель. Чезаре тем временем продолжает:
— И не то чтобы мне было легко с кем-то подружиться. Это удивительно, как мои одноклассники шарахаются от меня. До сих пор. Будто из-за угла тут же выскочит кто-то из службы безопасности и уложит их лицом в пол.

Мигель отлично понимает, что эта искренность вызвана присутствием Лукреции, которая сейчас легко гладит руку брата, лежащую на столе. Но он сам вряд ли рассказал о чем-то подобном, а вот Чезаре поделился своими проблемами, и это не кажется слабостью, совсем наоборот. Мигель чуть улыбается Чезаре, и тот впервые с момента приезда Лукреции тепло и искренне улыбается в ответ.

— Думаю, в этом году мне будет веселее, если Мигель действительно составит мне компанию, — Чезаре допивает свой чай и всем видом показывает, что разговор на эту тему окончен.

***

Первая девушка Чезаре (формально она была первой, но никогда — его девушкой) сказала, когда он спросил ее номер телефона:
— Одна из самых больших ошибок людей в том, что они не умеют вовремя уходить. Они цепляются за время, которое ушло, за то, что уже кончилось. Тебе было хорошо. Мне было любопытно. Зачем это продолжать? Чтобы мы надоели друг другу? Лучшие воспоминания — о событиях, которые не имеют продолжения. Люди почему-то этого не понимают. Чем реже встречи, тем ярче воспоминания.
Она ловко застегнула молнию на платье, поправила волосы, мягко и коротко прижалась к его губам.
Он видел ее еще несколько раз. Дважды они спали.

Черт его знает, почему Чезаре об этом вспомнил сейчас. Они сидели втроем в ресторане, который выбрала Лукреция, говорили о том, что она находила интересным, Чезаре смотрел на нее, поправлял ей волосы, улыбался ей — и не мог представить, чтобы ее внезапно оказалось слишком много, чтобы он устал от нее или что-то в этом духе.

— Что? — Лукреция обрывает себя на полуслове и смотрит на брата. — Ты на меня так смотришь. Что-то не так?
Она мягко улыбается, губы немного потемнели от сока ягод, волосы свободно лежат по плечам. Она рассказывала что-то веселое, смеялась и теперь часто дышит, слегка приоткрыв рот. Она такая живая и настоящая. Он накрывает ладонью ее руку, маленькую и теплую. Завтра Лукреция уезжает — так решила мама.
И нет ничего, что Чезаре мог бы сделать: это не изменить.

Он почти забывает, что они не одни, не вдвоем, что вот так сидеть рядом, держаться за руки и смотреть друг на друга могут влюбленные, но не брат и сестра. И уж точно не в присутствии третьего. Лукреция спохватывается первая, улыбается Мигелю одновременно очаровательно и извиняющеся (можно подумать, что им есть, за что извиняться), а потом предлагает попросить счет и отправиться дальше.

— У меня целая программа на сегодняшний день, — многообещающий тон Лукреции и ее заговорщический вид не оставляют сомнений, что они не пойдут в музей или консерваторию, о чем вроде бы говорила мама. Чезаре усмехается, платит наличкой, оставляя щедрые чаевые, а потом они с Мигелем отправляются вслед за Лукрецией.

Оказывается, та ведет их в парк развлечений. Чезаре собирается заявить, что ему давно уже не десять лет, но сперва замечает горящие глаза сестры, а потом переводит взгляд на Мигеля… Нет, тот явно старается скрыть эмоции и казаться невозмутимым, но, кажется, он поражен. Чезаре рассеянно думает, что у мальчика из гетто вряд ли была возможность кататься на аттракционах и есть сладкую вату. И пусть Мигель ни за что в этом не признается, ему хочется пойти. Поэтому Чезаре капитулирует, позволяя сестре увести их куда-то вглубь, где слишком много людей, очень шумно и пахнет сладостями.

Спустя пару часов они, кажется, обходят весь парк. Проходя мимо тира, Лукреция делает умоляющие глаза, и Мигель, вызвавшийся попробовать, неожиданно выигрывает для нее огромного плюшевого медведя. Она тут же спихивает его Чезаре и мчится покупать какое-то очень особенное мороженое, а он переводит взгляд на Мигеля. Тот выглядит вполне довольным жизнью, глазеет по сторонам и изредка — на Лукрецию, но в его взгляде нет ничего, кроме искренней симпатии. На самого Чезаре Мигель словно и не смотрит совсем.

На колесо обозрения Лукреция идти отказывается. Она устраивается прямо на траве под деревом, обнимает медведя и солнечно улыбается:
— Идите вдвоем. Я не в восторге от высоты, к тому же наверху ветер, он испортит мне прическу.
Чезаре пожимает плечами и покупает два билета.

Кабинка медленно движется вверх. Чезаре застывает у стекла, всем телом ощущая, что Мигель стоит за его спиной, и довольно близко.
— У тебя потрясающая сестра, — говорит он наконец. Чезаре фыркает:
— Я тебе про это и говорил. Она замечательная.
— Но я начинаю понимать твою мать. Почему она не позволяет вам много времени проводить вместе.
— Что ты имеешь в виду?

Чезаре даже оборачивается. Мигель смотрит очень спокойно и внимательно. Как будто не он сейчас предположил, что…
— Вы очень любите друг друга, — говорит он тем временем, и Чезаре уже хочет сказать, что это не преступление, когда Мигель, вскинув руку, просит его не перебивать. — Ты ничего не должен мне говорить или объяснять. Но вы действительно смотритесь как влюбленная пара.

Чезаре делает глубокий вдох. Он не должен ничего объяснять, да, тогда почему ему хочется, чтобы Мигель все понял?..

— Просто Лукреция долгое время была и остается самым близким мне человеком. Единственным близким, — в конце концов отвечает Чезаре. За его спиной лежит Нью-Йорк, огромный и шумный, плавящийся от жары, но им обоим плевать на открывающийся вид. Даже невероятной красоты закат не может отвлечь их друг от друга, пока один пытается объяснить, а другой — понять. — Что бы ни происходило, мы всегда были друг у друга. Вот и все.

Остаток времени они оба молчат, только Мигель вдруг кладет ладонь Чезаре на плечо. Жест нельзя назвать неприятным; это не жалость и не бесплодная попытка утешить. Это что-то другое, чему Чезаре не может подобрать название, но у него возникает чувство, будто Мигель каким-то образом понял, что он имеет в виду.

— Ну как вам? — Лукреция встречает их улыбкой, перерастающей в смех, когда оба синхронно отвечают «нормально». — И почему мне кажется, что вы так ничего и не увидели?..

Прежде чем Чезаре успевает ее переспросить — последняя фраза кажется ему странной, — Лукреция уже хватает их за руки (Чезаре едва успевает подхватить медведя) и тащит к выходу.
— У нас остался еще один пункт, — весело говорит она, забираясь на переднее сидение, и на ухо шепчет шоферу адрес. Тот кивает, и машина трогается с места. Чезаре кое-как устраивает медведя на заднем сидении, но для троих оказывается маловато места, иначе как объяснить тот факт, что его бедро тесно прижимается к бедру Мигеля, как бы он ни старался подвинуться?..

— Вам понравится, мальчики, — жизнерадостно сообщает Лукреция и вдруг распускает волосы, мотает головой, заставляя сложную прическу распадаться на глазах. Мягкие светлые пряди стекают на плечи. — Мы едем танцевать.

***

Определенно, Лукреция знает толк в развлечениях, думает Мигель, переступая порог заведения, больше похожего не на клуб, а… Он не может подобрать сравнения. В гетто было полно мест, где можно было выпить, потанцевать, купить наркоты или снять девицу (или парня, в зависимости от предпочтений), но ни одно из этих заведений не походило на то, куда их привезла сестра Чезаре.

Клуб явно закрытый — Лукреция показывает секьюрити какую-то карту, и только потом их впускают. Они идут по сверкающему коридору, такому сияющему и чистому, что Мигель чувствует себя чуть ли не в больнице. А затем они оказываются в зале.

Вот здесь все кажется куда более привычным: танцующая людская масса, двигающаяся под ритмичную музыку, световые эффекты, запах алкоголя и чужого желания. От Лукреции, которая выглядит, словно невинный ангел, сложно было ожидать выбор подобного места. Она, однако, чувствует себя вполне уверено, когда ведет их куда-то сквозь толпу, пока они не оказываются возле укромной ниши, где есть два дивана и низкий столик.

— Располагайтесь, — перекрикивая музыку, предлагает она. — Хотите выпить?
— Думаю, текила будет в самый раз, — усмехается Чезаре, он стоит очень близко, поэтому Мигель может его слышать. — Я пойду закажу.
Он действительно уходит, а Мигель смотрит на Лукрецию, взбудораженную и невероятно красивую, неосознанно покачивающуюся в ритме играющей песни. Она совершенно не похожа на благовоспитанную девицу из хорошей семьи. Сейчас она куда сильнее смахивает на девушек, которых Мигель встречал в барах у себя на родине — тех, кто смог подняться над другими, выбиться в лучшую жизнь. Лукреция кажется свободной, словно она действительно может делать все, что захочет.
Но Мигель знает, что это только на одну ночь. Сегодняшнюю.
Уже завтра она уедет, потому что такова воля ее родителей.

Мысли перетекают к Чезаре. Тот тоже целиком и полностью зависит от отца и никогда не пойдет против него и его решений. Лучше ли его сытная и роскошная жизнь, чем нищенское и свободное существование в гетто? Мигель не успевает обдумать эту мысль, потому что Чезаре возвращается, обнимает сестру и утягивает ее танцевать. Мигель падает на диван, зарывается в подушки. Пожалуй, он присоединится чуть позже, после того, как вольет в себя пару рюмок текилы.

Им действительно приносят текилу — целую бутылку с какой-то абсолютно неизвестной этикеткой. Мигель как-то отстраненно думает, что эта бутылка может стоить недельное жалованье его матери. Или даже месячное — Чезаре никогда особо не считает расходы. В комплекте идут положенные лайм и соль, а еще три рюмки. Выбрав одну, Мигель щедро наливает себе выпивку, подумав, наполняет две оставшиеся, а потом опрокидывает в себя текилу, предварительно слизнув соль и зажевав все лаймом.

Музыка очень громкая и действительно… танцевальная. Мигель любит танцевать, и он по-настоящему хорошо двигается, но ему нужно слегка расслабиться. Сегодня он не намерен присматривать за Чезаре. Пусть тот справляется сам.

Мигель успевает выпить еще дважды, когда Чезаре и Лукреция возвращаются. Оба чуть раскрасневшиеся, Лукреция торопливо заправляет непослушные пряди за уши. Они тяжело дышат и выглядят весьма довольными.
— Сто лет не танцевала вот так, — восклицает Лукреция, падая на свободный диван. Чезаре приземляется рядом с Мигелем. — Вальсы и фокстроты — это, конечно, здорово, но иногда ужасно скучно.
— А я просто не помню, когда в последний раз танцевал, — усмехается Чезаре.

В голове у Мигеля слегка шумит, он автоматически поднимает рюмку, когда Лукреция предлагает выпить, но смотрит при этом только на Чезаре. Тот выглядит непозволительно прекрасно. Если бы они встретились в клубе, незнакомые друг другу, Мигель бы его увел с собой.

…они чокаются и пьют, и текила почти жжет его изнутри, туманя рассудок.

— Хочешь потанцевать? — спрашивает вдруг Чезаре. Мигель моргает: они все еще в клубе, сидят рядом на диване, но Лукреции нет.
— А где твоя сестра? — интересуется Мигель. Интересно, конечности слушаются его так же хорошо, как и речевой аппарат?
— Лукреция уехала домой собирать вещи, — смеется Чезаре. Почему он смеется? — Ты что, не помнишь? Ты же с ней попрощался.

Мигель думает, что, возможно, текилы было больше, чем он мог вспомнить. Чезаре очень близко, его губы почти касаются уха — только так можно быть услышанным.
— Я хочу танцевать, — решительно сообщает Мигель и хватает Чезаре за руку, тянет за собой на танцпол, протискиваясь между разгоряченных тел.
Двигается он явно лучше, чем соображает. Это слегка успокаивает.

Музыка втекает в вены, заполняет собой тело, и Мигель начинает танцевать прежде, чем подумает об этом. Он не просто танцует — он танцует с Чезаре. Очень близко, даже тесно, они касаются друг друга. Музыка ведет обоих, Мигель видит это в чужих глазах, а еще он не встречает сопротивления, когда опускает руки на чужие плечи. Они просто танцуют, Чезаре наверняка понимает это…

Сознание куда-то утекает, оставляя одни лишь голые инстинкты.

***

Лукреция танцует и смеется, голубоватым светится ее белое платье. Она двигается легко и свободно, она своя в этом клубе, она, которую с детских лет учили вальсу и квик-степу. Она не думает, она чувствует музыку, пропускает ее через себя и светится от счастья — гораздо ярче платья.

Чезаре рядом. Ему совсем не хочется танцевать — он был бы готов сесть и смотреть. И желательно, чтобы, кроме них, здесь никого не было — никого, кто еще мог бы наблюдать за ее движениями: как она проводит по волосам, как рука скользит по телу, как она закрывает глаза и подпевает известной песне. Никого, кто бы мог пробираться к ней в толпе, улыбаться ей в надежде познакомиться. Чезаре невысокого мнения о клубах, об их завсегдатаях и о знакомствах, которые начинаются здесь. Поэтому он танцует, регулярно смотрит по сторонам, приобнимает Лукрецию, притягивает к себе и иногда что-то шепчет ей на ухо. Она не против, она обнимает его, прижимается и горячо дышит куда-то в шею. Чезаре думает, что это только для того, чтобы к ней никто не пристал и не обидел. Она слишком верит людям, его маленькая сестренка, и слишком легко огорчается. Он может защитить ее только в редкие дни их встреч, и хотя бы это он делает, как минимум, неплохо.

— Я поеду домой, — музыка почти медленная, ноги устали, и они с минуту, наверное, топчутся на месте.
— Я с тобой, — Чезаре не спрашивает, но Лукреция качает головой:
— Мы совсем забыли про твоего друга. Оставайся, Чезаре. Развлекитесь. Пожалуйста.
Она все еще улыбается, а Чезаре вспоминает, что Лукреция терпеть не может вокзалы и аэропорты — антипатия слишком сильна для человека, который столько путешествует.

Однажды она попыталась ему объяснить:
— Понимаешь, я не люблю прощаться, попросту не умею. Нужно же что-то говорить, что-то делать. А я стою и не знаю, куда деть руки, не слишком ли широко улыбаюсь, не расплачусь ли, не покажусь ли маленькой невоспитанной дурочкой. На самом деле, прощание — одна из самых противных штук во всем мире. После СПИДа, ядерной войны, нацизма и маслин, разумеется, — правый уголок рта дергается, она старательно смотрит в сторону. — Поэтому не провожай меня никогда. Мне так легче, я уеду и буду помнить, как ты смеялся, как мы с тобой гуляли, а ты держал меня за руку. А не дурацкие паузы в аэропорту, когда ты каждую минуту поглядываешь на часы и хочешь, чтобы пора уже было идти.

Лукреция переплетает их пальцы, Чезаре смотрит ей в глаза и целует ее руку. Потом они идут к Мигелю.

Чезаре садится рядом с ним на диван, бедро к бедру, и думает, что на досуге надо будет понять, почему только двое его не раздражают, находясь так близко: сестра и Мигель. Лукреция падает с другой стороны. Они, кажется, о чем-то говорят, и Чезаре очень старается — он улыбается и делает вид, будто не знает, что вот-вот случится.
Лукреция склоняется над Мигелем, что-то говорит ему, улыбается, жмет руку, а после посылает шутливый воздушный поцелуй брату. Она уходит, не оглядываясь, ужасно прямая, а Чезаре замечает впервые за день, как отросли ее волосы с их последней встречи.

Через две минуты дисплей телефона озаряет SMS: «Я не заблудилась, ко мне никто не пристал. Едем с медведем домой. Люблю тебя».

С Мигелем они пьют молча. У того, видимо, свои причины грустить — он деловито опрокидывает стопки и сосредоточенно жует лайм. В какой-то момент он кажется настолько комичным, что Чезаре смеется, касается его колена и кричит, наклонившись к самому уху:
— Хочешь потанцевать?
Мигель переводит на него взгляд, прозрачный и неприятно цепкий.
— А где твоя сестра? — спрашивает он и выглядит так, будто очень старается четко выговаривать каждое слово.
Чезаре снова смеется — это сколько надо выжрать, чтобы не помнить, как они с Лукрецией буквально только что попрощались.
Мигель накрывает его руку и встает раньше, чем успевает что-то сказать. Шумно, Мигель отвечает будто в пустоту, но выглядит очень решительным, хотя и слегка покачивается.

На танцполе между тем все больше людей. Вокруг чересчур жарко и ярко, в общей толчее они оказываются почти прижатыми друг к другу. Чезаре думает о том, какого хрена делать закрытый вип-клуб, если народу здесь больше, чем в каком-нибудь месте, для входа куда надо всего лишь быть достаточно взрослым.

Диджей разошелся, звук отличный, Чезаре чувствует вибрацию музыки, а потом ощущает тяжелые ладони Мигеля на своих плечах.
— Друг, ты перебрал, — оценивает он ситуацию и придерживает Мигеля за локоть. Тот морщит лоб, будто бы задумывается, и качает головой.
— Да, чувак, я вижу, поверь мне, — Чезаре чувствует, как сжимаются пальцы на плечах, и взгляд Мигеля не похож на взгляд пьяного. — Ты меня слышишь? Мигель?
Хватка на плечах слабеет, Мигель смотрит теперь куда-то за спину Чезаре и послушно позволяет отвести себя к выходу. Их водитель как раз подъехал, значит, Лукреция благополучно добралась до дома.

Все-таки Мигель пьян сильнее, чем готов в этом признаться. Он падает на сидение, голова запрокидывается, глаза закрыты.
— Эй, пристегнись, — Чезаре говорит слишком громко. Будто громыхающая музыка все еще забивает им уши. Мигель же будто и не слышит, только что-то мычит.
Приходится самому в темноте нашаривать ремень безопасности — он, как назло, тугой и плохо тянется — и пытаться пристегнуть неподвижное тело. Мигель горячий, карабин для ремня никак не находится, и Чезаре начинает раздражаться — он стоит посреди ночи, высунувшись наполовину из машины, и, навалившись на друга, занят явно какой-то херней.

Футболка на Мигеле слишком короткая, она задирается под чертовым ремнем безопасности, который Чезаре неловко придерживает. Ткань тонкая, собирается складками на груди, липнет к телу, обрисовывает соски и оголяет полоску незагорелой тонкой кожи. Чезаре зависает: будь это кто другой, он бы давно одернул футболку и продолжил бы искать карабин. Но это Мигель, и Чезаре вспоминает, как тот смотрел на садовника и Роберта, как отводил взгляд, когда Чезаре застегивал на нем рубашку, как тяжело и прямо смотрел на него сегодня. «У кого-то просто недотрах, лютый недотрах», — думает Чезаре. Руки не слушаются, и он проезжается несколько раз пальцами по горячему животу — кожа гладкая, немного влажная, ни намека на дорожку — и пряжке ремня. Мигель будто бы вздрагивает — Чезаре смущается и дышит на руку, согревая пальцы.

Свет фонаря выхватывает запрокинутое лицо Мигеля, открытое, почти беззащитное, лицо обычного парня, старшеклассника или студента. Чезаре шарит по сиденью, под пальцами постоянно оказывается бедро Мигеля, тот будто даже немного приподнимается — как иначе объяснить то, что рука Чезаре ложится на задницу, плотно обтянутую джинсами?

— Ты спортом вообще занимаешься? — подает признаки жизни тело. — Тяжелый, как боров. Слезь уже. Нихера сам не можешь. Садись, без тебя пристегнусь.

Так и не открывая глаз, Мигель отталкивает Чезаре, приподнимает зад, слышится щелчок застегнутого ремня. Что остается делать? Только послушаться и сесть на свое место. Машина мягко трогается, и повисает тишина. Чезаре раздумывает о том, чтобы включить музыку, но так и не двигается с места.

***

Первое, о чем думает Мигель, когда машина отъезжает от клуба, — его бесит Чезаре. Бесит, как он сначала не отлипает, а потом почти дергается, стоит к нему прикоснуться. Бесит, что даже на танцполе, помятый и потный, с влажными волосами, в расстегнутой рубашке, с мутными глазами — Мигелю никогда не нравились пьяные, они всегда оставляли необъяснимое чувство гадливости, — Чезаре остается привлекательным. На него, высокого, в простых темных джинсах, смотрят девушки и еще блондин, который топчется неподалеку. Когда он, пританцовывая, начинает придвигаться, Мигель кладет Чезаре ладони на плечи. Тот вздрагивает, смеется и делает шаг навстречу, почти прижимаясь.

— Друг, ты перебрал, — Чезаре касается своей щекой его, замирает, повторяет слова. Какое-то время они, наверное, даже почти танцуют вот так, щека к щеке, Чезаре что-то кричит, оба переминаются с ноги на ногу. Потом Чезаре наконец догадывается отстраниться и смотрит, придерживая за локоть. Щеке все еще тепло, а подбородок покалывает от чужой щетины.

Интересно, он думает, что Мигель пьян? А насколько больше позволено пьяному? Например, если он сейчас немного сместит руку, положит ее на шею и поцелует, немного — сначала всего лишь на пробу — прикусывая губы... Мигель почти чувствует горячую кожу, короткие завитки волос и мягкий, округлившийся от удивления рот. Ему почему-то кажется, что Чезаре не станет вырываться, разве что несильно, больше для вида.

— Ты меня слышишь? Мигель?

Мигель слышит. Он медленно вдыхает, медленно выпускает воздух из легких и отводит взгляд.
Чезаре самого качает, но он настолько уверен в том, что почти трезв, а Мигелю нужна помощь, что тот не сопротивляется, когда Чезаре начинает его пристегивать.
Мигель расслабляется. Он достаточно хорошо контролирует себя, чтобы не тянуться к теплу ладоней, но когда Чезаре почти падает на него и начинает шарить по бедру, терпения все же не хватает.

Мигель отталкивает руки Чезаре и шлет его на пассажирское место.
«Как же я тебя ненавижу», — думает он с горечью. Или это текила горчит на губах? Мигелю кажется, что он слишком трезв, чтобы позволить себе выкинуть случившееся из головы. Еще он думает, что их опять ждет неловкий разговор, точнее, неловкое молчание, ведь в прошлый раз они так и не поговорили. Но теперь Мигель хочет расставить все точки над i, потому что продолжать в том же духе совершенно невозможно. И на этот раз он не будет ждать до утра.

Все знают, что в таких ситуациях давать слово алкоголю внутри тебя — не просто плохая, а совершенно чудовищная идея, но Мигелю на это плевать.

Они добираются до дома в полной тишине, также безмолвно заходят внутрь, и только у двери в комнату Чезаре Мигель сообщает:
— Нам нужно поговорить.

Вот только стоит им оказаться внутри, как у Мигеля словно слетает предохранитель. Почему-то именно сейчас в голове калейдоскопом вспыхивают сцены сегодняшнего вечера — и некоторых других. И становится плевать, понимает ли Чезаре, что провоцирует, каждым гребаным словом или жестом словно просит взять его.

Мигель должен ему это объяснить, рассказать о том, чего не нужно делать ни в коем случае, если не хочешь последствий…

Но почему-то в голове совершенная, звенящая пустота, а потом Мигель уже не думает ни о чем: он просто делает шаг и толкает Чезаре к стене.

***

Чезаре поднимает голову — поговорить? без проблем. Правда, интересно, о чем. Он что-то сделал не так? В духе Мигеля скорее было начать язвить над тем, что они так и не пристегнулись — зачем, если папаша Чезаре готов оплатить любой штраф?

Додумать не получается. Мигель мягко прикрывает дверь, а потом Чезаре оказывается прижат к стене — рука Мигеля на плече, локоть приподнимает подбородок, и сам он оказывается очень близко. Смотрит на него пару секунд, а затем плотно прижимается — грудью, бедрами. Чезаре чувствует, насколько он возбужден, приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но Мигель придвигается еще теснее и обводит языком губы Чезаре, скользит им в рот. Он чуть опускает локоть, позволяя свободнее дышать, но не давая сдвинуться.

Чезаре удивляется — его рубашка почти полностью расстегнута, он кожей чувствует прохладный принт на чужой футболке, а потом и ладонь Мигеля, он жестко проходится ею по шее Чезаре, плечам, ведет кончиками пальцев над поясом брюк, втискивает колено между ног, трется, и Чезаре, кажется, стонет.

Он не уверен, он вообще не понимает, что происходит, почему он не вырывается, почему не врезал Мигелю в самом начале, почему оседает под ласками, сам немного расставляя ноги, и тянется к его ремню. В конце концов, что такого? Это называется здоровая сексуальность. Кто из его друзей не пробовал с парнем? Только дрочка, ничего больше.

Чезаре неуклюже возится с ремнем, Мигель отрывается от его рта, усмехается, стягивает рубашку, оголяя плечо, и целует, прикусывая кожу, оставляя заметный след. Чезаре шипит не столько от боли, сколько от возмущения, ему наконец-то удается справиться с застежкой. Если бы он был в состоянии язвить, то обязательно спросил: «Это что, вместо пояса верности, что ли?». Но речевой аппарат, как и мозги, кажется, в полной отключке, именно поэтому он расстегивает молнию, забирается внутрь, разочарованно стонет, наткнувшись на белье.

Наверное, на кровати им будет удобнее, но Чезаре думает, что это будет слишком интимно. Подрочить друг другу на пороге темной комнаты и сделать то же самое в постели не одно и то же. Поэтому он просто изворачивается, сбрасывая настойчивые и жадные руки Мигеля (тот каким-то образом успел совсем избавить его от рубашки, чего Чезаре даже не заметил), тянется, чтобы стащить чертовы джинсы вместе с трусами, но тут его снова прижимают к стене. Она кажется холодной по сравнению с разгоряченной кожей спины.

— Нет, — тихо, но внятно произносит Мигель, и Чезаре чувствует дрожь: тот проводит языком по ушной раковине, медленно и влажно. Какое-то время Мигель удерживает руки Чезаре, не дает ему шевелиться, а потом медленно опускается на колени, руки ложатся на бедра, сжимают достаточно крепко, почти угрожающе. Чезаре понимает смысл послания: не дергайся. Даже не думай двигаться, пока я не разрешу.

Он откидывает голову, почти стукаясь затылком, и прикрывает глаза. У него нет сил сопротивляться, не сейчас, когда Мигель трется о его пах щекой прямо сквозь джинсы. Еще у него нет сил отрицать, что он хочет, смертельно жаждет того, что сейчас произойдет. Когда Мигель резко стягивает с него джинсы, Чезаре закусывает губу, механически переступает ногами, чтобы выпутаться из них. Снять белье Мигель не торопится, он поглаживает очевидно возбужденный член сквозь ткань, и Чезаре неосознанно толкается бедрами, чтобы потереться сильнее, хотя скольжения ткани мучительно недостаточно. Мигель прижимает его к стене, не давая шевелиться.

Момент, когда его все-таки окончательно избавляют от одежды, Чезаре как-то пропускает, потому что в следующий миг Мигель берет у него в рот. Чезаре шумно вздыхает, его руки, оставленные Мигелем без присмотра, взлетаю в воздух, он не знает, куда их деть, и не решается опустить на чужую голову, зарыться пальцами в волосы, хотя очень этого хочет.

— Заведи руки за голову и держи их там, — Мигель ненадолго прерывается, его голос звучит хрипло, и даже в темноте видно, какие шальные у него глаза. Чезаре — в который раз за вечер? — подчиняется, делает, как сказано, и за это оказывается вознагражден: к губам и языку присоединяется рука, Мигель ритмично скользит губами по всей длине, помогает себе сложенными в кольцо пальцами. Ему удается вобрать член почти полностью, и Чезаре откровенно дуреет от влажного жара, от того, как Мигель массирует и сжимает его. Движения ровно такие, какие нужно: грубоватые, ритмичные.

Чезаре не замечает, как начинает стонать вполголоса, он пытается сдерживаться, но в итоге только прокусывает губу. Рот наполняется слюной и солью, Мигель все ускоряет темп, и Чезаре чувствует, что не продержится долго, ощущений слишком много, они захлестывают его с головой, и он барахтается в этом мучительно-ярком удовольствии, столь непривычном, но ужасно правильном.

— Мигель, я… — хочет предупредить Чезаре, но тот все равно не отстраняется, только до синяков вцепляется в бедра, словно хочет вобрать в себя судорогу, прокатившуюся по телу Чезаре, когда он кончает почти со всхлипом. И все еще не опускает руки.

Мигель поднимается на ноги и целует его. Чезаре кажется, что это должно быть противным, но ничего подобного, просто у поцелуя странный привкус, и почему-то Чезаре краснеет лишь сейчас, когда думает об этом.

Мигель осторожно берет его за запястья, одну руку просто держит в своей, другую кладет на расстегнутую ширинку. И Чезаре не просто стремится оказать ответную любезность, он хочет заставить Мигеля стонать точно так же, как сейчас стонал он сам.

Чезаре толкает его к стене, меняя местами, и Мигель позволяет, охотно помогает со злополучными штанами, позволяя добраться до твердого пульсирующего члена. Чезаре не готов повторить то, что сделал Мигель, вряд ли у него что-то выйдет без опыта, но если рукой… Нужно делать как себе, правда?

И он обхватывает чужой стояк пальцами, размазывает выступившую смазку, двигает ладонью сперва не очень уверенно, подбирая угол и темп, а потом быстрее и быстрее, слыша, как сбивается у Мигеля дыхание. В какой-то момент тот ловит его за руку, подносит к губам, поочередно облизывает пальцы, влажно целует ладонь. Чезаре шумно втягивает воздух и утягивает его в глубокий и жесткий поцелуй.

Мигель, содрогаясь, кончает в его кулак и почти кусает Чезаре в шею, как будто стараясь заглушить протяжный стон. А потом сползает по стенке, словно разом обессилев, и вдруг тихо и как-то нервно смеется. Не зная, как на это реагировать, Чезаре просто садится рядом, мимолетно радуясь, что весь пол застелен пушистым ковром.

— Мне казалось, ты пьян, — говорит Чезаре, когда дыхание немного восстанавливается.

Мигель фыркает:
— Ты просто был очень мил, когда старался меня не облапать. Ты ведь даже смущался, правда? Никогда не трахался с девственником. Ну, не то чтобы это все можно было назвать трахом, но ты понимаешь, о чем я.

Чезаре тянется за рубашкой, а Мигель без перехода продолжает:
— Пошли покурим? Очень, знаешь ли, хочется, — и усмехается. — Ситуация располагает.
Чезаре молча встает и нагибается за трусами. Ноги все еще дрожат.

На балконе прохладный ветер, и Чезаре сдерживает дрожь, когда рядом снова появляется Мигель. Он щелкает зажигалкой и с удовольствием затягивается:
— Прости, я не любитель обниматься. Если холодно — сгоняй лучше за чем-нибудь. Заболеешь.
Чезаре снова слушается. Когда он возвращается, Мигель коротко смеется.
— Всегда хотел спросить, сколько у тебя этих гребаных пиджаков.
— Дохуя, — отвечает Чезаре и вынимает из пальцев Мигеля сигарету. Он затягивает глубоко и неумело, кашляет и кривится. — Какую дрянь ты куришь.
— Прости, — легко говорит Мигель. — Я к ним привык, и изменять, даже после божественного нетраха с тобой, не согласен.
Чезаре улыбается и пытается попасть в тон:
— Я и не просил. И вообще ты, кажется, поговорить хотел? Или ты уже все? Кончил? Ну я о разговоре.

Мигель дергает плечом:
— А все как-то не по плану пошло, — снова затягивается и продолжает уже серьезно, Чезаре это как-то чувствует. — Но ты весь вечер напрашивался, честное слово. Как в тот раз, когда мы ездили к твоим друзьям. Я думал, ты мне двинешь, а я тогда тебе объяснил бы, что именно это и бывает, если достаешь кого-то вроде меня. Ты же давно все понял? Когда полез ко мне с этой дурацкой рубашкой и галстуком? А ты решил расслабиться. Не сказать, что я был против, — Мигель тушит сигарету и прячет бычок в кадке с каким-то цветком. — Я бы даже повторил.

Чезаре это предложение почти обжигает, хотя при другом раскладе он бы чувствовал себя обиженным. Он вообще благодарен Мигелю — за этот разговор, за то, как он открыто и просто формулирует все то, что волнует обоих.
— Мне понравилось, — говорит наконец Чезаре. — Я не знаю, почему. Но с тобой я бы согласился и еще раз.

Мигель заинтересованно смотрит на него.
— Или, может, не один раз, — улыбается Чезаре. — Ты же извинишь меня, если я не стану сейчас признаваться тебе в неземной и вечной любви и не побегу к папе с камин-аутом? Хотя, возможно, ему бы даже понравилось. Сын-гей — это так толерантно.

— А кто сейчас говорил о любви? — Мигель улыбается в ответ, открыто, широко и почти безумно. — Я вообще бы поспал. Пока не узнал о тебе ничего шокирующего. Последнего заявления уже достаточно.

***

— Мигель? Мигель! — голос мамы взволнованный и звонкий.
Дверь в комнату открывается, и одновременно с этим Мигель открывает глаза. Голова предсказуемо болит, во рту сухо, свет из окна слишком яркий. Сколько он проспал?

— Мигель, — мама замолкает на пороге, затем, прикрыв дверь, подходит к его кровати. — Господин Родриго сказал, ты будешь учиться вместе с господином Чезаре, — ее голос звучит уже глуше, но виски ломит все сильнее. — Мигель, в этом доме к нам так добры. О таком образовании мы не могли даже мечтать... Ты снова пил вчера?
И, чуть помолчав, добавляет:
— Вы пили вчера?

В пояснениях это «вы» не нуждается. Мигель немного морщится, протягивает руку и гладит мамину ладонь.
— Все в порядке, мама. Поверь.

Она вздыхает и проводит по волосам сына.
— Я верю тебе, мой мальчик. Конечно, я тебе верю. Но что мы будем делать, если нас отсюда выгонят? Если господин Родриго посчитает…

— Мама, успокойся. Мы вчера провожали Лукрецию. Мне нравится эта семья, и я не причиню вреда никому из них. Чезаре — тем более. Думаю, Родриго это понимает, — Мигель переводит дыхание и старается не думать, насколько сильно от него разит перегаром. — Госсекретарю нужен был кто-то, кто бы присматривал за его сыном. Кажется, я справляюсь.
Мама больше ничего не говорит. Она грустно смотрит, присаживается рядом на минуту, перебирает его волосы, а после, вспомнив о каком-то поручении, убегает.

Мигель лежит еще немного, размышляя, что новость о совместной учебе не вызывает вообще никаких мыслей, как будто это что-то незначительное. Возможно, так оно и есть. Еще Мигель думает о том, что бы действительно сказал Родриго Борджиа, узнай, как закончился вечер накануне.

— Я вообще бы поспал, — кажется, он тогда скалился, говоря это. И Чезаре, улыбавшийся до этого робко и нервно, широко растянул губы. Выглядело странно, неуместно и пошло, и Мигель рассмеялся: — Нет, чувак. Поспать — это просто поспать. А тебе надо проспаться.
Он легко хлопнул Чезаре по плечу, удержался, чтобы не задержаться ладонью на пару мгновений, и ушел.

Сейчас Мигель, если бы мог, предпочел не видеть Чезаре хотя бы день или даже больше — столько, сколько нужно, чтобы успокоиться. Закрылся бы в комнате, уехал бы домой, в свой настоящий дом, в маленькую, знакомую даже на ощупь квартиру на третьем этаже грязного вонючего подъезда с окнами, выходящими на серый облезлый дом. Это желание злит. Да и Мигель Корелья, наверное, что-то перепутал. Он не сын госсекретаря, он не имеет права на такие капризы. Да и в чем дело? Что между ними произошло? Ничего. Ничего такого, что было бы в новинку для Мигеля. Ничего такого, что было бы важным теперь, когда оба протрезвели. О чем там они вчера договорились? О том, что это не имеет значения, но как-нибудь они, наверное, повторят? Ночью это обоих вроде устраивало?

Спустя минут тридцать Мигель находит Чезаре, а вместе с ним — и хлыща, к которому они ездили на день рождения. Они играют в гольф, Чезаре улыбается и много жестикулирует.
— О, Мигель, ты ли это? Сегодня ты поздно. Оторвался вчера? Отсыпался? Это Роберт, ты его помнишь? — Чезаре совсем не выглядит как человек, который пил полночи.

Мигель жмет руку богатому придурку и смотрит на Чезаре слегка исподлобья:
— А ты не помнишь, как мы вчера отдыхали?
Он, наверное, слишком выделяет это «мы». Чезаре пристально смотрит на него, Роберт кривит пухлые губы:
— Вы бы меня позвали. А то здесь летом от тоски загнуться можно.
— Прости, мы вчера провожали Лукрецию, и…
— Чезаре, какого рожна мы лупим по этим чертовым мячам, когда здесь твоя сестра?
— Тихо, Роберт, тихо, — Чезаре, улыбаясь, поднимает руки. — Она была здесь совсем немного. Сегодня они улетели с мамой.

Мигель наблюдает за этой почти дружеской перепалкой. Чезаре расслаблен, открыто смотрит и непринужденно касается этого дебила. Они говорят то о Лукреции, то об общих знакомых, то вспоминают что-то об учебе в пятом классе. Он сдерживает себя, а потом вяло машет рукой:
— Я буду в доме.
Чезаре ничего не отвечает, смотрит мельком, небрежно кивает и продолжает что-то обсуждать. На пути ни одной пустой бутылки или мелкого камешка — пнуть нечего.

***

Что-то должно было измениться. Если так подумать, то изменилось все, как-то разом, а теперь ничего не происходит, все застыло, словно чья-то рука нажала на стоп-кадр.

Чезаре смотрит на Мигеля искоса, когда они завтракают. Они больше не проводят столько времени вместе, как раньше, причем это не было чьим-то решением. Просто… Так получается. Чезаре не знает, что испытывает по этому поводу. Он привык к компании Мигеля, к его прекрасному, хоть иногда и довольно своеобразному, чувству юмора, к его непосредственности. Мигель никогда не смотрел на него как на сына госсекретаря, он всегда видел просто Чезаре Борджиа, которого порой с презрением называл мажором и хлыщом, за что огребал тычки острым локтем.

Сейчас ничего этого нет, хотя они ведь решили, что все нормально, что та ночь ничего особенно не значит. Чезаре злится и кусает губу.
Он скучает по Мигелю, и это очевидно.

Чтобы хоть как-то скрасить ставшие совсем невыносимыми августовские дни, Чезаре тусуется с Робертом. Иногда ездит к нему, иногда зовет к себе. Они играют в гольф или в бильярд, установленный в одной из комнат отдыха, Роберт болтает без умолку, и чаще всего это сплетни, сплетни, сплетни, та идиотская светская болтовня, которая так раздражает, но которую приходится слушать, чтобы быть в курсе. Информация все-таки бесценная штука, а Роберт ведь даже не знает, не понимает, что именно выбалтывает походя.

Потом, перед сном, лежа в своей постели, Чезаре, мучимый бессонницей, будет представлять, как использовал бы полученные знания, чтобы уничтожить своих конкурентов, как возвысил бы друзей, а что просто мог бы выгодно продать.

А утром все начинается заново, и Мигель порой бросает на него какие-то тяжелые, обжигающие взгляды, а потом бросает: «Мне нужно помочь матери», — и уходит. Впрочем, чаще Чезаре — нет, он не следит, это просто совпадения — видит его в компании садовника, и от этого почему-то начинают саднить костяшки пальцев.

Чезаре думает: «Мне нечего ему сказать». Он не знает, как и о чем они могли бы поговорить, есть ли хоть какая-то проблема в том, что после той странной, неправильной, сумасшедшей ночи между ними словно проложили ров и возвели высокую стену.

А еще Чезаре вспоминает, что было хорошо. Приятно. Так круто, как еще никогда не было. И он сказал, что хотел бы повторить, а сейчас понимал, что да, хотел бы. И что ему теперь делать с этим осознанием?..

Лето заканчивается так медленно, как никогда раньше.

***

— Завтра тридцать первое августа.

Мигель, вытянувшийся на кровати, вскидывает голову, отвлекаясь от журнала с комиксами — новая неожиданная страсть, — и несколько секунд недоуменно смотрит на Чезаре. Тот вошел без стука, но остановился на пороге, прислонившись к дверному косяку. Больше он ничего не говорит, и Мигель в конце концов интересуется:

— И что это значит? Что ты решил поиграть в Капитана Очевидность? Или заделался в путешественники во времени и теперь путаешься в датах?

— Даже не хочу знать, что ты читаешь, — Чезаре игнорирует завуалированный вопрос из серии «что за нахер?», резко сокращает расстояние между ними и падает рядом на кровать. Умышленно или нет он при этом задевает своим бедром чужое, Мигель с уверенностью сказать не может, но в любом случае напрягается, потому что такой Чезаре… обескураживает, что ли. — Я к тому, что завтра последний день лета, потом начнется зеленая тоска, поэтому нужно устроить что-то значительное напоследок. Понимаешь, о чем я?

Мигель не понимает. Чезаре кажется очень решительным, почти маниакальным, и Мигель не помнит, чтобы видел его таким раньше. Это уже довольно странно. Не говоря уж о том, что в последнее время они, мягко говоря, не очень-то и общались.

Подумав об этом, Мигель почти скрипит зубами: отличный план, приятель, сперва делать вид, что ничего, совершенно ничего, не произошло, потом тусоваться с козлом, которого раньше высмеивал, игнорировать, а в конце прийти как ни в чем не бывало и сообщить, что им нужно затусить напоследок. «Нет, правда, просто здорово, вот только чего ты шарахался от меня, словно я покушался на твою сомнительную честь?.. Мы же решили, что никаких обязательств нет, и даже возможное повторение — всего лишь возможность, а не план, тогда какого черта?..» — застучали отбойными молотками мысли в голове Мигеля.

Он открывает было рот, чтобы сказать что-то вроде «ну ты и мудак», или «да пошел ты», или «не интересует», но потом захлопывает его. Смотрит на Чезаре внимательнее, как будто другими глазами, и за всей этой решительностью видит некоторую нервозность. Становится смешно.

Мигель никогда не считал, что хорошо разбирается в людях, но в гетто определенная чуткость была вопросом выживания: если ты не можешь сказать, что на самом деле чувствует твой... оппонент, ты можешь за это поплатиться. Сейчас ситуация не была такой критичной, но важной — безусловно. И Мигель с какой-то удивительной ясностью понял, что Чезаре — вряд ли тот, кто будет извиняться, да и в их ситуации непонятно было, кто виноват, но он определенно сейчас пытался сделать первый шаг к примирению. И почему-то это оказывается крайне приятным, Мигель, сам того не ожидая, улыбается широко и почти хищно, и кто знает, что там еще отражается на его лице вместе с улыбкой, потому что Чезаре вдруг хмуро предупреждает:

— Молчи. Не вздумай ничего говорить, или я тебя убью, — улыбка становится только шире: я знаю, что ты знаешь, что я знаю... Старо как мир. — И потом, у меня есть идея.

Мигель вспоминает об идеях, так или иначе озвученных Чезаре и затем воплощенных в жизнь. Травка на балконе, тот день рождения, костюм. Танец в клубе — это ведь тоже был Чезаре?.. Память как-то странно сбоит, но ясно одно: ни к чему хорошему это по определению не может привести.

Но нужно для начала хотя бы узнать, что за «это».
— Я весь внимание, — Мигель переворачивается на спину и смотрит на Чезаре снизу вверх.

Тот нарочито небрежно пожимает плечами:
— Я хочу развлечься. По-настоящему. Пить и танцевать, и чтобы это место не было похоже на тот дурацкий клуб, где мы были с Лу, где все прилизанное и стерильное. Я хочу почувствовать какую-то опасность — чтобы у посетителей проблемы с законом были посерьезнее, чем штрафы за парковку или кокаин для личного пользования. Понимаешь, о чем я? В общем, я хочу пойти в самый дрянной бар на самой дальней окраине Нью-Йорка.

Сказать, что Мигель охреневает, значило бы ничего не сказать. Какое-то время он просто таращится на Чезаре, а потом выталкивает из себя единственное слово:
— Зачем? — на что получает потрясающий ответ:
— Я этого хочу.

Мигель медленно выдыхает.
— Хорошо, допустим, тебе правда хочется, это каким-то образом охуенно романтичная затея в твоих глазах. Так часто бывает с богатыми мальчиками, и в гетто я видел, что с ними происходит, когда они решаются удовлетворить свое любопытство. Но ты всегда казался мне более здравомыслящим, ты всегда твердил все это дерьмо про честь семьи, про статусы и про важность быть хорошим сыном... Почему сейчас?

— «Важность быть хорошим сыном», — цитирует Чезаре, скривив губы. — Он вызвал меня на разговор и сообщил, что это мой последний год, и мне очень важно выиграть выборы президента школы. Как будто мне есть до них дело. Как будто он может контролировать меня даже в такой малости! — глаза Чезаре гневно вспыхивают, и Мигель бездумно накрывает его сжавшуюся в кулак руку своей. Просто успокоить.

— И ты хочешь пойти ему наперекор? — уточняет он негромко. Чезаре медленно качает головой:
— Я хочу напомнить себе, что хоть немного еще распоряжаюсь своей жизнью.
— Мне нужно говорить о том, что для этого есть куда менее опасные способы? — Мигель фыркает. О, он ведь пожалеет о том, что готов согласиться.
Уже почти согласился.

— Со мной будешь ты, — как-то на выдохе произносит Чезаре, не сводя с него глаз, и Мигель сдается.
— Хорошо. Но у меня есть несколько условий.

***

— Первое условие — никаких пижонских тряпок, — Мигель произносит это почти сурово, но Чезаре плевать, он и не думал, что план сработает. — Так что сперва придется тебя переодеть.

— Хочешь сказать, одолжишь мне парочку своих балахонов?
— Нахрена тебе парочка? Обойдешься одним, — Мигель почему-то очень серьезен. Он внимательно осматривает Чезаре и качает головой.
— Что-то не так?
— Все.

Чезаре пожимает плечами. Мигель явно недоволен предложением. Тогда почему соглашается? Почему действительно вручает ему одну из своих футболок и одобряет старые джинсы Чезаре, потертые, самые дешевые из всех, что у него когда-то были?

— Второе правило — никаких дорогих гаджетов, в принципе ничего, что стоит больше пары баксов. Ну и, конечно, не больше десятки налом.
— А телефон? — спрашивает Чезаре, скорее чтобы спросить хоть что-то.

Мигель закатывает глаза.
— Зачем тебе там телефон? Поговорить не сможешь, позвонить не успеешь. Ты с ним и пары метров не пройдешь.
— А если что-то случится? — он не боится, просто хочется предугадать все возможные неприятности по максимуму.
— А если что-то случится, у тебя есть я.

Это звучит как фраза из какого-нибудь дурацкого комикса Мигеля. Чезаре, не смущаясь, смеется. Мигель все так же серьезен.

***

Бар одновременно такой, как представлял Чезаре, и вместе с тем не похож. Музыка громкая, динамики давно пора выбросить, но никто этого не замечает. Народу столько, что все почти трутся друг о друга. Свет рассекает густой дым, который оседает на одежде, волосах, коже и заставляет закашляться.

— Что? Не так весело?

Чезаре чувствует спиной Мигеля, это, кажется, первый раз после той ночи, когда он так близко. А еще, кажется, у него исправилось настроение.

— Пойдем, выпьем, раз уж ты хотел развлечься. И третье правило — ты не пьешь ничего, что предлагаю тебе не я. И ничего ни у кого не берешь. Усек?

Чезаре хочет фыркнуть, что он не настолько идиот, но прикусывает себе язык. В правилах, с которыми он согласился, не было ничего про безоговорочное послушание, но противоречить нет желания: уж больно Мигель серьезно все воспринимает. Поэтому Чезаре просто кивает, мол, усек, идем уже к бару, и они протискиваются сквозь толпу. У Мигеля это получается легко, та будто сама перед ним расступается, и Чезаре остается только держаться следом и недовольно фыркать, если кто-то наступит на ногу или случайно толкнет.

Уже у барной стойки, когда Мигель протягивает Чезаре пиво (интересно, почему именно пиво, а не что-то покрепче?) и едва прикладывается к своей бутылке, невозможно не поинтересоваться, перекрикивая музыку, в самое ухо:

— Откуда ты знаешь про это место? Бывал тут раньше?

Мигель только качает головой:

— Они все одинаковые. Здесь, в Нью-Йорке, и у меня на родине, и где угодно. Не так уж сложно обнаружить, если примерно знаешь, что искать.
— Никогда бы не подумал, что ты любитель таких мест.
— А я и не говорил этого. Ты хотел, кажется, развлекаться? Вперед. Только будь аккуратнее. Не танцуй с девушками. Красивые наверняка при парнях, а на страшных ты сам не посмотришь.

— С парнями, значит, можно? — Чезаре ставит пустую бутылку на стойку и вливается в толпу. Пиво какое-то очень крепкое. Или он просто сегодня только завтракал?

Он закрывает глаза, сначала просто раскачивается, а затем ловит ритм. Диджей здесь все же стоящий.

Чезаре пропускает тот момент, когда крики перекрывают музыку; вокруг все замедляются и активнее толкают друг друга, он открывает глаза, вертит головой. На стойке извиваются две девицы. До этого они вроде бы разносили выпивку, но он не уверен. На них почти нет одежды — коротенькие шорт и облегающие топики. Они двигаются откровенно и слегка лениво. Чезаре смотрит на Мигеля. Около него отирается какой-то парень, пританцовывает, льнет, нашептывает на ухо. Мигель разрешает — не отталкивает, благосклонно склоняет голову и даже улыбается. В этот момент Чезаре чувствует чьи-то руки на бедрах. Прикосновения легкие, на грани заметного.

— Ты не очень-то интересуешься девочками, — и если прикосновения можно было бы отнести к случайным, то теперь это совершенно точно не пройдет.

Чезаре почему-то продолжает двигаться. Чужие ладони прижимаются все теснее, он не знает, в какой момент оказывается, что он откинулся на чужую грудь. Они оба не останавливаются. Чезаре чувствует взгляд Мигеля, кажется, тот почти злится, и Чезаре тогда немного поворачивает голову, ощущая хмельное дыхание на своей щеке.

— В первый раз здесь? Я тебя не помню, — руки гладят, немного приподнимая футболку. Может, остановиться? Но Мигель снова не смотрит, снова склоняется к какому-то мудаку за стойкой. Между ног оказывается чужое колено, и Чезаре несколько раз проезжается задницей по чьему-то бедру. Забавно — он так и не знает, как выглядит парень сзади. И его это мало волнует.

— О, да тебя развезло. Давай отойдем, — Чезаре позволяет отвести себя в сторону, под хлипкую старую лестницу. Там темнее и чуть больше воздуха. Немного кружится голова, и он прислоняется к стене и глубоко дышит. Что-то темное заслоняет остатки света, под футболкой ненароком оказываются те же ладони, а на скуле — влажные губы. Это приятно. Чезаре притягивает парня за бедра и целует первым. Это непривычно, сначала он быстро касается обветренных губ, ловит вздох, короткий и беззвучный, зажмуривается и скользит языком по мелким зубам, по небу, чувствуя, как ему отвечают.

Чезаре переводит дыхание. В глаза бьют лучи света. Шум немного стихает, и снова слышно музыку. Наверное, девочки вернулись к своим подносам и заказам. Парень закуривает — Чезаре видит, как пляшет огонь зажигалки, как начинает тлеть конец сигареты. А потом они снова целуются. Или нет, не целуются — в голове шумит, а во рту сладковатый дым, который он втягивает от неожиданности. Теплые пальцы одобрительно поглаживают его скулу. Кажется, они уже курили это с Мигелем. Никакого эффекта, разве что поразительная легкость. Чезаре тянется за сигаретой, но его руку прижимают к стене, пальцы переплетаются, а в раскрытые губы, тесно прижавшись, выдыхают дурманящую сладость. Почему они не делали так с Мигелем?

Все заканчивается внезапно. Чезаре просто открывает глаза и видит перед собой Мигеля.

— Развлекся? — Чезаре не слышит этого вопроса, скорее угадывает по движению губ.

На улице холодно и очень много воздуха. Рядом дорога, мимо проносятся машины, возле перекрестка заправка. Пахнет бензином, жженой резиной, дождем, чем-то еще. Но Чезаре останавливается и глубоко дышит.

— Мигель, подожди, — больше слов нет.

Мигель останавливается, засунув руки в карманы, и смотрит в сторону.

— Будешь тормозить, опоздаем на автобус.

— Какой нахрен автобус? — стонет Чезаре, забывая, что они почти без денег. — Возьмем машину.

— Не заслужил, — кажется, Мигель это серьезно.

***

Они успевают на последний полупустой автобус, вваливаются в салон за секунду до того, как закрываются двери. Идти непросто — пол под ногами Чезаре ненормально сильно качается, будто водитель гонит с максимальной скоростью. Он с облегчением опускается на холодное жесткое сидение, откидывается на спинку. Мигель игнорирует его, садится через проход и держится отстраненно. И Чезаре всю дорогу пялится то в окно, то на испуганную девушку напротив, которая сжимает колени, натягивая на них голубую юбку и косясь на здоровенного негра через пару сидений. Тот покачивает головой в такт рэпу в наушниках, музыка достаточно громкая, чтобы ее слушала половина автобуса. У двери сползает с сидения бомжеватый мужик, он счастливее всех здесь — ему тепло, а большего и не нужно. Мигель молчит.

Мигель молчит — и когда они выходят из автобуса, и когда идут бессчетное количество кварталов.

Уже в доме Чезаре не выдерживает, касается его локтя:

— В чем дело?

Мигель смотрит исподлобья, но останавливается.

— Что опять не так? Мы шли развлечься. Тебе было весело с каким-то пидором у стойки, а стоило расслабиться мне, так все? Сразу непорядок? Сразу надо все испортить?

— Ты соображаешь, что говоришь? — голос Мигеля совершенно спокоен, но Чезаре не удивился бы, прилети ему сейчас по роже. — Мне надо было тебе не мешать, чтобы после травки и еще пары бутылок тебя выебли на заднем дворе? Причем, думаю, всей компанией этого мудака. Или ты о таком развлечении говорил? Тебе без разницы, кто как и где тебе присовывает? Тогда сам пиздуй развлекаться и сам отвечай за себя.

— Сейчас я тебе врежу, — сообщает Чезаре. — Потому что это ты не думаешь. Не только сейчас, вообще не думаешь.

Наверное, угроза была лишней. Наверняка. Глаза Мигеля, кажется, полыхают алым в темноте. Чертова трава, не хватало еще таких фантазий, мельком думает Чезаре, а потом уже не думает — его спина так резко встречается со стеной, что вышибает дух. Мигель держит его за горло крепко, оставляя возможность дышать, но стоит чуть дернуться, и пальцы тут же сжимаются.

— И о чем же я не подумал, скажи на милость? — очень тихо и очень внятно звучит в самое ухо. Вдоль позвоночника Чезаре бегут мурашки.

Все повторяется, бьется в его голове, молодец, ты снова его спровоцировал, вот только в этот раз не похоже, что он тебя хочет, скорее, он тебя тут убьет, стиснет пальцы еще сильнее, и...

Лихорадочный галоп мыслей прерывает горячечный шепот Мигеля, в этот раз он смотрит прямо в глаза, и зрачки у него огромные и черные.
— Так о чем ты, мать твою, говоришь, а? Я жду, — он встряхивает Чезаре, как котенка. Хватка на горле становится чуть сильнее, и слова, которые срываются с губ, кажутся хриплыми, шуршащими, как бумага:
— Вообще. Нихуя. Не думаешь, — и возможный ответ становится неважным.

Он сам целует Мигеля, и в этом поцелуе отчаянное упрямство, и ревность, и обида, и желание. «Почему, почему, почему», — бьется словно в истерике пульс. «Почему ты не хотел меня там, в баре, и до этого, ведь мне казалось, что ты хочешь...»

А потом Мигель отвечает на поцелуй, и в голове повисает звенящая пустота.

Он не убирает ладонь с горла, лишь чуть разжимает хватку, торопливо гладит большим пальцем лихорадочно бьющуюся жилку. Сильнее вжимает Чезаре в стену, кусает нижнюю губу, буквально выпивает сорвавшийся стон, шепчет яростно:
— Тише. Ты же не хочешь перебудить весь дом?

О, нет, Чезаре не хочет, но он не хочет также, чтобы все закончилось здесь, на лестнице, им нужно добраться до чьей-то комнаты, нужно, нужно...

— Блядь, — простонать это слово не так-то легко, но у Чезаре получается, когда Мигель раздвигает его ноги коленом, вынуждая потереться крепнущим стояком о свое бедро. Мучительно хочется большего, чем жадные неловкие поцелуи, чем хаотичное скольжение рук по всему телу.

Мигель сжимает руку на шее неожиданно сильно, Чезаре хрипит, пытаясь вдохнуть, самым краешком сознания воспринимая голос, который будто бы ввинчивается в черепную коробку:
— Никогда больше не играй со мной.

А потом он снова может дышать, от этого почти больно, Чезаре кашляет и почти не замечает, как его тащат за собой. Наверное, если бы он просто сполз по стене, Мигель подхватил бы его на руки и дотащил до... своей комнаты?

— У меня есть все необходимое, — сообщает тот будто бы в ответ мыслям Чезаре, пинком открывая дверь. — И да. Я собираюсь тебя трахнуть.
Чезаре ищет в себе хоть намек на возражения, но не находит.

В какой-то момент он оказывается лежащим на кровати, она не такая огромная, как его собственная, но они поместятся даже вдвоем. Мигель пропадает из поля зрения, Чезаре прикрывает глаза, мир в темноте под закрытыми веками вращается. Почему он так пьян? Или дело в той дури, которую он курил?
Он не хочет, чтобы в первый раз все было как в тумане.

Но ладони Мигеля, задирающие футболку, неожиданно реальные и очень горячие, ощущаются именно так, как нужно, и когда Чезаре распахивает глаза, пространство вокруг почти перестает наворачивать круги. Мигель начинает методично его раздевать, и Чезаре помогает ему вполне успешно.

— Я смотрел на тебя, — бормочет Мигель, расстегивая пуговицу на джинсах, — и даже в этих шмотках ты не принадлежал тому месту. Даже тогда ты был... Чезаре.

Он не пьян, но звучит еще более обдолбанным. Или это просто кажется. Чезаре не знает, он уверен только в том, что на Мигеле слишком много одежды, и они это исправляют. Чувствовать вес чужого крепкого тела, кожа к коже, оказывается головокружительно приятно. Чезаре негромко стонет и неосознанно толкается бедрами, чтобы потереться, поймать короткую вспышку кайфа.

Мигель прижимает его руки к постели и нависает сверху, смотрит какие-то секунды внимательно и пристально, прожигает взглядом насквозь, а потом целует, целует — ох, черт, сделай так еще раз. Чезаре плавится под ним и, не зная, куда девать руки, вцепляется в плечи, стискивая изо всех сил. Но когда Мигель скользит ниже, по дороге чувствительно прикусив сосок, Чезаре убирает руки и вцепляется в простыни, стонет, потому что в тот момент его член оказывается в горячем рту.

Мигель не нежничает и очень торопится, жадничает, словно дорвался до того, чего очень долго и страстно желал. Чезаре выгибается и стонет, закусывает подвернувшийся уголок подушки, когда к губам добавляется уверенно скользящая по всей длине рука. Он близок, очень близок к финишной прямой, но потом чувствует, как в него проникает палец. Это всего лишь один палец, он осторожный и скользкий, но это заставляет замереть.

— Рсслабься и дыши, — Мигель с влажным звуком выпускает член изо рта, его дыхание холодит влажную чувствительную кожу. Потом он возвращается к прерванному занятию. Обоим занятиям. Чезаре разрывается между восхитительностью горячего и влажного скольжения и не то чтобы болезненным, скорее тянущим ощущением в заднице. Кажется, Мигель не столько растягивает, сколько распределяет смазку, пальцев уже три, он проворачивает их, заставляя всхлипнуть и выгнуться дугой.

— Будет еще лучше, — хрипло, на выдохе обещает Мигель, и кажется, он уже еле сдерживается. Чезаре повинуется его рукам и шире разводит ноги, скрещивает их на пояснице, притягивая ближе. Пальцы исчезли, и без них неожиданно пусто, Чезаре закусывает губу, чувствуя, как внезапно щеки окрашивает румянец. Удивительно неподходящее время для смущения.

Шуршит фольга, а потом Мигель входит медленно и плавно, Чезаре чувствует, как он дрожит всем телом, видимо, все силы тратя на то, чтобы удержать контроль. Чезаре не нравится эта медлительность, он не любит тянуть, поэтому подается навстречу, насаживаясь сразу до конца, и Мигель почти падает на него с протяжным «оооох». Кажется, он матерится сквозь зубы, кажется, это по-испански, Чезаре плевать, он привыкает к ощущениями, и их слишком много.

Его возбужденный член зажат между их телами, Мигель на пробу двигается, и трение восхитительно, Чезаре пытается просунуть руку, чтобы подрочить себе, но Мигель пришпиливает ее обратно, смотрит пронзительно, одними губами произносит «я сам». А потом действительно обхватывает ладонью, скользит медленно и по всей длине, в такт таким же медленным и тягучим толчкам. Чезаре слегка потряхивает, он ерзает под Мигелем, они притираются друг к другу до тех пор, пока каждое движение не начинает приносить ослепительную вспышку удовольствия.

Они движутся не слишком синхронно, Мигель порой склоняется, чтобы поцеловать Чезаре, продолжая ритмично ласкать его член, а тот гладит его спину и плечи, иногда до крови впиваясь ногтями. Чезаре все еще немного больно, но чувство заполненности ошеломляет, как и то, что с каждым движением словно жидкое электричество струится по позвоночнику.

Мигель что-то выдыхает ему на ухо по-испански, впивается в шею не поцелуем даже — укусом, наверняка оставляет след, и почему-то из-за этого с губ этого срывается особенно протяжный стон. Чезаре теснее обвивает ногами его поясницу, крепче прижимая к себе, заставляя входить целиком, замирая, вызывая нервную возбужденную дрожь.

Они подростки, и это не может длиться долго. Первым кончает Мигель, он толкается особенно глубоко, замирает, жмурится. Чезаре чувствует, как по его телу проходит дрожь, она отзывается и в нем тоже, окончательно толкает за грань. И поэтому когда Мигель, тяжело и шумно дышащий, выскальзывает из него, Чезаре отпихивает его руку и в несколько коротких грубоватых движений доводит себя до пика, пачкая живот.

Мигель валится рядом с ним, и на какое-то время повисает тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием. Потом Чезаре невпопад интересуется, разглядывая потолок и чувствуя жар чужого тела рядом:
— Что ты говорил мне?
— О? — голос Мигеля сонный и ленивый, такой спокойный и расслабленный.
— Сейчас, когда что-то бормотал на испанском, — Чезаре действительно интересно.
— Ничего особенного, — Мигель смущен. Чезаре переворачивается на бок, подпирает щеку ладонью и требует:
— Расскажи мне.

Какое-то время Мигель молчит, словно собирается с мыслями. Потом быстро облизывает губы:
— Я говорил, что очень давно этого хотел. Такое ощущение, что с нашей первой встречи.
Чезаре в ответ только закусывает губу. Говорить ничего не хочется. Вообще.

Ему вдруг кажется, что теперь они тем более не нуждаются в признаниях, обещаниях и тому подробной ерунде. Словно кусочек паззла со щелчком встал на место. И уж точно никто из них больше не сбежит, не сделает вид, что ничего не было. Вообще-то это даже немного пугает, но сейчас слишком хорошо и сонно, чтобы загадывать.

Чезаре подкатывается под бок к Мигелю, и тот, фыркнув, кое-как натягивает на них покрывало — лишний раз шевелиться откровенно лень. Чезаре прикрывает глаза и думает, что завтра последний день лета. Лета, которое выдалось на редкость замечательным.

Чезаре засыпает, и последнее, что он чувствует, — как рука Мигеля мягко ложится на его талию.


ЭПИЛОГ
— Знаешь, чего я хочу?

— Дай подумать. Возглавить Национальную Организацию для женщин, ввести преподавание радикального феминизма девочкам в школах, разрешить однополые браки по всей стране, снимать порно для женщин и выйти замуж за молоденького мальчика с шикарным телом.

Лукреция улыбается и стучит пальцем по тонкой сигарете.

— Ты немного утрируешь, братик, но в общем почти прав. Жаль, папа не согласится, верно? Не понимает он своего счастья. Мы бы с тобой на пару сделали ему невероятную рекламу, привлекли внимание таких слоев населения...

— Мне страшно за твоего сына, — скорбно говорит Чезаре, делая глоток чая. Сейчас бы по-хорошему так выпить вместе с Лукрецией, как раньше. Но через час важная встреча. Он не может себе позволить расслабиться, но вот после…

— И совершенно зря, — голос Лукреции нежный и вкрадчивый, вся она воплощение безупречности. Видимо, все же их пансионат был как минимум неплох. Чезаре любуется сестрой. Ее лицо знакомо каждому в Штатах и почти каждому по всему миру. Наверное, не найдется ни одного журнала, который бы не публиковал фотографий Лукреции Борджиа.

Свадьба Лукреции Борджиа — невеста юна, трогательна и воздушна. Несколько фото с супругом в течение их недолгого брака. Любимые у Чезаре те, где Джованни в коляске после неудачного падения с лошади. Лукреция на них моложе и тоньше, она склоняется над мужем, он неловко кривится в камеру — то ли чувствует себя неловко, то ли анальгетики недостаточно сильные. Его рука, грубая, с некрасивыми узловатыми пальцами, сжимает ее ладонь. Лукреция на открытии школы-пансионата для сирот. Она улыбается и обнимает то одного, то другого ребенка. Журналисты еще не знают, что единственная дочь Родриго Борджиа незадолго до этого стала мамой. Отсюда и слезы в глазах при взгляде на этих детей, и мягкая грустная нежность в каждом движении. Несколькими месяцами позже, когда в журнале появится якобы случайное фото, на котором Лукреция толкает детскую коляску, достаточно будет всего пары пресс-конференций, чтобы ей перестали задавать вопросы об отце ребенка. Это ее сын, его зовут Джованни. Иметь ребенка для женщины, бывшей замужем, нормально. Это было бы нормальным для любой девушки ее возраста. Это ее личная жизнь, и она не считает нужным о ней рассказывать.

— Представляешь? — тем вечером Лукреция злилась. — Они посчитали, что я этакая дурочка. Ручная обезьянка, которая станет гримасничать перед камерами. Что мне можно задать любой вопрос, а я непременно отвечу!

Чезаре пробует что-то ответить, в стену летит стакан, сладкий мартини заливает ковер.

— Я еще не закончила, — цедит Лукреция.

Она засыпает нескоро, в этой же комнате, на диване, положив голову на плечо Чезаре. Сидеть неудобно, рубашка мокрая от слез, Чезаре почти не спит той ночью.

Лукреция — феномен их времени и их страны. Идол для маленьких девочек, девушка с завидной судьбой для тех, кто старше. Для Чезаре она все еще сестренка с дурным характером. Но он не жалуется. Теперь они живут в одном городе. Сначала было непривычно и странно, он долго привыкал к тому, что Лукреция теперь — часть его жизни. Что она звонит, чтобы рассказать свой дурной сон, спросить совет, какой цвет ей идет больше: малиновый или вишневый, пригласить на обед, сообщить, что едет к нему и будет через сорок минут.

— О чем думаешь? — спрашивает Лукреция и тушит сигарету.

— О тебе, — Чезаре знает, что этот ответ всегда верен.

— А я — о том, почему ты не ратуешь за однополые браки, господин сенатор, — Лукреция откидывается на стуле. Этот разговор в разных вариациях повторяется снова и снова. Кажется, он доставляет ей удовольствие. Возможно, потому что Чезаре он каждый раз злит. Он бессмысленен, а значит, обсуждению не подлежит.

— О Боже. Лу, снова? Давай не сейчас?

Она пожимает плечами.

— То, что ты все еще не женат, можно считать чудом. Как думаешь, сколько пройдет времени, прежде чем отец заявит, что нашел тебе подходящую партию?

Дверь почти бесшумно открывается. Чезаре вздыхает — сколько из всего этого слышал Мигель?

— Мистер Борджиа, вас к телефону.

У Мигеля, кажется, фетиш на субординацию и приличия. Он сам подбирает телохранителей и сам их муштрует. Он живет в маленькой комнате, размером с чулан, и никогда не называет Чезаре по имени даже при Лукреции. Почти единственное, что осталось неизменным, — нелюбовь к костюмам. Он смотрится в них забавно и неуместно.

— Чезаре, — шипит он, примеряя свой первый костюм, сшитый на заказ по распоряжению его шефа. — Тебе не кажется, что это слишком? Моя задача не веселить детишек, а не отсвечивать и быть уверенным, что твоей заднице ничего не угрожает. А в этом…

Чезаре смеется и позволяет себя уговорить — костюм для очень торжественных мероприятий, в остальное время Мигель «не отсвечивает» в немарких джинсах, футболках и потертой кожаной куртке.

Чезаре почти уверен — если открыть шкаф Мигеля, там ровными стопками лежат одинаковые модели джинсов и почти одинаковые футболки. Не то чтобы Чезаре против. Отец пытался что-то возразить, говорил, что начальник службы безопасности его сына должен выглядеть подобающе. Упорствовал он впрочем недолго — его вполне устроили доводы Мигеля.

Мигель ждет у двери.

— Мистер Борджиа, — напоминает он о своем присутствии.

— Чезаре, радость моя, тебя ждут, — Лукреция поднимается и распахивает объятия. — Мигель, я так рада тебя видеть. Посидишь со мной? А может, выпьешь? Нет? А то я бы договорилась с твоим начальником.

Чезаре закрывает за собой дверь, Лукреция не умолкает. Бедный Мигель. Хотя все трое знают, что она его любит — насколько может кого-то любить, если этот кто-то не Чезаре и не ее сын. Мигель это знает.

Мигель это знает, но все равно чувствует себя неловко наедине с Лукрецией. И дело не в том, что никогда заранее не знаешь: будет она говорить всерьез или методично раздражать, просто потому что сегодня ей скучно. Дело в том, что Лукреция очень любит разговоры по душам, наблюдать за чужими эмоциями и чувствует, когда ей врут.

— Не сядешь? — Лукреция выглядит усталой.

— Плохо спишь? — наедине они все еще на «ты».

— Надо же. А Чезаре не заметил, — она смущенно улыбается, и Мигель вспоминает тот день, который они когда-то провели втроем.

— Не злись. Ему сейчас непросто, — Лукреция машет рукой, заставляя замолчать. В тишине она медленно наливает себе чай.

— Я не злюсь. Просто… Просто, — она неопределенно пожимает плечами и грустно смотрит в чашку. — Ему повезло с начальником охраны. И не только.

Она все прекрасно знает и понимает, эта красивая молодая женщина. Мигель чуть улыбается, очень тепло и с большой приязнью.
— А нам повезло с ним, — коротко отзывается он.

Вскоре минутка откровенности закончена. Мигель выходит, тихо закрывая за собой дверь. Ему нужно выяснить, о чем именно говорил Чезаре с сестрой, потому что услышанное его совершенно точно не устраивает.