Лучший авторский RPS по Кей-поп фандому

за мгновение до темноты

Автор:  горган

Номинация: Лучший авторский RPS по Кей-поп фандому

Фандом: RPS (Bangtan Boys (BTS))

Бета:  biaroms

Число слов: 10195

Пейринг: Чон Хосок (Джей-Хоуп) / Мин Юнги (Шуга)

Рейтинг: PG-13

Жанр: Angst

Предупреждения: AU, Нецензурная лексика

Год: 2014

Место по голосованию жюри: 2

Число просмотров: 1126

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: А потом Хосок сказал, что уедет.

Иногда после школы они выбирались в пшеничное поле. Оно было в паре сотен метров и через две дороги от школы: огромное, желтое и тихое.

Пожалуй, кроме как поля, у школы на окраинах не было никакого преимущества. И никакого смысла, чтобы Юнги ездил с другого конца города целых двадцать минут в душном транспорте, потому что школьного автобуса не было.

— Как же я устал.

Юнги скинул сумку на землю — пшеница некрасиво смялась под ее тяжестью, — а Хосок аккуратно положил свой рюкзак рядом.

Юнги ненавидел рюкзаки, хотя его маме казалось, что они удобнее сумок.

Он снял пиджак — черный, фирменный, аж с нашивкой — и бросил его на сумку.

— Ты ж нихрена не делал сегодня, — Хосок все лыбился как обычно и завалился в пшеницу на спину. Он пиджак только расстегнул и распустил галстук — Хосок сегодня был героем и надел голубую рубашку с дебильным угольчатым рисунком. И получил выговор.

Его хотели отправить домой, но у Хосока был поразительный талант уговаривать, поэтому аргумент «ну я просто не буду расстегивать пиджак, и ничего не будет видно» на завуче сработал, а Юнги ржал и кусал губы рядом.

Потому что все, что происходит с Хосоком, так или иначе касается Юнги.

— Ну да, это же с тобой только вечно что-то происходит, — Юнги сел в траву, подогнув ноги. — Я думал, усну на биологии.

Легкий, еще прохладный майский ветер перебирал Юнги волосы, и Юнги прикрыл глаза, наслаждаясь им. Недалеко от них была дорога, но по ней настолько редко и быстро ездили машины, что их было практически не слышно.

— А я заснул, — усмехнулся Хосок, и Юнги покосился на него.

Тот расстегнул себе верхние пуговицы рубашки, и было видно его ключицы — не такие острые, как хотелось бы самому Хосоку.

Юнги потрогал себя сквозь рубашку за ключицы — тоньше, лучше, но на него девки совсем не обращали внимания, в отличие от Хосока.

— Знаешь, — начал Юнги, — я вчера вместо домашки решил посмотреть летсплеи.

— И не надоело тебе? — Хосок гладил себя по голому участку груди, а Юнги показательно скривился, потому что Хосоку вечно да надо что-то потрогать у себя или у других.

— Заебал, — Юнги оторвал колосок, который лез ему прямо в лицо и повертел в руках. — Так вот, я смотрел летсплеи, а мне в рекомендациях вылезла ерунда типа «мой школьный рюкзак». Ну знаешь, девочки такое делают. Крема там еще всякие обозревают.

— Ага, — Хосок выглядел абсолютно незаинтересованным и вообще, кажется, думал о чем-то своем.

— И я нашел там видео с каким-то парнишей. Ухоженный еще такой был. Даже с маникюром. И, черт дери, его рюкзак — это просто весь мой гардероб.

Юнги замолчал, поджав губы. Когда он увидел тот рюкзак, то он показался ему достаточно весомой проблемой, чтобы рассказать о ней Хосоку. Теперь же он почувствовал себя глупо и неуютно.

— А что в нем было такого? — Хосок повернул к Юнги голову и перестал гладить себя по груди.

Юнги зажмурился от палящего солнца и отвел взгляд.

— Ну он дорогой. И выглядел новым. Как с картинки. У нас такие даже не продают. И я подумал, что у меня никогда не будет денег на такой, блядь, рюкзак.

— Ты забиваешь себе голову ерундой, — Хосок потянулся, и его ключицы показались в вырезе — ладно, не такие они уж были и неострые.

— Но разве это не проблема? То есть ну мы же в дерьме. Я стараюсь не думать об этом, но потом я вспомнил, что не менял свою сумку уже пару лет. Хотя чего ее менять на такую же херь и тратить деньги.

— Мать же тебе давала карманные, ты мог не покупать лишний пирожок и диск, а мог накопить на рюкзак.

— Больно ты серьезный стал, а все равно нихуя не понимаешь.

Юнги лег в пшеницу рядом с Хосоком и тяжело вздохнул.

— Я тебе потом куплю хоть десять таких рюкзаков. Выкинь ты их из головы, — сказал Хосок.

— Все еще не передумал уезжать?

— Мы говорили об этом пару дней назад.

Юнги ненавидел, когда Хосок становился серьезным.

Ненавидел думать, что через три месяца Хосок уедет от него в Сеул. И Хосок придет к успеху или что-то вроде этого, и его лицо станут крутить по телевизору («Ну и еблище же у тебя», — вечно говорил Юнги, чтобы Хосок не замечал, как он на него украдкой пялится). И сможет и правда купить ему хоть десять таких рюкзаков.

Впрочем, и не в рюкзаках было дело.

— Я думал, что, может быть, у тебя что-то изменится в планах.

— Я жду, когда они изменятся у тебя, — Хосок вытащил из нагрудного кармана пиджака телефон и включил тихо музыку. Юнги не знал песни, но что-то танцевальное, как и обычно было у Хосока.

— Я уже сто раз тебе говорил, что не уеду.

Юнги потянулся к пиджаку и нарыл в карманах пачку сигарет. Он покупал самые дорогие, какие у них только продавали — «Данхилл». И так получилось чисто случайно. Самые дорогие оказались самыми вкусными, и Юнги покупал их блоками, боясь, что они вдруг возьмут и пропадут в магазинах.

— Вот если бы не тратил деньги еще и на сигареты, то два рюкзака бы купил, — сказал укоризненно Хосок.

— Ну откуда ты такой противный стал, — Юнги подкурил и глубоко затянулся. Голова тут же закружилась, а тело приятно расслабилось — Юнги еще не успел сегодня покурить.

— Я тоже устал за сегодня, поэтому я противный, — Хосок тихо засмеялся. — Просто ты постоянно грустишь без особой причины. Я тоже не могу вечность это слушать.

— Да иди ты, — Юнги развернулся к нему спиной и облокотился на руку.

Курить совсем перехотелось. Он обычно курил и ел одновременно, потому что курить на голодный желудок нехорошо, и Юнги становилось плохо.

— Перестань выебываться, — Хосок несильно ткнул его в спину, а потом зажал в объятия и потрепал по голове.

— Мудак, да не делай ты так, — Юнги потушил сигарету о землю и сел.

Хосока теперь было хрен отлепишь, и хотя на улице было не так жарко, даже прохладно, в объятиях Хосока Юнги моментально вспотел.

— Ну все, отстань, не курю я и не выебываюсь, — Юнги обернулся к нему, пытаясь улыбнуться.

Хосок смотрел на него как-то серьезно и щурил глаза от солнца.

— Ты же завтра не собираешься прогуливать школу?

— Не знаю. Мать снова будет мозги ебать, что я нихуя не делаю, так еще и в школу не хожу.

— Позвони мне, если что, ладно?

— Окей.

Юнги жил в двадцати минутах езды от школы.

Хосок — в сорока.

Юнги садился сразу же на автобус, Хосоку приходилось с пересадками.

Черт дери, с кем Юнги будет снова валяться в пшеничном поле и ездить в семь утра на автобусе, если Хосок уедет.




— Ты алгебру делал? — Юнги грыз кончик ручки и уныло смотрел на пустой тетрадный лист домашней работы.

— Не, еще не открывал.

Юнги вздохнул, подпер голову рукой и уставился на Хосока в окошке скайпа. Тот с кем-то переписывался, аж язык закусил, и невыносимо вгонял Юнги в тоску.

Уже повечерело, но Юнги включил только маленькую настольную лампу — было еще не так темно. За окном бушевал ветер, к вечеру в последние дни становилось прохладно и нагоняло туч, но днем пока что было тепло.

— Завтра же тест, — укоризненно сказал Юнги, рассматривая белеющие отросшие ногти, которые было лень подстричь.

— Ну подумаешь. Как мы их всегда пишем? — рассмеялся Хосок. — У тебя же были какие-то шпаргалки, и у меня еще тригонометрия оставалась. Что там вообще завтра?

— Интегралы завтра. Интеграл, дифференцирование… Бля, я даже не помню, что это. Как вычислить площадь криволинейной трапеции?

— Загугли?

— Сейчас. Но я думал, мы будем делать вместе. И вообще, ты мне обещал.

Юнги закрыл тетрадь, повертел в руках свою ручку — красную с Хеллоу Китти. У него был даже аргумент, если кто приебется — «не было других!», но никто не приебывался.

К Юнги вообще редко приебывались. Он как-то не отсвечивал, не привлекал к себе особо много внимания. После средней школы Юнги перестал быть председателем школьного совета и сам стал тем, кого раньше гонял.

Он вбил в гугл про криволинейную трапецию, но читать о ней и заново вникать не было никаких сил. У Юнги последний месяц вообще не было никаких сил. И дело было даже не в Хосоке.

Юнги просто чувствовал себя опустошенным.

До безумия уставшим.

Он потер болящие глаза и посмотрел на Хосока. Тот не обращал пока на Юнги внимания, и на него можно было безнаказанно пялиться. Юнги всегда нравилось смотреть на домашнего Хосока — в широкой серой майке и безразмерных черных штанах.

Юнги отложил ручку и взял кружку с водой, которую всегда держал на столе. Та оказалась пустой, и Юнги скривился. Вставать за водой не хотелось, но и сидеть тут тоже.

Юнги глянул в окно: ветер немного поутих, и во дворе уже почти стемнело.

— Я пойду в магазин выйду. Ты еще будешь тут? — спросил Юнги.

— А ты зачем? — Хосок перевел на него взгляд, и Юнги почувствовал себя обманутым, что на него снова обращают внимание.

— Молока куплю, — брякнул Юнги первое, что пришло в голову.

— О, окей, не задерживайся, — Хосок ему тепло улыбнулся, и Юнги скривился в ответ.

Хосок сам сбросил звонок, и Юнги облегченно вздохнул. Он какого-то черта весь вспотел от волнения, и такое с ним точно не должно происходить, когда он был с Хосоком.

Юнги встал и потянулся. Все тело затекло, и хотелось прогуляться, размять ноги.

Мать еще не пришла домой, и он был дома один.

Наверное, больше всего на свете Юнги нравилось быть одному. С незашторенными окнами, выключенным везде светом, в полной тишине.

Он вытащил из сумки карманные деньги, которые накопил за пару дней: шесть тысяч. Не так много, но на молоко и какую-нибудь сладкую ерунду должно было хватить.

Юнги не стал даже переодеваться и вышел в домашнем. Шорты казались ему коротковатыми (они доставали только до колен), но менять их на что-то было лень.

На улице было прохладно, тихо и пусто.

Юнги слышал шорох собственных шагов, и это отлично его успокаивало, как и легкий ветер, перебирающий волосы и развевающий его широкую майку.

Вся муть с Хосоком началась не так давно. Где-то в начале года он решил, что быть айдолом лучше, чем андеграундным танцором.

Юнги думал, что ему переболит.

Не в телевизоре ведь суть, не в том, сколько тебя видят?

Хосок отмахивался и говорил, что так он лучше отточит мастерство. Так он заведет в разы больше знакомств. Увидит тех, кого просто так ему никогда не увидеть. И что заработает денег и накупит Юнги кучу ерунды.

Юнги чувствовал себя девчонкой, и у него не было сил даже улыбаться.

Он познакомился с Хосоком пару лет назад, когда только переехал с матерью в город. Хосок дружил со всеми, Юнги не стал исключением, только лучшим другом он получился случайно.

Юнги не помнил как. Меньше всего Юнги запоминал события, связанные с людьми.

Он сжал в ладони деньги и ключи и с грустью вспомнил, что оставил телефон дома. Можно было бы сейчас написать Хосоку какую-нибудь ерунду, вместо того чтобы в очередной раз грузиться мыслями.

Чтобы вспоминать, какой Хосок мудак и «да все с тобой будет в порядке и без меня, Юнги-хён». Или «поехали со мной».

Юнги успел пожить в Сеуле, чтобы понять, как ему не хочется туда возвращаться, как ему вообще не хочется жить в крупном городе.

Хотя бы потому, что он ненавидит огромные очереди, а заказывать онлайн дороже из-за доставки.

Или потому что там не будет его квартиры и мест, которые он хорошо знает, и пары пацанов, с которыми они изредка балуются и записывают треки.

Впрочем, и те, наверное, скоро разъедутся.

Все разъедутся, и останется только Юнги, которого назовут не иначе как дурачком.

Он взял в магазине соевого молока и плитку пористого шоколада, которого отчего-то жутко захотелось.

Когда Юнги вышел из магазина, то солнце уже село и стало то ли серо, то ли желто — он не очень разбирался в цветах.

В голове вертелась несделанная алгебра, то, что он не писал тексты полторы недели и что от Хосока его иногда просто тошнит.

Он сбавил шаг, вдыхая сладкий весенний воздух; скоро зацветут акации, и пару дней, а то и неделю будет пахнуть ими, и у Юнги будет кружиться от счастья голова. И от Хосока.

Лучше бы, конечно, Юнги ничего бы не чувствовал на его счет.




— Мать опять будет орать, что я все ботинки вымочил, — сказал Юнги, вытягивая вперед ноги.

Они с Хосоком еле сели в автобус, прождав на остановке минут двадцать. И успели вымокнуть еще до того, как добрались к ней.

Тучи, которые нагоняло по вечерам, наконец-то появились и днем, отчего стало совсем холодно.

Юнги посмотрел на новые желтые ботинки — уже не желтые, а темно-коричневые от залившей их воды.

— Но как бы ты их не вымочил? Льет как из ведра, — Хосок резко провел рукой по влажным волосам, и брызги попали Юнги на лицо, отчего он поморщился.

— Думаешь, ее волнует?

Юнги положил намокшую сумку на ноги и привалился плечом к холодному стеклу.

— Я думал, она лучше о тебе заботится.

Хосок сидел совсем близко к нему, и Юнги чувствовал его горячий бок и линию руки. Хосок был крупнее него, и Юнги это совершенно не нравилось.

Город сразу стал серым, и все повытаскивали черные куртки. У Юнги она тоже была черная (другие цвета ему, в принципе, и не очень нравились). Впрочем, даже если бы ему и хотелось купить другого цвета, то вряд ли бы он ее нашел.

— Ты как мою мать не знаешь, — Юнги прикрыл глаза. Окно все равно запотело от его дыхания, а вытирать теперь его каждый раз не было никаких сил.

— Я все надеюсь на лучшее.

Юнги покосился на Хосока. Тот не смотрел на него, и Юнги мог безнаказанно смотреть на его профиль и не отворачиваться.

Никто ведь не любит, когда на него пристально пялятся.

Хосоку тоже не нравилось, и он быстро повернулся, так что Юнги пришлось отвести взгляд.

— Что будем делать с проектом? — спросил Юнги, дергая язычок молнии.

— Давай соберемся на выходных? Будет легче, если мы сделаем его вместе.

Юнги невнятно промычал, что он согласен.

— Ты какой-то совсем тухлый сегодня, — сказал Хосок и толкнул Юнги.

— Я не выспался, — слабо улыбнулся Юнги. — И от дождя клонит в сон. Я даже не помню тему по этой чертовой биологии.

— Да забей ты.

— Окей. Как у тебя с танцем? Ты уже решил, с чем будешь проходить прослушивание?

Где-то в глубине души или на самой ее поверхности — он так и не определился — Юнги хотел, чтобы у Хосока ничего не получилось.

Чтобы вообще ничего не происходило. Лучше отмотать назад, чтобы Хосоку никуда не хотелось.

(«Даже в трущобах может что-то получиться», — сказал тогда Юнги).

Хосок ему не верил.

Юнги себе тоже.

— Не до конца. Есть пара движений, которые не получается. И пробелы. Ну всякая такая хуйня, знаешь.

— Ты же не покажешь?

— На выходных тогда и постараюсь. Что у тебя с текстами-то? Ты мне совсем ничего не рассказываешь.

Юнги пожал плечами, хотя вряд ли Хосок почувствовал это сквозь слои курток.

И Юнги только сейчас понял, что их бедра как-то слишком близко друг к другу. Но он не стал одергивать ногу, боясь, что Хосок заметит это. Подумает, что Юнги неловко или что-то вроде этого.

От бедра Хосока жарило, и Юнги решил, что будет лучше просто расслабиться. Вполне достаточно, что он может прикасаться хотя бы бедром.

— Ничего интересного. В голове пусто, — сказал Юнги.

— Я все еще думаю, как бы оно было, если бы мы выступали вместе. Ты бы читал, я бы танцевал и…

— Не надо со мной об этом говорить. Я сто раз тебе повторил, что не хочу. Что я не поеду.

— Ты не аргументируешь по-нормальному.

— Ну заебись теперь.

— Ты меня совсем вымотал, — Хосок глубоко вздохнул и повернулся к окну, не глядя на Юнги.

— Я тебя вымотал? То есть ты говоришь на полном серьезе, что я тебя вымотал? — Юнги отодвинул свою ногу от хосоковой и вцепился пальцами в ремешок сумки.

— Я не понимаю, почему ты не согласен. Тебя бы растащили с твоим рэпом по всем компаниям. И даже если тебе не хочется на поп-сцену, всегда есть Amoeba Culture.

Юнги пропустил его слова мимо ушей и всмотрелся в мелькающий за окном пейзаж. Через две остановки был магазин — Юнги часто ездил в него за продуктами, которые нельзя было достать возле его дома. Он и сегодня собирался в него зайти, но дождь поменял все планы.

— Я не поеду сегодня до конца. Выпустишь меня? — Юнги кивнул на его ноги, между сиденьем и которыми нельзя было протиснулся.

— Куда ты? — Хосок сразу же начинал с ним разговаривать так, будто бы они практически не поругались, и это из раза в раз раздражало Юнги.

— В супермаркет, куплю матери хлеб. Я совсем забыл, а она опять будет орать.

Хосок растерянно на него смотрел, и Юнги захотелось просто взвыть.

Он подхватил свою сумку и подорвался с сидения, не дожидаясь остановки. Ногами он больно ударился о коленки Хосока — тот не соизволил подвинуться.

— Эй, не забудь мне потом позвонить, — сказал ему в спину Хосок, но Юнги ничего не ответил, вылетая из автобуса на остановке.

На улице лило. Юнги спрятался на остановке и снял с себя куртку, укрывая ею голову.

Во рту горчило от злости и обиды; Юнги перетянул сумку через грудь и выбежал из-под навеса. Ботинки промокли насквозь, но Юнги решил не думать о них. Какая разница на эти чертовы ботинки.

Их сразу же залило водой, хотя мать все рассказывала Юнги, что они прошитые, замшевые, отличные. Но Юнги подумал, что хуевее, чем ходить в таких ботинках, только ходить босиком.

Он добежал до супермаркета, встречая редких прохожих с зонтами и тех, кто прятался под крышами и деревьями (идиоты).

Юнги забежал в супермаркет и стянул с головы куртку, держа ее в вытянутой руке. Та вся промокла, и с нее текло ручьем.

После холодной улицы в помещении было жарко, и у Юнги покрылось испариной лицо.

Он быстро купил себе пачку чипсов с крабом и выперся обратно на улицу. Юнги спрятался под навесом, где утром продавали воду с бочки. Он находился сбоку от магазина — хрен заметишь, да и под навесом было посуше, чем вокруг.

Юнги накинул на себя куртку, а сумку поставил на землю и присел на корточки. Пачку чипсов он зажал коленями и достал сигареты из сумки.

Звуки подъезжающих машин раздражали. Юнги вытащил еще и телефон и засунул наушники в уши.

— Как же я заебался, — тихо выдохнул Юнги.

Он был не из тех, кто курит и грустит под дождем, но он чувствовал себя донельзя хреново. И Юнги был совсем не виноват, что погода совпала с его настроением и все остальное совпало с концом года.

На телефоне чирикнула смска, и Юнги без особого интереса открыл ее. Хосок писал, чтобы Юнги не грузился, и надеется, что с ним все в порядке.

Юнги на самом деле не знал, что делать.

Он думал, что никуда больше не пойдет учиться, что будет работать и дальше писать. И, может быть, даже напишет со своими чуваками микстейп. И переселится на отдельную квартиру.

И запросто проживет без Хосока.

Юнги отложил телефон с чипсами и спрятал голову между коленей. Больше всего хотелось взвыть, разреветься.

Вернуть все в те времена, когда можно было считать себя бунтарем и не думать о том, что будет завтра.




Несмотря на окружающие спортплощадку дома, садящееся солнце хорошо ее освещало.

Юнги жмурился и подставлял лицо под желтые лучи, уже не слепящие так, как днем.

Дожди не шли уже пару дней, но прохлада после них все еще сохранялась.

Юнги перевел взгляд на Хосока, сидевшего под сеткой, огораживающей площадку. Хосок был в дурацкой шапке, в одном ухе торчал наушник, и он устало смотрел на Юнги.

Хосок быстро выдохся играть с ним в баскетбол и сказал, что поваляется, попробует продумать танец, поэтому Юнги играл один.

Он вспотел, и вся майка прилипла к телу. (Юнги стал брать с собой майки и после школы тут же переодевался. От формы уже разве что не тошнило, и Юнги не хотелось проводить все время в душной хлопчатобумажной рубашке.)

Хосок ее не снимал, все так и сидел в расстегнутой, не стягивая даже пиджак.

Юнги поставил одну ногу на мяч и замер, тяжело дыша.

— Чувак, почему у меня такое чувство, что мы вообще больше вместе играть не будем? — Юнги смахнул мокрые пряди со лба и вытер с него пот.

— Не знаю, откуда у тебя такое дурацкое чувство. Садись, отдохни, а. Ты не устал за день?

— Устал, — Юнги завалился рядом с Хосоком и позволил себе положить голову ему на плечо. — Я устал и хочу спать, но баскетбол важнее.

— Ну коне-е-ечно, — Хосок обхватил его за шею, и Юнги казалось, что от чужого прикосновения покалывает по всему телу.

— Если я не поиграю, то день получится совсем бессмысленным. Я не хочу проживать бессмысленные дни.

На сегодня у них был запланирован совместный проект по биологии, который Хосок благополучно проебал.

Впрочем, Юнги сам был виноват. Юнги сам сказал, что сделает все в одиночку. Но легче было сделать одному, чем объяснять Хосоку разницу между митохондрией и рибосомой (нахрена Юнги только это знал?) и что им нужно учиться не на сплошные двойки.

У Юнги не было весомой причины, зачем учиться не на двойки.

Но у них и так жизнь не заебись, а чувствовать себя умным Юнги нравилось.

— Эй, ты опять грузишься, — Хосок пихнул его в бок, и Юнги вздохнул.

— А ты опять пихаешься.

— Потому что ты грузишься.

— Ну отлично вообще.

Хосок уткнулся носом ему в волосы и заржал, а Юнги почувствовал, как по шее у него пробежали мурашки.

Чертов безмозглый Хосок.

— Все, отлипни, — недовольно сказал Юнги, пытаясь вывернуться из чужих объятий.

— Не-а. Обожаю, как ты бесишься от скиншипа.

Хосок крепче его обнял и пощекотал ребра, отчего Юнги взвился.

Знал бы хренов Хосок, с чего Юнги так бесится, — быстро бы отлипнул.

Юнги вздохнул и расслабился, когда понял, что никто его не собирается отпускать и проще поддаться, чем противиться.

— Ты танец-то мне хоть покажешь сегодня? — спросил Юнги, наслаждаясь хосоковым теплом. На земле сидеть было холодно, а от Хосока жарило, как от печки. И пахло хорошо, каким-то новым сладковатым дезодорантом.

— Покажу потом. Есть будешь?

— А у тебя есть что?

Юнги с интересом заглянул Хосоку в сумку, когда тот стал рыться в ней.

— Я брал бургеры. Блин, я даже не помню, как забегаловка называется, тут ниже, мне Джин рассказывал.

— А он-то какого хрена там забыл? Он же опять ныл, что потолстел.

Джин вроде как их общий знакомый: немного придурочный, немного чондогё — короче, странный во всех отношениях чувак, но неплохой.

— Решил стресс заесть, — Хосок издал смешок и вытащил пакет из бургерной, разворачивая его на земле.

Там были два бургера в коробочках, картошка фри и какие-то шарики, которые Юнги видел в первый раз.

— А это что? — Юнги схватил шарик за торчащую из него шпажку и повертел перед носом.

— Крабовые лапки. Не знаю, что за хрень, но сказали, что с крабовым мясом.

Юнги положил один кусочек картошки в рот и откусил немного от шарика. Мясо оказалось сладковатым, краба там было явно не так много, как хотелось бы, но привкус был получше, чем у чипсов.

— Надо сказать Джину спасибо, — сказал Юнги с набитым ртом.

— Я бы не стал торопиться. Бургер не очень, — Хосок откусил смачный кусок, и Юнги скривился, увидев, что сыр был не такой, как обычно клали в бургеры, а какой-то странный, самый обычный, в дырочку.

— А лапки вкусные, возьми, — Юнги протянул ему одну, и Хосок съел ее с рук Юнги.

— Странные, но получше. Блин, это слишком дорого стоило с такой хуевой кухней.

— Зато мы не едим как обычно бутерброды твоей мамы. Или салатик моей. Это в любом случае получше.

Хосок ничего не ответил, и они ели в тишине. Солнце совсем зашло за дома и перестало светить на площадку. Сразу же стало как-то прохладнее, и Юнги покрепче прижался к Хосоку.

— А ты помнишь Хигён из второго?

— Это та, которая со здоровыми сиськами? — Юнги почти не проявлял интереса к девочкам и едва ли помнил половину своего класса. Но Хигён была симпатичная и в целом приятная. И даже не такая странная, как Джин.

— Ага.

Юнги был даже не против подержаться с ней за ручку или поцеловаться, если бы не чертов Хосок, который ни в какую не выходил у него из головы.

— И что? — без особого интереса спросил Юнги, думая, как бы съесть четвертую крабовую лапку так, чтобы его не стошнило.

— У нас мне сегодня предложила встречаться.

Сердце у Юнги больно забилось где-то в горле, и есть перехотелось совершенно.

— И что ты?

— Сказал, что подумаю, но у меня пока нет никакой возможности встречаться. Я бы с ней, может, даже замутил, но сейчас правда нет времени.

— Вот именно. Ты должен репетировать чертов танец, чтобы не проебаться как конченый долбоеб.

Юнги сам не заметил, как стал раздражаться. Находиться рядом с Хосоком больше не хотелось совершенно, поэтому он отложил свою крабовую лапку и встал, хватая в руки мяч и ударяя его с силой о землю.

— Вернулись силы? — улыбнулся Хосок.

— Типа того.

Юнги вообще не сразу в него влюбился.

И не потом.

Он влюбился где-то в промежутке, когда Хосок стал захаживать к нему в гости зимой или когда они праздновали его день рождения. Огромной, шумной компанией, но Юнги все равно чувствовал и понимал, что больше всего внимания достается ему.

Юнги умудрялся его не ревновать даже тогда, когда влюбился.

Юнги думал, что ничего не скажет Хосоку. По крайней мере, пока что.

Он, может быть, дождется, когда зацветут акации, чтобы все было по-дебильному, по-романтичному, по-нормальному хоть раз в жизни.

А потом Хосок сказал, что уедет.




В семь часов вечера все одноклассники Юнги оставались в школе, в отличие от него самого.

Юнги вообще ненавидел всю эту тему: «я не доберу сотую балла», «надо учить», «как ты думаешь, будут ли вопросы про натриево-калиевый насос?». Ему каждый раз хотелось только спать, а еще послать подальше тех, кто сокрушался, что он не учится.

Юнги учился, потому что что-то нравилось, потому что было скучно, потому что за день он должен что-то сделать, если не пишутся тексты.

Занимать свою жизнь одной учебой он не хотел.

В семь часов на улице было практически пусто, как и в транспорте, и Юнги ехал в полупустом автобусе. Рядом ехала какая-то бабушка с огромной сумкой, и от нее разило вареной кукурузой.

Юнги уставился в окно, отсчитывая мгновения, когда он наконец-то сойдет с автобуса.

Он забыл дома наушники, и приходилось слушать происходящее вокруг, но было на удивление тихо. Никто не разговаривал и не перешептывался, никто не слушал музыку без наушников, гудел только мотор старого автобуса.

Было достаточно жарко, чтобы Юнги поехал в одной майке и шортах, в карманах которых лежали только смятые деньги и ключи.

Он смотрел на мелькающие здания, и какого-то черта именно сегодня он должен был вспомнить все и сразу: как вот тут он придумал одну из своих песен, а тут они с Хосоком договорились встретиться, а тут он ждал мать, чтобы пойти с ней вместе за новыми ботинками.

От запаха кукурузы начинало подташнивать.

Юнги подумал, насколько пустой стала его жизнь в последнее время.

На самом деле мало что изменилось. У Хосока всегда были какие-то конкурсы, соревнования и дружеские баттлы. У Юнги было бесчисленное количество времени, чтобы писать, потому что у него баттлы случались значительно реже, чем у Хосока. А их одноклассники вечно делали вид, что учились, и даже были те (конченые идиоты, на взгляд Юнги), которые собирались поступить в Сеульский национальный и искренне верили, что получится.

Юнги ни во что не верил.

Юнги думал, что его жизнь стала настолько тухлой, что чужая вареная кукуруза могла бы стать темой для того, чтобы что-то написать. По крайней мере, она вызывала в нем больше эмоций, чем все, что происходило за последнюю неделю.

Юнги думал, что, может, и Хосок перестанет вызывать в нем чувства.

Его дурацкая улыбка, сильные руки и классные танцы.

Хосок ведь просто друг, а Юнги не девчонка, которой нечем заняться.

Юнги вздохнул с облегчением, когда наконец-то доехал до своей остановки, и сошел с автобуса. На улице тянуло прохладным ветерком, но Юнги казалось, что он весь провонял чертовой кукурузой.

Часто по вечерам Юнги выбирался вот так в магазин или просто прогуляться, потому что сидеть дома не оставалось сил. Дома казалось, что стены на него вот-вот обвалятся.

Хотя и на улице не становилось особо легче.

Юнги купил себе в супермаркете кулечек маленьких твиксов и, выйдя из магазина, стал возле входа, не зная, куда идти дальше.

До дома было не так далеко — полчаса, если идти медленно, и десять минут, если практически бежать.

Юнги решил перейти дорогу и постоять немного на остановке. Может, что-нибудь быстро приедет, и он поедет домой.

Гулять не хотелось, домой тоже.

Иногда Юнги представлял, как бы вечность ездил на автобусе. Он бы сел в него, и время бы замерло, и Юнги вместе с ним.

Автобус все-таки подъехал, избавив Юнги от бесцельных прогулок, и Юнги сел в самый конец, чтобы смотреть в большое заднее окно.

На улице уже смеркалось, потихоньку включались фонари. Юнги прислонился лбом к холодному стеклу, крепко зажимая в руках кулек с батончиками.

В голове было пусто.

Приятно пусто.

Зажигающиеся фонари мельтешили перед глазами, и Юнги вспоминал, какие они яркие и разноцветные в Сеуле.

Они жили там с матерью, пока были деньги. А потом она сменила работу, впала в депрессию и решила уехать с Юнги куда-нибудь подальше, туда, где потише.

И стоило переехать, как Юнги понял, что обратно он не вернется.

Юнги ненавидел переезды и все сопутствующее.

Больше не хотелось переезжать, хотя бы из-за огромной коллекции дисков, которая занимала аж две полки. Юнги с неприятным чувством думал, как приходилось бы возвращаться несколько раз, чтобы вывезти все.

Юнги отвел взгляд от окна.

Может быть, вернувшись домой, он даже сможет что-нибудь написать о Сеуле и его огнях, и о запахе кукурузы. И о том, что меняются всё и все, кроме самого Юнги.

Юнги развернул один твикс и запихнул его в рот, замечая, что слева от него сидит парочка и у девчонки в руках здоровенный букет розовых пионов.

Какие и откуда к черту пионы в мае, Юнги не знал (они же вроде бы цветут в июне, нет?).

Юнги невольно подумал: а что, если бы Хосок принес ему букет пионов?

За подобные мысли захотелось вмазать себе по роже, но не думать не получалось. Потому что на самом деле хотелось.

Хотя Юнги бы выставил Хосока вместе с дурацким букетом и материл бы еще пару дней, потому что нельзя быть таким долбоебом, потому что Юнги не девочка и «лучше купи мне пива, чувак».

Проблема только в том, что Хосок никогда не проявит таких знаков внимания к нему.

(Бургеры и салаты, конечно, не в счет.)

И от этого становилось тошно.




— Я не хочу идти к Джину. Он всем растреплет, что мы были у него.

— Да никому он не растреплет.

Юнги поддерживал тяжело опирающегося на него Хосока за плечи и пытался вспомнить, в каком подъезде жил Джин.

Хосоку взбрело в голову полезть в драку с Чонгуком, который приебался к нему утром за завтраком, да и еще и вылил Хосоку на рубашку сок. (Конечно же, просто так и случайно.)

Драки за школой возле местной балки были не такой уж и редкостью, да и Хосок был их частый посетитель, но Юнги все равно ненавидел, когда он лез в драки. Хосока было невозможно успокоить, если его кто-то взбесил, и Юнги каждый раз чувствовал себя бессильным, когда Хосок участвовал в очередной драке.

— А если у него мать дома? — спросил Хосок. У него была рассечена губа и текла кровь из носа, и Юнги совсем не хотелось, чтобы Хосок говорил и тревожил раны.

— Нет у него никого сейчас. У него предки до ночи работают.

— Блядь, ну неужели это настолько обязательно?

— А ты хочешь с расквашенным еблом домой идти? Мамке скажешь, что упал?

— Не знаю я, что ей скажу, — Хосок закатил глаза. — И вообще, пусть Чонгук волнуется, что мамке сказать. Если, конечно, не додумается спереть у девок пудру, чтобы замазать синяки на щеках.

Юнги тихо хмыкнул в ответ, одной рукой роясь в карманах пиджака, пытаясь найти телефон.

Вообще, в записной книжке телефона у него было дохрена номеров. Какие-то левые знакомые, родственники, парикмахерская и доставка пиццы, поэтому Джина Юнги нашел не сразу.

— Будешь звонить ему? — спросил Хосок.

— Ага, я, блядь, не помню, в каком он подъезде.

Дома окружали их сплошным коридором, да и выглядели все как один, так что Юнги даже не пробовал идти наугад, а Хосок так и совсем уже сто лет не был у Джина в гостях.

Ответил Джин моментально (ну неужели держит телефон рядом с собой все время?).

— Привет, чувак, — в Юнги каждый раз просыпалась какая-то выебистость, когда он начинал говорить с Джином, особенно по телефону. То ли выпендриться хотелось, то ли что-то вроде этого.

— Привет! Ты чего? — ну или потому что у Джина пиздоватенький голос, и не выпендриться перед ним просто грех.

Ну и звонил Юнги ему крайне редко.

— Пустишь к себе на чаек?

— Ты опять там обдолбался, что ли? Нет, на чаек я тебя точно не пущу, ты мне всю ванную облевал в прошлый раз, если ты забыл.

— Ну а в качестве временного госпиталя?

— Юнги, какого хрена произошло?

Юнги покосился на Хосока, чудом не ржущего в голос на всю улицу (вероятно, сказывалась разбитая губа и то, что в грудь ему тоже прилетело локтем).

— Хосока малость помяли, а мне его негде помыть. И все подробности потом, окей?

— Блин, ну окей.

— Ты мне не скажешь, где твой подъезд? А то я не помню.

— Первый справа в доме за поворотом. Там еще арочка между моим и соседним домом.

— Ага, тогда жди, мы практически рядом.

Этот этап пацанской жизни, когда устраивают уличные разборки, прячутся у друзей на квартире (потому что мать на работе, в запое или рожает третьего, и до первого ей нет дела, а отец где-то там рядом с ней), пьют пиво в заброшках и на лавках, прошел как-то мимо Юнги.

Он был слишком безразличный и спокойный для игр в бандитов и тем более для того, чтобы выдавать это за реальность.

Юнги даже не знал, грустно ли ему от этого упущения.

— А на каком он этаже живет? — спросил запыхавшийся Хосок. На улице жарило, а он не разрешил снять с себя форменный пиджак и парился в нем.

— На пятом. И лифта у них нет. Доползешь хоть?

— Доползу как-нибудь.

К удивлению Юнги, у подъезда их ждал Джин. Тот был одет в какой-то легенький свитер, серые домашние треники и стоял в тапках на пороге.

— И с кем ты опять? — спросил Джин, открывая дверь в подъезд и пропуская их внутрь. Юнги отпустил Хосока идти самого (того вдруг перестало устраивать, что Юнги его тащит).

— Пиздюк один. Решил возомнить себя успешным и храбрым, видимо, — выплюнул Хосок, снимая пиджак в прохладном подъезде.

Джин вздохнул, направляясь наверх, а Юнги промолчал, потому что говорить было нечего.

— В следующий раз я тебя не пущу. Да вас обоих. Каждый раз после вас в квартире как будто пять пьяных бомжей дрались.

— Да не будет уже следующего раза, — сказал Юнги и почувствовал себя неловко, когда Хосок странно на него посмотрел. — Что?

— Да ничего. Не знаю, не обращай внимания, — отмахнулся от него Хосок.

Наверное, у него не было этого чувства, как у Юнги, что все изменится этим летом раз и навсегда, и жизнь больше не будет такой, как была.

Да и что у него изменится в Сеуле? Всего-то поменяется круг общения, да и у Хосока есть друзья, которые его там уже ждут. И он все так же сможет устраивать разборки на заднем дворе, но теперь уже в компании, и ходить к друзьям на квартиру и заниматься всем тем, чем занимается обычный пацан.

Юнги думал, что как только закончится школа, то закончится и все, что связано с ней.

И Хосок в том числе.

Их последний звонок возьмет и отсечет все, что было, и Юнги окажется совершенно пустой в какой-то новой жизни, где он все должен делать сам, где от него больше ничего толком не требуется.

(И даже никаких претензий к школьной форме.)

(И можно носить майку с цаплей или розовую рубашку со слониками хоть круглые сутки.)

Юнги настолько задумался, что не заметил, как Джин довел их до квартиры и завел в нее.

— Ты будешь что-нибудь? — спросил он у Юнги, склонившись к нему.

— Не знаю, у тебя домашняя еда есть?

— Суп, кажется, был. Я тебе подогрею.

Юнги медленно разувался, чувствуя себя остолбеневшим и слыша, как Джин о чем-то трещит и чем-то гремит, а Хосок говорит, мол, да не нужна мне твоя перекись.

Хосоку, конечно, лучше знать.

— Он ничего не дает мне сделать, — зло сказал Джин, когда Юнги наконец-то заглянул на кухню. — Разбирайся с ним сам, а я есть подогрею.

— Ну и какого ты хрена? — Юнги смочил ватный диск в перекиси и прижал его к разбитой губе. — Это же даже не больно.

— Просто Джин криворукий.

— Эй, я все еще здесь! — воскликнул тот.

Но у Юнги не было сил обращать на него внимание. Хосок смотрел на него снизу вверх, его волосы рассыпались на практически прямой пробор сами по себе, и что-то было в Хосоке властное и сильное, чего Юнги в нем никогда не видел.

И то, что Юнги почти что касается его губ, показалось ему не уместным.

Юнги промокнул переставшую кровоточить рану и провел диском под носом, стирая остатки запекшейся крови.

— Вечно выебываешься, мудак, — прошипел Юнги. — Сиськи себе сам кремом намажешь, — у Джина оказался в аптечке даже какой-то заживляющий крем, кажется, от ожогов, но какая разница.

— А по морде не хочешь, друг? — Хосок широко улыбнулся, выдавив на пальцы жирного крема, и только потом принялся расстегивать себе рубашку, отчего на белой ткани остались жирные следы. Хосок чертыхнулся, а Юнги закатил глаза.

— Да иди ты, — сказал Юнги.

Прервал их Джин, поставив на стол две тарелки с кукси и бутылочки с соевым соусом и уксусом.

И на этот раз Джин стал просто спасением, потому что Юнги мог заняться чем-нибудь и не пялиться на голую грудь Хосока. Да и поесть хотелось, потому что в последний раз Юнги ел дома.




К концу мая стояла приятно прохладная погода, пиджаки уже не носил никто, и Юнги позволил себе надеть в школу светло-розовую рубашку. Оттенок был настолько бледный, что только с близкого расстояния можно было разглядеть розовину, как на брюхе фламинго.

Хосок еще пошутил: «Мать тебя всю неделю рачками, что ли, кормила?».

Юнги только отмахнулся, потому что ну какая, блядь, связь между одеждой и тем, что он ел.

После школы они поехали на почту, которая была в двух кварталах от дома Юнги и черти где от Хосока.

Было уже пять, и солнце пусть еще и не садилось, но уже было не таким ярким и не жарило.

Юнги сегодня решил не переодеваться в майку, потому что рубашка ему нравилась и казалась замечательной (а пастельные цвета — самыми приятными на свете).

— Сходишь со мной в парк потом? — спросил Юнги, пока подписывал бумагу о получении.

— Ага, только я мяч с собой не брал, если ты хотел поиграть.

— Я просто хочу поваляться в траве, — Юнги забрал небольшую бандероль, и они вышли с почты.

Юнги совершенно не хотелось говорить. В голове было пусто, и казалось, будто легкий, уже почти летний ветер заполонил его голову и выгнал все дурные мысли.

— А что ты заказал? — Хосок с интересом покосился на его бандероль, когда они перешли дорогу и поднимались по маленькой лестнице наверх, в парк.

— Сынри. У него в августе еще был альбом, но у меня не оставалось на него денег.

— А потом ты мне ноешь, что хочешь дорогой рюкзак, — хмыкнул Хосок. — И я думал, тебе нравится только хип-хоп и что-нибудь еще крутое, о чем я даже не знаю.

— Но Сынри — классный чувак.

К Юнги закралось гадкое чувство, что его заливания про классного Сынри и розовая рубашка вместе смотрятся как-то странно.

Но в голове было настолько пусто, что обращать на это особого внимания не оставалось сил.

— К тому же тут песни были неплохие, — сказал Юнги.

Они шли по дорожке, а Юнги никак не мог присмотреть место, где было бы хорошо. Вечером парк всегда пустовал, пока не становилось жарко, и только изредка кто-то выгуливал собак. Практически не было клумб и деревьев — одна голая скошенная трава, и в конце концов Юнги нашел им участок, где точно-точно никто не пройдет.

Юнги скинул сумку на траву, как и Хосок — свой рюкзак. Хосок лег и положил на него голову, а Юнги просто сел в траве, принимаясь разрывать бумагу бандероли.

— Да и к черту рюкзаки, пока я могу сидеть тут и получать новые диски, — сняв бумагу и пленку с диска, Юнги листал страницы, пока Хосок пялился в небо.

— Все равно не понимаю, на кой черт они тебе. Ладно бы еще классика какая, которую хрен достанешь.

— Отстань, — Юнги хлопнул Хосока по животу, не отрываясь от диска. — Классика-классика, ты сам хочешь в кей-поп, чем тебе Сынри не классика?

Юнги отвлекся от диска и посмотрел на Хосока. Тот перевел взгляд на Юнги, и казалось, что все веселое настроение напрочь спало.

— К чему ты это говоришь.

— Ну, ты хочешь на большую сцену, хочешь в компанию, зовешь меня за собой. Довольно-таки настойчиво. Я думал, тебе должно нравиться что-то из популярных исполнителей. Сынри — единственный, кто мне нравится. Но я думал, что ты этим увлекаешься.

— Я не увлекаюсь. Я слушал Сош и… все, наверное.

— Странный ты, — Юнги покачал головой, запихал диск с бумажками в сумку и вытащил из нее бургер.

После того как они просекли про бургерную, то стали захаживать в нее за завтраком, потому что это всяко лучше, чем домашние бутерброды, салаты, да и вообще, Юнги был не фанат стряпни своей матери. Вот если бы его кормил Джин — другое дело.

Но Джин ленился приготовить не то что другим — себе даже, да и вообще, он все еще вроде как худел (с регулярными заходами в бургерную, конечно).

— Я хочу, чтобы обо мне знали, Юнги. И это не значит, что я увлекаюсь попсой. Я никуда не делся от андеграунда, я не перестал его любить.

— Зачем ты передо мной объясняешься? — Юнги развернул бургер — остывший он был практически не вкусный и очень сухой, но хотелось есть и просто занять чем-то рот, чтобы можно было ничего не говорить.

В голове все еще было пусто.

— Я хочу, чтобы ты понял, зачем я это делаю. Потому что ты за чертовых полгода не можешь догнать.

— Да мы особо и не говорили про твой отъезд, — сказал Юнги, откусив большой кусок, который точно избавит его от ответов на ближайшую минуту.

— Я хочу выступать на большой сцене, хочу, чтобы меня видели, узнавали, все дела. Разве тебе не хочется? Это же, блядь, суть практически. Чтобы люди видели, что ты делаешь. Мы же типа «performers».

— Завали нахуй свой английский, — огрызнулся Юнги, едва ли прожевав.

— Чем тебе английский-то не угодил?

— Хуевый он у тебя потому что.

Юнги приподнял верхнюю часть булки и выковырял краем бумажки непропекшийся лук, который хрустел на зубах.

— Блядь, ненавижу когда лук не пропекают, — Юнги скривился — пальцы немного перемазались в кетчупе, и Юнги их облизал.

— Юнги.

— М?

— Тебе действительно не хочется, чтобы о тебе знали? Не хочется выбраться из этой дыры? Представь, сколько бы мы сделали, если бы были вместе, — Хосок перевернулся на бок лицом к Юнги и облокотился на руку.

— Классно, наверное. Но я не хочу.

— Ты просто боишься перемен.

— Я рад, что ты можешь хорошо определять, чего я боюсь.

Юнги раздраженно откусил еще один кусок и вздохнул. Хосок заебал, невыносимо заебал своими разговорами, разбередил Юнги душу, и у него снова заныло сердце.

Только в голове было пусто, все так же пусто, удивительно пусто.

Юнги казалось, что так пусто в ней никогда не было.

Он осмотрелся вокруг: даже ветки на редких деревьях не шевелились, а где-то вдали проехала машина. Такая тишина показалась даже чем-то неплохим для текста. И можно было бы добавить про несчастливые влюбленности.

Про несчастливые влюбленности Юнги вообще мог бы много добавить.

— Я не определяю, я говорю как есть, — сказал Хосок.

— А я хочу домой.

Хосок сел, согнув ноги в коленях, и рассерженно провел рукой по волосам.

— Я не хочу, чтобы мы с тобой ругались, — добавил он.

— Я тоже, — пожал плечами Юнги. — Я не знаю, какого черта мы с тобой ругаемся постоянно, — он отломал кусочек от бургера и сунул его Хосоку в губы. — Раньше так не было.

— Вот именно, что раньше так не было, — произнес, дожевав, Хосок.

— Ты же не думаешь, что дело во мне, правда?

— Я не знаю, в чем дело.

Юнги пытался запомнить окружающие его краски: яркий оранжевый от того, что солнце медленно пряталось за домами и деревьями, сочный зеленый — травы и желто-серый цвет совершенно безоблачного неба.

Юнги бы хотелось, чтобы его сердце было таким же безоблачным.

Чтобы он сам был таким же красивым и простым.




У них были две бутылки дистиллированного ликёра, три бутылки соджу, несколько банок Ред Булла и пакет сока алоэ. На закуску — пачка чипсов, рамён и целый арбуз. Нахрена они купили арбуз, Юнги так и не понял, но Хосок сказал, мол, да давай возьмем, и Юнги согласился.

— Нахуя мы столько нагребли, — зарычал Хосок, с трудом втаскивая огромные пакеты в квартиру и ставя их на пол.

— Ну ты же сам захотел, — Юнги нес только арбуз, и тот был не настолько тяжелым, чтобы даже пытаться жаловаться.

— Это был риторический вопрос, — Хосок разулся, скинул свой рюкзак и расстегнул рубашку. Он весь вспотел, и его грудь влажно блестела.

Юнги примостил арбуз рядом с пакетами, захлопнул дверь и привалился к ней.

— Блядь, я не верю, что у нас наконец-то нормальные выходные.

— Они у нас предпоследние, да?

— Нет, еще двое же.

Еще целых два воскресенья до того, как они станут выпускниками. Юнги почувствует себя взрослым, а Хосок уедет на вечернем автобусе в Сеул.

— Целых двое, — протянул Хосок, подхватывая пакеты и неся их на кухню. — Быстрее бы уже все закончилось, я заебался.

Их еще постоянно долбили учителя, что «никуда не поступите», «что вы собираетесь делать по жизни», «кому нужны идиоты без образования», «хоть бы списал лабораторную», и Юнги чувствовал себя как никогда уставшим.

— Я тоже, — Юнги последовал за ним и положил арбуз в раковину.

Мать Юнги уехала на дачу (она звала его с собой, но он не согласился), и квартира осталась на Юнги вплоть до вечера понедельника, так что он пригласил Хосока к себе с ночевкой.

Прошлым летом они так часто сидели: пили, курили (только Юнги), смотрели телик или играли в приставку. В течение учебного года они почти никогда не ездили друг к другу в гости за исключением редких случаев.

— Ты что будешь? — спросил Хосок, вытаскивая содержимое пакетов на стол.

— Я все еще хочу пиццу. Я пойду закажу.

Юнги планировал сегодня напиться, нажраться, как скотина, чтобы он даже двух слов связать не мог. Еще лучше — потерять сознание, а потом провалиться в пьяный сон.

Ни черта это, конечно, не решение всех проблем, но Юнги хотелось. Тем более вместе с Хосоком; Юнги слишком давно не слышал его пьяных песен и не занимался с ним каким-нибудь идиотством.

Юнги слишком давно не чувствовал себя расслабленным.

И счастливым.

Он заказал себе большую пиццу («Би-би-кью Блейка») и пересчитал деньги в кошельке — оставалось не так много, но прилично, еще даже на завтра хватит в случае чего. В магазине же он больше потратился с карточки.

— Какую пиццу взял? — Хосок притащил к Юнги в комнату выпивку и чипсы.

— С беконом и индюшкой, в «Пицца Хат» летнее барбекю-меню.

— О, отлично, я все еще из него ничего не попробовал.

— Я надеюсь, что она острая хотя бы.

Пока Хосок притащил им стаканы и пепельницу для Юнги, сам Юнги переоделся в домашнюю одежду — короткие шорты и серую майку — и нашел одежду для Хосока, потому что тот свою не захватил.

— Переодеваться будешь? — Юнги показал Хосоку одежду, и тот кивнул.

Хосок расставил бутылки и посуду на столе Юнги, сдвинув в сторону все барахло (Юнги хотел возмутиться, но в итоге махнул на это дело рукой — все равно бесполезно).

Хосок проигнорировал штаны, которые Юнги нашел для него, и надел только свободную майку-алкашку, оставаясь в одних трусах. Те пусть и были как шорты, но все равно оставались трусами, и Юнги едва ли заставил себя не пялиться на кривоватые хосоковы ноги.

— А арбуз мы тоже сразу будем? — спросил Юнги, с тоской осматривая выпивку, которую он собирался всю сегодня выжрать.

— Я думаю, его стоит оставить хотя бы на утро. Тебе надо еще что-то с кухни?

— Нет, — Юнги покачал головой, перетащил ноутбук на стул и подвинул их к дивану.

Сам он уселся на диван и прикрыл глаза, замирая. Хосок ушел на кухню, и, не считая редкого грохота кастрюли на кухне, было тихо. Юнги слышал собственное дыхание и тихий шорох вентилятора у включающегося ноутбука.

Через пару минут должна была приехать пицца (обычно ее доставляли довольно быстро).

Через пару минут вернется Хосок (наверняка он варил себе рамён).

Юнги вытянул собственные ноги — короткие, тонкие и белые.

Хосоку нравились загорелые девчонки, светловолосые, с большими глазами — девчонки с картинки другими словами. Юнги иной раз засматривался на негритянок с огромными задницами (на обложках рэп-альбомов и не такое попадалось), но Хосок кривил нос. Разве что против больших сисек он ничего не имел.

Но кривоватые ноги Юнги и его крохотная складка на животе, потому что заниматься лень, и его бледная кожа вряд ли хоть когда-нибудь приглянутся Хосоку.

Юнги не мог определиться, возбуждает его ли сам по себе Хосок. Он волновал его, но порно по-прежнему казалось привлекательнее, чем фантазии о том, что мог бы делать с ним Хосок.

— Ты будешь рамён? — в комнату вернулся Хосок с дымящейся тарелкой обычного рамёна.

— Не, я пиццы дождусь.

Хосок завалился рядом с ним на диван, широко расставив ноги — Юнги покосился краем глаза, но быстро отвернулся.

Юнги включил вечернюю трансляцию МБС: заканчивалась серия какой-то дорамы, и, если Юнги правильно помнил, потом должен был начаться «Бесконечный Вызов».

— Какой ликёр будешь? — спросил Хосок, отставив на пол рамён.

— Мунбэджу. Я хотел его с соком смешать.

Хосок встал, чтобы налить ликёр, но тут в дверной звонок позвонили, и Юнги поднялся, чтобы забрать пиццу.

И когда они оба уселись обратно, то по программе как раз начался «Бесконечный Вызов». Юнги пил и пил, не отрывая взгляд от телевизора. Юнги показалось, что где-то за первые полчаса они выглушили целую бутылку, а Хосок открыл себе еще и соджу.

Юнги медленно терял остатки координации и всякие силы сидеть, в конце концов привалившись к хосоковому боку. Хосок был теплый, пропахший алкоголем и рамёном, а еще почему-то — пиццей Юнги.

Юнги на мгновение подумал, что Хосок — лучшее, что было в его жизни.

Он положил Хосоку ладонь на живот — тот у него мускулистый и твердый, у Юнги тоже когда-то такой был. Хотя у Хосока всегда был тверже.

Хосок ржал над каждой звучащей в программе шуткой, и Юнги чувствовал, как заходился под ладонью его живот.

Хосок даже приобнял Юнги одной рукой, прижимая к себе, и допивал очередную порцию ликёра.

Юнги допил свой и, немного нагнувшись, поставил стакан на пол, а потом снова обхватил Хосока за талию и положил голову ему на плечо.

— Что-то ты совсем ко мне прилепился, — хмыкнул Хосок, хватая Юнги за майку.

— Я очень устал, — сказал Юнги. — И с тобой хорошо. Уютно.

У Юнги немного заплетался язык, во рту пересохло, и хотелось еще кусок пиццы, но она стояла далеко на полу.

И хотелось поцеловать Хосока.

Юнги хотелось этого всего пару раз. Чаще всего, когда Хосок только станцевал перед ним и был весь взмыленный, и дышал открытым ртом, и губы у него были красные.

Юнги никогда ни с кем не целовался, и Хосок был единственным, кого хотелось, кто казался доступным и тем, кому можно довериться.

Юнги прикусил губы — сердце заколотилось прямо в горле.

В голове невольно всплывали картинки того, как Юнги бы взял сейчас, развернулся и крепко поцеловал Хосока. Или как тот бы вовлек его в поцелуй сам, догадавшись.

Как Хосок бы сжимал его своими сильными руками.

Как Юнги мог бы снова начать заниматься хотя бы отжиманиями, и он смог бы противостоять Хосоку и бороться с ним за то, чтобы завалить один другого.

У Юнги раскраснелось лицо, и захотелось как минимум умыться от дебильных, мать вашу, гейских фантазий.

С другой стороны, через неделю с лишним Хосок уедет. И, может быть, они уже не будут такими друзьями, как были. (И все, что их будет объединять, — пара звонков за несколько месяцев, на которые уже не хочется отвечать.)

Юнги повернулся к Хосоку лицом — тот не обращал на него внимания, все смотрел телевизор. Юнги набрался сил и прикоснулся едва уловимым поцелуем к подбородку Хосока.

Юнги думал, что он его ударит или дернется. Но Хосок положил ладонь ему на шею, несильно сдавил и заставил отодвинуться.

— Какого хуя ты делаешь?

— Я хочу тебя поцеловать, — сказал Юнги.

Какого-то черта весь страх прошел, как только он смог прикоснуться к Хосоку губами. Его больше не трясло и не колотило, ему совсем перестало быть страшно.

Хотя Юнги хотелось, чтобы все продолжилось.

— Сколько мы выпили?

— Много. Это так важно сейчас?

— Ну типа.

Хосок передвинул руку Юнги на голову и схватил его за прядь волос, а потом вцепился в них и потянул Юнги в поцелуй.

Юнги замер, ощутив чужие губы на своих. Чужие, шершавые, мокрые, горячие. Юнги смял его губы своими, тихо выдыхая и чувствуя пьяное дыхание Хосока.

— Блядь, я такой пьяный, что у меня встает даже на тебя, — сказал Хосок, не разрывая поцелуя, елозя губами и задевая зубами Юнги.

Юнги улыбнулся, хотя где-то в глубине стало гадко от слов Хосока.

Но это же Хосок, он мастер сказать что-то не вовремя и тем более какую-то гадость.

Юнги положил ладонь ему на пах и погладил, чувствуя под рукой совершенно вялый член.

— Тебя целовал хоть кто-нибудь раньше? — Хосок больно укусил его за губы и тут же облизал, задев языком нос Юнги.

— Никто. Никто меня не трогал, и ты сам это знаешь.

— Таких целочек у меня еще не было.

Хосок обхватил его обеими руками за талию, крепко сжимая, все еще целуя, целуя, целуя.

У Юнги кружилась голова и стояло так, что было практически больно.

Уже окончательно стемнело, и за окном немного завывал ветер. Дома было жарко и пахло пиццей.

И, конечно же, это были идеальные условия для того, чтобы иметь первый секс в своей жизни (впрочем, Юнги даже не пытался его романтизировать).

— У тебя есть какая-нибудь койка поудобнее? У нас отвалится спина на твоем диване.

— У матери двуспальная кровать, — сказал Юнги. Губы распухли и горели, и это было одно из самых классных ощущений, которые случались с Юнги. — И кремы какие-то были.

— Отлично, — Хосок подорвался с кровати, неуверенно стоя на ногах, захватил бутылку сока алоэ и потянул Юнги за руку.

И Юнги ничего не хотелось сейчас в жизни больше, чем поддаться ему и пойти с ним.

Что Юнги и сделал.

У матери была розовая постель, но Юнги больше думал о том, как горячо Хосок целует его в шею и лезет под толстую майку, чем как он будет все отстирывать.

Постель была мягкая и пахнущая розами, Хосок — горячим и жадным, Юнги — счастливым.




Юнги подташнивало от пиццы, потому что за последние несколько суток он съел их, кажется, пять.

Ему казалось, что он весь ею пропах и что волосы невозможно было вымыть даже шампунем. И что его новая широкая майка с птичками, которая ему пришла по почте только вчера, тоже пахнет пиццей.

От Хосока пахло ягодным смузи и кисловатым одеколоном.

Они сидели вдвоем возле маленького местного озера, которое и озером-то было тяжело назвать. Было практически безветренно, и вода напоминала стекло.

Хосок растянулся на траве, закинув руки под голову, а Юнги сидел рядом, согнув ноги в коленях и обхватив их руками.

Они ни разу не говорили о том, что трахались.

Они не стали говорить об этом даже на утро.

Юнги доел остатки пиццы и допил молоко, а Хосок мылся в душе почти сорок минут. Еще и пах потом гелем Юнги.

Юнги хотелось его поцеловать, но он себе не позволил. Хосок не проявлял никаких эмоций, не пытался ничего сделать, и Юнги совершенно не хотелось, чтобы его отвергли. Может быть, Хосок даже ничего и не помнит.

— Как мать тебя только отпустила погулять? — хмыкнул Юнги.

Было шесть вечера, а в половину восьмого у Хосока автобус на Сеул. Вообще, конечно, не на Сеул, там пересадка, кажется, в Аняне и еще где-то. Юнги это мало волновало.

— Я не спрашивал у нее. Я просто пошел, потому что я хотел тебя видеть.

— Не боишься, что будет орать, как придешь?

— Да когда я этого боялся. Все равно я уезжаю, пусть орет сколько ей влезет.

Юнги перебирал пальцами насыпь камней рядом с собой, а скука медленно съедала его с головой.

Юнги как-то за пару дней привык к тому, как болит и лупится сердце у него рядом с Хосоком. Может, все изменилось в тот момент, когда Хосок кончил в Юнги и навалился на него сверху, и заснул, блядь. А Юнги понял, что никогда ничего больше и не будет.

— Ты уже подобрал квартиру и всякое такое? Тебя же друзья какие-то там ждут, да?

— Ага, там есть пара би-боев, они меня и встретят.

— Отлично.

Больше всего Юнги хотелось домой. Еще больше — открутить все дни назад и чтобы с Хосоком они были снова вместе в одной комнате и постели, чтобы потом не было никакого утра и никакого graduation day. Хосок все выпендривался и произносил его только на английском.

Юнги оно приелось.

Но на выпускном он не чувствовал себя как выпускник. Не понимал, что закончился какой-то этап жизни и вот теперь, именно теперь начинается какая-то ответственность, взрослая жизнь.

У Юнги было безоблачное небо в голове.

Юнги давным-давно чувствовал себя взрослым, и graduation day ему был нахрен не нужен для того, чтобы понять это.

— Я позвоню тебе сразу же, как приеду, — сказал Хосок.

— Да ты охуел, ты же в четыре утра, кажется, приезжаешь. Если не раньше, — Юнги сощурился и посмотрел на Хосока. Тот лежал, закрыв глаза, и улыбался.

Юнги подумал, что будет скучать по его улыбке.

— И что? Ты обязан знать, что я доехал, меня встретили, и я заселился, и со мной все в порядке.

— Ну да.

— А как по-другому. Я думаю, тебе это и так интересно, — Хосок положил руку ему на икру, и Юнги дернулся, но не стал ее убирать.

Пусть делает, что хочет.

Что бы он ни делал, ничего не изменится.

— Слушай, тебе на земле-то хоть не холодно лежать?

— Отлично на ней. Ты бы тоже лег, а то сидишь и бычишься.

Юнги весь плеер забил себе песнями про несчастную любовь и разбитое сердце. Конечно же, рэп вперемежку с соулом, потому что все остальное было не его уровня.

У Юнги не было времени грустить, потому что он искал работу, смотрел съемные квартиры и договорился со своими пацанами записать новый микстейп. С ними же он и ходил пить.

Юнги было чем заняться, чтобы не чувствовать себя брошенной девкой.

Юнги и не чувствовал ничего. Юнги не знал, что должен чувствовать. Юнги ждал, когда перестанет болеть, когда Хосок выветрится из головы и все станет как прежде. Как когда-то было без Хосока.

— У меня уже жопа болит от земли, — скривился Юнги, а хватка Хосока на его икре стала сильнее, и Хосок стал едва уловимо поглаживать ее кончиками пальцев.

Хотя, скорее всего, Юнги просто показалось.

— Ну куда ты спешишь, а.

— Я не хочу тут больше сидеть. А нам надо еще в магазин и посадить тебя на автобус.

Автовокзала в их городе не было, поэтому Хосоку нужно было проехать пятнадцать минут до другого и пересесть там.

— Давай еще немного посидим и пойдем.

— Окей. Мать тебя будет провожать?

— Нет. Я сказал, что сильно поздно, мол, волнуюсь, как она доберется до дома потом. Думаешь, я хочу ее сейчас видеть?

— Не думаю, — Юнги криво улыбнулся.

Но надолго Юнги не хватило, и он подорвался с земли. Хосок недовольно на него посмотрел, но поднялся следом.

— У тебя вся спина теперь грязная, — пробурчал Юнги, отряхивая ему спину.

Хосок отмахнулся и сказал, что не надо отряхивать, но Юнги было побоку, потому что идти рядом с идиотом, у которого вся спина от земли серая, у него не возникало желания.

— Когда у тебя прослушивание? — спросил Юнги, когда они отошли от озера и поднимались вверх к магазину.

— Через неделю. Я хотел сделать с ребятами еще один общий номер, мы вообще по скайпу пробовали, но не знаю, успеем ли за неделю.

— Успеете, почему нет. Ты быстро учишься.

— Надеюсь.

У Юнги потели ладони, и он спрятал их в карманы, сжимая изнутри ткань и пытаясь их немного протереть.

Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая практически безоблачное небо во все новые и новые цвета.

Пока они добирались до магазина, а Хосок рассказывал совершенно обо всем, что касалось его танца и тех би-боев (Юнги в большинстве своем пропускал мимо ушей), уже начинало темнеть, хотя фонари еще не зажглись.

Хосок набрал себе еды быстрого приготовления, бутылку воды и какие-то чипсы, а Юнги — пакет клубничного молока (все дело в новой белой аскетичной упаковке, а не в том, что Юнги слишком сильно любит клубничное молоко).

— Что будешь делать без меня? — спросил Хосок. До остановки, где Юнги посадит его на вечерний автобус, оставалось пройти только два дома.

— Поеду завтра с пацанами на запись. И на работу в понедельник на собеседование. Знал бы ты, как оно меня бесит.

— Так нахуя ты идешь на это собеседование?

— Я же должен где-то работать, — поднялся легкий ветер и растрепал Юнги волосы, и он провел рукой по ним, пытаясь пригладить. — Издавать диски мне пока не по карману, так что и продавать нечего.

— А тебя вообще возьмут? — Хосок хмыкнул.

— А хер его знает. Я просто хочу попробовать.

Юнги не хотел думать о том, что будет дальше.

Юнги было страшно до дрожи.

Хотелось хотя бы закончить микстейп и не спиться.

Они оставили сумку Хосока у Юнги дома, и тот сам сбегал к себе, пока Юнги ждал его в арке и успел прикурить. Курить не сильно хотелось, и после клубничного молока это не самое лучшее, что можно было бы придумать. Но Юнги хотелось чем-то себя занять, а не просто стоять.

Хосок вернулся с сумкой, почему-то донельзя довольный, а у Юнги больше не было ни сил, ни желания улыбаться.

— Я тебе позвоню, слышишь. Держи телефон включенным.

— Я подумаю.

— Юнги, не выебывайся.

— Ой, да иди ты.

Юнги оставил во рту сигарету, а руки спрятал обратно в карманы. У него иногда получалось так курить. Вдруг получится и сейчас, и он даже не облажается перед Хосоком.

Но сигарета вывалилась изо рта на землю, и Хосок даже не ржал, и Юнги просто перестал обращать на все внимание.

Они стояли под деревом практически одни, потому что никто не ездит так поздно — все уже сидят дома со своими семьями или ходят на свидания.

Обычно около семи вечера Юнги шел к Хосоку в скайп, делал уроки или отправлялся в магазин. Готовил себе хуевый ужин, потому что к Джину каждый день проситься не получится.

— Жаль, что ты все-таки не поедешь на автовокзал со мной.

— Ну поздно же, как я буду добираться, — Юнги не удержался и хмыкнул.

А Хосок облизнул губы, широко открыв рот.

И у Юнги, конечно же, скоро-скоро переболит в груди.

Навсегда переболит.

Автобус Хосока до автовокзала был под номером 203, невзрачный и зеленый, и Юнги помог занести Хосоку сумку в салон. Хосок уселся перед самым выходом, смотрел на Юнги, махал ему и еще крикнул: «Чувак, не смей выключать телефон!», — пока автобус не отъехал.

Юнги провожал его взглядом до тех пор, как автобус не скрылся за поворотом.

Юнги развернулся домой и запрокинул голову, глядя на небо. Оно было красивого лилового оттенка.