Вонгольские хроники

Автор:  seane

Номинация: Лучший авторский слэш по аниме

Фандомы: Katekyo Hitman Reborn!, Original

Число слов: 27382

Пейринг: Рикардо / ОМП, Алауди | Накл

Рейтинг: R

Жанр: Romance

Год: 2014

Число просмотров: 569

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Кое-что о том, как Рикардо нашел себе Хранителя Дождя, Наккл нашел Алауди, а Джотто потерял Вонголу

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СТАЛЬ И ПЛАМЯ

2003 года, за два года до Конфликта Колец

Тихий был вечер. Перистые облака затянули небо словно вуалью, но жара еще не спала.
Ветер лениво шевелил занавески.
— А что насчет того мальчика, сына Альфредо Бьянки? — сказал Йемицу. — Он не станет претендовать на место наследника? Он ведь в родстве с Вонголой. Может быть, стоит...
— Что? Устранить мальчика?
— Я этого не говорил, Девятый.
— Ты не говорил, — Тимотео улыбался мягко. — Это я сказал.
— Вы не опасаетесь того, что он...
— У мальчика нет Пламени Неба, он не может быть претендентом на роль главы семьи.
— Но у его отца Небо есть.
— Очень слабое. У предполагаемых потомков Второго всегда преобладал Ураган. Еще встречаются Солнце и Дождь.
— Однако все-таки они побочная ветвь Вонголы.
— Они таковыми не считаются, — сказал Тимотео. — У Рикардо не было законного потомства. Даже неизвестно точно, был ли Третий его сыном — или, может быть, младшим братом. Мы ничего наверняка не знаем о его жизни.
— Хорошо, — сказал Йемицу, — так вы считаете, об этом мальчишке можно забыть?
— Отчего же. Он ровесник Цуны. Возможно, как раз следует присмотреться к нему.

----

1818 год

Внутренний дворик был залит полуденным солнцем, и листья дикого винограда, увивавшего кованую решетку, глянцево блестели в его лучах. Стоял тот самый жаркий, почти невыносимый час, когда все живое предпочитало скрываться в тени домов и навесов, и Палермо становился, наверное, одним из самых спокойных городов на земле.
Но не было в этом дворике ни спокойствия, ни мира. Блестели клинки, сталкиваясь со звоном и лязгом. Два бойца стремительно перемещались по двору, демонстрируя стиль, который можно было узреть разве что на выступлениях китайских цирков. Ни один европеец не стал бы сочетать фехтовальные выпады с прыжками и ударами ног.
Рикардо остановился у колонны, не слишком стремясь привлекать к себе внимание.
Кто бы мог подумать, что новый судья, сменивший на этом посту безвременно скончавшегося старика Бонмарито, знает толк в экзотическом фехтовании.

Джузеппе Бьянки...
Что ж, он и впрямь был "бьянки", блондином. Высокий, поджарый, с коротко стрижеными волосами цвета льна и светлыми глазами — истинный потомок норманнов, когда-то завоевавших Сицилию. Парные клинки шли ему больше, чем судейская мантия.
Занятный, похоже, был человек.

Рикардо смотрел, привалившись плечом к колонне. Стальная феерия будила в нем нечто, что он предпочитал обычно держать под строгим контролем.
Но невозможно ведь постоянно контролировать себя. Рикардо стиснул руку в кулак. Невозможно.

Противником Бьянки был смуглый азиат, чем-то напоминавший Асари. Вот кого надо было сюда послать. Они поговорили бы с судьей о фехтовании и востоке, глядишь, и пришли бы к взаимопониманию. Нужно было прислать Асари Угецу, или пусть бы Джотто ехал сам, у него хорошо получается втираться в доверие к должностным лицам. Глядя в честные глаза Джотто, они все верили ему, как один.

Бьянки, наконец, заметил гостя, и тотчас бой был окончен. Раскланявшись со своим соперником и отдав ему клинки, Джузеппе Бьянки направился к Рикардо.
— Прошу прощения, синьор Эспозито. Я ждал вас, но не заметил, как пролетело время.
Тон его был любезен, но глаза — серые с отливом в синеву, цвета оружейной стали — смотрели холодно.
— Это я пришел раньше времени, — ответил Рикардо, слегка поклонившись.
Бьянки был ниже него, но не намного.
На висках Бьянки бисером блестел пот, рубашка липла к плечам. Запах его разгоряченного тела неожиданно ударил по нервам, отозвался внутренней дрожью.
Рикардо размеренно дышал, глядя в холодные серые глаза. Проклятье. Бьянки стоял слишком близко, смотрел слишком пристально...
Наконец, сцепка их взглядов разорвалась. Бьянки обернулся к подошедшему слуге, сказал:
— Тото, проводи синьора Эспозито в мой кабинет, — вернул полупоклон Рикардо: — Я подойду через минуту. Прошу меня простить.

Оставшись в кабинете один, Рикардо пошел к окну. Он был раздражен. Этот чертов судья что-то затронул в нем — то, о чем Рикардо предпочитал не думать.
Он обладал достаточной властью и состоянием, чтобы удовлетворять свои потребности, не подвергая их огласке. Дело было не в потребностях. Дело было — дьявол их побери — в чувствах.
А впрочем...
Купить в борделе ночь со светловолосым юнцом будет несложно. После пары раз наваждение наверняка спадет.

— Присаживайтесь, синьор, — сказал Бьянки за его спиной.
Подошел он неслышно, словно кошка. Рикардо наблюдал за тем, как Бьянки огибает стол, как опускается в кресло, закидывает ногу на ногу. Телом своим этот человек владел превосходно. Смотреть на то, как он двигается, было одним удовольствием.
Смотреть ему в глаза — совсем другим.
Рикардо выбрал глаза.

— Я знаю, кто вы, — сказал Джузеппе Бьянки, — и я знаю, кто вас послал.
— Меня никто не посылал, — ответил Рикардо с легкой улыбкой.
Незаконнорожденный, выросший в монастырском приюте, он не производил впечатления своей фамилией или положением в обществе. Для того, чтобы должным образом впечатлиться, его следовало узнать получше. Впрочем, новому судье так или иначе предстояло это удовольствие. И от того, как он отнесется к своему новому знанию, зависело, как долго он задержится на своей новой должности.
— Я знаю, кто вы, — повторил Бьянки. — Я знаю, что вы работаете на Джотто Вонголу. И я хочу, чтобы вы внимательно меня выслушали и в точности передали мои слова своему родственнику. Вы ведь родственники, не так ли?
— С чего вы взяли? Я не отличаюсь благородным происхождением.
Бьянки улыбнулся холодно.
— Вы действительно думали, что я ничего не знаю об этом городе?
— Боюсь, что вы принимаете меня за кого-то другого, — сказал Рикардо. — Я всего лишь пришел просить за молодого Кармине Буджардини. Его мать обратилась ко мне...
— Послушайте меня, — сказал Бьянки, — потому что повторять я не намерен. Буджардини будет осужден — так же, как и все его подельники, когда их арестуют.
— Этот юноша должен кормить семью.
— Не в обход закона.
Взгляды их снова столкнулись. Лицо Бьянки, красивое, жесткое, в этот миг казалось удивительно живым.
Вместо гнева Рикардо чувствовал лишь возбуждение.
— Где вы научились так фехтовать? — спросил он вдруг.
— На востоке.
— У меня есть друг, который...
— Я знаю, — сказал Бьянки. — Я же сказал, я знаю, кто вы. И я хочу, чтобы вы поняли одну простую вещь: вам не удастся купить меня, вам не удастся меня запугать. Я не буду иметь дел с такими, как вы.
— Я думал, судьи руководствуются фактами, а не слухами и сплетнями.
— Мы не в суде, сеньор Эспозито.
— Да, — сказал Рикардо, — мы не в суде.
Он вдруг подумал, что Бьянки на востоке учился не только фехтовать. Рикардо казалось, он чувствует токи Пламени — сильного, холодного и чистого, словно горный родник. Пламени, которое омывало душу.
"Асари", — подумал он.
Пламя Дождя.
— Я хотел бы как-нибудь пофехтовать с вами, — сказал вдруг Рикардо.
— Вы, кажется, меня не поняли.
— Я понял. Вы отвергаете деловые отношения. Но ведь человеческие отношения не исчерпываются только делами.
— Я буду рад избавить от вас город, — сказал Бьянки с прежней холодноватой улыбкой. — До свидания, сеньор Эспозито.
Рикардо, усмехнувшись, поднялся и протянул ему руку.
Взгляд Бьянки завораживал. Дождь. Вот ведь напасть.
Рикардо был уверен, что никакого рукопожатия не будет. Но ждал. И наконец, дождался, сильные прохладные пальцы все-таки сжали его ладонь.
Бьянки смотрел ему в глаза.
— До свидания, синьор Эспозито.
— До свидания, — повторил за ним Рикардо эхом.
Слегка поклонился и пошел прочь из кабинета, из этого дома, а перед глазами его все стояло заслоном — серо-голубое, холодное, чистое...
Он хотел этого человека: его тело, его душу, его Пламя. Он хотел все без остатка.
И понимал, что не получит ничего.

---

Кармине Буджардини бежал из городской тюрьмы накануне судебного заседания. Побег ему, несомненно, организовали сообщники, обладавшие куда большим влиянием и деньгами, чем можно было бы ожидать от друзей молодого крестьянина.

Выслушав новость о побеге, Джузеппе Бьянки сделал определенные выводы и неожиданно для своего окружения занялся тем, чем, вероятно, следовало заняться с самого переезда в Палермо: стал подыскивать себе собственность в городе и его окрестностях. К концу недели, осмотрев с полдюжины домов в Палермо и столько же загородных вилл, он приехал в имение Борселино.
Здесь имелся дом, выстроенный в прошлом веке, весьма доходная лимонная роща и хозяйственные постройки. Цена имения была непомерно высокой для Бьянки, не имевшего других доходов, кроме судейского жалования, но он внимательно осмотрел здесь все.
Он шел через рощу, когда его, наконец, нагнал управляющий имения.
— Не ожидал вас здесь увидеть, — сказал управляющий.
Джузеппе обернулся.
Рикардо Эспозито, незаконнорожденный кузен Джотто Вонголы, человек, подозреваемый во многих преступлениях, стоял перед ним.
— Могу сказать то же самое о вас, — ответил Джузеппе, чуть усмехнувшись.
На самом деле он, конечно, этого ждал.

Пост в Палермо он согласился принять больше по личным соображениям, нежели руководствуясь мыслями об общественном благе.
Несомненно, на него возлагали определенные надежды, предлагая ему место: к своим тридцати пяти Джузеппе успел создать себе репутацию бескомпромиссного борца с преступностью. Однако в последний год проблемы преступности волновали его меньше всего. Если кому он и хотел воздать по заслугам, так это одному-единственному человеку, против него Джузеппе готовил дело столь тщательно, словно от этого зависели жизни дорогих Джузеппе людей.
Хотя ничего от этого уже давно не зависело.

С появлением Эспозито Джузеппе будто проснулся. Рикардо Эспозито, делец, очевидно мошенник, человек, обвинявшийся в убийстве и преступном сговоре, оказался для Джузеппе словно кувшин ледяной воды, выплеснутый в лицо. При всем желании невозможно было и дальше оставаться ко всему равнодушным.
И первым, что привлекло внимание Джузеппе, была Вонгола.

После того, как Фердинанд Бурбон, в очередной раз вернув себе Неаполитанский престол, объединил Сицилийское и Неаполитанское королевства в единое целое, группировки, подобные Вонголе, стали появляться по всей стране, словно ростки на плодородной почве.
Образованные люди бунтовали против отмены конституции и упразднения парламента, дельцы — против новых налогов, крестьяне — против собственной бедности, видя ее причину в действиях короля, а не в тех войнах, что не один год бушевали по всей Европе.
Вонгола была одним из многих объединений, всплывших, словно пена, в бурных волнах последних лет. Основу ее составляли богатые шалопаи, одержимые идеями о помощи беднякам, а вокруг собрались люди с репутацией разной степени сомнительности и разным социальным положением — от богатого дельца Эспозито и бывшего бонапартиста Алауди, руководившего при Мюрате тайной полицией Неаполя, до крестьянина Буджардини или беглого каторжанина ди Козимо.
По нынешним временам, когда войны последних десятилетий перекроили всю Европу, многих сдвинув с насиженных мест, такая мешанина людей и мировоззрений казалась совершенно естественной. Единственное, что отличало Вонголу, — обстоятельство настолько редкое, почти невероятное в христианской Европе, что обнаружив его, Джузеппе не поверил сам себе — это то, что Вонгола делала ставку не только на деньги или политическое влияние, но еще и на Пламя. Пару веков назад за подобное легко можно было угодить на костер, а теперь целая группа людей открыто использовала Пламя и, похоже, именно по этому признаку подбирала себе сторонников.
То ли времена изменились, то ли Вонгола действительно была чем-то особенным.

Джузеппе презирал тех, кто, используя шантаж и подкуп, пытались устанавливать свои порядки на острове. Но тех, кто использует Пламя, презирать не получалось. Они были серьезными противниками.
Джузеппе чувствовал почти позабытый азарт.

Он и Рикардо Эспозито медленно шли через рощу, и тени и свет ложились им под ноги. Листва шелестела на ветру. Рикардо говорил о получаемой прибыли, о постоянных работниках и о тех, кого нанимают на период уборки урожая. Наконец, он замолчал.

Какое-то время они шли в тишине — бок о бок, словно давние друзья, которым приятно помолчать вместе.
Длинные волосы Эспозито трепал ветер. Джузеппе всем телом чувствовал, как бьется, живет, дышит рядом чужое Небо.

— Менее всего я могу представить вас занимающимся сельским хозяйством, — сказал вдруг Рикардо.
— Может быть, я ищу тихую гавань. Место, которое я мог бы называть своим.
— Выращивание лимонов по нынешним временам трудно назвать тихим занятием.
— В том числе и вашими стараниями, — сказал Джузеппе.
— Отнюдь. Я коммерсант, я заинтересован в безопасности своих предприятий. Когда вокруг торговли льется кровь, это плохо сказывается на доходах.
Джузеппе покивал, чуть усмехнувшись. Конечно, синьор Эспозито, как скажете.
Забавно устроена жизнь. Когда человек богатеет, о его прошлых прегрешениях предпочитают забыть. Кто сейчас помнит, что Рикардо Эспозито несколько раз оказывался под судом по обвинению в убийстве? Теперь он уважаемый человек, крупный собственник и негоциант.

Они остановились на грани между тенью и светом. Роща закончилась, дальше был лишь залитый солнцем двор и хозяйственные постройки.
Ветви деревьев метались на ветру, листва шелестела то громче, то тише — будто волны вдалеке бились о скалы. Рикардо придерживал волосы рукой.

Джузеппе смотрел ему в глаза.
Небо.
К нему очень трудно, практически невозможно оставаться равнодушным.
Вопрос только в том, идешь ли ты за ним — или против него.

---

Деньги в этом мире решают многие проблемы. Рикардо не мог получить Джузеппе Бьянки, зато хозяйка борделя разыскала мальчишку, очень на Бьянки похожего. Это встало в немалую сумму — шлюхи мужского пола недешевы, но первое, что сделал Рикардо, взглянув парню в глаза, — ударил. Со всей силы, не заботясь о сохранности живого товара. Подумал: "Закричит, убью".
Парнишка не закричал, только отступил на шаг. В глазах его плескался ужас.
Он был, конечно, намного моложе Бьянки — лет семнадцати, пожалуй, не больше, но походил на него, словно сын или младший брат. Те же льняные волосы, разве что стриженные не так коротко, правильные строгие черты, те же глаза... А впрочем, глаза были другие. Тоже светлые, серые, но совсем другие.
В этих глазах стали не увидать.

Бешенство, так долго сдерживаемое, возобладало над разумом. Рикардо бил, и бил, и бил. Он будто обезумел. Стройные бедра, полукружья ребер над впалым животом, худые жилистые руки, дорожка светлых до белизны волос, спускающихся к паху, — все это сводило с ума, вызывало одновременно желание и ненависть.
Мальчишка не смел сбежать и не мог сопротивляться. Наконец, он свернулся клубочком на полу, пытаясь защитить голову и живот, и только стонал жалобно.
— Синьор... Прошу вас... Синьор...
Рикардо уже готов был спалить его дотла. Но очень близко взглянул на светлые волосы, выпачканные в крови, и бешенство его переплавилось в нечто совсем иное.
Вместо того, чтобы разбить голову мальчишки об пол, он прижался лицом к светлым волосам и вдохнул запах крови. Невозможно было представить Джузеппе Бьянки на месте этого мальчика. Бьянки мог быть избитым, мог быть побежденным, но испуганным или покорным — никогда.

Мальчишка от испуга зажимался. Рикардо не получил особого удовольствия, войдя в него. На бледных ягодицах уже проступили синяки.
Рикардо двигался в нем рывками, дергая на себя его бедра. Об удобстве мальчишки он и не подумал беспокоиться.
С приближающейся разрядкой нарастало раздражение. Все было не то и не так. Плохая была идея, не стоило и затевать все это.
Рикардо кончил и поднялся с колен. Мальчишка лежал на полу, жалкий, нелепый. От Бьянки в нем не было абсолютно ничего.

Хозяйке борделя Рикардо оплатил двойную цену и оставил денег на лечение мальчишки.
Пламя плясало на кончиках пальцев. Рикардо сам не знал, на кого зол, и не знал, чего хочет.
Бьянки — вот чего он хотел.
Джузеппе Бьянки, который возомнил о себе, будто является не просто государственным чиновником, который решил, что его дело — сражаться за справедливость.
Можно бы свести его с Джотто. Они найдут общий язык.
Рикардо стиснул кулак, и Пламя объяло его руку, пылая — словно факел в ночи.

---

Дом, который снял Бьянки по приезду в Палермо, был невелик и отчаянно требовал ремонта. Однако внутренний двор был все так же залит солнцем, и ступив на каменные плиты, расчерченные светом и тенью, Рикардо вдруг понял, что этот дом ему нравится. Здесь царил удивительный покой.

Молчаливый азиат с поклоном проводил его в кабинет. Когда Бьянки поднял взгляд от бумаг, над которыми работал, Рикардо на миг забыл, зачем пришел. Солнце отразилось в серых глазах Бьянки, позолотило светлые ресницы, озарило светом жесткие правильные черты, безжалостно высветив морщинки в углах глаз, угрюмую складку меж бровей.
— У вас утомленный вид, — сказал Рикардо. — Вы выглядите так, словно просидели здесь всю ночь.
— Отнюдь.
— Но вы не спали.
— У меня бессонница. Чему обязан вашим визитом?
— Я принес документы по имению Борселино. Вы хотели на них взглянуть.
— Конечно, — сказал Бьянки. — Присаживайтесь, синьор Эспозито.
Рикардо отдал ему папку, а сам отошел к окну. Отсюда открывался вид на пыльную, изжаренную солнцем улицу.
Бьянки молчал.
Рикардо развязал бархатные ленты, удерживавшие тяжелые портьеры. Сказал негромко:
— Я только недавно узнал о том несчастье, что вас постигло. Я искренне вам соболезную.
Ответом ему было сухое:
— Спасибо.
— Ваш сын так и не дал о себе знать?
— Нет.
— Я мог бы попытаться разыскать его. У меня есть возможности...
— Я знаю, где он. Мой сын в безопасности, он у моих друзей.
— Вот как?
— Правда, сам он не знает, что я знаком с этими людьми, — продолжал Бьянки.
Голос его был ровным и отстраненным.
Рикардо резким движением задернул портьеры, погружая кабинет в полумрак.
— Я знаю, что у вас проблемы, — сказал Рикардо, обернувшись к Бьянки. — Если вы согласитесь принять мою помощь...
— У меня нет проблем.
— Я имею в виду вашу тяжбу против доктора Кампанеллы.
— Так этот человек под вашей протекцией?
— Не совсем.
Бьянки усмехнулся недобро:
— Тем не менее вы пришли сюда, чтобы заставить меня отступиться от дела против Кампанеллы.
— Я пришел, чтобы предложить свою помощь. Я знаю, что вам уже угрожали.
— Мне безразличны их угрозы.
— Вы живете уединенно, и слуг у вас слишком мало.
— Я могу за себя постоять.
— У любой способности есть свои пределы. Менее всего я хотел бы прочесть в утренних газетах о вашей смерти.
Бьянки взглянул ему в глаза. Сказал со злою улыбкой:
— Новый судья может оказаться более сговорчивым.
— Сговорчивые люди неинтересны.
— Но удобны, не правда ли?
— Удобство — отнюдь не то, чего я ищу в жизни, — ответил Рикардо.
Бьянки не отрывал от него взгляда — странного, пристального.
— Это предложение исходит не от Вонголы, а от меня лично, — сказал Рикардо. — Об этом не узнает никто, кроме преданных мне людей, а у них нет привычки болтать о моих делах. Вы ничего не добьетесь, действуя законными методами, вы же сами это понимаете. Кампанелла — человек популярный, кроме того, герцог с недавних пор оказывает ему особое покровительство. И доказательств против Кампанеллы у вас практически нет, насколько я понимаю.
— И вы предлагаете мне что? Убийство?
— Око за око, — сказал Рикардо, — разве не так говорится в Библии? Или я ошибаюсь?
— Я хочу не мести, а справедливости, — сказал Бьянки.
Глухо прозвучал его голос.
Сам не понимая, что делает, Рикардо подошел и сжал плечо Бьянки. Сквозь камзол и рубашку почувствовал тепло его тела.
Не стоило этого делать.
Не стоило...

Однако Бьянки не сбросил его руки.
Сидел, глядя прямо перед собой, молчал.
Рикардо не смел разжать пальцы. Впервые с того момента, как он увидел Джузеппе Бьянки, Рикардо чувствовал не потребность обладать, а нечто совершенно иное.

— И все-таки подумайте, — сказал Рикардо, наконец. — Иногда смерть — это единственный способ воздать кому-то по заслугам.
Бьянки вздрогнул. Устало потер лицо.
— Может, вы и правы... Я все-таки сицилиец. Моя жена, она не понимала этого, но... Кровь смывает все.
— Вы очень ее любили.
— Да, — сказал Бьянки, хотя слова Рикардо не были вопросом.
— Расскажите о ней.
— Я думаю, вы и так все знаете.
— Я знаю факты, — сказал Рикардо. — Знаю, что вы рано женились, что ваша жена была француженкой. Знаю, что ваш сын сбежал из дома после ее смерти.
— Он счел, что я виновен в ее смерти. И, в общем, он в чем-то прав.
— В шестнадцать лет никто не бывает прав, — сказал Рикардо непривычно мягко. — Вы же помните себя в эти годы. Сердце в этом возрасте еще слишком неопытное.
— Она мне изменяла. Он знал об этом и думал, что я тоже знаю. Думал, что я...
— Вы не знали?
Бьянки покачал головой. Сказал со слабым смешком:
— Нет. А ведь я считал, что разбираюсь в людях. И даже не замечал, что она...
— Самые близкие никогда не замечают.
— Она спуталась не с тем человеком, случайно узнала то, чего не должна была знать, и ее убили. Вот и вся история.
Бьянки улыбался.
Рикардо хотелось его ударить. Хотелось сказать: "Если ты горюешь, горюй, дурак".
— У меня нет особого желания говорить о своей жене. Вы как-то сказали, что не прочь пофехтовать со мной.
— Да.
— У вас есть сейчас время?
— Конечно.
Бьянки будто встряхнулся. Он поднялся и пригласил Рикардо следовать за собой.
Казалось, все, о чем они только что говорили, тотчас было забыто.
Рикардо вдруг подумал, что Бьянки неминуемо сорвется. И скорее рано, чем поздно.

---

Если бы преподобного Антонио Сканти по прозвищу Наккл спросили бы, отчего он не любит некого Рикардо Эспозито, преподобный, пожалуй, затруднился бы с ответом.

Рикардо был известен в Палермо как человек, умеющий сделать доходным любое предприятие. Конечно, для того, чтобы делать деньги на выращивании лимонов, не нужны были особые способности, в нынешние времена на лимонах богатели все. Однако Рикардо не только управлял делами нескольких поместий с лимонными рощами, но и владел множеством мелких лавочек, пекарен и мастерских, разбросанных по всему Палермо. Скупая разорившиеся или попросту не приносящие прибыли, захудалые заведения, он вскоре начинал получать от них достойный всяческой зависти доход.
Плоды его трудов составляли основу благосостояния Вонголы. Не займись в свое время Джотто поисками своего незаконнорожденного родственника, Вонгола, возможно, не имела бы и вполовину той власти и могущества, которой располагала в настоящее время.
Удивительно, сколь огромное состояние может заработать один человек, искусно управляя десятками и сотнями незначительных предприятий.
Но все-таки Наккл не любил Рикардо.
Расчетливый делец, мало чем гнушающийся на пути достижения своих целей, он казался Накклу истинным олицетворением нового времени, когда деньги и расчет стали значить на Сицилии больше, чем честь и горячее сердце.
Правда, стоило отдать Рикардо должное — сердце у него было поистине горячее.
В сердце его умещалась целая Этна.

И теперь, глядя на пострадавшего от извержения этой самой Этны, Наккл вдруг подумал, что это, пожалуй, незавидная участь — жить с вулканом в груди. Странно это было — жалеть Рикардо за то, что он Рикардо, тем более глядя на жертву его неуемной ярости, но в тот миг Наккл отчего-то преисполнился к нему сочувствием.

Сам Рикардо стоял у окна, не выказывая ни малейшего смущения тем фактом, что вызвал священника в бордель, да еще и к своему любовнику.
— Надеюсь, ты послал за врачом? — сказал Наккл. — Одним пламенем Солнца тут не обойтись.
— Пошлю, если ты не справишься.
Наккл улыбнулся мимолетно:
— Ты удивительно умеешь воодушевлять.
— А тебе требуется воодушевление?
— Как и всем живым существам.
Рикардо пожал плечами.

На самом деле воодушевлять людей Рикардо Эспозито и впрямь умел, Наккл знал об этом доподлинно. Однако Рикардо явно не стремился тратить свое умение на людей, преданных не ему, а кому-то другому. Уже который год трудясь на благосостояние Вонголы, он все еще не торопился считать себя ее частью.
Притом у него был свой круг доверенных людей, каждый из которых обладал сильным Пламенем. Джотто в шутку называл их Хранителями Рикардо, и в этой шутке была, пожалуй, немалая доля правды.

— Так ты справишься или нет? — сказал Рикардо, наконец, показывая свое нетерпение.
— Посмотрим, — Наккл улыбался едва заметно.
"Хранитель" Солнца у Рикардо был сильнейший, самому Накклу и не снилась подобная мощь. Вот только привезти сюда своего человека Рикардо было бы затруднительно.
— Тебе что-то кажется смешным?
— Скорее грустным, — сказал Наккл. — Ты вымещаешь на этом мальчике свою злость вместо того, чтобы разобраться с объектом своей страсти.
— О чем ты?
— Прости, что лезу не в свое дело, но его сходство с Джузеппе Бьянки бросается в глаза.
Глаза Рикардо сузились, но теперь уже Наккл не желал молчать.
— Ты практически убил этого юнца, который только начинает жить, и все из-за его сходства с городским судьей. И надо думать, такое происходит не в первый раз, у мальчика хватает и старых синяков. Почему же ты не пойдешь к самому Бьянки? Говорят, он превосходный боец.
Рикардо ухмыльнулся — без особой, впрочем, радости.
— Ты, кажется, назвал меня трусом?
— Ты ведь отыгрываешься на слабом вместо того, чтобы иметь дело с сильным, — сказал Наккл.
— Решил поучить меня жизни, святой отец?
— Ну что ты. Менее всего я собираюсь тебя учить. Я знаю, это совершенно бесполезно.
— О да. Ведь по твоему разумению, я прибыл сюда прямиком из ада.
Пламя Наккла погасло.
— Мне жаль, если у тебя создалось такое впечатление, — сказал он серьезно. — Я вовсе так о тебе не думаю.
— О, перестань! Не надо драм. Мне плевать на то, что ты обо мне думаешь.
Наккл все еще смотрел на него.
— Я думаю, — сказал он, — что по какой-то причине ты стараешься казаться хуже, чем ты есть. Но на самом деле ты человек добрый, хоть и стараешься прятать это за показной жестокостью.
Тут уж Рикардо рассмеялся — совершенно искренне.
— О, священники! Я гораздо хуже, чем ты думаешь, дружище. Я даже на исповеди был последний раз еще в детстве, в приюте.
Рикардо склонился к Накклу, все еще смеясь.
— И сказать по правде, — продолжал Рикардо, — я не верю в то, что Бог есть. И не верю в то, что миром править Разум, как утверждают французы. Этим миром правит хаос и бессмысленное страдание.
— Рикардо...
— Вылечи этого сопляка и избавь меня от расходов на его похороны и улаживания проблем с полицией.
Рикардо похлопал его по плечу, словно слугу, и направился к двери.
— Ты даешь деньги приютам, — сказал Наккл ему в спину, — заботишься о Федерике. Ты никогда не бросаешь на произвол судьбы тех, кто на тебя работает. И ты позвал меня, чтобы вылечить этого мальчика вместо того, чтобы добить его, а потом найти нового. Если ты делаешь не из страха перед геенной огненной и не из надежды на божье прощение, значит, добра в тебе куда больше, чем в большинстве людей, которых мы встречаем на улице.
Рикардо выслушал его, даже не обернувшись, хмыкнул и ушел.

---

2003 года, за два года до Конфликта Колец

Тишина окутывала старый дом — словно душила бархатным покрывалом. В такие вечера Тимотео казалось, что жизнь скоро уйдет из этого дома, уйдет насовсем.
Нелепое чувство.
Он будто путал жизнь особняка и свою собственную.

Портреты боссов Вонголы тонули в сумерках.
Тимотео смотрел. Ясный взгляд Примо, четкий профиль Секондо, жесткое лицо Терцо. Остальных лиц было не разобрать. Где-то там, в сгустившейся тьме, были портреты его матери и деда, но сейчас Тимотео о них не думал.
Он разглядывал Секондо. Хвост длинных волос, замкнутое лицо, взгляд, направленный мимо художника. На кого он смотрел, пока его рисовали?
Как Занзас похож на него! Пока Занзас был ребенком, единственное, что объединяло его с Секондо, это уникальное Пламя. Но чем старше Занзас становился, тем отчетливей поступало сходство. И тем тревожней становилось у Тимотео на душе.
В связи поколений есть что-то поистине страшное.

Рикардо Эспозито — Секондо Вонгола — сделал семью сильнейшей не только в раздробленной тогда Италии, но и во всей Европе. При нем же интересы Вонголы простерлись и на восток — Индия, Китай, Сиам. Лишь Японию не трогали — то ли по договоренности с Джотто, то ли опасаясь конфликтовать с ним.
Но меньше всего Тимотео хотел бы вырастить второго Рикардо Эспозито.

Из дневников Джотто трудно было понять, что стало причиной его поспешного — больше похожего на бегство — отъезда в Японию. Дневники его и в лучшие времена были наполнены скорее описанием чувств, нежели четким изложением событий, а в тот период записи становились особенно отрывисты и невнятны. Он писал о том, что обманулся в своих суждениях, что ждал иного развития событий — но о чем шла речь?
Сам ли он в чем-то ошибся, или его предал кто-то из ближайших соратников?
Тот, кто выигрывал из-за отъезда Джотто. Тот, кто обладал Пламенем Неба и притом не отличался мягкостью и чистосердечием.
Рикардо Эспозито.

Тихо было в особняке. Столько народу живет, а все равно тихо. Как в могиле.
Человек на портрете казался повзрослевшим Занзасом. Тимотео скучал по нему. Глупость — скучать по тому, кто хотел тебя убить, но люди часто бывают глупы. И слабы.
Порой он думал о том, что было бы, если б он уступил тогда. В шестьдесят с небольшим еще не хочется умирать, но когда тебе под семьдесят, на многое начинаешь смотреть иначе.
Иногда, в самые темные, самые тоскливые часы он думал о том, что не Вонголу спасал от неподходящего босса, а всего лишь купил себе несколько лет жизни — ценою жизни мальчишки.
Шесть лет прошло. От шестнадцати до двадцати двух — это целая жизнь, которой у Занзаса уже не будет. А вот от шестидесяти двух до шестидесяти восьми... Всего лишь несколько лет, заполненных старческими недугами и невеселыми мыслями.
Сколько он еще проживет? Стоило ли это того...
Глупости, старческий бред. Давно пора забыть. Заняться вплотную обучением Цуны.

Бледные звезды смотрели в окно. Девятый босс Вонголы спал в своем кресле. Портретов на стене было уже не разглядеть.

---

1818 год

Бывают дни, когда, кажется, сам Господь сеет в мире смуту и разрушение.

Посреди ночи Наккла вызвали исповедовать умирающего. Старого лавочника пырнул ножом родной сын. Наккл сидел в полутемной спаленке, слушая прерывистый шепот старика, и думал о том, что порой жизнь бывает слишком жестока, слишком бессмысленна и безысходна. В Боге так легко разувериться, а верить, напротив, весьма трудная задача. Неудивительно, что у того же Рикардо с верой не сложилось: в жизни он повидал зла и горя куда больше, чем добра, а характер у него был не из смиренных.
Что уж тут говорить о таком человеке, как Рикардо Эспозито, если даже священнику временами приходит в голову вопрос: "Есть ли ты, Господи, на самом деле?"
Старик шептал и шептал, сознаваясь в своих смешных, незначительных грехах, которые никак не могли обременить его несчастную душу. Наккл пытался исцелить его с помощью Пламени, но старик был слишком слаб, слишком стар.
Позже, уйдя из этого тихого старого дома, Наккла все так же размышлял о том, отчего Господь устроил все в мире именно так, а не иначе. Бесплодные это были мысли, но все же Наккл не мог их отринуть.
Он присоединился к Вонголе ради того, чтобы принести в мир больше добра, чем он мог бы сделать в одиночку. Свой грех — грех невольного убийства — он не смог бы искупить никогда, но все равно он старался как мог. Знакомство с Джотто оказалось для него в свое время сродни спасению — с тех пор Наккл знал, что он не одинок в своем стремлении активно изменять мир к лучшему.
Джотто был человеком удивительным и собрал вокруг себя не менее удивительных людей.
Но однако ж Вонгола могла далеко не все. В мире хватало зла, которое нельзя было изменить даже с помощью Пламени.
К утру пришло известие о том, что убийцу старика арестовали, однако же он успел убить одного полицейского и ранить другого. И сам теперь лежал при смерти.
"Бездна бездну призывает голосом водопадов Твоих", — всплыло в памяти. Беды не приходят в одиночку, одна всегда тянет за собой другую.
Так начался этот день. На утреннюю службу Наккл пришел с тяжелым сердцем.

Было далеко за полдень, когда Наккл, наконец, отправился в город. Прежде чем вернуться к своим делам в приходе, Наккл намеревался встретиться с Алауди.
Обстановка на острове становилась все более накаленной, и похоже, что на материке ситуация была не лучше. Алауди ездил в Неаполь, где у него осталась сеть агентов и осведомителей, и привез оттуда новости о готовящемся восстании против короля Фердинанда.

Мир в последние годы словно сошел с ума, и все итальянские земли так или иначе вобрали в себя толику этого безумия. Что-то назревало, что-то смертоубийственное, какая-то катастрофа приближалась к ним.
Наккл удивлялся, отчего Джотто с его гиперинтуицией этого не замечает.

Впереди послышались крики. Наккл увидел толпу и побежал вперед, уже понимая, что несчастия этого дня не закончились со смертью полицейского и арестом отцеубийцы. Но все же Наккл не ожидал того, что увидел.
В центре событий оказались отнюдь не пьянчуги из бедных кварталов, которые невесть как забрели в эту часть города. Посреди толпы Наккл увидел доктора Кампанеллу и судью Бьянки, и сошлись эти двое отнюдь не в дружеской беседе. Перекрещенные клинки Бьянки образовали подобие чудовищных ножниц, меж лезвиями которых оказалась шея несчастного Кампанеллы.

Наккл застыл.
О Джузеппе Бьянки, с некоторых пор занимавшем пост городского судьи, он знал не так уж и много. Говорили, что новый судья жесток и бескомпромиссен, что для него нет ничего превыше закона, что год назад он стал вдовцом и под этим предлогом избегает женского общества, что за время своего недолгого пребывания в Палермо он уже нажил себе немало врагов.
Из всех этих пересудов никак нельзя было заподозрить, что однажды этот человек соберется убить безоружного на глазах у полусотни свидетелей.

Впрочем, еще Наккл помнил того паренька, которого Рикардо едва не забил до смерти.
Человек, который вызывает у кого-то настолько темную страсть, вовсе не обязательно темен сам. Но все-таки...

— Сын мой, — сказал Наккл и вдруг понял, что впервые чувствует себя неуютно, обращаясь так к человеку старше себя. В Бьянки было что-то...
Наккл невольно стиснул правый кулак.
— Сын мой, какое бы зло ни причинил вам этот человек, не берите грех на душу. Не идите против законов божеских и человеческих.
Бьянки едва заметно повернул голову.
По-юношески стройный, он стоял, выпрямившись, и казался, натянутым, как струна. Если б не глаза — холодные, яростные — и не жесткие складки у рта, его легко можно было бы принять и за двадцатилетнего. А было ему уже тридцать пять.

— Ведь вы не убийца, — сказал ему Наккл, искренне веруя в то, что говорит.
И в тот же миг он понял, что ошибся. Бьянки не двигался, но в глазах его отразилось алое. И призрачное, мало кому видимое пламя заплясало на заточенных кромках мечей.
Ураган.
— Не делай этого, — успел только выдохнуть Наккл, и в том же миг Бьянки с яростным возгласом сомкнул свои клинки.
Голова Кампанеллы скатилась Накклу под ноги, оросив кровью его запыленные сапоги. Наккл машинально перекрестился, не сводя глаз с Бьянки.
Тот опустил мечи, но стоял все так же выпрямившись, напряженный и тихий, а пламя Урагана лизало его руки, скользило по стальным лезвиям, ластилось, словно котенок.
— Вы ошиблись, святой отец, — сказал Бьянки совершенно спокойно — словно пламя Урагана не плясало в его крови, — вы ошиблись. Я именно что убийца.
И легким движением он протянул свои мечи рукоятями вперед — прямо в руки подбежавшим, уже готовым к сражению полицейским.
— Я виновен, — сказал Бьянки, — пойдемте, господа.
И его увели. Или, скорее, он увел своих пленителей.
В какой момент погасло его пламя, Наккл не успел заметить.

---

Рикардо приходил в себя долго — словно из темного омута выплывал. Он слышал голоса, чувствовал чужое Пламя, но все еще пребывал где-то в небытие.
А потом он открыл глаза и увидел Кикку.

Девочка сидела на краю его кровати, одетая так же пестро и нелепо, как и всегда. Так, наверное, одевают цыгане своих детей — разве что кружева на шляпке Кикки стоили столько, что на них можно было бы купить весь цыганский табор.
Кудри и ленты, алое платье, синие кружева, лимонно-желтые перчатки и зеленые чулки. Кикка болтала ногами и грызла леденец.

— Что ты здесь делаешь, Федерика? — сказал Рикардо. Хотел говорить строго, но вместо этого лишь слабо просипел.
— Лечу тебя, глупый Дино-Рикардино.
Он хотел сказать еще что-то, но Кикка закрыла ему рот ладошкой.
— Не отвлекай меня, Дино, глупышка. Это трудно. Зачем ты дал себя так искромсать?
Рикардо прикрыл глаза. Он злился из-за того, что Кикку привезли сюда. Пламя у нее был сильное, но девочке было не место здесь — в такое-то время.
Одной погибшей девчонки хватало с лихвой.
Удивленное лицо мертвой Елены, кровь на ее виске и растрепанные светлые кудри — все это он видел внутренним взором всякий раз, когда закрывал глаза. Никогда он не испытывал к ней особой приязни. Но она тоже была частью Вонголы, и она была слишком молода для того, чтобы умирать. Рикардо не горевал из-за ее смерти, он злился из-за того, что не смог ее защитить.

Рикардо чувствовал, как солнечное жаркое Пламя омывает его — словно волны, набегающие на песок. Тихо было в доме. Так тихо.
Спрашивать о том, чем закончилось нападение и кто еще пострадал, Рикардо не хотелось. Федерике вовсе не обязательно лишний вспоминать о том, что никто в этом мире не застрахован от беды. Вот Джотто, тому не помешало бы об этом помнить, а маленьким девочкам ни к чему такие мысли.

— Помоги мне, святоша, — сказала вдруг Кикка, и Рикардо, наконец, понял, что они в комнате не одни.
— Так ты решила принять мою помощь, малышка? — раздался мягкий голос Наккла.
— Не болтай, — сказала девочка строго. — Помогай лучше.
Рикардо бы засмеялся, если б не чувствовал такую слабость. Маленькая Кикка любого могла приструнить.
Он заснул и сквозь сон слышал, как девочка командует Накклом.

---

Наконец, дверь камеры за ним затворилась, и Джузеппе остался один. Он сел, прислонился затылком к стене и закрыл глаза.
Долгий сегодня был день.
Слишком долгий.
И теперь он подходил к закату.

Ничего не осталось.
Джузеппе не чувствовали ни боли, ни тоски, ни одиночества. Жизнь его по большому счету была кончена, но Джузеппе не особенно горевал из-за этого. Голубое Пламя — вторая часть его двойственной натуры — струилось по его пальцам, лаская, успокаивая, забирая злость.

Джузеппе не был таким сумасшедшим, каким, вероятно, показался окружающим, сдавшись властям после совершенного убийства. Он любил саму идею правосудия, это правда, но даже в юности не был настолько наивен, чтобы верить в ее воплощение на земле. И дал он себя арестовать вовсе не ради торжества закона.
По правде сказать, он был уверен, что в судебном процессе против него закону будет уделено очень мало внимания.
Сдался он отнюдь не во имя абстрактных идей. Просто решимости не хватило прорубаться к свободе сквозь полицейских и случайных свидетелей.

Мог бы, наверное, если б было ради чего рваться к ней, к этой свободе. Особо человеколюбивым он себя никогда не считал.

На его счету было немало убийств, совершенных по глупости или из пустой бравады. Дуэли, драки, вооруженные стычки. По молодости, зная свою вспыльчивость, он избегал носить с собой оружие, старался не встревать в истории — и все равно что-нибудь да случалось. Сейчас — ему казалось — он поумнел, научился контролировать себя. Но когда он столкнулся с Кампанеллой лицом к лицу, когда увидел его полупоклон и наглую ухмылку, иллюзии о собственной сдержанности и разумности разлететь брызгами морскими. Нрав у Джузеппе всегда был горячий.

Вот только на свидетелей его горячности рука у него уже не поднялась.
Он мог бы, наверное, бежать, сменить имя, начать новую жизнь. Мог бы вернуться на восток. Когда-то он сожалел о том, что не может жить свободно, словно дождь или ветер, бродить по чужим странам, изучать боевые техники, наслаждаться моментом. Всегда были долг и ответственность, и именно они определяли его жизнь. Без них он, пожалуй, не был бы самим собой.
Но он мог бы — наверное, мог бы — стать кем-то другим.
Вот только желания не возникало. Он потерял семью. Он отомстил. Все остальное неожиданно стало для него пустым.

---

Произошедшее в поместье Вонголы было ужасным.
Приехав, Наккл обнаружил наполовину сгоревший флигель, фасад с выбитыми стеклами, беспорядок и следы кровопролития. Тело Елены только перенесли в гостиную. Кармине Буджардини, испуганный и злой, распоряжался действиями людей, не было видно ни Джотто, ни Рикардо.
Алауди был в Палермо, Джи собирался приехать только через неделю, Лампо все еще оставался на восточном побережье. Асари и Спейд должны были находиться в поместье, но их тоже нигде не было.

"Бездна бездну призывает голосом водопадов Твоих..."
Пока Наккл смотрел, как судья Бьянки убивает доктора Кампанеллу, пока обсуждал это происшествие с Алауди, на Вонголу напали. И кто оборонял ее — мальчишка Буджардини и Елена?

— Нино, — сказал Наккл, тронув Кармине за плечо. — Как ты, Нино? Ты не ранен?
— Нет. Слава богу, вы появились, — Кармине вытер потное лицо. — Идемте со мной. Рикардо...
— Так он здесь?
— Он сильно ранен. Джотто велел послать за Кикой, но я боюсь, что они опоздают.
— Где Джотто?
— Я не знаю, он где-то в саду. Он сильно расстроен. Идемте же!
Наккл почти бежал, стараясь за ним поспеть. Кармине даже для своих восемнадцати был слишком порывистым.
— Джотто был здесь во время нападения?
— Нет, он приехал незадолго до вас, падре.
— А кто здесь был? Рикардо и ты?
— Да, Рикардо, я и синьорина Елена. И слуги.
— Ты ведь не умеешь использовать Пламя.
— Теперь умею, падре.
Нож в руке Кармине всегда появлялся так легко и просто, словно являлся его продолжением. Наккл вспомнил, как Деймон однажды сказал, что каждый крестьянин на этом острове немного бандит. Кармине Буджардини был словно иллюстрацией к той необдуманной фразе.
И теперь на лезвии его старого ножа плясало оранжевое яркое Пламя.
— Значит, Джотто все-таки удалось тебя научить? Или Рикардо передумал?
Кармине был находкой Рикардо, но учитель из последнего оказался так себе. Кармине готов был терпеть от Рикардо любые побои и насмешки, но тот, пару раз сорвавшись на мальчишке, уговорил Джотто попробовать себя в качестве наставника.
Правда, Пламени от Кармине они так и не добились.
Наккл не сводил глаз с ножа. Сильное Небо. А ведь долгое время Кармине казался совсем ни к чему неспособным.
— Я научился сам, — сказал Кармине. — То есть я не знаю, как это вышло, падре. Когда я увидел, что произошло...
Наккл задумчиво кивнул. Конечно же. Елена. Невозможно ждать от юноши, чтобы тот почти ежедневно виделся с прекрасной девушкой, своей ровесницей, и не полюбил ее.
— Когда я увидел, как он упал, я словно обезумел, — продолжал Кармине. — Наверное, тогда Пламя и загорелось. На самом деле я не помню, падре. Пока Миммо не сказал, что у меня нож в огне, я этого не замечал.
— Значит, ты говоришь про Рикардо?
— Да, падре. Не знаю даже, что бы я делал, если б его убили на моих глазах.
Они остановились перед дверью.
— Я ведь всем ему обязан, — сказал Кармине, будто хотел что-то объяснить.
— Я знаю, Нино, знаю, — сказал Наккл, коснувшись его плеча. — Пойдем.

---

Полуразрушенный особняк казался Рикардо руинами Вонголы — той, которую он знал, на которую работал. Джотто заперся у себя в кабинете, не впуская никого. Деймон открыто обвинял Джотто в произошедшем, и Наккл с Асари тщетно пытались Деймона успокоить. Рикардо предчувствовал, что нападение это было не последней из их проблем, но обсудить свои предчувствия ему было не с кем. Он лишь велел Кармине держаться поближе к Федерике — лицо мертвой Елены словно преследовало Рикардо, добавляя его предчувствиям изрядную долю обычной тревоги. Всех, кто мог держать в руках оружие, он вооружил, послал ди Козимо объехать дальние поместья, вызвал Джи. Еще Рикардо хотел бы написать Козарту Шимону, однако это оставалось прерогативой Джотто.

Алауди приехал ближе к вечеру и сразу же прошел в кабинет Джотто.
Рикардо многое отдал бы за то, чтобы знать, о чем они говорят. Его раздражало то, что он не мог полностью держать ситуацию под своим контролем. Не то чтобы он не доверял Джотто, но...
Мучительно было оставлять ему контроль именно сейчас, когда у Джотто явно опустились руки.

Рикардо знал за собой это стремление все и всегда перекраивать по-своему — достоинство в глазах людей решительных, недостаток в глазах людей смиренных.
Вонгола была детищем Джотто, и хотя бы из элементарного уважения к родственнику не следовало вырывать у него из рук бразды правления. Но удержаться и не лезть, когда не просят, порой было очень непросто.

Рикардо вышел из дому и медленно пошел к разрушенному, истоптанному розарию. День был жаркий, и хотя он близился к закату, в воздухе не было ни намека на прохладу.
— Вот ты где, — раздался голос Наккла.
Рикардо не отрывал взгляда от алых лепестков. Елена любила розы.
Рикардо не знал, сколько еще он сможет оставаться в стороне и просто наблюдать за тем, как Джотто губит собственное детище. Сегодня умерла Елена, кто умрет завтра?
Рикардо понимал Деймона. И не понимал в то же время. Если бы действия Джотто привели к гибели Федерики, Кармине или, к примеру, Пьетро ди Козимо, Джотто стал бы следующим мертвецом. Не нашлось бы причин, которые смогли бы остановить Рикардо.
Деймон, наверное, был лучше. Или спокойнее. Или просто нерешительнее.
— Нам нужно поговорить, — сказал Наккл.
— Что с Деймоном?
— Ничего хорошего. Он ненавидит Джотто. Не думаю, что когда-нибудь он сможет простить.
— Я бы не простил, — сказал Рикардо. — Но, полагаю, ты не об этом пришел со мной говорить. В таких вопросах я плохой советчик.
— Джузеппе Бьянки арестован, — сказал Наккл просто. — Он убил Кампанеллу, безоружного, при свидетелях. Это не было дуэлью.
Рикардо молчал.
Алые лепестки, втоптанные в землю, смятые, поломанные кусты. Елена любила эти розы. Именно эти.
Что любил Джузеппе Бьянки, кроме погибшей жены и сбежавшего из дома сына?

— Не представляю, чтобы его так быстро смогли взять, — сказал Рикардо, наконец. — Для этого понадобилась бы половина полицейского управления, не меньше.
— Он не сопротивлялся.
— Понятно.
— Похоже, соблюдение закона имеет для него большое значение.
— Будь это так, — сказал Рикардо резко, — он не стал бы убивать.
— Ты его осуждаешь?
— Я свое осуждение ему в тупую башку вобью, дай только из тюрьмы его вытащить. Чертов дурак.
Наккл улыбался мягко — так, что хотелось ударить его по этой улыбке.
— Чему ты улыбаешься? Тебя что-то насмешило? — спросил Рикардо сухо.
— Ты. Почему ты всегда прячешь свою человечность под маской агрессии?
— Я-то не ношу масок. Уж поверь.
— В отличие от меня, ты хотел сказать?
— В отличие от большинства добропорядочных людей.
— Ты ведь понимаешь, что Бьянки из-под ареста освободить будет непросто. Обычным подкупом это дело не решить. Государственный чиновник, городской судья убивает известного врача — такое дело наверняка привлечет внимание короля.
— Вот уж на кого мне плевать, так это на короля.
— Нужно действовать осторожно. У Вонголы и без того сейчас шаткое положение.
— И кто этому виной?
— У Джотто есть принципы, через которые он переступить не может, даже если обстоятельства этого требуют.
— Скажи это Спейду, — бросил Рикардо. Увидел выражение лица Наккла и сказал: — Извини. Это дело Джотто, не мое.
— Думаю, Джотто прислушается к твоему мнению, если ты его выскажешь.
Рикардо подобрал розу, лежавшую у самых его ног. Оборванная, со смятыми лепестками, она чем-то была похожа на Вонголу после нынешнего нападения.
— Сомневаюсь, — сказал Рикардо с угрюмой насмешкой. — Ведь у него принципы.
Кивнул Накклу и пошел прочь.
Когда роза выпала из его пальцев, Рикардо даже не заметил.
Ему вдруг стало не до Вонголы. Он мог думать только о Бьянки.

Каково этому упертому дураку сейчас? Его принципы позубастей, чем у Джотто, они сгрызут своего обладателя раньше, чем он успеет дожить до суда.
Если ему вообще дадут до суда дожить.
Это убийство лишь на первый взгляд выглядит совершенным из мести или из ревности, политики там тоже замешано немало. Как бы Бьянки не отправился следом за своей женой...

---

Маттео пришел уже под утро.
Небо в зарешетчатом окошке начинало светлеть, когда вдруг загремела, открываясь, окованная железом дверь, и стражник впустил в камеру королевского прокурора Маттео ди Альберто.
Джузеппе не спал. Он так и просидел всю ночь, почти не двигаясь, лишь голубое пламя струилось вокруг, превращая узкую камеру в подобие морского дна. Сейчас пламя угасло.
— Не думал, что ты придешь, — сказал Джузеппе. — Не стоило.
— Откуда тебе знать, может, я пришел, чтобы плюнуть тебе в лицо?
— Ну, плюнь.
— Ты всегда был сумасшедшим, Пеппе, но сейчас ты превзошел сам себя, — Маттео вдруг ударил кулаком в стену. — Проклятье! Как подумаю, что это моя вина!
— Не говори чепухи. Ты здесь не при чем.
— Я добился твоего назначения в Палермо. Думал, вдвоем мы сможет их одолеть, сможем пересажать их всех — Кампанеллу, Вонголу, Томазо, Шимон, всех! Дьявол! Нужно вытаскивать тебя отсюда.
— Собираешься устроить мне побег?
— Тебе не дадут дожить до суда, Пеппе.
— Не глупи, Маттенуццо. Я всего лишь утратил самоконтроль и убил любовника своей покойной жены. Неважно, кто он и кто я, если дело всего лишь в ревности. Такое случается почти ежедневно. Никто не захочет привлекать к этому делу слишком много внимания.
— Никто не захочет, чтобы ты выступил со скамьи подсудимых с обличающей речью против тех, кто был связан с Кампанеллой. Тебя просто убьют, пока ты в камере. Тебе нужно бежать, сейчас это единственный выход. Послушай, Пеппе, я все устрою. Только не вздумай играть в благородство и отказываться. Этим ты не добьешься ничего, только погубишь себя.
Джузеппе ухмыльнулся.
— Как скажешь, Маттенуццо.
— Тебе смешно?
— Я устал, — сказал Джузеппе совершенно искренне. — От всего устал, поверь.
Маттео прошелся по камере — пару шагов туда, пару шагов сюда. Он был раздражен, это бросалось в глаза.
— Алауди справлялся о тебе, — наконец, сказал он. — Похоже, он озабочен твой судьбой.
— Не пойму, с чего бы.
— Вот и я, — сказал Маттео, — тоже не пойму.
Взгляды их столкнулись.
Джузеппе неожиданно понял, что Маттео — Маттенуццо ди Альберто, друг детства и товарищ по юридической практике — ему не верит. И, похоже, подозревает его в чем-то.
— Я почти его не знаю, — сказал Джузеппе, слегка пожимая плечами.
— Зато ты знаешь Эспозито. Послушай, Пеппе... Если ты оказывал им какие-то услуги...
— Ты вот это сейчас всерьез?
— Более чем! Послушай меня. Если ты что-то для них делал, они могут быть заинтересованы в том, чтобы тебя защитить. Если я свяжусь с Алауди, что он мне скажет? Пеппе?
Джузеппе вдохнул. Выдохнул. Медленно-медленно разжал стиснутые кулаки.
— Я знаю, что я тебе скажу, Маттенуццо. Пошел вон. Если ты считаешь, что я продаюсь, катись к дьяволу.
— Не будь дураком. Твоей репутации все равно конец, скрывать что-то сейчас уже бессмысленно. Возможно, они захотят помочь.
Джузеппе ударил раньше, чем успел осознать, что делает. С двух рук — в челюсть и под дых, потом коленом в живот.
А потом его скрутили подоспевшие стражники. Маттео пытался отдышаться, привалившись к стене. В драке он никогда не был особенно хорош.
Джузеппе ухмыльнулся зло:
— Все такой же неженка, Маттенуццо?
— Подумай над тем, что я сказал.
— Проваливай.
— Хорошо, я уйду. Тебе нужно успокоиться, — сказал Маттео. Обернулся в дверях. — Пеппе, подумай. Речь о твоей жизни.
— Пошел вон, ублюдок!
Джузеппе рванулся из рук державших его стражников. Ему было уже на все плевать. Хотелось лишь дать выход своей злости.
Он бы, пожалуй, даже вырвался бы, но неожиданно мир совершил кувырок и погас.

Пришел в себя Джузеппе на полу. Затылок пронзало болью от каждого движения.
Руки оказались скованными за спиной.
Кое-как Джузеппе сел и прислонился затылком к холодному камню. И засмеялся.
Голова болела как проклятая. Значит, Маттенуццо решил, что он продался. Спасибо, Эспозито. Сказать бы тебе пару ласковых, шлюхин ты сын.
А впрочем...
Бог с ней, с репутацией. Общаться с Эспозито ему нравилось, теперь-то уж можно себе в этом сознаться. Сложись все иначе, не окажись они по разные стороны закона, они могли бы, наверное, стать друзьями.

А ведь Эспозито, пожалуй, не оставит его в покое. Попытается помочь — разумеется, на свой лад.
Репутации, и правда, конец.

Джузеппе смеялся. Не плакать же было, в самом-то деле.

---

Единственным желанием Рикардо было — отправиться в Палермо и разнести городскую тюрьму по камню. В том настроение, в котором он пребывал, он вполне был на это способен.
Вот только он сомневался, что Бьянки этому обрадуется.
Да и побег можно было устроить, обойдясь без эффектных зрелищ.

— Он не согласится бежать, — сказал Алауди, выслушав Рикардо. — Переступить через закон — для него это немыслимо.
— Думаешь, он готов пойти на каторгу, лишь бы не быть обязанным Вонголе?
— Думаю, ему не дадут дожить до каторги.
— Именно поэтому ему нужно бежать сейчас.
— Он не пойдет на это. Впрочем, ты не поймешь.
Рикардо хмыкнул. Он прекрасно знал, как Алауди к нему относится. Да и сам относился к Алауди с неменьшим предубеждением. Словно мальчишка, добывавший пропитание воровством и боявшийся каждого, кто служит закону, все еще жил где-то внутри Рикардо, и именно его глазами Рикардо порой вынужден был смотреть на мир.
А может, они с Алауди были просто слишком разными людьми и при всем желании не смогли бы испытывать друг к другу приязни.
— Я бы первый предложил бы ему помощь с побегом, если б имелся хоть малейший шанс на то, что он согласится, — сказал вдруг Алауди. — Я всегда его уважал.
— Похоже, твое уважение немного стоит, раз ты собираешься просто стоять в стороне и не вмешиваться, — сказал Рикардо резко.
Не было у него желания сдерживать себя. Рикардо казалось, время утекает у него сквозь пальцы, ему казалось, что новая беда уже близко, — а может, в нем просто говорили злость и усталость.
Алауди, на удивление, не вспылил, а ему свойственны были холодные, безжалостные вспышки гнева, которые он никогда не старался скрывать.
— Джузеппе Бьянки слишком принципиален, чтобы принять помощь в такой ситуации, — сказал Алауди. — К сожалению.
— Я хочу поговорить с ним. Ты сможешь это устроить?
— Надеешься его уговорить?
Рикардо пожал плечами. Он просто хотел увидеть Бьянки.
Дьявол его разберет, зачем. Убедиться хотел, что тот хотя бы понимает, что делает и чем ему это грозит. Просто хотел увидеть. Постоять рядом.
Каково Бьянки сейчас, когда его месть, наконец, свершилась?
— Может, ты и уговоришь, — сказал Алауди. — У тебя дар уговаривать.
— Ты смеешься?
— Отнюдь, — сказал Алауди обычным своим холодноватым тоном. — Ты такой же, как Джотто. Характеры у вас разные, но вы одинаково увлекаете людей за собой, подчиняете их своей воле, даже если сами этого не хотите.
— Я не такой, как Джотто.
— Но ты Небо. На Бьянки это тоже должно повлиять. Тебе и впрямь стоит с ним встретиться. Я все устрою.
— Спасибо, — сказал Рикардо совершенно искренне. Сам от себя не ожидал.

Его не оставляло ощущение близкой беды. Рикардо пытался предупредить Джотто, но тот лишь головой покачал, сказал:
— Я ничего не чувствую.
"Ты и это нападение не предчувствовал", — хотелось сказать Рикардо, но он смолчал.
Не было смысла затевать ссору. Ни в чем не было смысла.
Наккл пытался заставить его лечь, говорил, что Пламя Солнца не может так скоро обеспечить выздоровление после тяжелых ранений. Рикардо отмахнулся и пошел поговорить с Кармине.
— Ты зря тревожишься, капо, — сказал тот. — Даже если они и сунутся снова, теперь мы их встретим во всеоружии.
Кармине казался на редкость серьезным и сосредоточенным. Рикардо хотел потрепать его по волосам, как обычно, сказать: "Ты слишком сильно стараешься, Нинуццо", но отчего-то не сделал ни того, ни другого. Он вдруг понял — почувствовал — что Кармине давно стал взрослым. И если Джотто все еще не в состоянии взять оборону семьи в свои руки, то на Кармине в этом отношении можно положиться.

Закат Рикардо встретил на диване в гостиной. Когда и как заснул, Рикардо не помнил, зато отчетливо помнил свой сон: огонь в особняке, слишком частые, необычные звуки выстрелов, страх защитников, ярость и азарт нападавших. И себя самого, до безобразия юного, даже младше Кармине. Во сне он шел по особняку, убивая всех на своем пути. А рядом — шел его Хранитель Дождя, такой же юный, такой же неистовый. В этом сне они хотели убить главу Вонголы.
Рикардо проснулся, словно от толчка. Сел, с силой растер лицо, надеясь избавиться от ощущения нереальности.
— Мне тоже это снилось, — сказал Джотто, почти неразличимый в сумерках.
— Что именно? — спросил Рикардо безразлично.
— Как ты со своим людьми напал на Вонголу.
— Надеюсь, ты не собираешься обвинять меня в содержании твоих снов?
— Мои предчувствия всегда сбываются, — сказал Джотто.
Невеселым был его голос. Джотто прошелся по комнате, остановился напротив окна. Закат красил волосы Джотто медовым, темным, теплым цветом.
У Рикардо возникло странное ощущение. Казалось, что это уже было с ними когда-то. Или будет.
И, возможно, не с ними.
— Ты мог бы стать мне старшим братом, — сказал Джотто, — но мы слишком поздно познакомились для того, чтобы привыкнуть к нашему родству. Я знаю, что ты меня не одобряешь.
— Я признаю твое право поступать так, как ты считаешь нужным.
— Даже если в результате моих действий гибнут люди?
— Если бы на месте Елены оказался Нинуццо, я бы тебя убил, — сказал Рикардо. — Но это не имеет никакого отношения к Вонголе, это дело личное.
— Из него со временем выйдет отличное Небо.
— Я знаю.
— Что бы ты сделал на моем месте?
— Не допускал бы такого впредь.
— Но это невозможно. Люди все равно гибнут. Я думаю о будущем и понимаю, что большинство из нас умрет, не дожив до тридцати.
— Чего ты хочешь от меня?
— Я не смогу простить себе ее смерть...
Рикардо не сводил с Джотто взгляд.
— Теперь я понимаю, что чувствовал Наккл, когда подался в священники.
— Ты не Наккл, — сказал Рикардо.
— Да. Я не Наккл.
— Что ты собираешься делать? Все бросить? Все, что ты создавал так долго?
— Я не знаю, — сказал Джотто.
Тихие эти слова прозвучали, словно похоронный звон. Рикардо на миг закрыл глаза. Проклятье. Не мог он сейчас об этом думать, просто не мог.
— Мне нужно ехать, — сказал он. — У меня есть неотложное дело.
— Я знаю, — сказал Джотто.
— Да?
— Алауди сказал мне про судью Бьянки. Я и не знал, что Алауди дружен с этим человеком.
— Кажется, они мало общались, — сказал Рикардо.
Джотто будто не слышал. Он прошелся по комнате, сказал с прежней энергией:
— Судя по тому, что я слышал от тебя и от других, Бьянки хороший человек. Ему стоит помочь.
"Хороший..."
Менее всего это слово подходило Джузеппе Бьянки — такого, каким его знал Рикардо.
Но по крайней мере Джотто хоть немного встряхнулся.
— Поезжай, — сказал Джотто. — Похоже, это для тебя важно.

---

2003 года, за два года до Конфликта Колец

Наблюдать, как Сквало тренируется, всегда было увлекательным занятием — еще и потому, что Сквало терпеть этого не мог. Правда, рука у Сквало была тяжелая, но Бельфегору чаще всего удавалось сбежать от расправы.
Сейчас он сидел на дереве, скрытый густой листвой, и болтал ногами.
— Ты как ребенок, — сказал невидимый Маммон.
— Уж кто бы говорил, — фыркнул довольный Бельфегор.
На тренировочной площадке Сквало изображал из себя вихрь. Металась растрепанная белая коса, сверкал на солнце клинок.
— Интересно, кто его так разозлил? — сказал Бельфегор.
— Лабораторию Фантоцци накрыли. Мы снова ищем ученых, которые смогут заниматься изучением Пламени на таком уровне.
— Черт.
— Да, — сказал Маммон, — такие средства потрачены впустую.
— Я думал, этот очкарик близок к успеху.
— Был. И Вонгола об этом узнала. Теперь нет ни наработок, ни лаборатории, ни Фантоцци.
— Значит, босса мы не вытащим.
— Сквало что-нибудь придумает. Он никогда не останавливается, ты же знаешь.
— Да, — сказал Бельфегор.
Болтать ногами он перестал. Все это было уже не занятно и не весело.
Солнце жарило вовсю, одуряюще пахли цветы магнолии. Сквало внизу отрабатывал удары.
— Он никогда не остановится, — сказал Маммон. — В этом деле — никогда.

---

1818 год

Коридор был пуст и темен. Выражения лица Алауди было не разглядеть.
— Судя по их словам, он сам напал на охрану, и, пытаясь его утихомирить, они слегка увлеклись.
— Ты в это веришь? — сказал Рикардо.
— Он бывает... бывал вспыльчивым.
— Если бы он напал на них, мертвецов было бы гораздо больше. Ты не видел, на что он способен в рукопашной?
— Не доводилось. Но кто знает, может быть, он хотел их спровоцировать, — сказал Алауди. — Весь этот год после смерти жены он был сам на себя не похож. Руки на себя он бы не наложил, но...
— Возможно, кто-то хочет, чтобы думали именно так. Кампанелла — не какой-нибудь там лавочник, его смерть — событие политическое. Его убийце в любом случае не дали бы жить.
Полумрак расступался, впуская в себя свет. Одна из дверей была открыта, и желтый прямоугольник ложился на грязный каменный пол. Лицо Алауди было замкнутым, холодным. Бледным.
— Я разберусь с этим происшествием, — сказал Алауди ровно.
— Я сам разберусь, — ответил Рикардо ему в тон.
Спокойный разговор двух люде, умеющих решать проблемы и платить по счетам.

Алауди сделал приглашающий жест, словно пропускал вперед себя в гостиную. Рикардо вошел в комнату. Низенький человек вскочил при его появлении, заговорил торопливо:
— Синьор, тело еще не успели обмыть...
Рикардо прошел мимо, даже головы не повернув. Толкнул следующую дверь.

Избитое нагое тело лежало на столе. В углу свалены были окровавленные тряпки, бывшие некогда одеждой.
Рикардо остановился возле стола и будто невзначай положил руку на грудь мертвеца. Разбитое, заплывшее кровоподтеками лицо Бьянки было неузнаваемо.

Рикардо не чувствовал злости. На душе было удивительно пусто. Будто ливнем смыло все.
Отчего-то ему вспомнился тот день, когда он — не сбежал — просто ушел из приюта. Ушел и не вернулся. Было это под Рождество, и злой зимний дождь хлестал в окна. Казалось, все здание содрогается под порывами яростного ветра. Невозможно было даже подумать о том, чтобы добровольно выйти под этот дождь, под этот ветер. Тогда Рикардо просто спустился по лестнице, забрал куртку сторожа и ушел. Ему было двенадцать.
Тот дождь выхлестал из него все — ненависть, злобу, угрюмое раздражение, обиду, слабые привязанности, любые воспоминания о тепле. Никогда больше Рикардо не чувствовал себя настолько свободным. Дождь смыл все границы условностей, все привычки, все чувства, оставив лишь дрожащее от холода тело и ощущение, будто он начинает жить заново.

Рикардо казалось, он почти чувствует, как ледяные удары дождя снова пронизывают его насквозь, хотя стоял он не под открытым небом, а в полутемном помещении тюремного морга.
И никакого горя.
Даже странно.
Хотя желать и потерять желаемое — не такая уж трагедия. Жизнь полна подобных разочарований. Но ведь дело было не в желании. Не только в нем. Рикардо давно отказался от мысли, что сможет когда-то обладать этим человеком. Джузеппе Бьянки, гордый, упертый порой до полнейшей непрактичности, жесткий и жестокий, уязвимый, непохожий ни на кого другого, он был необходим Рикардо, словно море, или солнце, или свежий ветер. Жить без всего этого можно, и можно даже не ощущать, что ты чего-то лишен. Но когда нечто подобное присутствует в твоей жизни, она становится совсем иной.

Рикардо был спокоен, как никогда.
Ему казалось, он чувствует пламя Бьянки — чистое, холодное, сильное. Словно Дождь, отпущенный хозяином на свободу, бился в этой комнате, разворачивал крылья, готовясь накрыть собой все вокруг.
Капала вода.
Не вода. Кровь.
Собиралась под телом и тонкой струйкой текла к краю стола, капала на пол. Мертвые не истекают кровью.

Неожиданно Рикардо понял, что в этом все дело. Он не верил в то, что Бьянки мертв.
Наверное, каждый, кто кого-то теряет, поначалу не верит в то, что потеря его реальна.
Тюремные врачи признали Бьянки мертвым, но Рикардо было все равно. Своим чувствам он привык доверять больше, чем любым логическим доводам.

Холодное нагое тело оказалось тяжелым.
Алауди догнал Рикардо только у кареты. Сказал в спину:
— Тебе нужен Хранитель Дождя.
— Что?
— Тебе нужен кто-то, кто будет тебя сдерживать. Ты едва не спалил там все.
— Я и не заметил.
Алауди хмыкнул. Помог ему уложить Бьянки на сиденье, сел напротив.
Кони неслись так, словно кучер собирался взлететь навстречу едва забрезжившему рассвету. Похоже, старика Рикардо тоже напугал. Странно. Уж старый Джиованни ко всему был привычен.
Рикардо рассматривал свои ладони. Огня не было, но ладони светились, и свет этот не желал гаснуть. — Тебе нужен Хранитель Дождя, — повторил Алауди.
— У Бьянки Дождь, — сказал Рикардо бог весь зачем.
— Правда? Никогда этого не замечал, да и он слишком резкий для этого типа Пламени. Наккл сказал, что у него Ураган, Наккл, кажется, видел его Пламя.
— И я видел.
— У него два ярко выраженных Пламени? Забавно.
— У меня тоже. И что с того?
— Ты ведь понимаешь, надеюсь, даже если твоя девочка его воскресит, он ни за что не присоединится к нам. Не такой он человек. Он отличный юрист и человек очень щепетильный. Закон для него — не просто слово. Сказать по правде...
— Да?
— Он всегда мне нравился, — сказал Алауди. — Но я был сильно озабочен, когда его назначили в Палермо. Поверь, иметь его врагом — крайне малое удовольствие.
— А союзником?
— Он никогда не присоединится к Вонголе, — повторил Алауди.
— Я и не собирался ничего ему предлагать. Он много путешествовал. Уедет с острова, начнет новую жизнь. Его здесь ничто не держит.
— Это если он выживет.
— Выживет, — сказал Рикардо угрюмо.
Мягкое оранжевое пламя плясало в его ладони.
Выживет. Пусть только попробует не...

---

Наккл, кажется, впервые видел, как Алауди улыбается. Обычно бесстрастный, тот выглядел оживленным и весьма довольным чем-то. В нынешних обстоятельствах это казалось почти кощунственным. Похороны Елены назначены были на сегодня.
— Что тебя так обрадовало? — спросил Наккл, вдоволь насмотревшись на эту неожиданную улыбку.
— Идем, — сказал Алауди, — ты нужен. Господь воскресил еще одного Лазаря — похоже, специально для того, чтобы Рикардо уверовал.
— Я не понимаю.
— Джузеппе Бьянки жив.
— Что?
— Но может и умереть, если ты не поторопишься.

Новость была слишком странная для столь раннего часа. Наккл торопливо накинул халат и пошел следом за Алауди.
"Чтобы Рикардо уверовал...."
Удивительно было обнаружить в Алауди романтика. Рикардо, конечно, был к Бьянки неравнодушен, однако — насколько Наккл мог судить — в неравнодушии этом заключалось куда больше физиологии, нежели душевных порывов.
Вряд ли жизнь или смерть Бьянки могли много значить для Рикардо.

Еще не войдя в комнату, Наккл услышал капризный голосок Кикки, говорившей:
— Я не люблю смотреть на голых мужчин, — и равнодушный ответ Рикардо: — Ничего, зато я люблю.
А потом Наккл потянул на себя дверь и увидел растрепанную со сна Федерику, сидевшую на краю кровати, ясное золотое пламя, окутывавшее, казалось, полкомнаты. Увидел Рикардо, стоявшего у окна. На избитое, страшное тело, лежавшее перед девочкой, Наккл взглянул в последнюю очередь, но, рассмотрев его, забыл обо всем остальном. Наккл тотчас присел на кровать рядом с Киккой и занялся делом.

Лишь спустя какое-то время Наккл смог уделить часть своего внимания тому, что происходило вокруг. Рикардо все так же стоял у окна, скрестив руки на груди, и ясное небо сияло у него за спиной, словно подчеркивая то, насколько Рикардо мрачен.
Пламя Джотто обычно отражалось в глазах, окрашивая их мягким оранжевым светом. Накклу вдруг показалось, что он видит то же в глазах Рикардо, но отблеск этот был не оранжевым. Карие глаза Рикардо залиты были чистейшим алым пламенем.
Насколько же он был взбешен, если Ураган в нем окончательно взял верх над Небом?

Невольно Наккл вспомнил о том дне, когда Рикардо прислал за ним из борделя. И отвел взгляд.
В тот раз все было совсем иначе.

— Он выживет? — спросил Рикардо.
— Думаю, да, — сказал Наккл.
— Конечно, выживет, глупый Дино! — вмешалась возмущенная Кикка. — Не трать время на пустые вопросы, лучше накажи тех, кто его побил.
— Накажу, — сказал тот, — можешь не сомневаться.
— Вот и отлично!
Кикка все продолжала кипеть — похоже, ее всерьез задело то, что Рикардо не слишком верил в ее силы. Пламя ее внезапно воссияло так, словно в комнате оказалось настоящее солнце, а не его олицетворение.
— Вылечи его, детка, — сказал Рикардо, подойдя к кровати и легонько сжав плечо Федерики. — Сделай это для меня.
— Конечно, сделаю, глупыш.
— Я скоро вернусь.
Рикардо кивнул Накклу и вышел. Наккл задумчиво проводил его взглядом.

Действительно ли Бьянки был для Рикардо лишь предметом вожделения? Или Наккл ошибся, судил слишком поспешно, слишком предвзято? Рикардо способен на глубокие чувства, этого нельзя отрицать. Такова особенность его Пламени, ведь Небо не бывает холодным. Тем более что Рикардо — необычное Небо, его пламя тесно связано с его эмоциональностью.
Интересно, что скажет Бьянки, когда узнает, кто его спас? Ненавидеть этот человек способен очень страстно. В чем-то они с Рикардо удивительно похожи. Интересно, смогут ли они поладить.
Если Рикардо убедит Бьянки встать на сторону Вонголы, это будет отличным приобретением. Такой человек, как Джузеппе Бьянки, пусть даже утративший свое положение и оказавшийся вне закона, — это очень сильный союзник.
Если задуматься, Рикардо обладает особым талантом находить себе сильных союзников.

Вот только смогут ли они поладить?

---

Мягкая подушка, белые простыни. Смуглая рука человека, сидящего рядом.
Джузеппе с трудом разлепил губы. Сказал сипло:
— Если это ад, то здесь не так уж и плохо. По крайней мере... общество здесь приятное...
Рикардо повернул голову. Волосы, забранные в хвост, мазнули по спине. Джузеппе увидел острый профиль, складку у рта, покрасневшие угрюмые глаза.
— Хотите пить?
— Да.
Рикардо помог ему приподнять голову. Вода, слегка подкрашенная вином, оказалась ледяной настолько, что сводило зубы. Джузеппе жадно глотал и не мог отделаться от мысли, что все это происходит лишь в бреду.
"Бездна бездну призывает голосом водопадов Твоих..." — всплыло вдруг в памяти.
Рука, придерживавшая его затылок, была горячей, а вода — холодной. Высокий беленный потолок, темные волосы Эспозито, странная тишина вокруг...
Сознание будто качалось на волнах. "Бездна бездну призывает..."
Ему всегда казалось, в этом псалме говорится о том, что подобное тянется к подобному. Что ж, они и впрямь воззвали друг к другу.
Что за чушь лезет в голову?
Он напился и лег. Холодная капля воды стекла по щеке, будто возвращая его в реальность.
— Похоже, я вам изрядно задолжал, — сказал Джузеппе.
— Отнюдь, — ответил Эспозито.
— Вы спасли мне жизнь.
— А вы хотели, чтоб ее спасали?
Джузеппе усмехнулся слабо:
— Не особенно.
— К тому же я здесь не при чем, — сказал Эспозито почти равнодушно. — Вас спасло ваше Пламя. Подробности вам Наккл объяснит, если вам интересно. А вкратце — Пламя Дождя замедлило разрушительные процессы в вашем организме. Если б не это, к моему приходу вы были бы давно мертвы. Асари сказал, что с ним случалась похожая история: он был смертельно ранен, но отчего-то сумел продержаться до того, как подоспела помощь. Сказал, что долгое время считал это чудом.
На рассказ об Асари Джузеппе не обратил ни малейшего внимания. Спросил только:
— Вы приходили взглянуть на мой труп? Зачем?
— Помочиться на него хотел, — буркнул Эспозито.
Джузеппе невольно засмеялся:
— Мне-то казалось, вы неплохо ко мне относитесь.
Эспозито пожал плечами. Сказал только:
— Вы выбрали на редкость дерьмовый способ самоубийства.
— Не то чтобы я выбирал.
— Только не говорите, что защититься не могли. Я видел вас в деле, я знаю, на что вы способны.
Казалось, его это действительно задевает. Джузеппе не знал, что ответить.
Эспозито нагнулся над ним, перехватил одной рукой за шею — так, словно сломать собирался.
— Когда вы выздоровеете, — сказал он, склонившись так низко, что Джузеппе ощутил на своей коже его дыхание, — я изобью вас снова. А потом еще раз. И еще раз. Я буду бить вас до тех пор, пока в вашей голове не появится хотя бы немного мозгов. Что вы сотворили со своей жизнью, бестолковый вы человек?
Руки у него были горячие.
Джузеппе казалось, это прикосновение согревает не просто тело, а саму душу. Но он все равно отстранился, сказал:
— Что вам за дело до моей жизни?
— Должен же кто-то о ней думать, раз уж вам она не нужна.
Джузеппе отвел-таки взгляд.
На самом деле он бы объяснил, если б знал, как вообще рассказывать о таких вещах, какими словами это выразить. Не стал бы говорить об этом с Маттенуццо ди Альберто и с десятком других коллег, которые считали себя его друзьями или приятелями, а вот с Эспозито, пожалуй...
Но нет. Все равно этого не объяснить.
Желание жить не пропадает в одночасье, оно уходит капля за каплей, незаметно и оттого неотвратимо. И однажды оказывается, что ты еще дышишь, действуешь, решаешь какие-то проблемы, но все это — лишь иллюзия жизни, мираж над безводной, иссушенной пустыней. Ты все еще живешь, но ты уже мертв.
"Все воды Твои и волны Твои прошли надо мною..."
Если б это можно было объяснить! Не мерою несчастий — бывают судьбы куда более наполненные горестями. Не силою любви. Но чем тогда? Слабостью характера? Почему его надломило то, что другие переносят и идут дальше?

— Хорошо, — сказал вдруг Эспозито, — о себе вы не думаете, а о Сицилии? Ведь вы сицилиец? Вас устраивает то, что происходит вокруг?
Вот это было неожиданно. Джузеппе будто очнулся от своих невеселых мыслей. Сказал:
— Что вы мне предлагаете? Присоединиться к карбонариям? Меня это мало прельщает.
— Отчего же?
— Я не вижу, в чем преимущества объединения Италии. Сицилийское королевство объединили с Неаполем, и что же? Мы утратили конституцию, парламент, скоро утратим закон вообще.
— А если я предложу вам побороться за независимую Сицилию?
— Зачем я вам? Теперь от меня будет мало толку. Я ведь беглый преступник.
— Мне не нужен ручной судья, мне нужны вы — с вашими мозгами, с вашим характером. К тому же, говорят, мне не помешает обладатель пламени Дождя рядом, а вы единственный, кого я могу представить в этой роли.
— Даже так?
— Я могу помочь вам уехать, — сказал Эспозито, — начать новую жизнь. Обеспечу вам безопасность. Но хотите ли вы этого?
— Подачек от вас? Нет.
— Это не подачка, это дружеское участие. Я хотел бы, чтобы вы были в безопасности. А вы этого хотите?
— Нет, — сказал Джузеппе.
— От чего именно вы отказываетесь, от дружбы?
— От безопасности.
— Значит, от дружбы...
— Нет, — сказал Джузеппе, — от дружбы я не отказываюсь. У вас очень усталый вид. Что-то случилось?
— Многое, — сказал Эспозито.
Джузеппе разглядывал его лицо.
— Кто-нибудь пострадал?
— Елена делла Маре погибла.
— Соболезную.
— Взбалмошная девчонка, раздражала меня ужасно. Но я не смог ее защитить, и это...
— Жених должен был ее защищать.
— Спейда здесь не было, — сказал Эспозито. — А я был.
Джузеппе поддался импульсу и накрыл смуглую руку Эспозито своей рукой. Пальцы Эспозито обжигали — так сильно, как не может обжигать человеческая плоть. Но Джузеппе не отвел руки.
Держал. Голубое пламя струилось по сплетению их пальцев.
Эспозито усмехнулся криво и закрыл глаза.

----

2003 года, за два года до Конфликта Колец

Могила давно заросла, надгробный камень покосился. Сквало смотрел на этот проклятый камень, смотрел, смотрел.
"Мария Эспозито, 1953-1988"
Сколько лет было Занзасу, когда она умерла? Семь?
Сквало слышал, как в отдалении остановилась машина, слышал шаги, но не мог оторвать взгляд от надписи.
— Это не она, — сказал человек, подошедший к нему. — Это не его мать.
Сквало стиснул живую руку в кулак.
— Ты нашел не ту Марию Эспозито.
— Я проследил ее родословную до Рикардо Вонголы.
— У Рикардо не было детей, — сказал Тимотео.
Сквало мечтал о том, чтобы развернуться и ударить — по немолодому его лицу, по мягкой улыбке. Но вместо этого стоял и смотрел на могилу всеми забытой женщины.
— А как же Федерика Эспозито? Его Хранитель Солнца?
— Эту фамилию давали подкидышам, ты же знаешь. Рикардо мог найти девочку в том же приюте, в котором вырос сам. Остались свидетельства о том, что он помогал деньгами этому приюту.
— Это не значит, что она не была его дочерью.
Дон Тимотео покивал задумчиво. Сказал:
— Ты вырос на этой истории, я понимаю. В детстве тебе наверняка рассказывали о том, что ты в родстве с одним из боссов Вонголы.
— Это неважно, — сказал Сквало. — Речь не обо мне. У него были другие дети, не только Федерика.
— Если верить дневникам Джотто, Рикардо вряд ли имел возможность обзавестись потомством. Он никогда не спал с женщинами.
— Ему было почти тридцать, когда он умер. Не хотите же вы сказать, что он умер девственником.
— Он спал с мужчинами, — ровно продолжил Тимотео, словно не заметив насмешливой реплики Сквало. — Федерику он, скорее всего, просто удочерил.
— Это не значит, что у него не могло быть детей.
— К Занзасу это в любом случае не имеет отношения, — сказал Тимотео. — Его мать жива, она живет в Трапани. И у нее нет ни малейшего родства с Вонголой, даже такого сомнительного. Я ведь сказал, ты нашел не ту Марию Эспозито.
Сквало угрюмо кивнул и, сунув руки в карманы, пошел прочь.
— Ты так и не сказал ему? — услышал он за спиной. И остановился.
— Не сказал что?
— Что ты, возможно, в родстве с Вонголой.
— Вы же говорите, что никакого родства нет.
— Ты не сказал ему. Почему?
Сквало пожал плечами.
— Мы о родне не говорили.

---

1830 год, спустя десять лет после гибели Второго поколения

За могилой явно кто-то ухаживал. Ноэ присел рядом, коснулся могильной плиты, погладил пальцами высеченное в мраморе имя.
"Джузеппе Бьянки, 1783-1820"
Всего тридцать семь. А ведь мог бы, пожалуй, дожить до глубокой старости — здоровье у него было отменное.
Ноэ и сам не знал, сожалеет ли о том, что сбежал из дома после смерти матери. Приехать сюда только десять лет спустя...
А ведь мог бы быть рядом.

— Выходит, ты его сын, — услышал он вдруг девичий голос.
Ноэ поднялся на ноги и оглянулся.

Обладательница голоса оказалась яркой, словно тропическая птица. Синее платье и алая шаль, зеленая шляпка на черных, как смоль, кудрях. Нежное смуглое лицо завораживало своей подвижностью.
— Ты — сын Джузеппе, — в голосе ее не было ни тени вопроса.
— Да, — сказал Ноэ, — я его сын.
— Ты не знал?
— О чем не знал?
Девушка лишь улыбнулась, склонив голову к плечу.
— Я знал о том, что он умер, — сказал Ноэ, — не мог поверить только, что под конец жизни он связал с бунтовщиками и преступниками.
— Ты поэтому так долго не приезжал?
— Я был очень далеко отсюда. И не собирался возвращаться на Сицилию.
— Но ты все-таки вернулся.
— Да, — сказал Ноэ глухо. — Я вернулся.
— Он был хорошим человеком, твой отец. Упертым и жестким, но хорошим. И Дино... Рикардо он нравился. Если тебя не слишком коробит перспектива общаться с "бунтовщиками и преступниками", с которыми он связался, мы могли бы тебе рассказать о том, как он провел последние годы своей жизни. Я могу отвести тебя к Кармине Вонголе.
— Как умер мой отец? Ты можешь мне сказать, или за этим мне нужно идти к Вонголе?
— В бою Джузеппе закрыл собой Дино. То есть Рикардо. Рикардо Вонголу, — она помолчала, потом вдруг сказала: — Рикардо погиб сразу после него. Потерял голову, когда понял, что Джузеппе мертв.
Она смотрела в сторону, а потом взглянула на него, и Ноэ увидел, какие необычные у нее глаза — не карие и не серые, а цвета марсалы рубино.
Она сердито вытерла слезы кулаком — словно маленький ребенок.
— Фу, как стыдно. Всегда плачу, когда вспоминаю об этом.
— Не думаю, что вы плачете по моему отцу.
— И по нему тоже. Он был одним из нас. Так ты пойдешь со мной?
Она протянула ему руку. Выхлестнувшее меж зимних туч солнце озарило фигуру девушки, заиграло в ярких красках ее одежд, отразилось в винно-красных необычных ее глазах.
— Кармине будет рад тебя видеть, — сказала девушка. — Все наши будут рады. Для сына Джузеппе наши двери открыты всегда.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ. КРЕСТ И ЖАВОРОНОК

1946 год

Женщина, сидевшая перед капитаном полиции Пало Торецци, выглядела очень необычно для сицилийки. В брючных костюмах он женщин здесь не видел. В Риме или Милане таких можно было встретить, но не в Палермо.
Она показалась ему удивительно красивой, но не той красотой, какой бывают красивы женщины с брюках и с татуировками на лице. Вопреки тому, что Торецци знал о ней, и вопреки своему вызывающему наряду она выглядела мягкой, домашней, доброй. Ее легко было представить с ребенком на руках или накрывающей для мужа на стол. Но муж ее был убит в каких-то разборках во время войны, а сама она…
Сама она была главой мафиозной семьи – одной из самых опасных семей на Сицилии.

— Давайте опустим все эти пререкания, — продолжал Торецци. – Я знаю, кто вы, синьора.
— Правда? – она улыбнулась, и какой же милой, мягкой была это улыбка. — Тогда вы знаете, что я уважаемая женщина, я была активисткой антифашистского движения, а мой муж посмертно был награжден…
— О, избавьте меня от этого бреда, синьора. Я не знаю, кто и когда решил записать подобных вам в герои войны, но ничего героического в вас нет. Вы из мафии.
— Те, кого вы называете мафией, обеспечили свержение режима Муссолини. И высадка британских и американских войск не прошла бы так гладко, если бы на Сицилии не было мафии.
Она все еще улыбалась.
— Вы преувеличиваете свою значимость, — сказал Торецци, зная, что преувеличений в ее словах нет ни малейших. Муссолини пытался искоренить мафию, и они боролись против него всеми средствами.
— Мы всего лишь радеем за эту страну, — сказала она мягко. – И так было всегда.
Торецци сам не знал, почудилась ему ирония в этих словах, или она и впрямь скрывалась за мягкостью тона, за светлой улыбкой.
Он чувствовал, что разговор им предстоял долгий.

---

1818 год

После гибели Елены в особняке воцарилось тихое напряжение, которое, ничем вроде бы не проявляясь, неизменно довлело над всеми.

Теперь в особняке стало многолюдно, вся семья была в сборе. Приехали Джи и Асари, Наккл покинул свой приход, чтобы поддержать друзей, собрались люди Рикардо, Алауди, редко остававшийся даже на одну ночь, провел здесь уже почти неделю. Но все же Джотто чувствовал себя так одиноко, словно затерялся где-то посреди африканской пустыни.

Деймон Спейд, единственный, кто вскоре после нападения неизвестных врагов покинул поместье, винил Джотто в смерти Елены, и сердцем Джотто с ним соглашался. В момент нападения его не было в особняке, и он ничего не мог бы сделать, однако Джотто знал свою вину. Он был главой этой семьи, и все ее беды и несчастья лежали на его совести.

Или, быть может, он чувствовал себя одиноким , потому что Рикардо, единственный его кровный родственник, в этот раз не торопился разделить с ним вину и ответственность.
У Рикардо были свои заботы, и суть этих забот в некотором смысле даже оскорбляла Джотто. Пока вся семья горевала по Елене, Рикардо думал лишь о своем будущем любовнике — в том, что однажды этих двоих свяжут узы более интимные, чем уважение и дружба, Джотто не сомневался с тех пор, как Джузеппе Бьянки появился в его доме.
Поначалу Джотто показалось добрым знаком то, что Рикардо, едва оправившись от ран, бросился спасать городского судью, но теперь, думая о нем, Джотто чувствовал себя уязвленным.
Этот человек, очевидно, значил для Рикардо куда больше, чем все его предыдущие пассии. Пуще того — он значил куда больше, чем Вонгола.

Под вечер в малой гостиной, глядя, как огонь пляшет в камине, Джотто размышлял о том, что станет делать, если Рикардо решится наконец покинуть Вонголу и пойти своим путем.
В другое время Джотто не предавался бы самоуничижению, но теперь, когда большая часть его друзей была молчаливо согласна с Деймоном Спейдом, он чувствовал, что, если Рикардо уйдет, за ним уйдут и многие другие. И Деймон будет первым.

В приоткрытую дверь заглянул Пьетро ди Козимо, офицер бурбоновских войск в отставке и совладелец нескольких предприятий Рикардо.
— Дон Джотто, — сказал он, — поговорить бы. Это по поводу нападения.

Из всех людей Рикардо именно Пьетро ди Козимо не вызывал у Джотто ни малейшей настороженности. Даже маленькая Федерика тревожила интуицию Джотто, а этот неулыбчивый пожилой человек, прошедший через несколько войн, отчего-то пользовался у Джотто полнейшим доверием.
И ди Козимо, казалось, тоже симпатизирует Джотто. По крайней мере, о результатах своего расследования он доложил Джотто с большой охотой.
Поначалу Джотто подумал, что это Рикардо прислал ди Козимо к нему, но отчего-то мысль эта постепенно угасла.

— Значит, семья Томазо, — сказал Джотто, выслушав его доклад.
— Так и есть, дон Вонгола.

Ди Козимо, до тех пор стоявший словно офицер перед генералом, опустился в кресло напротив Джотто. Такой уж ди Козимо был человек, всюду искал себе начальство, которому бы смог подчиняться.

— И Рикардо не смог им противостоять? Это странно, — сказал Джотто.
— И не говорите, дон Вонгола. Недавно они обзавелись силой, с которой даже дон Рикардо не справился. Страннее некуда.
— Вы сказали, недавно? Это предположение, или вы о чем-то умолчали?
— Ни о чем особенном, дон Джотто. Просто не было у них раньше таких возможностей, я уж точно знаю.

За окнами пламенел закат. Джотто сидел, подперев щеку рукой. Плохие были новости, очень плохие. Раньше они не враждовали с Томазо, хоть и союзниками никогда не были. А теперь — вот это.

Ди Козимо, в потертом старомодном камзоле, почти сплошь седой, сидел, выпрямившись, и внимательно смотрел на Джотто.
— Вы хотите мне еще о чем-то сказать? — спросил Джотто, подавшись непонятному импульсу.
— Да есть кое-что, только это все слухи. Близко к сердцу не берите.
— Я слушаю.
— Судья этот наш, он... Я вовсе не хочу сказать, что у него злой умысел есть или что он нарочно к дону Рикардо в доверие втерся. Такое, по-моему, только у женщин хорошо получается, а, как ни крути, Бьянки уж никак не женщина. Не по этой он части, зря дон Рикардо на что-то надеется.
— Так что про Бьянки?
— Лет этак двадцать с лишним назад он был в распрекрасных отношениях со стариком Томазо, — сказал ди Козимо.
— Вы уверены?
— И еще как уверен. Я знавал его отца, Бьянки то бишь. Жесткий был человек, не завидовал я его жене и детям. Ну так вот, Бьянки-старший все жаловался, что проклятый Томазо забивает юному Джузеппе голову всякой чертовщиной насчет Пламени и прочих нехристианских штучек. Жили они по соседству, и Джузеппе дружил с младшим сыном Томазо, с Нино. Нино убили, когда Джузеппе Бьянки было четырнадцать или около того, и на следующий день он сбежал. Отец два года считал, что мальчишку тоже убили. А кое-кто думал, что Джузеппе и был убийцей.
— То есть у Томазо должен быть зуб на Бьянки? – спросил Джотто.
Ди Козимо медленно покачал головой.
— Не знаю, как сейчас, — сказал он, — но в те годы Томазо любил его как сына. Он и уговорил Джузеппе вернуться. Не знаю, что Бьянки о нем думает теперь, когда ясно, что Томазо живет в обход закона. Но с другой стороны, сам Бьянки теперь не сказать, чтобы очень законопослушен.
— Не думаю, что он с нами задержится, — сказал Джотто. — Спасибо, что рассказали мне. Здесь есть о чем подумать.
— Только вы не думайте, что он к нападению причастен, — сказал ди Козимо. — Он ведь в тюрьме был, когда на нас напали.

Ди Козимо ушел, а Джотто все сидел, глядя на закат.
Джузеппе Бьянки и впрямь был в тюрьме, когда на Вонголу напали, когда убивали Елену, когда ранили Рикардо.
Вот только готовили нападение наверняка до того, как Бьянки оказался в тюрьме. И он мог быть причастен к этому.
Не то чтобы Джотто думал, что Бьянки работает на Томазо. Но вот воспользоваться своими связями, чтобы стравить две семьи, Бьянки вполне мог. Судя по тому, как он поступил с доктором Кавальди, букву закона он соблюдал далеко не всегда.
Или своим связями воспользовался вовсе не Бьянки, а кое-кто другой. Тот, кого Джотто последнее время слишком часто видел во сне — нападающим на Вонголу, желающим убить дона Вонголы.
Когда-то Джотто считал, что если Рикардо и решит однажды занять его место, то уж точно не станет действовать исподтишка. Но теперь Джотто уже ни в чем не был уверен.

Заходящее солнце красило комнату тревожным, оранжево-алым светом. Джотто казалось, он видит закат Вонголы — той, которую он создал, чье название взял вместо фамилии. Ощущение близкого конца — вот что он чувствовал.
"Что-то кончается..."

Но если что-то кончается, то что-то должно и начаться.

---

В белой рубахе и светлых штанах, белокурый, в предрассветном полумраке Джузеппе Бьянки казался бы призраком, если б в здешних краях у призраков заведены были танцы с мечами.
Потому что больше всего это походило на танец.

Прислонившись к колонне, Рикардо наблюдал за тем, как рассекают воздух стальные клинки, как мягко и бесшумно ступают босые ноги по мощеной камнем террасе. Солнца едва показалось над горизонтом, в сером сумеречном воздухе еще висела ночная прохлада.

Проклятье.
Рикардо никогда не был склонен к простому созерцанию. Любоваться, не имея возможности прикоснуться, обнять, приласкать, вдохнуть запах? Нет уж.
Вот только Джузеппе Бьянки был не из тех, кого можно приласкать, и это сводило Рикардо с ума. Который уже день в одном доме — испытание оказалось не из легких.
А ведь он думал, что справится, что вожделение не так уж важно в сложившихся обстоятельствах. Бьянки жив и в безопасности, чего желать еще.

Но желания тела не проконтролировать рассудком.
Будь это не Бьянки, будь это кто угодно другой, Рикардо бы не мучился. Он пошел бы и взял то, что хочет, взял бы прямо здесь и сейчас — на каменном полу террасы.

Бьянки оглянулся — словно почувствовал эту последнюю мысль, слишком жаркую, слишком непристойную.
И улыбнулся.
Словно в ответ на эту мысль.
Сукин же сын.
Рикардо будто пламенем обдало. А Бьянки уже шел к нему, растрепанный, босой. Волосы липли к потному лбу.
— Доброе утро, — сказал он.
Рикардо наклонил голову: доброе, как скажете, синьор Бьянки.
— Мне пора перестать злоупотреблять вашим гостеприимством, — продолжал Бьянки.
— Мне казалось, мы договорились, что от дружбы вы отказываться не станете.
— От вашей. О дружбе Джотто Вонголы речь не шла. Я и без того обязан ему за то, что он приютил меня здесь, и я не хотел бы увеличивать этот долг.
— Не он вас приютил, а я, — сказал Рикардо. — Этот особняк принадлежит мне, он выстроен на мои средства. Джотто не особенно интересуется деньгами или недвижимостью, у него устремления более возвышенные.
— Сегодня я уеду, — сказал Бьянки. — Я благодарен вам за все, что вы для меня сделали. Я этого не забуду.
Прикосновение его руки успокоило ярость, вспыхнувшую после его нелепых слов. До смешного хотелось продлить этот момент, стоять вот так, держась за руки, пока ад не замерзнет.
Но пальцы Бьянки соскользнули с его запястья, и все кончилось.
— Куда же вы собираетесь?
— Может быть, в Сиам, — сказал Бьянки легко, словно имел в виду Трапани или Сиракузу. Словно это не означало переезд на край света.
— У вас достанет средств для подобного путешествия?
— Сразу видно успешного предпринимателя. Первое, что вам приходит в голову, — это деньги. У меня нет денег, но есть друзья, которым я могу быть полезен. Они мне помогут.
— На Сицилии у вас тоже есть друзья, которым вы можете быть полезным.
Бьянки только головой покачал.
— Есть грань, которую я не могу перейти.
— Но вы ведь не сегодня собираетесь покинуть Сицилию и не завтра? Вы могли бы провести время до отъезда на вилле Борселино. Насколько я помню, вам там понравилось. Вы ведь собирались ее купить.
— У меня не было средств на подобную покупку, и вы об этом прекрасно знали.
Рикардо улыбнулся. Сказал, словно уже получил согласие:
— Там сейчас живет Федерика, но я скажу ей, чтобы она вам не докучала.
— Это девочка, которая меня лечила?
— Да. Сильнейшее Пламя Солнца на всей Сицилии. И, как говорила Елена делла Маре, первое место по отсутствию вкуса среди всех сицилийцев. Елена пыталась научить девчонку одеваться так, как подобает синьорине благородных кровей. Но кровь у Кикки не благородная, и учение для нее прошло впустую.
— Она очень славная, — сказал Бьянки.
— Да, славная. Но глаза порой устают от этого буйства красок. Она напоминает мне тропических птиц, в Сиаме, думаю, таких полно.
— Вы там не бывали?
— Я даже на материке не был. Я всего лишь торгаш, который родился на этом острове и умрет здесь же.
— Кем бы вы ни были, вы уж точно не являетесь кем-то "всего лишь".
Рикардо усмехнулся. Забрал у Бьянки оба клинка, рукояти которых все еще хранили тепло его рук.
— Так что вы скажете в ответ на мое приглашение? Откажетесь?
— Я с удовольствием повидаю Федерику, — ответил Бьянки, и Рикардо неожиданно почувствовал безмерное облегчение. Казалось, что от пары слов зависело нечто большее, чем дата отъезда этого упрямца. Казалось, судьба только что повернула в другую, лучшую сторону, но Рикардо понятия не имел, в чем заключался этот поворот.
Иногда ты просто что-то чувствуешь и не знаешь даже, как облечь это в слова.

---

Асари Угецу наблюдал за тренировкой Джузеппе Бьянки из окна.
Одно ката перетекало в другое. Асари узнавал старинные самурайские стойки, китайские удары ногами, тайские выпады. Где и когда всему этому мог научиться европеец, юрист, бывший государственный чиновник?
— И как он тебе? — спросил Алауди.
Асари и не слышал, как тот подошел. А к Асари Угецу мало кто мог приблизиться незамеченным.
— Нас еще не представили, — ответил Асари мягко.
— Но все-таки что-то ты о нем думаешь.
— Он очень... необычный человек. Посмотри на него. Половина из тех приемов, которые он там демонстрирует, используются в закрытых сообществах, куда нет доступа европейцам. Он нигде не мог этому научиться.
— Но все же научился.
— Это и удивляет, — Асари не улыбался. — Ты давно его знаешь?
— Да, — сказал Алауди. — Еще по прошлой жизни. Его жена...
— Он ведь вдовец?
— Да, она умерла.
Что-то странное почудилось Асари в этом отрывистом "умерла".
— Ты был с ней знаком?
— Амели Бьянки, — сказал Алауди, — в девичестве звалась Амели де Лаланд. Она была моей троюродной сестрой. И я бы женился на ней, если бы она не предпочла мне сицилийца. Да, у меня тоже есть прошлое. Удивлен?
— Признаться, да, — сказал Асари. — Ты — и вдруг сестра, несостоявшаяся женитьба. Неужели ты тоже человек?
— Очень смешно.
— Боюсь, ты недооцениваешь свою загадочность, Alauda Gallicum.
"Галлийский жаворонок". Алауди невесело усмехнулся.
Асари снова взглянул в окно.
— Выходит, у тебя нет причин его любить?
— Отчего же. Я всегда его уважал.

Асари Угецу все-таки улыбнулся.
Алауди...
Человек-жаворонок. Летает высоко, поет красиво и никому не дается в руки. Но умеючи его же можно поймать — и заставить петь в неволе. Джотто ведь смог, а до него смог другой.
В Японии жаворонков держат в клетках, но клетка непременно должна быть большой, иначе, взлетев, жаворонок может разбиться об ее потолок.

— Значит, ты мне не поможешь разгадать его загадку, — сказал Асари.
— Нет никакой загадки. Это Джузеппе Бьянки, бывший городской судья. Официально он считается мертвым, а перед своей безвременной кончиной он успел прилюдно убить любовника покойной жены и загреметь в тюрьму.
— Мнимой кончиной.
— Потребовались совместные усилия Кикки и Наккла, чтобы кончина оказалась мнимой.
— Даже так?
— Бьянки умеет создавать себе проблемы.
— Как и ты, — сказал Асари.
Алауди мог бы вспылить, пожалуй, должен был вспылить, но вместо того лишь пожал плечами.

Занятно.
Обычно Алауди был куда эмоциональнее. Присутствие двух носителей Пламени Дождя делало его таким спокойным, или дело заключалось совсем в другом?
Асари никогда не удавалось по-настоящему успокоить Алауди. Если дело в Дожде, то Бьянки, должно быть,очень силен.
Что ж.
Так или иначе, пора было познакомиться с этим человеком. Загадки Алауди могли подождать.
Они ждали уже достаточно давно.

---

1815 год

Как раз в тот год, когда свояк Наполеона Бонапарта потерял неаполитанскую корону, во второй половине мая жизнь Антонио Сканти в очередной раз изменилась.
Антонио Сканти, в одной из своих жизней известный как Наккл, чемпион по боксу в средней весовой категории, а в другой жизни слышавший обращение "преподобный отец", в тот день вышел на свою обычную пробежку.
Люди не любят, когда священники ведут себя как миряне, да и он сам, приняв обет, запретил себе даже думать о спорте. Но все-таки продолжал бегать по утрам — десять миль по берегу моря в предрассветном сумраке — до того, как придет пора служить утреннюю службу.

Море лизало камни. Наккл бежал, растворяясь в дыхании, в сокращении мышц, в криках чаек и остром запахе водорослей и рыбы. Никогда он не чувствовал себя настолько близким и открытым Богу, как в эти мгновения.

И в тот день его пробежка не отличалась от пробежки в любой другой день. Выйдя из дома в полной темноте, к исходу пятой мили он встретил неуловимый миг, когда ночной мрак превращается в утренние сумерки. К концу седьмой мили, когда уже виднелись палермские доки, он наткнулся на того человека.

Человек лежал лицом в песок. Руки, связанные за спиной, были покрыты синяками и ссадинами. Лохмотья, оставшиеся от рубахи, липли к мокрому телу.
Ни штанов, ни исподнего на человеке не было.
Стройные жилистые ноги, расчерченные ссадинами, все в песке, показались Накклу неожиданно бесстыдным, почти возбуждающим зрелищем.
Невольно он возблагодарил Бога за то, что пред ним лежал мужчина, а не женщина.

Наккл присел рядом, осторожно перевернул человека на спину. Голова того безвольно запрокинулась. Волосы висели бесцветными сосульками. Распухшее от побоев, заплывшее кровоподтеками лицо не казалось ни молодым, ни старым.
Но человек дышал.

Наккл не мог применить здесь Пламя, опасаясь случайных свидетелей, но сомневался, что человека этого в его нынешнем состоянии стоит трогать с места.
Наконец Наккл решился, и мягкое золотистое сияние окутало незнакомца. Прошел почти час, и окончательно рассвело, прежде чем пациент Наккла сумел открыть глаза.
Холодные, серые, они напоминали зимнее небо.
Наккла отчего-то пробрала дрожь.

Спотыкаясь и цепляясь за Наккла, человек сумел дойти почти до самых доков. Здесь, возле перевернутых на песке лодок, Наккл его оставил и отправился дальше один, чтобы купить своему найденышу хоть какую-то одежду. Вести его в таком виде по городу было решительно невозможно.
Вернувшись, Наккл обнаружил его не то спящим, не то без сознания. Облачая это стройное тело в простые холщовые штаны и парусиновую блузу, касаясь измазанной в песке, иззябшей кожи, Наккл чувствовал себя до смешного неловко.
Поскорей бы устроить где-нибудь этого человека и позабыть о нем.

Однако же Наккл предчувствовал, что позабыть его будет не так-то просто.

Он привел незнакомца к себе домой. Уложил в постель, едва ли ни силой влил ему в рот пару глотков коньяка. Сказал:
— Нанни сейчас приготовит вам поесть. Могу ли я связаться с вашими родными или друзьями?
Незнакомец едва заметно качнул головой: нет.
— Меня зовут Антонио Сканти, я священник. А как мне называть вас?
Еще не зажившие губы скривились в странной улыбке.
— Алауди, — сказал человек. — Жаворонок. Обычно меня называют Жаворонком.
Наккл привел на край кровати и мягко улыбнулся.
— Необычное имя.
— Я бы мог назвать любое другое, — ответил Алауди, — но не хочу лгать без необходимости. Вы, похоже, спасли мне жизнь, святой отец.

Наккл положил руку ему на грудь.
Быть может, не стоило рисковать. Если этот Алауди — человек-птица — понял бы, что происходит, и рассказал бы кому-то, Накклу могло грозить отлучение от сана или что похуже.
Инквизиция и сжигание колдунов на кострах хоть и осталось в далеком прошлом, но все же увидевший Пламя не мог не посчитать его оружием дьявола.
Не стоило, пожалуй. Алауди уже не умирал. Он был избит, изнурен, но все это могли исправить отдых, питание и уход.
Однако Наккл все-таки задействовал Пламя.
Отчего-то ему не хотелось, чтобы этот странный человек мучился больше, чем это необходимо.

Нанни, пожилой, служивший еще родителям Наккла, принес капонату и пасту с мидиями, кофе и свежие канноли, начиненные рикоттой с медом.
Кровоподтеки Алауди постепенно желтели, потом светлели, блекли, открывая худощавое лицо с тонкими чертами. Он поел, потом заснул, а Наккл все разглядывал его лицо, грязные бесцветные волосы, шрамы на предплечьях, изящные кисти рук.
Крылась во всем этом какая-то тайна.

Алауди явно был не сицилийцем. Говор у него был скорее тосканский, хотя, казалось, он провел какое-то время в Неаполе.
Кто же он?
Откуда взялся на палермском побережье, избитый, едва живой?

Алауди...
Он сказал, что его зовут Алауди. Что за человеком нужно быть, чтобы тебя прозвали птицей, летающей так высоко и поющей так звонко?

---

1818 год

За общим столом было шумно. Джи что-то бурно обсуждал с Рикардо, то и дело призывая Наккла в свидетели. Кармине рассказывал Пьетро ди Козимо о крестьянах, приходивших утром. Молчал только Джотто.
И Бьянки.

Асари, почти не стесняясь, разглядывал его.
Бьянки выглядел усталым. Похоже, даже совместное воздействие Пламени Наккла и Федерики излечило его не полностью. Или он успел найти себе новые неприятности за то короткое время, что гостил в поместье Вонголы.

— Я не имел удовольствия быть знакомым с вами, пока вы были городским судьей, — сказал Асари легко.
— Я знаю, кто вы, — ответил Бьянки.
Он не смотрел на Асари. Похоже, вежливость не входила в число его достоинств.
— Я видел вашу тренировку утром, и она произвела на меня определенное впечатление. Где вы учились всему этому?
— Понемногу здесь, понемногу там.
— Вы бывали в Японии?
— Не имел такого удовольствия.
— Но среди ваших учителей явно были японцы.
— Я этого и не отрицал.
Бьянки наконец поднял голову. Взгляд у него был — словно штормовое море.
Недобрый, холодный взгляд.

Асари улыбнулся.
Джузеппе Бьянки был красив. Неудивительно, что Рикардо обратил на Бьянки внимание — при своей-то забавной склонности к людям своего пола.
Но еще в Бьянки было что-то — то, что объединяло его с Рикардо. Злость? Готовность убивать?
Асари не знал. Но концентрация подобных людей вокруг Вонголы ему не нравилась, и Асари был уверен, что Джотто это не нравится тоже.

После обеда Джотто тотчас удалился в свой кабинет. Асари, помедлив, последовал за ним. Остановился подле книжных шкафов, оперся плечом об полку.
— Бьянки — значит светлый, правда? — спросил Асари у Джотто по-японски.
— Да.
— Его предков кто-то поименовал очень метко.
— На Сицилии встречаются светловолосые. Здесь когда-то побывали норманны.
— И, надо думать, оставили после себя кучу ребятишек.
— Не без того.
— Наш жаворонок в родстве с его покойной женой, ты об этом знал?
— Нет, — сказал Джотто, — но это не мое дело и не твое тоже. У Алауди свои пути. Я никогда не претендовал на то, чтобы быть в курсе всех его секретов.
— Ты — его Небо.
— Не знаю, можно ли по-настоящему быть Небом для Облака. Люди с этим Пламенем живут сами по себе. Ты же знаешь.
— Не сказал бы, что мне многое известно об узах, которыми Небо связывает людей, — сказали Асари. — Я знаю только свою сторону.
— И я, — ответил Джотто, — знаю только свою.

---

1815 год

Алауди прожил в доме Наккла несколько дней. После того, первого раза, Наккл больше не пытался его расспрашивать.
И лечить больше не пробовал. Синяки и ушибы постепенно заживали, к концу недели Алауди уже не бледнел, поднимаясь с кровати.

Наккл дал себе слово, что не станет выпытывать что-то у Алауди, рискуя оттолкнуть его назойливым любопытством. Однако же они говорили достаточно, чтобы Наккл с уверенностью мог утверждать, что приютил у себя не крестьянина или рыбака: речь Алауди была грамотна и изыскана.
Он отличался к тому же удивительно изящным сложением, руки и ноги его были миниатюрны, словно у девушки, черты лица тонки, и если б не холодный неприятный взгляд и бесцветные волосы, он мог бы при желании сойти за девицу.
Однако жизнь он, очевидно, вел весьма бурную, стройное его тело было покрыто разнообразными шрамами, и старыми, и свежими.
Он занимал Наккла так, как никто и никогда прежде. Даже Джотто Вонгола казался ему человеком менее необычным.

Однажды к Накклу заехал Джи по пути из Трапани. Он остался на обед, и Алауди, уже начавший вставать и понемногу ходить, сидел за обеденным столом напротив него.
Накклу было почти не по себе от того, как они смотрят друг на друга.
— Я не расслышал вашего имени, — сказал наконец Джи.
— А я — вашего.
Улыбка Алауди была легче утреннего тумана. Только взойдет солнце, и его уже нет.
— Джулио Бассани, — сказал Джи с готовностью. — К вашим услугам.
Он насмешливо смотрел из-под рыжей челки.
— Николо Ла Ньери, — ответил Алауди ровно.
Даже посуде и столовым приборам было ясно, что он лжет: подобным тоном не обмануть и чашку.
Джи засмеялся.

Трудно было представить людей более отличающихся друг от друга, чем задиристый Джи с его татуировками, огненной мастью и уличным воспитанием и холодноватый бледный Алауди, очевидно получивший хорошее образование.
И все же на какой-то миг Накклу показалось, что меж ними мелькнуло некое понимание.

За столом говорили о политике. Говорили о побеге Наполеона с острова Эльба, произошедшем два месяца назад, о его триумфальном возвращении, о шествии его войск по Европе. Говорили о войне, которую король Неаполя объявил австрийцам, говорили о его обращении ко всем итальянцам с призывом освободить свою землю от всех захватчиков. Единая Италия, Италия без австрийцев и французов, не разбитая на несколько государств – это казалось утопией.
Ну и, конечно же, он проиграл.
— В газетах пишут, в Неаполе поднялось восстание против него. Мюрат бежал во Францию, говорят, едва ли не переодевшись матросом. Семью отправил в Австрию. Скоро Фердинанд вернет себе неаполитанскую корону, — сказал легкомысленно Джи, и взгляд Алауди на миг сверкнул яростью.
Алауди тотчас овладел собой, но было уже поздно, Наккл заметил, да и Джи тоже.
Не такой уж этот жаворонок и холодный, в жилах, похоже, у него текла все же не студеная водица.
— Вам не по нраву идея возврата Неаполитанского королевства королю Фердинанду? — спросил Джи обманчиво мягко.
— Были бы вы рады, если б Его Величество Йоахим захотел бы присоединить Сицилию к неаполитанской короне? Что один неаполитанский король, что другой, какая разница? Вряд ли вам есть дело до королей.
— А вам что за дело до королей? — ответил ему Джи.
— Короли меня не волнуют. А вот порядок в моем доме — очень даже. Не говорите мне о простых людях, которые вдруг поднялись, чтобы сменить одного короля на другого. Восстание ради того, чтобы на монетах чеканили другой профиль? Нет, это восстание затевалось на сицилийские деньги, оно насквозь куплено.
— Похоже, вас это задевает, — сказал Джи.
— Да, — ответил Алауди просто. — Я неаполитанец, и меня это задевает. И вас бы задевало, будь вы на моем месте. Никто не захочет возвращения короля, который однажды уже проиграл свою корону.
Джи наклонил голову.
— Возможно, вы правы. Но, как вы видите, не все сицилийцы так уж плохи.
— Я и не считаю сицилийцев "плохими", — ответил Алауди.
— Никто не плох, как никто и не хорош, — сказал Наккл серьезно. — Все мы всего лишь люди.
Алауди слабо улыбнулся.
— Вы не религиозны, — сказал Джи без тени вопроса.
— Боюсь, что нет.
— Для Наккла, думаю, это большое разочарование, — сказал Джи.
Алауди вопросительно глянул на них, и Наккл мягко пояснил:
— Так меня называют друзья.
— Необычное прозвище, — сказал Алауди.
— Как и ваше.
Они взглянули друг на друга. Именно в тот миг Наккл почувствовал, что они, пожалуй, могут стать друзьями, истинными друзьями.

В тот же день Алауди исчез.
Он оставил записку, в которой размашистым, не отличавшимся особыми изысками почерком благодарил Наккла за проявленную доброту и сообщал, что немедленно должен вернуться в Неаполь. Вместо подписи быстрыми штрихами была нарисована летящая птичка.
Жаворонок.
Наккл покачал головой. Он не представлял, как Алауди доберется до Неаполя, не имея ни денег, ни бумаг, еще толком не выздоровевший, едва начавший ходить. Но отчего-то не слишком за него беспокоился.
Ему казалось, что эта птица-жаворонок выпутается из любого затруднения.
Бог весть на чем было основано это убеждение. На берегу Наккл его нашел в положении более чем затруднительном.
Но все же он верил в эту птицу, и вера эта была сродни вере в Бога. Вера эта не нуждалась в доказательствах.

---

1818 год

Разговор с Джотто дался Рикардо нелегко. Долгое время Джотто был единственным человеком, в чьем присутствии Рикардо старался смирять свой бешеный нрав: своего кузена Рикардо искренне уважал.
Однако ж трудно сохранять к человеку уважение, если он обвиняет тебя в желании отобрать у него власть и, возможно, убить. Не то чтобы Рикардо был не способен на предательство и убийство сородича, но тем оскорбительней было для него обвинение. Ведь он пока не собирался этого делать.

В уединении закрытой кареты Рикардо лелеял в ладони огонь своей злости. Джотто. Проклятый идеалист, готовый оскорблять людей и видеть в них лишь одни пороки. Как же — никто не сравнится с пресвятым Джотто в его добродетелях.
Порой Рикардо ненавидел его так искренне, что вряд ли следовало удивляться несправедливым обвинениям и предчувствиям Джотто. Ненависть есть ненависть. Не объяснишь же ему, его интуиции проклятой, что можно ненавидеть — и не причинять вреда, что можно, ненавидя, защищать. Ненависть — всего лишь чувство. Оно сиюминутно. И к убеждениям оно не имеет ни малейшего отношения.

Вилла Борселино встретила его детским смехом. Кикка качалась на качелях. Выйдя из кареты, Рикардо на миг замер, любуясь этой картиной. Солнце сквозило сквозь листву. Кикка, вопреки обыкновению одетая в неяркое светлое платье, выглядела ангелом, сошедшим с картины безвестного художника. Шляпка ее валялась на траве. Ветер развевал растрепанные каштановые локоны и белые ленты. То ли расцветка платья, то ли его фасон были тому виной, но девочка внезапно показалась Рикардо повзрослевшей, уже не малышкой, а юной барышней.
А ведь однажды она станет уже не барышней, а девицей. На миг он ощутил непонятное волнение, почти страх за ее судьбу. Мир всегда был местом, где нет ни жалости, ни сострадания, и где сильный ест слабого. Рикардо не боялся за Кармине, потому что тот с детства умел выживать. Но Федерика, избалованная, всеми обласканная Федерика, почти не помнившая приют и нищее существование — сможет ли она справиться с этой жизнью, если рядом не будет никого из ее защитников?

Наверное, это что-то говорило о нем — то, что он собирал вокруг себя детей и юнцов, вроде Федерики и Кармине, или зависимых людей, ищущих себе сильную руку, вроде Пьетро ди Козимо и Тото Дианы.
Джотто предпочитал равных себе. Рикардо — тех, о ком приходилось заботиться. И не по доброте душевной, доброту он в себе не признавал, а скорее по праву того, кто сильнее.
И еще потому, что любил.

Нелепое чувство — любовь. И если б можно было — не любить их всех, не привязываться, не рвать себе сердце!
Если б можно было...

Рикардо усмехнулся неприятно и направился в сторону Кикки — и Бьянки.
Джузеппе Бьянки сидел на траве под оливковыми деревьями и что-то рисовал в записной книжке. Рикардо подошел и встал у него за спиной. Под быстрыми росчерками карандаша рождалось юное смеющееся лицо, кудри, ворот взрослого платья. В этом наброске Рикардо почудилась девушка, в которую Кикка превратится однажды.
— Вы хорошо рисуете.
Бьянки мельком оглянулся на него.
— Баловался когда-то по молодости, — сказал он. — В университете рисовал, игрался в художника. Давно это было.
Рикардо смотрел на него и молчал.
— Нам нужно поговорить, — наконец сказал Рикардо.
— Сейчас?
— Да.
Бьянки захлопнул записную книжку с заложенным в нее карандашом, поднялся и взглянул вопросительно в лицо Рикардо.
— Пойдем, — сказал Рикардо сухо и отвернулся.

Они отошли к дому, завернули за угол. Между хозяйственными постройками Рикардо остановился.
Рикардо обернулся к Бьянки и ударил обеими руками — в челюсть и под дых. Тот не закрылся, не увернулся, принял удар всем телом. И отлетел назад, на голую землю, утоптанную множеством ежедневно ходивших здесь ног.
Рикардо в одно биение сердца подскочил к нему, наклонился, ухватил за рубаху у самого горла.
— Томазо, — прошептал Рикардо, склонившись к уху Бьянки, почти коснувшись его губами. — Томазо, сукин ты сын. То-ма-зо.
— Я не понимаю.
— Значит, сдохнешь непонимающим, — продолжал Рикардо все тем же яростным шепотом.
Он чувствовал дыхание Бьянки на своей щеке. Чувствовал запах его тела.
Бьянки уперся рукой ему в грудь.
— Подождите. Что произошло с Томазо?
— Они стоят за нападением на Вонголу.
— Вы уверены?
— Да, — сказал Рикардо и отпустил его.
Поднялся, отряхнул ладони.
Бьянки сел, устало потер лицо. Спросил, не поднимая головы:
— Вы решили, что я имею к этому какое-то отношение?
Рикардо молчал.
— Я не обратился бы к синьору Томазо с подобной просьбой, — сказал Бьянки. — Думаю, вы это понимаете.
— Но что-то вы о нем знаете. Что-то серьезное.
— То, что я знаю, это мое дело и его, но уж никак не ваше. Хотите меня убить, убивайте. Вы спасли мне жизнь, и она теперь принадлежит вам.
Он все-таки взглянул на Рикардо — снизу вверх, серьезным, светлым взглядом. Рикардо сплюнул ему под ноги и ушел.

Рикардо пил в своем кабинете, стоя у окна. Пил, словно пьяница, заливающий очередное "горе", — стакан за стаканом, почти не хмелея.
Он ненавидел себя.
За вспышку, за то, что это имело для него значение, за свою слабость к этому человеку.
Часа через два он спустился вниз.
Кикка сообщила ему, что "синьор Пеппе" взял Воронка и куда-то уехал.
— Умчался как ветер, — сказала она. — А мы пойдем обедать, Дино?
И он пошел обедать, чувствуя странное облегчение. По крайней мере, теперь Бьянки был далеко и мог избежать его неуемной ярости.
Не смотря ни на что Рикардо не хотел его убивать.

---

1940 год

Пятилетний Тимотео слышал выстрел и громкие голоса, раздававшиеся внизу. Он лежал, завернувшись в плед, и боялся – о, как он боялся! Наконец пришла мама и погладила его по волосам, словно совсем маленького. Тимотео мотнул головой.
— А что там, мама? – спросил он, осмелев.
— Ничего, Тимоццо, все уже закончилось. Спи.
— Ты обещала мне рассказать…
Она села рядом, и Тимотео прижался к ее теплому боку.
— Про Второе поколение? Нам очень мало о них известно. Секондо был у власти не так уж и долго, но он изменил Вонголу.
— Испортил? – спросил Тимотео сонно.
— Нет, Тимоццо. Он хотел, чтобы Вонгола была сильной.
— Но он же все равно умер? Он был слабым?
— Все умирают, милый, — сказала мама.
Голос у нее был такой грустный, что Тимотео немедленно вспомнил про недавний выстрел, про похороны дедушки, случившиеся месяц назад, и про то, что папа сейчас где-то там, в ночи.
— Его убил Третий?
— Нет, милый. Мы не знаем точно, кто убил Рикардо и его Хранителей. Тогда было сложное время, — она замолчала, потом сказала вполголоса: — Впрочем, оно и теперь сложное. Рикардо погиб во время восстания против короля. Но сохранились кое-какие свидетельства… Возможно, Рикардо и его Хранителей убила семья Томазо. Ну зачем тебе это все? Спи.
Она поцеловала его в лоб, погасила лампу и снова ушла.
Тимотео лежал без сна, прислушиваясь к тишине: вдруг снова раздадутся выстрелы.

---

1818 год

Бьянки вернулся к ночи.
Рикардо, уединившийся в кабинете с бутылкой, даже головы не повернул, услышав знакомые легкие шаги. Он узнавал этого человека по походке, по тому, как скрипнула открывшаяся дверь, по тишине, по звуку едва слышного дыхания.
Нет ничего хуже подобной одержимости. Но убивать его Рикардо все еще не хотел. Приходилось терпеть.

— Это и впрямь Томазо, — сказал Бьянки.
Он упал в кресло. Подпер щеку рукой и взглянул на Рикардо.
— Есть еще кое-что, — продолжал Бьянки. — Дядя Стефано рассказал мне, что к ним обратился посланец короля.
— Короля? Фердинанда?
— У нас есть другой король?
— Что ему было нужно?
— Фердинанд хочет подмять под себя людей с Пламенем. Проще всего это сделать, если взять за глотку мафиозные семьи, у которых уже собраны целые маленькие армии подобных людей, есть структура, иерархия. Зацепи главу семьи, и все его подчиненные будут служить тебе.
— И что же, Томазо "зацепили"?
— Не без того, — сказал Бьянки задумчиво. — Он хочет восстановить репутацию своей семьи. И уберечь детей. Младший сын его погиб очень давно, но у него еще трое. И пятеро внуков. Да и не те у него силы, чтобы противиться королю.
— Похоже, вы считаете, что кто-то обязательно воспротивится, — сказал Рикардо, отставив подальше бокал.
— Джотто Вонгола. Разве нет? Возможно, Козарт Шимон. Насколько я понимаю, обычно он смотрит в рот Вонголе.
— Возможно.
— Грядет война между государством и мафией. И я не уверен, что вы победите в этой войне.
Рикардо медленно водил пальцем по краю бокала. Ему снова хотелось выпить.
— А вы, — спросил он, — на чьей стороне вы будете в этой войне?
— На вашей, пожалуй.
— И чем же это вызвано? Только не говорите снова, что я спас вам жизнь.
— Хорошо. Тогда я скажу, что у меня нет причин любить короля. Объединив Сицилийское и Неаполитанское королевства, он только отбросил нас назад. Он отменил конституцию, которую сам же и ввел, теперь он хочет иметь дело с преступниками.
— Поэтому вместо него с преступниками будете иметь дело вы?
— Я ведь не король, — сказал Бьянки с легкой улыбкой.
— Он не первый и не последний из монархов, делающих ставку на Пламя. Спросите Алауди, он многое может об этом порассказать.
— Алауди... Алауди имел дело с небесниками. Фердинанда Бубона с Наполеоном Бонапартом или Йоахимом Мюратом нечего даже сравнивать, не того масштаба он человек. У Фердинанда нет Пламени. Зато внезапно прорезались амбиции, и это очень опасно для Сицилии.
— Хотите выпить? — спросил вдруг Рикардо. — Надеюсь, вы понимаете, что если я вам верю, это не значит, что поверит Джотто.
— Мне не нужна его вера.
— Нужна, если хотите жить.
Бьянки странно повел головой, рассмеялся коротко.
Рикардо не выдержал, ухмыльнулся тоже. Плеснул себе еще вина. Потом подумал, принес еще один бокал, налил Бьянки.
Провел пальцем по его запястью, передавая бокал.
Бог весть, заметил ли Бьянки и понял ли. Он взял бокал и поставил на подлокотник.
— Пейте, — сказал Рикардо. — Пейте, Джузеппе. На какое-то время я поверил, что могу убить вас. Выпьем за то, что не убил.
— Хорошо. Как скажете.
— Вот именно. Как скажу. Пейте.

Вечер был тихий. За окном уже давно воцарилась почти ночная бархатистая мгла, и летние крупные звезды смотрели на землю с небес.
Волосы Бьянки золотились в свете свечей. Рикардо только сейчас почувствовал хмель, но, казалось, захмелел он не от вина.
Короткие волосы, по которым так и хочется пройтись ладонью. Светлые глаза под сенью пшеничных ресниц.
Проклятье.

Рикардо закрыл глаза. А когда открыл, никого рядом не было, и свечи погасли. Только за окном — в раме из темноты — мерцали звезды.
Потом тихие шаги приблизились к нему, и прохладные шершавые ладони коснулись его кожи.
Рикардо вздрогнул.
— Пойдемте, — тихо сказал Бьянки. — Вам нужно лечь. Я отведу вас в спальню.
— Оставьте, — сказал Рикардо. — Я могу провести ночь в кресле. Оставьте, Джузеппе, вы не обязаны это делать.
Бьянки хмыкнул в темноте. Перекинул его руку через свое плечо, обнял поперек туловища.
Рикардо пьяно засмеялся и склонил голову ему на плечо. Нашел губами шею.
Плевать. Пусть он спишет это на опьянение, на затмение рассудка. На что угодно.
Плевать.
Бьянки не отстранился. Помог Рикардо подняться и повел из кабинета, будто не замечая, что его целуют едва ли не взасос.
Рикардо почти висел на нем. Этот запах, тепло его тела — все пьянило почище вина.

Они прошли темными коридорами. Скрипнула дверь, кровать ударила Рикардо под колени, и он повалился на спину. Зашарил в темноте руками.
— Не уходи. Пеппе, слышишь? Не уходи.
— Я здесь, — сказал Бьянки из темноты.
Рикардо поймал его за руку.
— Не уходи.
— Вам нужно поспать.
— Тебе.
— Хорошо. Тебе нужно поспать.
— Дино, — пробормотал Рикардо уже в полудреме.
— Тебе нужно поспать, Дино, — сказал Бьянки ему на ухо. — Спи.
Рикардо стиснул его руку, повернулся на бок и действительно заснул.

---

1815 год

Алауди снова появился в жизни Наккла в ноябре того же года.
Неаполь успел вернуться под власть короля Фердинанда, Наполеон потерпел крах, и Йоахим Мюрат был расстрелян. Карта Европы в очередной раз изменилась.
И однажды хмурым ноябрьским днем, когда зимние циклоны уже заводили над островом свою круговерть, Наккл, возвращаясь домой, обнаружил гостя у своих дверей.
В сером рединготе и дорожном плаще, с непокрытой головой, Алауди смотрел на него без тени улыбки. Бледное, усталое лицо было холодно, словно у мертвеца, положенного в гроб.
— Вы! — сказал Наккл, протягивая ему сразу обе руки. — Я рад вас видеть в добром здравии. Пойдемте же, идемте в дом.

Наккл велел Нанни сварить кофе. Налил Алауди коньяку, усадил его в кресло. Тот принимал заботу с равнодушием человека, перенесшего тяжелую болезнь или иным способом побывавшего на грани смерти.
— Все ли у вас в порядке? — спросил Наккл тихо.
— Да. Вполне. Однако мне нужно...
Алауди вдруг замолчал.
Наккл придвинул кресло и сел напротив, снова взял его руки в свои.
— Я не расспрашиваю вас ни о чем, — сказал Наккл. — Но вы ведь знаете, что можете мне доверять.
— У меня нет никаких секретов, — сказал Алауди ровно. — Больше нет.
— Но что-то произошло?
— Ничего такого, о чем бы вы уже не знали. Неаполь снова во власти Фердинанда Бурбона, Его Величество король Йоахим мертв. Все это вам известно и без меня.
— Вы выглядите так, словно ваша жизнь рухнула.
— В некотором смысле, — сказал Алауди, — так и есть. Я снял номер в гостинице. Собираюсь прожить какое-то время в Палермо.
— Вам опасно возвращаться в Неаполь? — спросил Наккл, устав подыскивать слова.
Как спрашивать о таком обиняками, он не знал.
— Отнюдь, — сказал Алауди. — Меня мало кто знает в лицо.
— Больше по этому прозвищу? Вы сказали о себе больше, чем я мог представить, когда назвались жаворонком.
Алауди улыбнулся.
— Я знал, что могу вам верить.
— Вы ведь впервые меня видели, — вырвалось у Наккла.
— Что ж, я увидел священника, использующего Пламя, этого было довольно. Теперь я знаю о вас намного больше. Знать — это моя работа, если вы понимаете, о чем я.
— Да, теперь понимаю. Джи пересказал мне те слухи, что ходят про человека по имени Жаворонок из Неаполя. А что же узнали обо мне? Вы мне расскажете?
— Узнал, почему вы стали священником. И кое-что узнал о ваших друзьях — и целях, которые они преследуют. Однажды я попрошу вас устроить мне встречу с Джотто Вонголой.
Этого Наккл никак не ожидал.
Он и представить не мог, для чего бывшему начальнику тайной полиции Неаполитанского королевства, наполовину шпиону, наполовину цензору, бонапартисту, впавшему в немилость у Мюрата задолго до гибели последнего, встречаться с одним из боссов сицилийских виджеланте.
Если бы это было хотя бы пару лет назад, Наккл бы решил, что Мюрат хочет постепенно расширить свое влияние и на Сицилию, раз уж Мюрату не удалось взять ее силой. Но теперь Мюрат был мертв, Наполеон в ссылке, а сам Алауди, похоже, не считал, что пригодится в своем старом амплуа королю Фердинанду.
Так зачем же ему говорить с Джотто?

— Я познакомлю вас, если вы этого хотите, — сказал Наккл. — Однако я хотел бы услышать от вас, что вы не желаете причинять ему вред. Я поверю вашему слову.
— И я вам его даю.

Они помолчали.
Нанни наконец принес кофе и канноли. Алауди взял одну трубочку и положил на блюдце, но так больше не притронулся ни к ней, ни к кофе.

— Значит, вы знаете о Пламени, — сказал Наккл.
— Многие о нем знают. Однако же я впервые вижу священника, который не считает Пламя даром Сатаны.
— Мое Пламя помогает мне лечить, вряд ли подобное может исходить от Сатаны.
— Вы и впрямь веруете, — сказал Алауди без тени насмешки.
— Я священник. А вы, похоже, веруете не так уж истово.
— Я верю в Просвещение. Не в Бога.
— Вы видели мое Пламя, значит, у вас оно тоже есть, — сказал Наккл.
— Я этого и не отрицал.
Наккл не стал спрашивать, какое у него Пламя. В прозрачных серых глазах Алауди он видел свою противоположность, и Наккла это завораживало.
Облако или Дождь, это казалось очевидным.

— Зачем вам Джотто?
— Скажем так, я утратил свое Небо. И свою цель. Сейчас я ищу новую цель.
О новом Небе он ничего не сказал, но казалось, именно это он и имел в виду.

Наккл не знал, как выразить Алауди всю степень своего сочувствия. Потерять свое Небо — совсем не то, что потерять короля или должность.
Однако холодноватый спокойный взгляд Алауди не оставлял возможности для сочувственных речей.

Наккл лишь коснулся его руки. И ему показалось, что глаза Алауди на миг потеплели.

---

1818 год

Джотто смотрел в огонь. Алауди, сидевший в кресле у окна, молчал. Он вообще был удивительно ненавязчивым человеком. И так легко — очень легко — было забыть о том, насколько на самом деле он опасен.

Отчего-то Джотто был рад, что рядом с ним не Джи, давний его друг, и не Асари Угецу, а этот все еще почти чужой, так мало понятный и бесконечно опасный человек.
— Если Рикардо все-таки решит предать меня, — сказал Джотто тихо, будто бы самому себе, — смогу ли я с ним справиться?
— Возможно. Но захочешь ли ты с ним справляться? Он твой родственник.
— Я всегда уважал его, но никогда не испытывал к нему любви. Может быть, в этом и заключается моя вина перед ним.
— Но ты уверен, что он тебя предаст?
— Да, — обронил Джотто.
— Я никогда не сомневался в интуиции Неба.
Холодноватые эти слова заставили Джотто на миг прикрыть глаза. Он чувствовал себя так, словно он предавал, а не его предавали.

— Что ты думаешь о Томазо? – спросил Джотто после некоторого молчания.
— Полагаю, Стефано Томазо не сам решил, что ему по плечу бороться с Вонголой. Кто-то стоит за этим решением.
— Кто же? — спросил Джотто без тени интереса.
Он чувствовал, что Томазо, кто бы за ними не стоял, не представляют угрозы для него и его Хранителей, для его Вонголы.
Быть может, для Рикардо, но не для него.
Неожиданно Джотто сам поразился этой мысли. Он что же — уже сдался? Решил уступить Вонголу Рикардо?
Что за нелепость?
Но в сердце своем он видел Томазо не своим врагом, как и Вонголу уже не своей Вонголой. И это не пугало его — и уже не разрывало ему душу. Он знал, что так будет. А есть ли смысл бояться того, что неминуемо?

— Из того, что происходит в Неаполе, я могу сделать определенные выводы, — сказал Алауди. — На континенте король Фердинанд пытается подчинить себе все службы, что создавались при Его Величестве Йоахиме.
— То, что от них осталось?
— Да, но осталось немало. Ему потребовалось время, чтобы докопаться до сути, но он все-таки понял, как отличается государственное устройство там, где его формировали под короля-Небо, от того, что есть у него самого. И он хочет, чтобы у него было так же.
— Не вижу, какое это может иметь отношение к Томазо.
— Так он действовал в Неаполе. Фердинанд. Он даровал помилование тем из каморры, кто согласился шпионить на корону.
— А твоя сеть?
— Моя сеть не станет на него работать.
— Неудивительно, что за твою голову назначена такая награда.
— Однажды и за твою голову ее назначат, — сказал Алауди. — Однажды ты разозлишь власти достаточно сильно.
— Об этом я не беспокоюсь, — ответил Джотто. — Значит, он получил расположение кланов каморры? Я ничего об этом не слышал.
— Это не то, о чем кричат на каждом углу.
— Выходит, тебе давно об этом известно?
— Да, — сказал Алауди просто.
— Но ты молчал.
— Я никогда не думал, что для тебя имеют хоть какое-то значение дела на континенте.
Что ж, это было справедливо. Но Джотто отчего-то почувствовал себя уязвленным.
До чего люди порой бывают смешны и мелочны, и он сам не исключение!
— Ты думаешь, что теперь он решил опробовать на Сицилии схему, отработанную в Неаполе? – спросил он.
— Да. Король или тот, кто ему советует, явно раньше не думал о мафии с такой точки зрения. Раньше власти видели в Вонголе и подобной ей семьях только помеху, преступников.
— А теперь?
— А теперь они увидели ресурс, — сказал Алауди. — Людей, которые обладают определенными способностями и могут сражаться лучше, чем обычные бойцы.
— Мы им не ресурс, — сказал Джотто с неожиданной яростью.
— Именно поэтому никто не обратился с подобным предложением к тебе.
— Думаешь, они знают о нас так много?
— Они знают достаточно, уж поверь.
— Откуда?
— Оттуда, что ты стал очень заметен в последние годы. Вонгола стала очень заметна. Ты думаешь, судья Джузеппе Бьянки появился в Палермо просто так? Его прислали специально. Он славился своей неподкупностью. Его прислали в Палермо, чтобы провести судебные процессы над теми семьями, которые в итоге окажутся неугодны королю.
— Так Бьянки в этом все-таки замешан, — сказал Джотто.
— Твоя гиперинтуиция говорит тебе об этом? Если так, то я удивлен. Бьянки не такой человек. Он честен. Он знал только, что должен судить преступников. Честных людей легко использовать, ты ведь понимаешь.
— Я понимаю, но он меня тревожит.
— Так же, как Рикардо?
— Не совсем, но... — Джотто покачал головой. — Я сам не знаю. Я чувствую лишь, что его судьба связана с судьбой Вонголы, и мне это не нравится.
— Он будет Дождем Рикардо, даже мне это очевидно.
— Рикардо не глава семьи, ему не нужны Хранители.
— Но они у него есть. Не помню, чтоб ты возражал против присутствия в его жизни маленькой Федерики, или Пьетро ди Козимо, или Сальваторо Дианы.
— Это его жизнь, как я мог возражать.
— Однако Джузеппе Бьянки тревожит тебя сильнее, чем все они?
— Мне кое-что о нем рассказали.
— Что именно?
— В юности он был дружен с Томазо. Именно Стефано Томазо учил его использовать Пламя. Ты не знал об этом?
— Никогда не интересовался. Но это возможно.
— И ты все еще считаешь, что он не связан с этим нападением?
— Более чем. Такой он уж он человек, он не умеет лукавить. Он будет честен даже в ущерб себе. — Алауди помолчал. — Если ты позволишь дать тебе совет...
— Да?
— Никто не сможет одолеть тебя, твое Пламя, твою семью, — Алауди поднялся со своего места и подошел к Джотто, склонился над ним, сжал его плечо. — Никто, пока ты сам не позволишь этому случиться. Я думаю, что главный твой враг — это ты сам. Прости, что говорю тебе это.
— Тебе не за что просить прощения, — сказал Джотто.
— Думаю, есть. Но кто-то должен был это сказать.

Алауди ушел, а Джотто все сидел, смотрел на свечи, и пламя их отчего-то расплывалось.

---

Когда Рикардо проснулся — злой и угрюмый, с похмельной головой — Бьянки все еще был рядом. Дремал на стуле возле кровати.
С трудом повернув гудящую голову, Рикардо прижался щекой к подушке и стал смотреть на него.

Мгновения эти длились, и длились, и длились, растягиваясь в вечность.
У Рикардо слезились глаза, а во рту было суше, чем в африканской пустыне. И призрачный молот бил по его голове, словно по наковальне.
И все же Рикардо чувствовал себя по-детски счастливым, пока лежал вот так и просто смотрел.
— Вы провели здесь всю ночь? — сказал он наконец.
Золотистые ресницы дрогнули. Бьянки открыл глаза.
— Я вас разбудил? — спросил Рикардо.
— Вчера мы были на "ты", — сказал Бьянки с легкой улыбкой.
— Правда?
— Но мы можем снова перейти на "вы", если вы этого хотите.
— Нет, — сказал Рикардо, — не хочу. Боюсь, я много выпил вчера. Если я позволил себе что-то лишнее...
— Нет, — сказал Бьянки, — ничего.
Рикардо мягко усмехнулся. С трудом он подавил желание поцеловать его пальцы или хотя бы прижаться к ним щекой.
В следующий миг он, наверное, не удержался бы, но во дворе раздался шум и крики, и Бьянки выдернулся у него наконец свою руку и пошел к окну.
Рикардо приподнял многострадальную свою голову.
— Что там?
И тут же его резануло предчувствием. Он вскочил, забыв о похмелье.
— Федерика! Пеппе, позаботься о Федерике. Я иду вниз.
— Нет, я иду вниз. Разыщите девочку. Не спорьте со мной!

Рикардо и не спорил. Он рванулся прочь из комнаты, даже не обувшись, растрепанный, в распахнутой на груди рубашке.
Поднять слуг — тех, кто еще ничего не слышал, послать Тото за Федерикой — много времени это не заняло. Наконец он вылетел во двор — туда, где уже шел бой, и Бьянки сражался Пламенем и сталью.
Рикардо впервые видел его в настоящем бою.

Пламя Дождя сковывало все вокруг, и Бьянки танцевал в кольце нападавших, оттянув на себя большую их часть.
Работники, прибежавшие из лимонной рощи, сражались кто чем. Все они были людьми бывалыми, умели отбиться от простых разбойников, но против подобных противников им было не выстоять.

Вспышки чужого Пламени расцветили утро — словно праздничный фейерверк. Рикардо с порога влился в эту круговерть, швырнул сгусток Пламени в одного, впечатал в стену другого.
И в развороте краем глаза увидел, как трансформируются мечи Бьянки. Правый превратился в подобие огромной широкой сабли с сильно изогнутым лезвием, левый стал карделасом с узором на клинке. Причудливые гарды с большими шестеренками и странными механизмами, длинные рукояти — такое оружие не могло существовать в реальном мире.
Бьянки соединил рукояти своих мечей, превращая их уже в совсем невиданное, почти трехметровое оружие. Оба клинка полыхнули алым. Бьянки резко развернул свое оружие, и полоса алого пламени сорвалась с клинков, срезая все на своем пути. За ней следом полетела другая. А потом еще и еще.

Сколько ни думай о нем, как о Дожде, все же наполовину он — Ураган. И разрушительный характер этого Пламени он демонстрировал в бою в полной мере.

Сражаться нападавшие умели. Рикардо невольно позавидовал их выучке: немногие из его собственных людей смогли бы драться на таком уровне, про людей Джотто нечего и говорить. Хранители Джотто выстояли бы в этой схватке, а больше, пожалуй, никто.
И это бесило Рикардо даже больше, чем сам факт нападения.

Алые всполохи вдруг погасли. Рикардо оглянулся и увидел — мечи, вновь ставшие обычными, раскинутые руки, кровь на белой рубашке, запрокинутое лицо.

Рикардо не помнил, как убивал оставшихся ему противников, как нес Бьянки в дом. Федерика испуганно вскрикнула, когда он распахнул дверь в ее комнату.
Но крови она не испугалась.

---

Три года они были знакомы, но до сих пор Наккл так и не узнал настоящего имени Алауди. Никто не знал. Казалось, имена — это то, чему сам Алауди не придавал никакого значения.
Он представлялся то итальянцем, то французом, мог говорить с десятком разных акцентов, и большинству знакомых казался человеком без прошлого, призраком, не привязанным к грешной земле ни именем, ни биографией.
Но все же прошлое у него было, как наверняка было и имя.

О его прошлом — по крайней мере, о тех нескольких годах, что он провел в Неаполе, — они кое-что знали, но все это знание было сродни ряби на воде. Слухи, сплетни, страшные истории о тайной неаполитанской полиции, прижавшей каморру, контролировавшей газеты, арестовывавшей несогласных. Они даже не знали, был ли их Алауди тем самым Жаворонком, или просто позаимствовал звучное прозвище у самого таинственного из бывших чиновников Неаполитанского королевства.
Он, несомненно, был связан с Неаполем, жил там какое-то время, и у него имелись там доверенные люди, от которых он узнавал обо всем, что делалось в континентальной части новоявленного Королевства обоих Сицилий. Но был ли он тем самым Жаворонком...
Джи считал, что нет. Асари всегда соглашался с Джи. Лампо боялся Алауди до дрожи и был заранее готов поверить в любые ужасы о нем. Спейд не сомневался в том, что Алауди и есть Неаполитанский Жаворонок. Казалось, Спейду известно об Алауди нечто такое, о чем другие и понятия не имели, но он хранил свое знание так же ревностно, как Наккл хранил свое. Что об Алауди думал Джотто, никто не знал.
Наккл же...
Наккл помнил бледное лицо и прозрачный взгляд — ломкий, словно ледок на лужах где-нибудь в горах особенно холодной зимой. Помнил слова "я утратил свое Небо", произнесенные безразличным мертвым голосом.
Минул без малого месяц с того дня, когда в Неаполе расстреляли Йоахима Мюрата, и вот Алауди появился в его доме — опустошенный, потерявший цель в жизни.
Я утратил свое Небо...

В те годы Наккла поразила сама эта мысль о том, что Небо можно потерять, а ведь все они были не бессмертны. Тогда он пытался и не мог вообразить, что будет, если Джотто умрет раньше, чем они, его Хранители. Какая безмерная пустота обрушится на них, когда они перестанут дополнять единое целое и сделаются просто людьми с Пламенем разного вида. Людьми, у которых больше нет ничего общего.
Тогда его эта мысль ужаснула.
Теперь, когда потеря Неба из пока несуществующей и почти непредставимой угрозы превратилась во вполне вероятное будущее, Наккл уже не боялся. Потребовалась смерть Елены, чтобы понять, что Небо можно потерять самыми разными способами.
Джотто был жив и здоров, он все еще был рядом, но они теряли его — так же неизбежно и неотвратимо, как если бы он был уже в могиле.

"Я утратил свое Небо".
Наккл так никому об этом и не рассказал.
Не то чтобы это было тайной. Алауди явно был бонапартистом и о любимом генерале Наполеона всегда отзывался с огромным уважением. Впрочем, Йоахима Мюрата любили многие, он был храбрецом и умел воодушевлять войска. Многие были опечалены его смертью.
И рассказав о том, что Алауди был одним из этих многих, Наккл вряд ли совершил бы нечто недостойное. Но все же...
Все же...
Та бледность, ледяные руки, помертвевший взгляд — все это было только для Наккла, для него одного. Он не смел говорить с кем-то о том, в каком состоянии являлся к нему Алауди после расстрела Мюрата. Не потому не смел, что видел в этом предательство доверившегося, а потому, что есть на свете такие происшествия, которые остаются только в памяти и сердце, не встречаясь с устами.
Объяснить то, что Наккл увидел и почувствовал в тот день, было попросту невозможно.

И он видел это до сих пор.
Алауди, холодный, резкий, порой беспощадно жестокий, тот самый Алауди, который до сих пор имел сеть осведомителей по всему Королевству обеих Сицилий и влиял на события по обе стороны Тиренского моря, в сердце своем он казался Накклу хрупким, словно перекаленное стекло.
Скольких чутких добросердечных людей знал Наккл, а самым уязвимым из всех ему казался безжалостный, неэмоциональный Алауди.
Бог весть почему.

Алауди отчего-то предпочитал его общество любому другому. За последние три года у них вошло в привычку обедать вместе дважды в неделю.
Не то чтобы у них находилось много тем для застольных бесед, но помолчать с Алауди всегда было приятно. И Наккл молчал о своих прихожанах, об их горестях и радостях, о мелких происшествиях, обо всем, что составляло его каждодневную жизнь. Алауди, в свою очередь, молчал о делах на континенте, о поисках новой цели, о том, стал ли Джотто настоящим Небом для него. Молчал о том, надолго ли его путь пересекся с путями Вонголы.

Джотто говорил, что люди с Пламенем Облака все такие. Что Алауди никогда по-настоящему не станет частью Вонголы, и дело не в его нежелании, а в свойствах его натуры.
Однако Наккл, каждый вторник и пятницу сидя напротив Алауди за обеденным столом, думал, что Алауди искал в Вонголе то, чего в ней никогда, пожалуй, не было. И сам Алауди наверняка уже это понял.
И теперь он или покинет Вонголу, или попытается переделать ее под себя.

Чего он искал?
Чего он мог искать, потеряв своего короля и свою работу? Силу. Решимость. Кого-то, кто готов изменять мир.
Вряд ли он искал тихую гавань.
Но что он нашел в Джотто? Силу — это несомненно. Силу, равной которой не было во всей Европе.
А вот решимость Джотто наверняка не произвела на Алауди особого впечатления. Джотто был человеком мягким, Алауди таких не слишком ценил.

Наккл смотрел, как худые пальцы Алауди управляются с ножом и вилкой — с врожденным изяществом человека высокородного. Смотрел, как опускаются бесцветные ресницы, как двигаются тонко очерченные губы.
Слушал голос, менявший акценты, как люди меняют одежду.
Наккл и сам не понимал, отчего этот человек сделался ему так дорог — дороже старых друзей, дороже веры, дороже всего.

---

Порой казалось, что Федерика способна воскрешать даже мертвых. Но все же ей пришлось потрудиться над Джузеппе Бьянки в этот раз, и даже сутки спустя он так и не пришел в себя.

Рикардо тихо вошел в комнату, где тот лежал — словно спящая красавица из сказки, записанной графом Джамбаттистой Базиле два века назад и изданной в городе, который так много значил для Алауди.
Старая, старая сказка. И словно король из этой сказки, Рикардо не смог просто смотреть на спящего.
Рикардо устал смотреть.

Он лег рядом с Бьянки, прижался всем телом, коснулся губами влажной, горячей кожи.
Чувствовал, как тот дышит, как тихо и мерно вздымается и опадает его грудь.
От Бьянки пахло потом и кровью, пахло болезнью. Рикардо прошелся языком по его щеке, пробуя испарину на вкус. Приобнял горячее тело, навалился на него. Облизал сухие спекшиеся губы Бьянки.
Прошептал на ухо:
— Ты убьешь меня, если очнешься. Я знаю, Пеппе. Я знаю, поверь. Но я не могу больше...
Одной рукой он расстегивал пуговицы на кальсонах Бьянки, второй пытался справиться со своими штанами. Возбуждение накатило, словно морской прилив — неудержимо и так естественно, словно и не могло быть иначе.
Он спустил кальсоны Бьянки до колен, задрал на нем рубаху. Прижался животом к животу, кожей к коже, сунул руку ему между ног.
Бьянки задышал чаще, но глаз он не открывал. Не просыпался. Словно девица в той сказке, усыпленная проклятьем. Король возлег с ней, но она не проснулась. Король ложился с ней снова и снова, и она понесла от него, не просыпаясь, и, не просыпаясь, родила.
Рикардо ласкал его, гладил, и казалось, что жар его тела — это не только признак недомогания. Казалось...
Рикардо сдернул с него кальсоны и, перевернув Бьянки на бок, прижался возбужденным членом к его поджарым ягодицам. Рикардо ласкал его член, целовал его шею. Своим членом он пристроился меж ягодиц Бьянки.
Какую-то толику разума Рикардо еще сохранял. Воспользоваться чужим телом — да, но он не желал причинять этому телу хоть какой-то ущерб.
Рикардо толкался в тесноту меж его ягодиц, дышал его запахом. Прижимался лбом к стриженому затылку, целовал, перебирал губами жесткие волосы.
Похоть, да. Пусть похоть.
Он кончил с приглушенным стоном и долго лежал, прижавшись к Бьянки. Размеренно дышал, остывая, приходя в себя.
Потом тихо поднялся, привел себя в порядок. Осторожно обтер Бьянки мокрым полотенцем, смывая следы своего преступления.

Сел рядом на кровати. В ладони его медленно расцвел огненный шар, и Рикардо долго смотрел в этот огонь — свой огонь, огонь своей души.

— Порядочный человек не смог бы теперь взглянуть мне в глаза, — хрипловато сказал Бьянки.
Перевернулся на спину. Он не казался ни возмущенным, ни хоть сколько-то разозленным. Смотрел спокойно, мягко улыбался.
Насколько Рикардо его знал, Бьянки обычно не был склонен к этой обманчивой мягкости.
Рикардо погасил пламя.
— Я не слишком порядочный человек, — сказал он. — И на вызов на дуэль я не отвечу.
Бьянки улыбнулся — на этот раз более искренне.
— Мне не нужна дуэль, чтобы кого-то убить. Если я захочу, я просто убью.
И впрямь...
— Я не хочу с вами драться, — сказал Рикардо.
— А чего вы хотели, действуя подобным образом? — ответил Бьянки с легким смешком. — Скомпрометировать меня достаточно, чтобы жениться на мне? Не хотите драться, правда?
— Не хочу, — повторил Рикардо.
Коснулся его руки. Бог знает зачем.
Взгляд Бьянки оставался все таким же спокойным. Ни возмущения, ни гнева.
— Я бы женился на вас, если б это было возможно, — сказал Рикардо, сам не понимая, шутит он или говорит всерьез.
— Не знал, что вас привлекают мужчины.
— Теперь знаете.
— Не надо было этого делать, — сказал Бьянки серьезно. — Не так.
— Я знаю, — ответил Рикардо.
Да и кто бы этого не знал, не понимал? Но порой ты просто не можешь удержаться и не натворить дел, не обрушить все в пропасть.
Порой разум просто перестает говорить, и вместо его голоса ты слышишь только глас своего безумия.
— Я старше вас на девять лет, — сказал Бьянки. — Я много где жил и много что видел.
— Полагаю, вы хотите сказать, что повидали и подлецов вроде меня.
Рикардо представления не имел, как разрешить эту ситуацию. Умирать он не собирался, убивать тоже, но что еще, кроме смерти, могло бы смыть такое оскорбление?
И с переходом на "ты" опять не сложилось.
— Я хочу сказать, что мужчины, предпочитающие мужское общество в постели, не такая уж и редкость. Я встречал таких и на западе, и на востоке.
— Вот как.
Рикардо чувствовал себя на редкость опустошенным.
— Вы могли бы просто поговорить со мной, — сказал Бьянки.
— Мог бы.
Бьянки вдруг улыбнулся на это его мрачное "мог бы", и Рикардо все-таки спросил о том, о чем спрашивать никак не стоило:
— Вы простите меня?
— Нет. И не забуду.
— Но вы все-таки разговариваете со мной.
— Думаю, вы этого заслуживаете. Я жив только благодаря вам.
— Судья всегда остается судьей, да? Вы всегда взвешиваете?
— Пожалуй.
— Что ж. Видно, мне стоит радоваться, что на этих ваших весах я все еще...
Рикардо замолчал.
Этот человек сводил его с ума. Просто лежал и смотрел серыми своими глазами, а Рикардо терял остатки здравомыслия.
— Я видел вас в бою, — начал он, наконец отведя взгляд.
— Я вас тоже. Хотите спросить, как я умудрился так бездарно подставиться?
Рикардо вдруг подумал, что за живой речью, спокойствием и иронией Бьянки явно прятал смущение и неловкость: вряд ли его каждый день домогались. И Рикардо стало легче от этой мысли. Он сказал:
— Нет, я хочу спросить, что такое вы сделали со своим оружием, и можете ли вы научить этому других?
— Насколько я вас знаю, оружием вы не пользуетесь.
— Я — нет, но мои друзья — да. Мне показалось, это намного увеличило силу удара.
— Так и есть. Трансформация оружия с помощью Пламени в бою дает ощутимые преимущества. Но думаю, Асари Угецу должен владеть этой техникой.
— Если и так, я об этом ничего не знаю. Это японская техника? За нее разглашение полагаются немыслимые кары?
Бьянки засмеялся.
— Может быть, но я не подряжался хранить эти тайны. Пусть их хранит Асари, если для него это значимо. Я научу — и вас, и кого захотите.
— Спасибо, — сказал Рикардо церемонно, словно никогда не стирал свое семя с кожи этого человека. — В нынешней ситуации любое новое знание и новое оружие будет для нас значимо.

Желание прикоснуться, взять за руку, снова почувствовать тепло его тела было почти непреодолимо. Рикардо чувствовал, что прощен, но чувствовал и то, что любое неверное слово или движение — и прощение уплывет от него, словно облачко по воле ветра.

Но все же Рикардо не удержался.
Осторожно накрыл пальцы Бьянки своей ладонью, и тот не отстранился, не возмутился, а едва заметно улыбнулся в ответ.

---

Солнечные лучи, пробивавшиеся в щели меж закрытых ставень, ложились яркими пятнами на паркетный пол, подсвечивали танцующую в воздухе пыль.
Джотто сидел в своем кабинете и уже с полчаса неподвижно смотрел — на пыль, на вощеный паркет, на кресло с алой обивкой, стоявшее в углу. Вчера в этом кресле сидел Рикардо.

Смерть Елены и известие о том, что Фердинанд Бурбон пытается прибрать к рукам сицилийскую мафию точно так же, как уже прибрал неаполитанскую каморру, сильно повлияли на Рикардо. Джотто и раньше знал о его политических взглядах: за последний десяток лет на Сицилии и в Европе произошло столько событий, что без политики нельзя было и шагу ступить, ею интересовались буквально все. Но теперь от слов Рикардо намеривался перейти к делу, и уже этого Джотто не мог допустить. Рикардо, внебрачный сын его тетки, подкинутый в приют вскоре после рождения, теперь оставался единственным родственником Джотто. И допустить, чтобы он ввязался в заговор против королевской власти и погиб...

Джотто не любил его, и эта нелюбовь тяжким грузом лежала на его совести. Тем более что Джотто знал: Рикардо к нему по-своему привязан — точно так же, как привязывался ко всем, о ком жизнь его вынуждала заботиться.
Вопреки своей нелюбви Джотто всегда старался относиться к нему как к брату — раз уж не выходило считать его другом.
И никак он не мог позволить брату погибнуть ради нелепой идеи и уж тем более не собирался гибнуть рядом с ним, влезать в самоубийственную авантюру и тащить за собой друзей.

— Я не стану лезть в политику! — кричал вчера Джотто. — Я создавал Вонголу не для этого!
— А для чего же тогда? Ты хотел, чтобы жизнь на Сицилии стала лучше, но в чем оно, это твое "лучше"? Кому ты помог, паре бедняков? Почему не помочь им всем? Сицилия способна кормить сама себя и продавать излишки другим странам. Зачем нам Бурбоны, зачем нам Неаполь? Почему мы не можем жить сами по себе?
— Я сказал, я не стану лезть в политику. Разговор на этом окончен.
— Он хочет подмять под себя всех людей с Пламенем. Если ты не собираешь идти против него, то что? Прогнешься?
— Мы и так его поданные.
— И ты готов пойти на службу к королю? Действовать по его указке? — Рикардо склонился над Джотто, взглянул ему прямо в лицо. — Король, этот самый король и его прихлебатели и породили всю ту несправедливость, с которой ты якобы борешься.
— Разве я не боролся? — сказал Джотто устало.
Глаза Рикардо полыхнули красным.
— Ну так борись дальше!

Это было вчера.
Сегодня ему предстояла совсем другая встреча, и, подперев щеку рукой, он почти видел, как Деймон Спейд заводит в конюшню и расседлывает своего жеребца, как взбегает по центральной лестнице, как идет по коридору. Шаги его легки и невесомы, взгляд непроницаем.
Из всех его хранителей Спейд единственный имел знатное происхождение. Он и, возможно, Алауди — было что-то в их жаворонке такое, позволявшее подозревать в нем аристократа.
Впрочем, Алауди менял маски с такой легкостью. Что, если его манеры и изысканная манера изъясняться — всего лишь очередная маска? С равной долей вероятности Алауди мог оказаться и неаполитанским князем, и сыном нищего французского крестьянина, и отпрыском шлюхи, выброшенным в канаву вскоре после рождения.
Со Спейдом дела обстояли иначе. Он тоже любил носить маски, однако происхождения своего не скрывал. Впрочем, настоящим своим именем он предпочитал не пользоваться.

Наконец, он вошел, тихий, бледный, с горделиво вскинутой головой. Креслу, в котором вчера сидел Рикардо, он предпочел стул с шелковой голубой обивкой. Спейд сел и взглянул Джотто в глаза, и Джотто отчего-то почувствовал страх.

— Я пришел попрощаться, — сказал Спейд.
— Ты уезжаешь?
— Полагаю, уехать нужно тебе. Ты ведь и сам это понимаешь. Тебе нужен отдых, дорогой мой друг, перерыв в череде бесконечных забот.
Холодный его взгляд, казалось, замораживал насмерть.
— Я тебя не понимаю, — сказал Джотто.
— Что толку от твоего знания языков, если ты не с кем на них не говоришь? Почему бы тебе не поехать на восток? Ты всегда хотел увидеть таинственный Китай и загадочную Японию, так поезжай, — ирония в его голосе звучала слишком явственно. — Поезжай. Нет смысла прозябать здесь.
— Прекрати нести этот бред. Я никуда не поеду, и ты об этом прекрасно знаешь.
— Я думаю, поедешь, — ответил Спейд.
Повисло молчание. Джотто под леденящим взглядом Деймона Спейда пытался прочитать происходящее, понять, что у Спейда на уме. Но гиперинтуиция говорила ему лишь о глубоком горе, в котором Спейд тонул, словно в океанической бездне. Ни планов, ни заговоров, ни даже ненависти — Джотто чувствовал в Спейде одно лишь горе.
Потеряв невесту, тот, казалось, потерял и способность испытывать нечто иное, кроме бесконечной душевной муки.

— Ты называешь Вонголу семьей, — сказал Спейд, — но это означает, что она принадлежит не только тебе. Каждый член семьи имеет право определять ее судьбу.
— Разве я говорил, что не имеете?
— Ты, твои решения, твоя мягкотелость стали причиной того, что произошло с Еленой! И такое не должно повториться!
Джотто опустил глаза.
— Я знаю, — сказал он, — знаю. И это не повторится.
— Слова, опять слова! Ты должен уехать, Джотто, — тон Деймона был ласковым. — Иначе я убью тебя.
Джотто смотрел в его глаза и видел там ад — ад, которому он был причиной.
— Я уеду, — сказал Джотто внезапно, — на этот счет можешь быть спокоен.

---

По нынешним временам лимонная роща в окрестностях Палермо была поистине золотым дном. В центральных провинциях жители даже не знали, что из себя представляют эти плоды, а из Палермо их везли огромными партиями в Лондон и Нью-Йорк, получая прибыль в сотню лир на каждые затраченные пятьдесят чентезимо.
Человек, владевший хотя бы одной лимонной рощей, мог считать себя состоятельным. Однако роща при вилле Борселино была не единственной во владении Рикардо Эспозито.
Рикардо был одним из тех удачливых и небоязливых людей, которые умудрялись делать деньги на всем. Его нынешнее состояние могло бы поспорить с богатствами знатнейших сицилийских родов. Сами упомянутые аристократы, пожалуй, отнеслись бы к этому факту как к неизбежному влиянию нынешнего пропитанного духом наживы, слишком суетного времени. Впрочем, ко всеобщему спокойствию, о размерах состояния Рикардо почти никто не знал.
Алауди порой сомневался, что знает даже Джотто Вонгола.

Алауди и Джузеппе Бьянки медленно шли меж лимонных деревьев и оросительных канав, по которым паровой насос без устали перекачивал воду.
Последний раз они так неспешно прогуливались бок о бок, когда им было лет по семнадцать, и в их распоряжении были набережные Парижа и бульвары Марселя.
Теперь один из них считался мертвецом, второй давно лишился имени и биографии, а девушка, в которую когда-то они оба были влюблены, и из-за которой дрались однажды на смешной полудетской дуэли, уже год как лежала в могиле.
Лимонные деревья шелестели на ветру, напоминая обоим, что прошлое минуло, и они теперь на Сицилии.
— Я никогда не думал, что ты способен присоединиться к Вонголе, — сказал Алауди по-французски.
— То же самое могу и о тебе сказать, — ответил ему Джузеппе на том же языке. — Когда я узнал, я...
— Удивился, — подсказал Алауди, не дожидаясь словца покрепче.
— Мягко говоря.
Легкий смешок Джузеппе до боли напомнил Алауди о старых временах. Неужели они оба были когда-то такими юными, такими глупыми?
Хотя нельзя сказать, что им обоим удалось очень поумнеть с тех пор, иначе их обоих здесь бы не было.
— Я несколько устал от государственной службы, — сказал Алауди.
— Я тоже, — ответил Джузеппе, — устал. И от службы, и от всего. Я так и не простил себе ее смерть.
Алауди глянул искоса на его бледное лицо.
— Я тоже тебе не простил.
Они замолчали.
Полуденный зной проникал под кроны деревьев, окутывал все тяжелой, давящей пеленой. Никого вокруг не было в этот слишком жаркий, почти невыносимый час.

Алауди задумчиво крутил на пальце наручники. Техника использования Пламени, которую Джузеппе откопал где-то на востоке и легкомысленно сделал достоянием Вонголы, позволяла сотворить из этих наручников оружие убийственной мощи. Алауди это нравилось.
Алауди много чем приходилось заниматься в жизни, но где-то внутри него до сих пор жил тот юнец, что мечтал о полицейской работе, о торжестве закона, о наказании преступников.
И в Джузеппе тоже скрывался мальчишка с подобными мечтами.
Любили они оба Амели де Лаланд, но поклонялись вовсе не ей, а Фемиде — слепой богине с тяжелым мечом, богине возмездия. И богиня благоволила им обоим — по крайней мере, какое-то время.

Наконец, они остановились. Переглянувшись, устроились под деревом, сели, прислонившись спинами к шершавому стволу. Плечи их соприкоснулись.
Алауди закрыл глаза, подставил лицо рассеянным солнечным лучам, проникавшим сквозь листву.
— Жозеф, — сказал он негромко, называя Джузеппе французским вариантом его имени.
— Да?
— Джотто тебе не доверяет.
— Ты не поверишь, но мне наплевать.
— Верю, — сказал Алауди, засмеявшись.
— Что ты нашел в нем?
— Возможность. Возможность, Жозеф. Он словно в перекрестье вероятностей, он способен изменить судьбу страны, хоть и не вполне понимает это. А что ты нашел в его кузене?
— Может быть, сердце, — сказал Джузеппе.
Алауди приоткрыл глаза и взглянул на него. Джузеппе сидел, откинув голову.
— Сердце, — сказал Алауди, — самое уязвимое твое место.
— Наверное.
— Что будешь делать?
— Он предложил мне кое-что.
— Руку и сердце?
— Очень смешно.
— Он любит мужчин. Особенно тех, которые похожи на тебя.
— Я знаю.
— Так что он тебе предложил?
— Восстание, — сказал Джузеппе.
Над их головами ветер шелестел листвой. Тени и проблески света метались по земле.
Ни единого звука не было слышно, лишь дуновение ветра и шелест листвы. Ни голосов, ни лая собак, ни ржания или стука копыт.
— Против Фердинанда? — спросил Алауди почти безразлично.
— Да.
— Он это серьезно?
— Думаю, да.
— Тогда я хочу быть в деле.
— Ты уверен? — спросил Джузеппе, повернувшись к нему. — Джотто вряд ли это одобрит.
— Он мне не начальник.
— Он твое Небо. Не отрицай. Такие вещи всегда заметны.
— Я привязался к нему, это так. Но я буду делать то, что сочту нужным. Это дело не касается Вонголы. Это личное.
— Только у тебя может быть личное к королям.
— Но ты ведь тоже ввязываешься в это.
— Ради Сицилии.
— Ты все еще идеалист.
— Друг мой, не я же мечтаю убить короля, чтобы отомстить за смерть другого короля.
— Ты считаешь это блажью?
— Нет, дружище, что ты. Что такое кровная месть, я понимаю слишком хорошо.
Они снова замолчали, все так же соприкасаясь плечами. Только ветер и шелест листвы, и ничего больше. Голоса умолкли.

Алауди не думал о мести все эти годы. Сказать по правде, он больше был склонен идти вперед, чем оглядываться назад. Да и не было в нем этой типично сицилийской склонности утешать кровью любую перенесенную боль.
Но все же в душе его тлела некая искра, и хватило пары слов о восстании против Бурбона, чтобы искра эта разгорелась в пламя.
Он знал, что Джотто его не поймет. И Наккл не поймет, а мнение остальных ему было неважно.

С каждым порывом ветра на них обрушивался терпкий густой лимонный запах. Неистовая жара, казалось, только усиливалась. Поистине, чтобы выживать на этом острове, нужно быть хотя бы отчасти саламандрой.
Алауди снова прикрыл глаза. До чего живым он вдруг себя почувствовал!
Чтобы понять, что спал, нужно сначала проснуться. Вот он и проснулся.
Ради мести проснуться не грех.

Ветер шелестел листвой. Запах лимонов — по нынешним временам запах денег и крови — омывал их, словно морской прибой.
Алауди вдруг усмехнулся. А все-таки Жозеф всегда умел втягивать его в неприятности.
Достаточно было пару слов обронить, и он уже в деле. Удивительный все же талант.

---

Оброненное Спейдом "в Японию" придало его мыслям определенное направление.
Джотто вдруг почувствовал, что на самом деле никакие невольничьи кандалы не приковывают его к этому острову, что на самом-то деле он свободен.
И — что было куда важнее его ощущения свободы — он мог оставить Вонголу в надежных руках.

Он переговорил с Асари еще утром. Теперь они ехали в молчании, а бесконечные безлесные холмы тянулись до самого горизонта, и пыльная дорога шла то вверх, то вниз.
Окрестности Палермо — с их лимонными и апельсиновыми рощами, гранатовыми деревьями, богатыми виллами — остались позади, а здесь царили тишина и пустота, лишь солнце беспощадно лило свой обжигающий свет с раскаленных синих небес, да кружил над дальними холмами орел. Строгие ряды виноградников сменялись каменными грядами и зарослями тамариска, а потом снова появлялись словно ниоткуда, и черные грозди темнели среди глянцевой листвы.

Джотто думал о Сицилии.
Говорят, тот не сицилиец, кто хотя бы раз в год не сядет, пригорюнившись, и не задумается о судьбе острова, о его безжалостности, о его непростой судьбе. Джотто сам ни раз смеялся над этим, над фатализмом сицилийцев, над их склонностью к мрачным размышлениям и вечным ожидаем худшего.
Но он сам был одним из них. Мальчишкой он решил, что силой и добрым словом можно добиться больше, чем одним только добрым словом. Как и все на Сицилии, он предпочитал решительные действия размышлениям.

Сицилия, Сицилия...
Дворцы и хижины, богатство и нищета, дворянство, крестьяне, бандиты, торговцы, безжалостная жара летом, когда солнце бьет по голове, словно молот по наковальне, и изматывающие ливни зимой, рай побережий и ад маленьких деревушек в центральной части острова. На этом острове все слишком, все чрезмерно, здесь нет полутонов, любой выбор здесь — как выбор между жизнью и смертью.
И Джотто выбрал.


После выбора им овладела черная тоска.
Вчера, проводив Спейда, он велел седлать недавно купленного жеребца и отправился на виллу Борселино. И солнце вчера точно так же лупило по земле, и небо было таким же бескрайним и синим. Апельсиновые и лимонные рощи, мимо которых он ехал, наполняли жаркий воздух одуряющими ароматами. Но вчера все вещи представали перед ним, повернувшись к нему обычно скрытой от посторонних глаз темной изнанкой. Он смотрел и видел всю кровь, которой омыты были права на владение этими рощами. Он видел тела, прикопанные среди камней. Он видел бедняков, умирающих с голоду, и богачей, сживаемых со свету конкурентами. Он видел так много, а сегодня думал, что на самом деле не видел ничего — лишь свою собственную печаль.

Библиотека на вилле Борселино была темной и полупустой. Рикардо никогда не жил здесь подолгу, да и любил ли он чтение — Джотто не знал. Ему казалось, что такой человек, как Рикардо, не станет тратить особо много времени на бесполезные умствования. Бухгалтерские книги ему куда важнее этих.
Однако вид ободранных пустых книжных полок отчего-то заставил сердце Джотто сжаться.
Старинный глобус, стоявший в углу, изображал мир еще без обеих Америк. Джотто остановился возле него, провел пальцем по медному ободу.
— Я уезжаю, — сказал Джотто. — Все кончено. Ты хотел быть боссом, теперь будешь.
Рикардо стоял, опершись руками о стол. На миг Джотто показалось, что глаза Рикардо вспыхнули алым.
— Боссом того, что осталось?
— Я не могу предложить тебе большего, — ответил Джотто.
— Мне и не нужны твои предложения, — сказал Рикардо тихо и яростно. — И твои подачки мне не нужны. Ты собираешься сдаться? Все бросить? Бросить свою семью?
Джотто подошел, придвинул кресло к столу и сел напротив него.
— Присядь, Рикардо. Пожалуйста. Неужели ты не видишь, что семьи больше нет? — ответил он так же тихо. — С тех пор, как умерла Елена, нашей семьи больше нет.
Ему показалось, ярость Рикардо неожиданно угасла. Почему? Что такого было в его словах?
Джотто не понимал.
Рикардо сел и неожиданно взял его руки в свои, и прикосновение это — ласковое и одновременно жесткое, ограничивающее — заставило Джотто вздрогнуть.
— Но это не так, — сказал Рикардо. — Вонгола все еще жива. Не смей от нее отрекаться.

Горячие руки его согревали, и Джотто поневоле снова почувствовал себя живым. Так долго — час за часом, день за днем — он считал себя мертвецом, всего лишь целью для властолюбия Рикардо, для мести Деймона, для королевских амбиций.
Но он все еще жил и дышал, и это было так странно. Насколько проще было бы умереть при нападении.
Насколько проще...

Он и сам не знал, что с ним, отчего ему не хочется жить, и все вокруг видятся врагами.
Гиперинтуиция порой лишь подводит, вредит. Он знал наперед, что покинет Сицилию, что Рикардо станет боссом Вонголы, что дальше семью ждут тяжелые времена, что братство их уже распалось. Но он не пытался сражаться с неизбежным. Отчего — он и сам не понимал.
Рикардо бы, наверное, не опустил рук, или Джотто в его припадке самоуничижения просто так казалось.

— Что бы ты ни думал, — все так же негромко продолжал Рикардо, — Деймон вовсе же не жаждет твоей смерти. И я не жажду.
— Я уезжаю не поэтому.
— Тогда объясни — почему.
— Ты не поймешь.
Усмешка Рикардо оказалась неожиданно мягкой, почти доброй.
— Полагаю, дело не в том, чего я не пойму, Джоттоццо. Ты, верно, сам не понимаешь, что с тобой. И в таком состоянии я никуда тебя не пущу. Ты можешь думать обо мне, что хочешь, но мне твоя судьба небезразлична.
— И что же, по-твоему, я не имею права уехать?
— Не так, Джоттоццо, только не так. Только когда ты будешь владеть собой. С такими черными мыслями в петлю лезут, Джоттоццо. И я тебя никуда не отпущу.
— Думаешь, сможешь меня удержать?
— Смогу, — сказал Рикардо.
Ладони его, сухие и теплые, сами по себе были страшнейшим оружием. Он мог бы убить Джотто. Именно сейчас, когда они сидели вот так, соединив руки, Рикардо мог бы убить его, это было легче легкого.
Не убивал.
— Рикардино, — сказал Джотто полушепотом, возвращая ему должок за "Джоттоццо", — я не сошел с ума, поверь. Я хочу уехать подальше отсюда, потому что здесь я проиграл. Я сражался с несправедливостью, но несправедливость неискоренима. Я просто устал, Рикардино.
— Ты вернешься?
— Не знаю. Возможно.


"Возможно", — сказал он вчера, но сегодня он знал, что, уехав, он больше никогда сюда не вернется. Не увидит больше ни этих холмов, ни Палермо с его улочками, особняками и трущобами, ни этого моря. Другое там будет море, и другие холмы, и солнце будет светить иначе.
Но если вчера эта мысль его ужаснула бы, то сейчас она казалась ему освобождением — сродни отпущению грехов.

Они с Асари свернули на узкую дорогу, тянувшуюся меж виноградников. Местность постепенно сделалась менее холмистой.
Проехав насквозь небольшую деревушку, они стали объектами пристального внимания коз, разгуливающих по единственной улице. Никто больше не взглянул на них — ни старики, дремавшие в тени домов, ни бегавшие с визгом и воплями дети.

За деревней дорога спустилась к маленькой речке, бегущей по камням. Недалеко от брода, в тени пробковых дубов стоял ветхий неприметный домишко, и к нему-то они и направились.
Джотто спешился первым, и едва его ноги коснулись земли, как из дома вышел хозяин.
— Часы, которые ты заказал мне, молодой Вонгола, еще не совсем готовы, — сказал он. — Но все же они получились на славу. Пойдем, взгляни. Твои друзья будут дорожить ими.
— Надеюсь, — сказал Джотто.
И он надеялся. Что ему оставалось, кроме надежды?

---

1950 год

Пятнадцатилетний Тимотео листал дневник Первого Вонголы. Солнце мягко светило, и листы, исписанные изящным убористым почерком, казались лоскутами узорчатой ткани.
— Снова ты с этими тетрадями, — сказать мать.
Она не любила старые истории, дневники, чужие тайны. Тимотео отмахнулся от ее недовольства.
— Как ты думаешь, это правда – про первого хранителя Облака?
— А что именно? – она оглянулась.
— Что он возглавлял какую-то секретную организацию в неизвестной стране.
— В стране, которой больше нет.
— Что? – Тимотео поднял голову.
Его мать, Даниэла Вонгола, улыбалась.
— Джотто писал о стране, которой больше нет. В этом нет ничего романтичного, Алауди просто был неаполитанцем.
Тимотео только головой покачал. Она не любила старые тайны.
А вот он – он любил.

---

1818 год

Наккл сам не знал, как относится к предстоящему отъезду Джотто.
Рикардо, несомненно, разозлился и, быть может, счел кузена малодушным трусом. Деймон, наверняка, вздохнул с облегчением: он до сих пор не пытался вызвать Джотто на дуэль или убить без всякой дуэли, но выдержка человеческая не безгранична. Асари и Джи собирались ехать вместе с Джотто, Лампо возвращался в Трапани к своим родным. Алауди...
Что думал или собирался делать Алауди, не знал никто.

Все выглядело так, словно рушилось прекрасное высокое здание лишь потому, что камень, лежавший в основании фундамента, решил отправиться по своим делам. Поневоле задумаешься, так ли уж важна свобода воли этого конкретного камня, и не лучше бы ему смириться ради блага всех остальных.
Но попробовал бы кто-то требовать подобного смирения от него самого, когда он бросил спорт и посвятил себя церкви, искупая грех невольного убийства!
Наккл должен был понимать Джотто намного лучше, чем все остальные.
Но все же, размышляя о том, что ждет Вонголу, он невольно судил Джотто, и суд этот был несправедлив.

Накануне дня, на который был назначен отъезд, Джотто явился к нему на обед. За едой они говорили о пустяках. Наконец, все было съедено, напитки допиты, и Джотто пересел в кресло у стены.
— Я надеялся, — сказал Джотто легко, будто шутя, — что, может быть, ты захочешь...
— Что захочу? — спросил Наккл.
Джотто улыбнулся своей светлой, беззащитной улыбкой.
— Я думал, может быть, возможность стать миссионером тебя увлечет. Подумай, сколько добра ты мог бы сделать на этом поприще.
Это, очевидно, было сказано в шутку, но все за шуткой этой скрывалась такая явная тоска, что Наккл почувствовал себя неловко.
— Я не поеду в Японию, друг мой, — сказал Наккл мягко. — Прости меня.
— Тебе нет нужды просить у меня прощения, — сказал Джотто. — Ты и не обязан ехать. Взгляни-ка вот на это. Эти часы я принес... Это в знак нашей дружбы. Каждому я отдал такие же. Даже если мы расстаемся, мы будем по-прежнему...
— Друзьями, да, — Наккл подошел и коснулся его плеча. — Джотто, прости меня. Я не могу все бросить, у меня приход и...
— И здесь Алауди, — сказал Джотто, все еще не глядя на него. — Я понимаю. Ему я даже не предлагал поехать, его место здесь. Королевство обеих Сицилий — его вотчина, место его сражений.
— Я не понимаю тебя, — сказал Наккл сухо. — При чем здесь Алауди?
— Я знаю, что ты его страстно любишь, — ответил Джотто.
Воцарилось молчание, хрупкое и холодное.
— Ты, кажется, спутал меня с Рикардо, — в конце концов сказал Наккл.
Гнев вдруг поднялся в нем тяжелой волной. "Я знаю, что ты его страстно. любишь". Джотто решил, что ему все позволено, что он может сказать любую глупость?
Что он себе вообразил — что католический священник способен предаваться такому же разврату, как его, Джотто, эксцентричный кузен?
Наккл давно не чувствовал настолько темной, опустошающей злости. Последний раз это случилось, когда он еще не был священником. Тогда на ринге он убил человека.
Сейчас он стоял, стараясь разжать стиснутые кулаки, мучительно удерживаясь от удара. Как легко было сейчас отвесить с правой в челюсть, вышибить из него дух — ни Пламя, ни интуиция бы Джотто не спасли.
Наккл вдохнул, выдохнул. Закрыл глаза.
— Я вовсе не имел в виду... — начал Джотто.
Пальцы его накрыли запястье Наккла. Он едва не ударил в ответ. С трудом сдержался, выдернул руку, взглянул на Джотто.
— Я не имел в виду ничего оскорбительного, — сказал Джотто. — Наккл, прошу тебя.
— Неужели? Какую же любовь ты имеешь в виду? Христианской любовью любят всех одинаково.
— Я говорю о той любви, которая хранится в сердце. И в твоем сердце я ее вижу. Его обществом ты дорожишь куда больше, чем обществом любого из нас. И в этом нет ничего зазорного. Я не собирался тебя оскорблять, и я не вижу ни малейшего оскорбления в своих словах.
— Конечно, не видишь, — ответил Наккл все так же гневно.
Само предположение, что он остается ради Алауди, возмутило его. Но почему, он и сам не понимал. И страсть? Страстная любовь?
О, Боже!

Наккл отошел к окну, стиснул пальцами край подоконника.
— Речь не о дружбе и уж тем более не о любви, — сказал Наккл. — У меня есть обязательства не только перед тобой или перед Вонголой. У меня есть обязательства перед Богом, и перед церковью, и перед моими прихожанами. Алауди мой друг — так же, как и ты. Мне приятно бывать в его обществе, но ради одного этого я не отказался бы помочь тебе. Но я не могу и не хочу, не хочу, пойми, подводить церковь и моих прихожан. И Вонголу тоже.
— Ты имеешь в виду Рикардо?
— Я имею в виду Вонголу. Ту, на которую надеются люди. От того, что сбежишь на край света, на Сицилии не исчезнут бедность и беззаконие.
Сказав все это, Наккл надолго замолчал. Он вдруг устыдился резкости своих слов.
Джотто подошел и коснулся его плеча.
— Ты во всем прав, друг мой.
— Нет, — проговорил Наккл, — я не должен тебе выговаривать. Я знаю, что ты уезжаешь не из-за каприза.
Джотто невесело рассмеялся в ответ.
— Пожалуй, что из-за каприза, дружище. Но я знаю, что могу оставить Вонголу на Рикардо. Да и Сицилию тоже.
— Насчет Сицилии я не был бы так уверен, — откликнулся Наккл с усмешкой.
— Ты смеешься. Надеюсь, это значит, что ты меня простил.
— Мне не за что тебя прощать.
— О, дружище, конечно есть. Я говорил необдуманно, и мои слова об Алауди тебя задели.
Наккл устало улыбался. Ярость его угасла, оставив лишь тлеющие угли.
Джотто вряд ли был виноват в том, что привязанность Наккла производила подобное нелепое впечатление.
"Страстно любишь..."
Видит Бог, на страсти Рикардо все они насмотрелись достаточно. Никто из них не мог бы произнести "страстная любовь", подразумевая под этим нечто совершенно непорочное.
Но вины Джотто в этом не было. Ни малейшей.

На миг Наккл даже усомнился в себе. Если Джотто сказал именно так — Джотто, с его интуицией и умением разбираться в людях — то, быть может, так дела и обстояли на самом-то деле. Мог ли он все эти годы обманывать себя? Испытывал ли он к Алауди нечто иное, чем дружеские чувства?
Нет.
Он качнул головой.
Нет.
Или да?
Он не мог понять, что его так задевает: несправедливость слов Джотто или то, что он, Наккл, может быть способен на подобные чувства. Рикардо он не осуждал, но себя — себя он готов был осудить, даже толком не понимая, что испытывает.
Он восхищался Алауди. Даже теми чертами, которые у другого человека счел скорее достойными порицания. Но — Боже, Боже — разве было в этом хоть что-то греховное?

— Ты простил меня, — сказал Джотто.
Он не спрашивал, утверждал. Его солнечная улыбка до боли напомнила Накклу о старых временах, о том, когда все они были моложе и наивней.
— Да, — сказал Наккл. — Конечно.
Он взял часы и открыл крышку, взглянул на циферблат.
— Молись за меня, дружище, — сказал Джотто все с той же солнечной улыбкой. — За меня, за Асари, за Джи. За нас всех.

---

После отъезда Джотто в его кабинет несколько дней никто не входил. Наконец, Рикардо велел отворить там ставни и протереть повсюду пыль. Полдень он встретил за письменным столом, раньше принадлежавшим его кузену.

Шагов Алауди он не слышал, но поднял голову как раз в тот момент, когда тот остановился в дверях.
— Поговорим? — сказал Алауди с легкой насмешкой. — Дон Рикардо?
— Конечно. Садись. И давай без "донов". Не думаю, что ты готов признать меня капо, — сказал ему Рикардо, и Алауди коротко рассмеялся в ответ.
— Я бы предпочел обойтись без целования рук. Надеюсь, ты меня поймешь. Но я признаю тебя боссом Вонголы.
— Меня не это волнует. Что насчет тебя? Ты останешься частью Вонголы или предпочтешь уйти? Ты — сильнейший из Хранителей Джотто.
Рикардо и впрямь ждал ответа с волнением, которое вряд ли кто-то мог в нем заподозрить.
Алауди все еще улыбался. На миг опущенные светлые его ресницы напомнили Рикардо о Бьянки.
— Я предпочел бы держаться в стороне, — сказал Алауди. — Если тебе нужна будет помощь, я всегда помогу, но...
— В делах семьи ты участвовать не хочешь.
— Я хочу, чтобы у меня были развязаны руки. Вонгола имеет для меня значение, поверь, но я не готов всю жизнь подчинить только ее нуждам.
"Интересно, говорил ли ты что-то подобное Джотто", — подумал Рикардо мельком. Сказал:
— Я вовсе и не жду от тебя чего-то подобного.
— Чего же тогда ждешь?
— Ты сильнейший из Хранителей Джотто, но мне нужна не сила. Пойми меня правильно. Силы мне хватает. Мне нужен твой ум, твое умение оценивать ситуацию. Я хотел просить тебя стать моим кансильери.
— Советником? Ты уверен?
— Более чем.
Пристальный взгляд Алауди был удивительно неприятным. Но ресницы его на солнце золотились почти так же, как у Бьянки.
Рикардо понял, что улыбается.
— Так я нужен тебе не в качестве Хранителя?
— В любом качестве.
— Хорошо, — сказал Алауди неожиданно. — В деле восстания я с тобой. В остальных делах я буду решать сам. Если я буду действовать сам по себе, ты не сочтешь это предательством. Когда тебе понадобится информация, мой совет, другая помощь, я помогу.
— Так я могу считать тебя своим советником?
— Внешним советником.
— Как скажешь, — ответил Рикардо, все еще улыбаясь.
Этот разговор одновременно забавлял его и холодил кровь. Вонгола вступала в новую эпоху, и согласие Алауди, данное вот так — между парой улыбок и пристальных взглядов, значило очень многое.

---

Наккл медленно шел по берегу моря. Пасмурное небо вдали сливалось со штормовым морем. Ветер бил в лицо.
"Страстно любишь..."
Он думал об этих словах снова, и снова, и снова.

Ошибся ли Джотто, оговорился – или понял то, чего сам Наккл никак не мог осознать?
А впрочем, какой смысл в подобных рассуждениях?
Наккл внезапно остановился. Он понял, что, даже если бы Джотто вдруг оказался прав, это ничего бы не изменило. Даже если в его привязанности к Алауди нашлось бы место для страсти, для плотской страсти, даже если бы он, подобно Рикардо, этой страсти поддался, все осталось бы на своих местах. Он стал бы плохим священником – несомненно, но он и без того не считал себя образцом для подражания в этой области. И вряд ли это сделало бы его плохим человеком или человеком, неспособным приносить добро.
Наккл стоял, заложив руки за спину, и ветер швырял ему в лицо соленые брызги.
— Я так и знал, что найду тебя здесь, — раздался позади Наккла знакомый голос.
Три года на Сицилии так и не помогли этому человеку избавиться от тосканского выговора.

Наккл не стал оборачиваться. Алауди подошел и встал рядом с ним – так близко, что почти коснулся плечом плеча.
— Знаешь, — сказал он, — а я ведь согласился стать советником Рикардо.
— Я думал, для тебя с Вонголой покончено, — сказал Наккл тихо, больше себе, чем ему.
Алауди все прекрасно расслышал.
— Отчего же. Рикардо мне нравится. Он человек дела. И он обещал мне восстание.
Наккл улыбнулся. Холодное рассудочное желание Алауди причинить хоть какой-нибудь вред Фердинанду Бурбону, королю сицилийскому и неаполитанскому, напоминало ему скорее не жажду мщения, а намерение надавать по рукам бездельнику, сломавшему нечто ценное.
— И поскольку я выговорил себе право заниматься своими делами и собрать собственную команду, — продолжал Алауди, — то я хочу знать, что собираешься делать ты.
— Молиться, друг мой. За то, чтобы ваше восстание не кончилось массовыми казнями.
— Ты мог бы помочь нам иным способом. Я не слишком верю в силу молитв. Даже твоих, прости.
— Я помню, ты не веришь в Бога, — сказал Наккл.
— Да, — ответил ему Алауди, — но я безусловно верю в тебя.