Живи

Автор:  tigrjonok

Номинация: Лучший авторский слэш по русскому фандому

Фандом: Отблески Этерны

Бета:  Jenny

Число слов: 7954

Пейринг: Рокэ Алва | Ротгер Вальдес, Олаф Кальдмеер / Ротгер Вальдес

Рейтинг: PG-13

Жанры: Drama,Romance

Год: 2014

Число просмотров: 543

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: На мирных переговорах с кесарией Дриксен Рокэ Алва замечает странности в поведении старого друга.

Примечания: 1. Автор позволил себе не уточнять имевшие место в прошлом не существенные для данной истории подробности, а именно: каким конкретно образом Алва вернулся на грешную землю Кэртианы и почему он до сих пор не разобрался в своих отношениях с Леворуким и своем происхождении, а также способ, при помощи которого Кэртиана избавилась от «зелени».
2. Упоминается смерть второстепенного персонажа (Рудольфа Ноймаринена).
3. Упоминается пейринг Рокэ Алва/МП. МП = мужской персонаж. Личность не уточняется, так что, при желании, на этом месте можно представить кого угодно по своему вкусу.
4. Написано на ФБ 2014 по заявке с ОЭ-феста: «Вальдмеер глазами Алвы».

Излом

месяц Весенних Молний 1 КВ


Всадники приближались быстро. Слишком быстро для тех, кто едет на скучное и, что куда важнее, изрядно неприятное мероприятие. Рокэ Алва чуть прищурился — с этого расстояния он уже мог если не рассмотреть лицо, то узнать фигуру или посадку, — и усмехнулся. Не надо эвфемизмов, господин Первый маршал, то есть, простите, господин регент. Мерзкое — вот подходящее слово. Талиг не привык проигрывать, хотя после прокатившегося по Золотым Землям безумия не осталось ни победителей, ни побежденных — только выжившие, и, вероятно, следовало радоваться, что они оказались в их числе. Но радоваться получалось плохо. Возможно, потому что центр Талига до сих пор напоминал разрушенный, развороченный с самого основания муравейник: непрекращающийся похоронный звон, толпы беженцев, которых негде разместить и почти нечем кормить, руины на месте Надоров и Олларии, чумные заставы вдоль Кольца и на границе с новым Кипарийским союзом — «скверная империя Гайифа» канула в небытие, но мориски пока так и не ушли… Впрочем, положение кесарии Дриксен было не многим лучше, хотя точно этого не знал никто. И не потому, что прознатчики вдруг перестали интересоваться деньгами или в Кэналлоа закончилось золото. Просто шпионов не засылают в приют для умалишенных. А именно его сейчас напоминала большая часть Золотых Земель, хотя «конец пути тернистого открывается взору лишь перед шагом самым последним», как говорит Его Высокопреосвященство кардинал талигойский. И этот конец уже виден.

По сравнению с тем, что происходило в центре страны и на южной границе, положение на границе северной выглядело радужным просто до неприличия. Да даже по сравнению с тем, чего все они опасались после летних сражений Западной армии, все было куда как неплохо. К Дриксен вернется безлюдное плоскогорье и около трети Северной Марагоны, откуда люди ушли еще осенью. Алва мог бы перечислить по памяти список сданных городов и крепостей — и городов и крепостей возвращенных. Не отбитых, а именно возвращенных — в соответствии с договором, который предстояло подписать через несколько дней. А отбивать летние потери Талигу в настоящий момент было нечем — особенно с учетом морисков. Впрочем, Дриксен нечем было свои приобретения защищать. Потому и пошло в ход компромиссное и, разумеется, временное — хотя временное в их ситуации может затянуться на десяток лет — решение, от которого и у талигойского маршала, и у дриксенского фельдмаршала сводило зубы. Кто-то когда-то определил компромисс как договоренность, которая не устраивает ни одну из сторон. Что ж, в таком случае Талиг с Дриксен и в самом деле достигли компромисса — впервые за Леворукий знает сколько лет.

Всадник, скакавший впереди кавалькады, — его Алва узнал, хотя и не ожидал увидеть, — придержал коня, уступая место во главе колонны другому. И правильно: ты здесь не старший, старый друг, а формальности сейчас придется соблюдать. Хотя уж кто-кто, а Ротгер Вальдес всегда посылал в Закат все формальности вкупе с этикетом и Уставом. Алва и сам был бы не прочь это сделать, но — нельзя. Не на этих переговорах, провались они в Закат. Здесь нет победителей и побежденных, нет явных преимуществ и очевидных итогов отгремевших битв. Есть только измученные Изломом Эпох люди и перемирие, хрупкое, как недавно схватившийся лед. Одно неверное движение — и ты провалишься в темные воды новой войны. Но эту роскошь никто не мог себе позволить. Обеим сторонам нужен мир. Обеим сторонам нужна передышка, хотя бы короткая. Она и будет короткой. Но это — не сегодня и даже не через полгода.

Время собирать камни.

— Соберано. — Антонио Бреве остановился в нескольких шагах и приложил руку к шляпе. — Не ожидал вас здесь увидеть.

— Когда мои поступки перестанут удивлять, я подам в отставку, — привычно откликнулся Алва. — Приветствую, господа. Вы несколько рано.

Бреве почему-то смутился и покосился на Вальдеса, молчаливо рассматривающего возвышающиеся за холмом штандарты. Это было странно. Вальдесу полагалось с места в карьер начать балагурить, например, ввернуть что-нибудь легкомысленное о том, что с поста регента в отставку не подашь, или как-то прокомментировать поспешное путешествие — и все бы улыбнулись, по большей части сознанием, а не губами, но даже так не по-весеннему хмурый день стал бы немного светлее. Но Вальдес молчал.

— Мы решили посмотреть весь спектакль, — наконец нашелся Бреве.

— Это может быть полезно, — Алва криво усмехнулся и заставил себя отвести взгляд.

Первый адмирал Талига не захотел участвовать в этом балагане — конечно, в письмах Альмейда выражался сдержаннее, но они слишком давно и слишком хорошо знали друг друга, — и прислал вместо себя адмирала второго. Что ж, его право, хотя Алва до последнего надеялся увидеть вместо Бреве если не Рамона, но хотя бы Себастьяна Берлингу. Своевольного, дерзкого, прямолинейного — да все они были такими, «горстка нахалов», угнавших «Каммористу». И пусть время стерло острые углы, отшлифовало шероховатости, не погасило, но спрятало под землю огонь — все равно такими они и остались. А может, просто воскресали при каждой встрече, воскресали в памяти и в жестах, отражаясь в глазах друг друга как в двух установленных напротив зеркалах. И что-то менялось в окружающем мире, словно на черно-белую картину начинали накладывать краски. Здесь и сейчас возвращенные цвета пришлись бы кстати, да вот только у Алвы нет права ничего желать. И у него нет права ни на что надеяться — даже на такую малость, как своевременная встреча со старым другом. Потому что неизвестно, чем отзовутся его желания, неизвестно, какую шутку выкинут древние силы, мироздание и Леворукий, который — ну кто бы сомневался — предпочитает сам решать, когда и кого забрать у своего должника.

— Действо предстоит не самое приятное, но с большой волной лучше встретиться лицом к лицу, — счел нужным уточнить Бреве.

— Девятый вал ждет нас на другой границе, адмирал. — Алва посмотрел на юг, туда, где за много хорн от Марагоны раскинулось кишащее морисками Померанцевое море. — Хотя, по сути, вы правы. — Он и сам находился здесь по той же причине. Лионель и Марсель в один голос настаивали на его личном присутствии на этих переговорах, но Алва уступил не по политическим, церемониальным или мистическим соображениям, а потому что просто счел необходимым посмотреть в глаза неприятной действительности. Посмотреть и запомнить — холмистую равнину Марагоны, поля, заросшие лиловыми цветами полевника, дальние кроны лесов и небольшую речушку, по которой еще много лет будет проходить новая граница. — Что ж, господа, едем. Вам предстоит присутствовать на сегодняшней встрече с кесарем Дриксен.


* * *


— На этой гравюре недостает шестопера, — с улыбкой заметил Вальдес. Похоже, поездка до лагеря излечила его от внезапного приступа молчаливости. — Росио, выпиши из Бергмарк барона Ульриха-Бертольда.

— Ты сам не знаешь, на что нарываешься, — с удовольствием подхватил игру Алва. В черных глазах отражался его собственный взгляд и одевалась парусами у причала «Каммориста», и, вероятно, за этот подарок судьбы тоже придется заплатить, но будь он снова проклят, если платить будет Ротгер. И потом, некоторым вещам — собственной юности, что переливается всеми цветами радуги в знакомых глазах, — просто невозможно сопротивляться.

— Потому и нарываюсь. В конце концов, я столько слышал об этой легендарной личности, а познакомиться до сих пор не довелось. Если уж он ужасает даже тебя…

— Ужасает, — подтвердил Алва. — Барон как стихийное бедствие — от него можно спастись только бегством. И не стоит призывать его к себе на голову.

Вальдес скорчил серьезную физиономию и привычно переиначил:

— Чту слово соберано, ожидаю возвращения соберано, уповаю на прощение соберано.

— Что роднит тебя с большей частью добрых олларианцев, так это искренность, с которой ты произносишь эти слова.

— Увы мне, грешному, — без особого сожаления в голосе откликнулся Вальдес. — Но тогда давай разграбим какой-нибудь древний арсенал. Это зрелище вопиет. — Заметив недоуменный взгляд Бреве, он счел нужным пояснить: — Такое ощущение, что мы на рыцарском турнире.

Алва усмехнулся, как и думалось при встрече — сознанием, а не губами. Верное наблюдение, но в присутствии Вальдеса это казалось скорее забавным, чем противным. Лагерь шумел, отовсюду доносились знакомые по бесчисленным кампаниям звуки: ржание лошадей, звон клинков и натужное «Эх!» — кто-то упражнялся с оружием, а кто-то и просто голыми руками, — стук оловянной посуды, смех, шутки и сплетни. И если закрыть глаза, то можно представить, будто только что отгремели последние бои, только что закончен последний переход и талигойцы с дриксенцами встретились чуть ли не прямо с марша, чтобы выработать условия прекращения огня. Вот только их сражения окончились полгода назад, а воздух вокруг рябил от украшений на руках офицеров и расшитых золотом штандартов, которых не встретишь в действующей армии. Сражения окончились полгода назад — и мирное соглашение, большинство пунктов которого было давным-давно согласовано, пусть и неофициально, пристало бы подписать в столице. Но переговоры проходили на границе, в полувоенном, полудекоративном лагере, действительно напоминающем арену ушедших в прошлое рыцарских турниров. То ли талигойцы и дриксенцы равно не хотели показывать противнику свой тыл — дороги Золотых Земель еще хранили свидетельства Изломного безумия, — то ли и в самом деле просто ударились в суеверия. Первый год нового Круга, канун Летнего Излома, текущая вода — только костяного дерева не хватает, хотя оно в данном случае не обязательно. А было бы забавно… Алва покосился на Вальдеса. Вот уж кто точно встречался с «теми, кто радуется» чаще любого живущего на этой земле. И вряд ли ему нужны для этого костяные деревья. Но вместо игривого вопроса про кэцхен — а разговор располагал именно к такому — Алва официальным тоном заметил:

— Вальдес, Альмейда не уведомлял о вашем прибытии.

— Вероятно, в тот момент альмиранте о нем не знал, — легкомысленно пояснил Вальдес.

— Вице-адмирал Вальдес назначил себя моим попутчиком явочным порядком, — со сдержанным неодобрением добавил Бреве, и Алва укрепился в своих подозрениях: что-то было не так.

— Почему бы и нет, — отмахнулся Вальдес. Он, прищурившись, всматривался в противоположный берег — над дриксенским лагерем вместо привычного лебедя реяли крылатые морские змеи. — С тех пор, как мне по жребию выпало торчать на берегу и отвлекать внимание господ из адмиралтейства, пока вы развлекались на «Каммористе», я ничего не оставляю на волю случая.

За без малого двадцать лет шутка обросла длинной бородой — куда там бакранским старейшинам, — и все же неизменно вызывала улыбку. Алва и сейчас охотно улыбнулся воспоминаниям, но снова только мысленно, вслух же отметил:

— Присутствие Бешеного может настроить дриксенцев на подозрительный лад. Ваша репутация, господин вице-адмирал, не располагает к ведению переговоров.

Алва, повинуясь привычке, сделал паузу. Он слишком хорошо знал Вальдеса, и тот, хоть наверняка и прекрасно понял смысл отповеди, не мог не вставить: «Как и ваша». Но Вальдес молчал.

— О сюрпризах подобного рода извольте впредь предупреждать заранее, — завершил монолог Алва. Хотя, говоря по чести, Бешеный, несмотря на свою репутацию — а скорее, благодаря своей репутации, — был талигойской козырной картой, и его поведение не столько злило, сколько беспокоило. Самовольный приезд — да кошки бы с ним, но эти внезапные приступы не свойственной Вальдесу задумчивости были в каком-то смысле пострашнее всех бесноватых вместе взятых.

Вальдес снова никак не отреагировал на слова Алвы. Он прекратил изучать противоположный берег и теперь внимательно рассматривал приближающуюся группу всадников. Дриксенцы прибыли на несколько минут раньше — для них просто вопиющая поспешность. Кесарь Иоганн, его зять и канцлер герцог Фельсенбург и еще двое: юноша в мундире флота — судя по волевым чертам лица, отпрыск оного Фельсенбурга, — и высокий худощавый мужчина со сдержанными скупыми движениями. Ледяной Олаф. Что ж, кесарь Дриксен тоже решил включить в текущее действие моряков. Все правильно. Когда-нибудь — через пять, шесть, восемь лет — именно они начнут масштабную игру. Когда-нибудь первые выстрелы раздадутся именно в море.

Алва на полкорпуса опередил своих сопровождающих, кесарь Иоганн сделал то же самое.

— Талиг приветствует кесаря Дриксен.

Обмениваясь с дриксенцем церемониальными приветствиями, Алва краем глаза наблюдал за Вальдесом. Спокойное, чуть насмешливое выражение лица, наклон головы, легкая, едва заметная взору улыбка, прищур глаз — все было таким, как всегда. Когда-то сам Алва в точно такой же позе стоял позади Первого маршала Рудольфа Ноймаринена. Теперь ленивую скуку играющей с мышью сытой кошки изображал Вальдес, хотя он-то как раз делал это неосознанно. Вроде бы все правильно, но… Но Алва чувствовал, буквально кожей, что Вальдес, каким бы беспечным он ни выглядел, напряжен, как перетянутая струна.


* * *


— Мой маршал! — широкоплечий ноймар размером с хорошего медведя отдал честь — четко, как на параде, — и звонко щелкнул каблуками. Церемониймейстер был бы доволен. Что ж, еще неделю этих переговоров, и торские офицеры по приезде в столицу перестанут вызывать его нарекания.

Какая ирония.

— Вольно, теньент. Герцог Ноймаринен у себя?

Ноймар ощутимо вздрогнул, но не так, как выглянувший в этот самый момент из палатки Людвиг. Хотя его реакцию посторонние люди бы не заметили, но посторонних поблизости не было. Бывший маркиз Ноймар, а ныне герцог Ноймаринен отличался завидной выдержкой — северная кровь, помноженная на кровь королевскую, как бы иные ни сомневались в наследственности Олларов, — но пользовался этим своим качеством только тогда, когда считал необходимым. Сейчас это и в самом деле было необходимо, и Людвиг держал лицо и держал удар — каждую минуту каждого дня. Герцогская цепь давит, даже если тебя готовили к этому с рождения, но постепенно спина становится все более прямой, а посадка головы — все более твердой. И только запертый в колодки необходимости и чужих надежд позвоночник теряет гибкость. Скоро окончательно уйдут в прошлое шутки, доведшие Людвига до четырех десятков дуэлей и подарившие четыре десятка друзей, и улыбку, прямую и открытую, сменят усмешки и волчий оскал. Так бывает со всеми, но стоит поблагодарить мироздание хотя бы за то, что не всех вымораживает изнутри такой долг, как тот, что до сих пор не оплатил герцог Алва.

— Герцог, — Алва нарочно ударил по больному — и Людвига, и самого себя, — и даже не потому, что счел это нужным. Просто слишком резко, слишком яростно подняло голову желание подставить плечо, протянуть руку. Помочь, словно их с Людвигом дружба не издохла много лет назад под ударами его собственного ножа. — Если вы свободны, прошу составить мне компанию.

Герцог Ноймаринен окинул стальным взглядом самого Алву, державшийся чуть в отдалении кэналлийский эскорт, знаком приказал седлать лошадь и скрылся в палатке.

Разговор они начали, уже выехав из лагеря. Открытое на много хорн вокруг пространство лилового поля располагало к деловой беседе значительно больше, нежели стройные ряды палаток, между которых то тут, то там мелькали чужие мундиры. Излом не стер, но подретушировал казавшиеся незыблемыми границы, и если маршалы, генералы и адмиралы не могли себе позволить не смотреть на несколько лет вперед, туда, где уже просматривалось окончание этого еще не подписанного мира, то младшие офицеры, сведенные с вечными врагами недавним совместным противостоянием штормам, смерчам, оползням и бесноватым, жили сегодняшним днем. Днем, в котором еще не потускнели воспоминания о месяцах, когда все они, независимо от мундиров, были просто людьми, пойманными в водоворот закрученного бурей, слетевшего с оси мира.

Алва и Людвиг говорили об агмаренских перевалах, о том, что там уже сделано, и о том, что там нужно будет сделать в первую очередь после того, как переговоры окончатся, — а каждая новая утрясенная с дриксенцами мелкая деталь соглашения добавляла новый пункт и в этот список. Людвиг, возглавлявший оборону перевалов и во время этой войны, и много лет до того, знал горы лучше, чем родовой замок, и помнил наперечет все уязвимые места, но сейчас большая часть его сознания была не в Агмарене, а в Ноймаринен и Придде. Оно и понятно: заменить пожизненного Проэмперадора Придды герцога Рудольфа Ноймаринена непросто, и в одиночку Людвиг с этим не справится. Бургомистры, губернаторы, коменданты — списки ротаций не снились Алве ночами только потому, что он привычно почти не спал. Много лет назад Рудольф и Сильвестр казались колоссами, крепостной стеной, под прикрытием которой резвилась молодежь, но постепенно время это изменило, и неизбежные Изломные споры и ссоры пусть и прошли болезненно, но не стали громом среди ясного неба. Алва и Лионель в глубине души смирились с необходимостью взвалить на себя Талиг задолго до того, как это произошло на самом деле, но вот о Придде и Ноймаринен они забыли. Провинции, управляемые железной самостоятельной рукой, — зачем о них думать, если там никогда не было проблем, с которыми бы не справился Проэмперадор? Как-то неожиданно так получилось, что Рудольф, несмотря на все награды, чины, длинную историю военных и политических побед, все-таки оказался из тех людей, чью истинную ценность понимаешь только тогда, когда их теряешь. Очередная шутка мироздания. Как и то, что умер Рудольф естественной смертью — и на богатом потерями Изломе это почему-то казалось особенно вероломным ударом.

Говорят, что если долго не позволять себе чувствовать, рано или поздно нечто внутри дрогнет и не отзовется. Алва дорого бы дал за то, чтобы это и в самом деле оказалось правдой. Мироздание и Леворукий любят пошутить: из всех отпущенных человеку эмоций Алва безоглядно мог себе позволить лишь ненависть да скорбь. Ушедшие — уже ушли, им нет дела до проклятий, до пуль, что раз за разом летят мимо — и попадают в тех, кто рядом, — до игр, в которых стрелка с черепом раз за разом выпадает на ближайшее к тебе поле. Друзья, братья, любимые, даже Моро — последнему из рода Борраска, смертному, отмеченному и спасенному Леворуким, нельзя привязываться ни к кому, даже к лошадям. Но нечто внутри до сих пор время от времени дрожит и отзывается — своевольно, непрошено — на чье-то слово, чей-то взгляд, чью-то улыбку. А через год, два, десять остается только хрустальный бокал да вино, вылитое в ненасытную пасть камина, — ушедший, провожающий и Четверо. Рудольфа он тоже проводил. Но Людвигу об этом знать необязательно. Никому не надо знать о том, что кэналлийский демон до сих пор не в силах полностью подчинить своей воле собственное сердце.

Людвиг, прервавшись на середине предложения, сделал знак рукой, и одновременно с этим выгнули шеи кони — оба были обучены по-морисски и предупреждали всадников о присутствии других лошадей. А через секунду показались и те самые «другие лошади». Алва опустил пистолет, который все-таки успел инстинктивно выхватить из ольстры, — в оружии не было никакой необходимости.

Мерно колыхалась уже по-летнему высокая трава, будто навстречу пролетающему ветру тянулись волны. В стороне на приличном расстоянии на самом краю поля мирно паслись хорошо знакомый буланый мориск и смутно знакомый серый в яблоках. Буланый время от времени прядал ушами, бил копытом и фыркал, хотя последнего на расстоянии не было слышно, — мориск явно был знаком с соседом значительно короче, чем Алва. Привычная картина: Моро «приветствовал» знакомых лошадей точно так же, как, впрочем, и многие мориски. Алва молча кивнул головой, предлагая Людвигу возобновить движение в другом направлении. Если бы хозяин был ранен или хуже, мориск бы не стоял спокойно на краю поля с зацепленными за луку седла поводьями — подобное не в их характере. Нет, Вальдес — а буланый принадлежал именно ему — в порядке. Скорее всего, даже лучше, чем просто в порядке. Алва знал, как это бывает. Неспешная беседа течет своим чередом, но вдруг кто-то из двоих наклоняется в седле, делает первое движение — и окружающий мир летит в Закат. Остаются только торопливые прикосновения, поцелуи-укусы, заглушенные чужими губами стоны, пальцы, до синяков сжимающие кожу, пьянящие запахи трав и страсти — и щемящее, почти болезненное ощущение остроты бытия. В жизни Алвы этому давно уже нет места, но это не повод ненавидеть тех, кто может позволить своему сердцу биться с силой, способной разбить грудную клетку. Что ж, шкатулка открывалась просто: поспешный самовольный приезд, странная задумчивость, напряжение во всем теле — у поведения Вальдеса была самая банальная и самая неожиданная причина. Но кто сказал, что если мир вдруг перестанет сходить с ума и начнет возвращаться в нормальное русло, то Бешеный последует сему благому примеру? Пусть. Кто бы это ни был — офицер Западной армии или столичный гвардеец, — чем бы это ни было — простой интрижкой или историей более серьезной, — пусть. Живи, Ротгер. С тобой не повязаны древние силы, у тебя нет долгов Леворукому, твоя любовь не обернется смертью — и чужой столько же, сколько твоей собственной. Так живи.

— Рокэ?

— Едем, Людвиг.

— Ты уверен? — уточнил тот чуть насмешливо и тут же осекся. Людвиг говорил друзьям «ты», а сослуживцам, подчиненным, соратникам — «вы», как и сам Алва. Это привычку они переняли у одного и того же учителя. Но, видимо, проступило на его лице что-то такое, что перечеркнуло прошедшие четырнадцать лет, и Людвиг снова увидел перед собой человека, которого знал когда-то. Человека, которого называл другом. Но его друг убит на Винной улице, а выживший — решил, что друзей у него нет и не будет. Правда, кое-кто с этим решением не согласился. Лионель, Эмиль, Рамон, Ротгер, Себастьян и еще несколько, увенчанные угрем пролезающим в любые двери Марселем, не к ночи будь он помянут, — но Людвиг всегда был слишком открыт и честен для таких запутанных и жестоких игр. А потому и куда более уязвим. Так что — все к лучшему в этом лучшем из подлунных миров. Не срывайтесь на «ты», бывший маркиз Ноймар, а ныне герцог Ноймаринен. Когда речь идет о Рокэ Алве, подобные мелочи сильно укорачивают жизнь.


* * *


Сразу по возращении Алва направился к адмиралам. Это Вальдес при первой же возможности удрал на свидание, а Бреве давным-давно засел за протоколы, письма, депеши и рескрипты и уже успел уведомить, что жаждет поделиться своими соображениями. Впрочем, Алва никоим образом не возражал эти соображения выслушать.

Моряки расположились на дальнем краю лагеря, поближе к воде, какой бы неубедительной та ни была. Бреве сидел возле своей палатки, вытянув длинные ноги, и делал вид, что изучает упомянутые рескрипты, а на самом деле развивал у себя косоглазие: одним глазом он дисциплинированно пытался смотреть бумаги, а другим наблюдал за Вальдесом и его собеседником. Но еще раньше, чем Алва обратил внимание на гостя, он заметил привязанного рядом серого в яблоках жеребца, которого видел пару часов назад на краю лилового поля. А рассмотрев его хозяина, понял, почему конь показался тогда смутно знакомым. Именно на нем приезжал один из спутников кесаря Дриксен. Адмирал Кальдмеер, Ледяной Олаф. Приговоренный Неистовым Придурком, бежавший, вернувшийся и, разумеется, принятый новым правителем с распростертыми объятиями. Говорили, что лучшего морского военачальника у кесарии нет и вряд ли скоро появится. Говорили, что и после Хексбергского сражения, и после инцидента в Устричном море Олаф Кальдмеер жил в доме Вальдеса скорее на положении гостя, чем военнопленного. Говорили, что, несмотря на явную — Бешеный и Ледяной — противоположность нравов и определенное несходство характеров, Кальдмеер оказался для Вальдеса тем человеком, которого с веселой злостью на устройство мироздания аттестуют словами «он мог бы стать прекрасным другом, если бы не родился врагом». Талигойцы вообще немало говорили про Кальдмеера, с самого дня его приезда, и, хотя вряд ли офицеры Западной армии могли читать по лицу Вальдеса так же легко, как сам Алва, если тот и позапрошлой зимой смотрел на дриксенца такими же глазами, — можно было не гадать, почему.

— Соберано!

Бреве то ли поприветствовал Алву, то ли предупредил Вальдеса о его появлении. Последнее, впрочем, было лишним: тот и бровью не повел, только чуть повернулся и наклонил голову. В черных глазах танцевали смешливые огни, на губах играла легкая, летящая улыбка, и в этот раз даже не нужны были никакие отражения — Вальдес и так казался тем самым своевольным дерзким мальчишкой, что вместе с Альмейдой прокладывал курс и вычислял места, в которых можно отыскать «Императрикс».

Алва обратился к гостю:

— Господин Кальдмеер, приветствую вас… гм, на земле Талига.

— Благодарю, герцог, — тот несколько скованно поклонился, но взгляд серо-голубых глаз был мягче, чем помнилось Алве по предыдущим встречам: словно внезапно разошлись облака, и на холодной стали заиграли солнечные блики.

Хотя еще год назад подобное вряд ли пришло бы кому-то в голову, ни кесарь Иоганн, ни сам Алва не запрещали такие визиты: Излом ушел, но сплетенные им нити остались, и резко их рвать не казалось разумным. Холмы и поля Марагоны еще помнили сражения с «бесноватыми», помнили «китовников» и дриксенский авангард, впервые вставший почти бок о бок с извечными противниками — ради борьбы с извечными врагами. Когда-нибудь время притушит воспоминания, сами собой истлеют протянувшиеся в обе стороны нити, и все, что останется и дриксенцам, и талигойцам, — та самая веселая злость на устройство мироздания «он мог бы стать прекрасным другом, если бы не родился врагом». Но это — потом, в преддверии новых сражений, а пока всем нужен мир, и потому неизбежно возникающее после совместного боя чувство сопричастности было кстати. По крайней мере, так думалось месяц назад.

Возможно, зря.


Баллада истин наизнанку

месяц Весенних Молний 1 КВ


— На первый взгляд кесарь Иоганн кажется разумнее кесаря Готфрида, — сдержанно заметил Бреве.

— Но кесарь, как бы его ни звали, по-прежнему зависит от придворного гусятника, — с чувством возразил Вальдес. И уже другим, насмешливым тоном добавил: — Точнее, теперь уже серпентария*. Какие удачные у дриксов нынче знамена, не правда ли, Росио?

В последние дни настроение Вальдеса менялось по сорок раз на дню и всегда совершенно непредсказуемо. То он привычно сыпал шутками, иногда невинными, иногда — вот как сейчас — хлесткими, и дразнил любого подвернувшегося под руку, начиная самим Алвой и заканчивая армейскими коноводами; то вдруг погружался в себя, выпадал из реальности на несколько долгих минут, а потом молчал все то время, что требовалось, дабы снова сориентироваться в окружающей действительности; то внезапно, без какого-либо повода или чьего бы то ни было приказа, снимал любимую маску, и его взгляд становился жестким и темным, а голос — почти по-бергерски серьезным. Выявить в этих метаморфозах какую-то закономерность не получалось, но не сказать чтобы Алва особо тщательно пытался.

— Знамена бывают разные, — ответил он на вопрос Вальдеса. — Какие-то подходят своим обладателям больше, какие-то — меньше, но люди имеют обыкновение исправлять подобные упущения если не углем, то словом. Впрочем, остроты неудачные бывают не менее живучи, чем удачные, особенно если у иных… гм, остряков есть возможность ранить противника только словом. Однако геральдический символизм не стоит недооценивать. Всякое случается, а наши воды в последние годы изобилуют мелями.

Бреве возвел глаза к потолку, но этим и ограничился — он вообще был удивительно сдержан для марикьяре. Вальдес же удивленно приподнял брови, и его мышцы — под тонкой батистовой рубашкой заметно — немного напряглись, словно инстинкты еще не донесли до сознания никакой тревожной информации, но уже на всякий случай подготовили к неожиданностям тело. Алва беззвучно выругался и перевел взгляд на бокал с «Кровью». Вальдес слишком хорошо его знает и, разумеется, видит — по тону голоса, по оттенкам интонации, по чему-то, что сам Алва не может ни отследить, ни убрать из своей манеры, — что происходит нечто необычное. Это давно превратилось в один из законов мироздания и забылось, как забываются все само собой разумеющиеся вещи, — ведь не будешь же ты, в самом деле, каждый раз, составляя план кампании, напоминать себе, что солнце встает на востоке. Четырнадцать лет назад Вальдес, хотя не он один, тоже все понял правильно — и смахнул карты со стола, не позволив закончить игру. И с тех пор играть друг против друга им не доводилось. И даже в голову не приходило, что такое может случиться. А зря, потому что — всякое случается. Сначала выпало играть против Сильвестра, потом — против Рудольфа, а теперь, возможно, настало время сесть за политический вьехаррон и со старым другом. И забыть о том, что в воздухе висит незримым призраком «Каммориста» — в конце концов, Алве, спасибо Леворукому, случалось забывать и не такое. Вот только Вальдес отродясь не раскладывал политические пасьянсы. Но все когда-нибудь происходит в первый раз.

— Переоценивать геральдический символизм тоже не стоит, — сам себе возразил Вальдес, но на этот раз тон его голоса был серьезен. — Гуси могли сменить оперение, но сущность их по-настоящему змеиной станет еще не скоро. Если вообще станет.

— Во всяком случае, более змеиной, чем прежде, — уточнил Бреве. — Хотя, — он покосился на Вальдеса, скривился, словно проглотил лимон, но все же закончил: — Если бы дриксы питали склонность к аллегориям, имя Ледяного давно бы стало синонимом дриксенской порядочности.

Вальдес устало потер переносицу. С минуту адмиралы играли в гляделки, а потом на их лицах появились одинаковые усмешки: оба явно вспомнили о каком-то не известном Алве событии.

— Олаф у них один, — пожал плечами Вальдес. — Впрочем, фридрихов и бермессеров, спасибо Излому, тоже не осталось, но нам это скорее помешает, чем поможет. Как говорит наш друг Варотти, хорошо, когда вражеский адмирал дурак…

Фраза в продолжении не нуждалась, и все же Вальдес скомкал окончание так, словно собирался развить мысль, но в последний момент передумал. Хорошо, когда вражеский адмирал дурак, и плохо, когда вражеский адмирал — что? Алва не был уверен, что хочет знать ответ на этот вопрос, хотя он уже получил его непрошенным: даже не наткнись они с Людвигом тогда в поле на мирно пасшуюся парочку лошадей, то, как Вальдес смотрел на Кальдмеера, сказало бы Алве все. Этот огонь ни с чем не спутаешь, и не важно, смотрят так на тебя или на кого-то другого. Если чье имя и вошло в поговорку по обе стороны границы, то это именно имя Вальдеса — Бешеный, сумасшедший, закатная тварь, кэналлийский сумасброд, — но уж кто-кто, а Алва отлично знал, насколько обманчивыми бывают подчас такие репутации. И Вальдес, каким бы сумасшедшим он ни был, не мог… Не мог — что? Потерять голову? Да запросто. Вальдес не умел жить вполсилы. Напротив: дышать полной грудью, рискуя опьянеть от переизбытка свежего воздуха или заработать мышечный спазм, который не позволит сделать следующий вдох, прыгать с обрыва в незнакомые волны навстречу ветру, не думая о том, что в воде могут быть скалы и мели, — именно таким он был когда-то, и таким же оставался по сей день. И к кошкам стирающее острые углы и шлифующее шероховатости время. И все же, Кальдмеер — это слишком даже для Бешеного. И рядом с дриксенским, и рядом с талигойским адмиралом всегда стоит смерть, но чем ближе они будут подходить друг к другу, тем плотнее эти две незримые тени будут срастаться, стирая разницу между необходимым уточнением: «своя» и «чужая». И эта милая «мелочь» способна в один миг разбить, разорвать в клочья связь и более прочную, нежели простое взаимное влечение, каким бы сильным оно ни было. А если что-то останется — ты добьешь это «что-то» сам. Алва — точно так же, как и тогда, в поле, — знал, как это бывает.

Вальдес и Бреве продолжали неспешно переговариваться, перечисляя имена и чины, названия городов и кораблей, а Алва продолжал слушать, время от времени вставляя короткие реплики. Иронизировать он больше не пытался: Вальдес слишком хорошо его знает и может слишком многое понять. От задуманного Алву тошнило, но к морской болезни ему не привыкать, а вот к мысли, что он подставляет, проверяет старого друга, еще придется привыкнуть. Если что-то из того, что Вальдес узнал за последние дни от самого Алвы, от Людвига и даже от Бреве — хотя двое последних пока не знали, что им осторожно скормили весьма далекие от действительности байки, — всплывет на переговорах… Все будет очень мерзко, но хотя бы понятно: ведь, в конце концов, близкие должника Леворукого не всегда умирают до срока — иногда они просто предают. А вот если нет…

Говоря по чести, Алва, каким бы странным это ни казалось, и сам не мог решить, какой исход не устраивает его сильнее. Потому что, если нет — то мироздание, похоже, опять вознамерилось слететь с оси.


* * *


Вьенто**.

Здесь, в «адмиральской ставке», как в минуты просветления шутил Вальдес, услышать кэналлийский с таким чудовищным акцентом было настолько невероятно, что Алва сбился с шага и остановился, инстинктивно по слуху занимая позицию, где неведомый «знаток» его, скорее всего, не увидит.

— Лучше зовите меня Мануэлем, — рассмеялся Вальдес. И в первый момент Алва отметил только, что именно этот тембр он не слышал уже очень давно: смех Вальдеса много лет назад утратил прежнюю легкость и приобрел тяжелые, почти не заметные для чужого слуха ироничные нотки. Но теперь все вернулось — на короткое мгновение, разумеется, не больше, и все же даже этих «коротких мгновений» не было столько лет, что Алва на какую-то долю секунды не мог сосредоточиться ни на чем другом. И только потом окончательно узнал голос. А заодно и неведомого «знатока».

— Позвольте предположить, — слава Леворукому, Кальдмеер перешел на талиг. — Это имя просто невозможно произнести неправильно.

— Во всяком случае, очень трудно. Когда речь идет о вас, я бы не употреблял слово «невозможно».

— Из здесь присутствующих подобная аттестация больше подходит вам. — Алва не видел лица Кальдмеера, но каким-то образом услышал в его голосе — голосе почти незнакомого человека — мягкую улыбку.

— Я бы счел это комплиментом, но, зная вас, это, скорее, оскорбление, — Вальдес снова рассмеялся, на этот раз с привычными горько-ироничными нотками.

— Констатация факта, — Кальдмеер четко подчеркнул оба слова, как будто намекал на что-то — очередное не известное Алве событие, — и добавил: — Вьенто.

На грани уловимого зашуршала ткань — Алва предпочел не задумываться о происхождении этих звуков. Вальдес молчал. Он больше не возражал против чудовищного северного произношения. А против самого прозвища — в тоне Кальдмеера была четко слышна заглавная буква — он не возражал тем более. Летящие, переливающиеся звуки, — и акцент каким-то странным, чужеродным, но не лишенным притягательности образом только подчеркивал и силу, и свободу, и стремительность, и своеобразную нежность этого знакомого с детства слова.

Росио, Рамэ, Карлито, Тоньо, Бастиан — кэналлийские имена преобразовывались легко, естественно и очень точно, заменяя прицепившейся уменьшительной формой тысячи прозвищ. Строгое северное имя «Ротгер» не сокращалось никак, хотя марикьяре много лет не оставляли попыток. Но — то ли проблема действительно была в языке, то ли в самом Вальдесе — все они потерпели поражение. И только когда Вальдес вернулся из своего первого после истории с «Каммористой» плавания, матросы «Франциска Великого», тогда еще только-только построенного корабля, восхищенно и немного испуганно шептали ему в спину: «Бешеный», — и обходили шестнадцатой дорогой. Породившая это слово ярость — на то, что не был с ними, на то, что не отвел удары от тех, кто не вернулся, — прошла, выплеснулась беспощадным смерчем на головы каданских пиратов, а прозвище — прозвище осталось. Моряки верят, что название корабля — не только его имя, но и его судьба. И, в соответствии с этим поверьем, имя «Бешеный» стало судьбой Вальдеса. Но почему-то до этого момента Алва не замечал — а может быть, этого не замечал и сам Вальдес, — что резкое, сильное, опасное «Бешеный» куда стремительнее и беспощаднее всесильного времени стирало из голоса и из смеха легкие, летящие над волнами ноты. Как будто у выкованного хорошим оружейником клинка внезапно не пропал, но чуть сместился баланс. Как жесткое «Ворон» уравновешивалось мягким «Росио», так и шквальному «Бешеный» был нужен какой-то противовес.

— Когда-то я проклинал ваше упрямство, — Вальдес почему-то понизил голос почти до шепота, — но теперь я рад видеть, что оно к вам вернулось.

— Я просто нахватался от вас дурных привычек, — пояснил Кальдмеер.

— Намекаете на мою нечестивость?

— Напротив. На вашу варварскую веру.

— Так меня еще не оскорбляли, — с веселым любопытством откликнулся Вальдес. — И во что же, по-вашему, я могу верить?

— Например, в то, Вьенто, что, рухнув с обрыва в пропасть, можно расправить крылья и взлететь.

Вальдес снова рассмеялся — приглушенно, но с той же почти забытой легкостью в голосе, а его ответа Алва уже не услышал: он тихо вышел из своего укрытия, обогнул палатку, в тени которой расположились Вальдес с Кальдмеером, и направился к себе.

В его ушах пел ветер.


* * *


Через несколько дней Алва столкнулся с Вальдесом у палатки Бреве.

— Тоньо умчался к Ноймаринену, — сообщил тот вместо приветствия. — Не смог проглотить без подливы ваше с кесарем последнее достижение.

Алва только усмехнулся: последний из согласованных на сегодня пункт договора и не мог прийтись морякам по нраву, но безопасность перевалов сейчас имела большее значение.

— Последний черновик договора? — Алва кивнул на стопку бумаг в руках Вальдеса.

Тот пожал плечами:

— Считай, что у меня проснулась несуществующая совесть, — он сделал знак рукой, приглашая Алву зайти к нему в палатку. — Я все-таки не в отпуске, хотя для изучения этого моря чернил Тоньо мог бы и выпросить у Рамэ Берто.

— Вряд ли стоит перекладывать такие вопросы на адъютантов.

— Договор полетит в Закат сразу же, как только хоть одна из сторон сможет себе это позволить, — озвучил очевидное Вальдес. — Так какая разница, что вы там накарябаете?

— Счастье, что тебя не слышат супрем и экстерриор.

Вальдес резко тряхнул головой, словно прогоняя сонливость, хотя скорее он нуждался в хорошем порыве ветра, чтобы разогнать очередные черные тучи внезапного приступа злости.

— Ты прав. — Он бросил бумаги на стол и разлил по бокалам вино. После первого глотка его настроение немного улучшилось: по крайней мере, Вальдес усмехнулся каким-то своим мыслям и заметил: — Кроме того, Берто-то как раз никогда не испытывал особой тяги к чтению.

— Вероятно, кто-то из твоих знакомых все-таки отличается подобным пристрастием, — заметил Алва.

Вальдес чуть вздрогнул, как будто только сейчас понял, что произнес последнюю фразу вслух, но все же пояснил:

— Адъютант Олафа, фок Фельсенбург, еще позапрошлой зимой лишил невинности мою библиотеку.

Алва пропустил гиперболу мимо ушей, зато отметил это спокойное, само собой разумеющееся «Олаф». Как будто не было ничего естественнее того, что Вальдес звал дриксенского адмирала по имени. В беспечность подобного рода верилось с трудом, что же до лицедейства… Как Алве было невероятно трудно обмануть Вальдеса, так и Вальдесу было бы невероятно трудно обмануть Алву: они слишком хорошо друг друга знали. И это была та самая очевидная истина, которую как раз не мешало бы напоминать себе почаще. Хотя бы для того, чтобы не тратить время на изобретение не нужных сложных схем и планов и составление витиеватых легенд.

Между бровей Вальдеса пролегли мрачные тени, и носогубные складки стали чуть резче, словно он уже не один день изводил себя чем-то неведомым, но смотрел он на Алву спокойным, открытым взглядом. Взглядом человека, которому нечего скрывать.

— Все же, преданные адъютанты — незаменимая в хозяйстве вещь, — усмехнулся Вальдес. — Хотя некоторые слишком добропорядочны, чтобы этим правильно пользоваться.

— Не уверен, что я хочу знать, что ты понимаешь под «правильно», — Алва сам не понял, зачем попытался перевести все в шутку. Несмотря на двусмысленность — явно невольную, — веселья в голосе Вальдеса не было ни на суан.

— Ничего непристойного. Просто…. иные оправдывают свои новые гербы быстрее, чем можно было бы себе представить.

Алва сложил два и два, получил четыре и в первый момент усомнился в незыблемости законов математики. Значит, серпентарий взялся за написание доносов. Что ж, и в самом деле быстро: доброжелатели Кальдмеера могли бы подождать еще несколько дней до окончания переговоров — сейчас скандал не нужен никому, да и избытка времени тоже не наблюдается, — а еще лучше — до неизбежного в скором будущем повышения «преданного адъютанта» с влиятельной родней и избытком инициативы. Но странным было, разумеется, не это, а очевидное беспокойство Вальдеса, как будто не он и не Кальдмеер много дней — а точнее, много месяцев, — ходили по краю пропасти. Бешеный мог быть сумасбродом или сумасшедшим, но он никогда не был дураком.

— Такое случается. — Алва перехватил взгляд Вальдеса — черные глаза привычно вытаскивали на поверхность давно похороненную, усыпленную, но так и не убитую бесшабашность, открытость, свойственную лишь юности, которая отказывается признавать, что рано или поздно ей придется научиться что-то скрывать не только от врагов. — Но в этом лучшем из подлунных миров такое случается слишком часто, чтобы счесть это за неожиданность.

Вальдес потер переносицу — этот уже однажды замеченный Алвой жест раньше не был ему свойственен, — снова усмехнулся, на этот раз — с выражением какой-то веселой обреченности, и процитировал:

— Мы море переходим вброд, и лишь влюбленный мыслит здраво.

После тумана короткого разговора с использованием исключительно полунамеков и обобщений, это сильное слово прозвучало как грохот взорвавшейся бомбы — и ударило под дых. Алва с трудом перевел дыхание.

— Ты увлекся изящной словесностью?

— Вот это и в самом деле ужасное подозрение! — насмешливым тоном воскликнул Вальдес, но его взгляд оставался серьезным. И все таким же открытым. Он все понял. И — как и четырнадцать лет назад — он все понял правильно.

— Нам не привыкать, — тихо откликнулся Алва

Вальдес протянул ему свой бокал. Бергерское поверье: допить за кем-то вино — узнать его мысли, а Вальдес, как бы он ни любил подшучивать над своим происхождением, был наполовину бергером.

— Тот, кто написал: «не доверять друзьям позорнее, чем быть ими обманутым», никогда не отвечал ни за кого, кроме себя.

Алва, чувствуя подступающую тошноту, заставил себя удивленно приподнять бровь:

— У серпентария появился шанс?

Вальдес снова помрачнел, и в его глазах сверкнули молнии:

— Если бы дриксы питали склонность к аллегориям, — повторил он слова Бреве, — имя Ледяного давно бы стало синонимом дриксенской порядочности. А я не претендую.

— Возможно, стоит, — лишь наполовину шутя, ответил Алва и поднялся. Брошенный Вальдесом ранее канат вызвал новый приступ морской болезни. Хватит с него долгов и Леворукому. — Я тебя оставлю.

Вальдес улыбнулся, мягко и понимающе, чуть наклонил голову и приподнял в подобии салюта вновь наполненный бокал:

— Живи!

Слишком многозначительный тон для ритуальной фразы, но марикьяре, как, впрочем, и бергеры, и не пользуются древними алатскими приветствиями.

— Ротгер?

— В жизни и в самом деле не так много неожиданностей. Даже если в игру, как на Изломе, — Вальдес выделил последние слова голосом, и сразу стало ясно, что Излом тут ни при чем, — вступают древние силы. Рано или поздно удается найти закономерность даже в самой запутанной тарабарщине.

— И это радует, не так ли? — Алва произнес это таким тоном, что любой бы понял: лучше не продолжать. Разумеется, Вальдес понял. И, разумеется, это его не остановило.

— Если бы некий… скажем, коллекционер антиков боялся лишиться своих сокровищ и ради сохранности закопал бы их где-нибудь в лесу, разве он не потерял бы возможность наслаждаться красотой этих антиков? И разве это не был бы верный способ лишиться того, чем он так дорожил?

Алва никогда раньше об этом не говорил, даже в такой иносказательной манере. Это знание было молчаливым — Вальдес каким-то непостижимым образом понял если не все, то многое, и Алва понял, что он понял, — но этой весной мир снова вознамерился слететь с оси, и Алва, вместо того чтобы послать зарвавшегося, а заодно и заигравшегося с огнем друга к кошкам, неожиданно для себя озвучил то, что для него давно стало не просто очевидной истиной, а одной из констант мироздания:

— Но антики остались бы целы.

Вальдес помолчал несколько секунд. Он смотрел прямо перед собой слегка расфокусированным взглядом, как будто всматривался вглубь себя, а потом ответил ровным, абсолютно лишенным интонаций тоном, словно не мог решить, как ему относиться к собственным словам:

— Что ж, я уже говорил: я не претендую.


* * *


Поздним вечером того же дня Алва снова наткнулся на Кальдмеера — на этот раз в одиночестве созерцающего восходящую луну у палатки Вальдеса. Пока Алва, стоя в тени служившего коновязью дерева, размышлял над тем, подойти к нему или не стоит, с противоположной стороны вынырнул Вальдес.

— Я хотел убедиться, что кесарь Иоганн и в самом деле достаточно разумен, чтобы не верить хоть честной паранойе, хоть нечестной ненависти, — пояснил он. — К счастью для Дриксен, пока это похоже на правду.

Кальдмеер подошел ближе, и Вальдес сделал несколько шагов ему навстречу. Теперь они встали так, что покинуть место действие незамеченным для Алвы стало невозможно — разве что вплавь через светящуюся лунной дорожкой реку.

— Если вы убьете дриксенских прознатчиков, — Кальдмеер усмехнулся, но как-то невесело, — это серьезно повредит перемирию.

— Тем хуже для перемирия, — предсказуемо отрезал Вальдес. — Кроме того, если на талигойской территории сейчас поймают дриксенских прознатчиков, это тоже серьезно повредит перемирию. Но, как я уже отметил, кесарь Иоганн, к счастью для Дриксен, достаточно разумен.

— Мы ведь однажды уже выяснили, что я могу о себе позаботиться не только в море.

— И с потрясающим результатом! — Вальдес выделил эпитет голосом и весь подался вперед, словно не мог сдержать внезапно вскипевшее давнее бешенство.

— Вьенто…

Ярость Вальдеса потухла стремительно, словно опущенный в воду факел.

— Я никогда не мог понять смысл словосочетания «чрезмерный риск». Но говорят, что учиться никогда не поздно.

— В вашем случае, я не уверен, что найдется подходящий ментор, — улыбнулся Кальдмеер. — В конце концов, я смысл этого словосочетания всегда понимал очень хорошо. Но в некоторых обстоятельствах и в самом деле не существует чрезмерных рисков.

— Иные, — Вальдес усмехнулся собственным словам, и Кальдмеер приподнял брови, но на этот раз именно Алва смысл усмешки понял очень хорошо, — выбирают отказаться от… сокровища, если это обеспечит его сохранность.

— Что ж, — Кальдмеер подошел к Вальдесу вплотную и осторожно коснулся его лица, — в таком случае, я рад, что вы не из их числа.

Как только двое скрылись за пологом, Алва, чувствуя себя каким-то унаром, вышел из своего укрытия, намереваясь как можно быстрее ретироваться, но взглянул на стены палатки и только витиевато выругался сквозь зубы.

Моряки иногда забывали о том, что необходимо приглушать свет, Алва это помнил еще по «Каммористе». И теперь на льняных стенах давал представление театр теней — и любой проходящий мимо мог стать благодарным зрителем. Впрочем, пока поблизости никого не наблюдалось: час уже поздний, да и расположились Вальдес с засидевшимся у Людвига Бреве на отшибе талигойского лагеря.

Одна из теней — судя по росту, Вальдес, — переместилась ближе к источнику света и забытому на столе колпаку, — ну слава Леворукому, вспомнил! — но ее перехватили уверенные руки. Алва отвернулся, не желая знать никаких подробностей. В отдалении послышались голоса. Не кэналлийский — талиг. Скорее всего, патруль, возобновленный Людвигом с неделю назад скорее из соображений бергерской педантичности, чем из реальной предосторожности. Алва быстро прикинул время: Вальдес образумится минуты через четыре, вряд ли раньше, а патрульные или кто там, судя по звукам, будут тут минуты через две. Он снова выругался, мысленно послал старого друга — и себя заодно — к кошкам и отправился осуществлять отвлекающий маневр. Этих сумасшедших придется…

Алва даже мысленно не смог бы произнести слово «защитить», но и непроизнесенное оно легкой дымкой повисло над палаткой, где этой ночью, как и многими другими ночами уходящей весны, будут смеяться и заниматься… любовью?


Эпилог

2-ой день Летних Скал 1 КВ


Остался позади Летний Излом, остались позади переговоры. Талигойцы и дриксенцы, не сговариваясь, снялись с места чуть не в одну ночь, как будто и тем, и другим невмоготу больше было видеть поделенную не устраивающим ни одну из сторон способом Марагону. Впрочем, почему «как будто»?

На небе сгущались тучи. С самого Излома парило так, что одежда начинала липнуть к телу уже до полудня, а утром поднялся еще и почти шквальный ветер. Приближалась гроза — первая летняя гроза первого года нового Круга. Но, даже несмотря на укрепившиеся к вящему недовольству клириков во время Излома Эпох суеверия, солдатам было не до поэзии. Они, ругаясь на трех языках — бергерском, кэналлийском и талиг, — разбирали остатки лагеря, грузили обозы и занимались еще тысячей необходимых сейчас мелочей.

Рокэ Алва смотрел на эту суету со смешанными чувствами. Подписанный договор регента Талига устраивал настолько, насколько это в данной ситуации возможно, — а, что бы там ни воображал себе Вальдес, даже когда придет время, отбросить его будет не так-то просто, не говоря уже о том, что по нему придется жить еще много лет. И все же, что-то мешало окончательно перевернуть эту страницу — еще одно наследство Излома — и идти вперед, к тем страницам, которые только предстояло перевернуть. По уму, Алве бы следовало сейчас скакать во весь опор на юг, туда, где Лионель и Марсель вертелись угрями, дабы избавить Золотые Земли от морисков. Но он почему-то медлил.

— Росио.

Вальдес подъехал бесшумно. На его губах играла ироничная улыбка, но буланый мориск прижимал уши и сердито высвечивал черными влажными глазами.

— Ветер, — зачем-то сообщил Алва. Впрочем, налетевший порыв и в самом деле был таким сильным, что, казалось, мог выбить неопытного наездника из седла.

Вальдес ощутимо вздрогнул. Явно не от ветра, и сперва Алва даже не понял, в чем причина, а поняв, только невесело усмехнулся. Похмелье горько всегда, но после всепоглощающего, затмевающего и разум, и даже инстинкт самосохранения счастья, оно в сорок раз горше.

— Дриксы … … …! — проводили ветер кэналлийские солдаты. Для разнообразия, на талиг, дабы товарищи по несчастью могли в полной мере разделить их негодование.

— Это лишь нашало Крука есть.

— Не сомневайтесь, — согласился с бергером кто-то из талигойцев, судя по выговору, уроженец Придды.

Вальдес возвел глаза к небу, потом подмигнул Алве, выпрыгнул из седла и отправился «разделять негодование» соотечественников. Глядя на его легкую, пружинистую походку, никто, кроме самого Алвы да Альмейды с Берлингой, не мог бы сказать, что он едва держит себя в руках.

Алва так и не спросил Вальдеса, зачем тот все-таки приехал. Зачем сам разбередил старую, уже начавшую затягиваться рану — ведь, в конце концов, с возвращения Кальдмеера в Дриксен прошло полгода. Время и в самом деле лечит, особенно когда ему в помощь есть расстояние и государственная граница. Это от случайных встреч в Олларии и действующей армии никуда не денешься, и каждый раз, когда кажется, что рана окончательно затянулась, одного мимолетного взгляда на мелькнувшую в толпе знакомую фигуру хватает, чтобы нечто внутри вспыхнуло так, словно не было ни лет, ни хорн, ни собственных жестких слов, раз за разом отталкивающих человека, про которого просто хочешь знать, что он жив, что гуляющая под руку с Рокэ Алвой древняя мерзость до него не доберется.

В известном смысле, мироздание посмеялось над Вальдесом не хуже, чем над самим Алвой. И никто, даже Леворукий, не знает, что будет в тот пока еще далекий год, когда раздадутся первые выстрелы. А раздадутся они именно в море. Погибнет ли кто-то? Выживет ли? Как сильно слились привязанные к дриксенскому и талигойскому адмиралам тени, достанет ли лет и хорн, чтобы чужая смерть не казалась эквивалентом своей собственной? Так зачем ты приехал, Ротгер? Неужели и в самом деле просто не хватило силы воли отказаться от своего «сокровища»? Что ж, так тоже — бывает.

На лицо упали первые капли. И в этот же момент вернулся Вальдес, почему-то без мундира, в одной рубашке. Впрочем, было и в самом деле жарко.

— Едем? — спросил Алва, благо до ближайшего городишки полчаса средней рысью.

Вальдес не ответил. Он стоял, раскинув руки в стороны, — порывы ветра, с каждым разом более сильные, раздували легкий батист, словно паруса «Каммористы», растягивали и без того свободный ворот, все сильнее обнажая шею и ключицы, на которых еще виднелись не до конца сошедшие красноречивые следы. Алва отвел взгляд.

— Ротгер!

Ливень хлынул резко, неожиданно и сильно. Вальдес, запрокинув голову, ловил ртом теплые капли первой грозы первого лета нового Круга, а за рекой, на дриксенской стороне, разрезали облака ветвистые молнии. Липла к телу быстро намокающая ткань. Свистел ветер, колыхалось лиловое поле, шумели на берегу реки деревья. Вальдес стоял под дождем, словно приветствуя спустившуюся на землю прохладу, наслаждаясь долгожданным ненастьем, и его тело, отвергая все прописанные в законах мироздания «невозможно» и «невероятно», казалось, растворялось в окружающем яростном, полном жизни мире.

— Живи, Росио! — прокричал Вальдес стремительно темнеющему небу. Теплые капли смывали с его лица соль — то ли пота, то ли слез. — Живи!


_______________________________________
* Герб нового кесаря Дриксен Иоганна Штарквинда — четыре крылатые морские змеи
** Вьенто = кэналл. «Ветер»