Война в каждом из нас

Автор:  Victoria Doran

Номинация: Лучший ориджинал

Фандом: Original

Число слов: 20202

Пейринг: ОМП / ОМП

Рейтинг: NC-17

Жанр: Romance

Предупреждения: First time, Hurt/Comfort, Нецензурная лексика

Год: 2014

Число просмотров: 1089

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Они не виделись десять лет. За плечами - Чечня, три года в кровавом месиве. Одному не привыкать начинать все с нуля, для другого каждый шаг в жизни будто в тумане, через силу.
Оба чувствуют, что их объединяет не только война. Но хватит ли у них смелости сделать решающий шаг навстречу друг другу?

Примечания: Рассказ основан на реальных историях реальных людей: моих знакомых и сослуживцев моих родственников. В понятно-каких-целях имена и фамилии изменены. Описываемые военные события официально не являются частью Российской истории, но, тем не менее, имели место быть в указанном промежутке времени.
Рассказ не несет в себе никаких отсылок к гражданской войне на Украине. Он был написан ДО разгоревшихся военных действий.

ВОЙНА В КАЖДОМ ИЗ НАС
(роман)



читать дальшеСкорый поезд Минск-Москва мчался сквозь ночь к конечной цели. Через несколько часов я буду в столице России, городе, изменившим мою жизнь навсегда.

В этом не было ностальгии, такой, которой страдают выпускники двадцать лет спустя; в этом не было романтики или чего-то подобного. Я возвращался в Неспящий город, чтобы отдать дань последнему из несгибаемого 453 полка - последнему, кто был нам батей.

Иван Вадимыч был комбатом почти двадцать лет. От первого свистка, тревожно-красного, когда постепенно, но неумолимо начал окрашиваться бело-сине-красным багряный стяг; до последнего, утвержденно ельциниского, перестроечного, оборванного и обглоданного, как кость подле собачьей будки дня - он оттрубил все. Афган, Чечню, выевшую России сердце, потом безработицу и бескормицу, и, наконец, глупую, унылую гибель в мирской жизни, став жертвой ДТП.

«Кондратенко погиб под колесами. Хороним на Новодевичьем 27-го ноября в 11:00», гласила телеграмма, которую я вижу даже сейчас, с закрытыми глазами. Какой-то урод переехал нашего батю, когда он решил махнуть в ночной ларек за пивом... Как-то так я себе это представлял. Вадимыч был любитель выпить, но если бы кто назвал его алкоголиком, я бы набил этому типу рожу до консистенции отбивной. Для человека, который прошел две войны, это было простительно. Нет, я его не оправдываю, но у всех нас есть предел. Кто-то, например, не переносит пауков. Или тараканов. Мерзкие же твари, а? А вот Вадимыч не переносил мудаков. И бил их пачками при каждом удобном случае.

Кто такие мудаки, говорил он. Мудаки, это люди, стремящиеся к исполнению ложных целей. Чего, допустим, хотят душманы? Убить всех неверных и - много денег. У тебя же есть деньги? Есть. Так я тоже хочу! Понимаете, как они мыслят? Вот поэтому они мудаки. Им бы задуматься о том, что они все неграмотные, немытые и детская смертность у них зашкаливает – каждый третий ребенок умирает в младенчестве. Но тут еще международная политика замешана, нефть эта, будь она проклята, и прочая дрянь. Америкашки в первую очередь. И пока не избавимся мы от алчности и жадности, будем мы все мудаками. Ясно?

Но лично мне было ясно только одно - первым погибает тот, кто не успел выстрелить. Мудак ты или золото-человек, не важно. Стреляй и будешь жить... и тогда, возможно, дотянешь до завтра.

***


- Смоленск!

Я вздрогнул, понимая, что нечаянно задремал. С верхней боковушки плацкарта на меня с живым интересом пялился мальчуган лет десяти. Я, когда собирался, сразу нацепил форму и награды, чтобы потом не ковыряться в поезде, и теперь стал объектом пристального внимания малолетнего пассажира.

- Эй, ты, - позвал я его.

- Чего, - сипло отозвался мальчишка. Похоже, ему было больше десяти, просто он был сильно хилым.

- Ты откуда? - я сел, разминая спину.

- А тебе чего? - букой посмотрел на меня парень.

- Сгоняешь за чаем - дам сто рублей.

- Я с Подлипок, это под Москвой, - мальчишка уже стоял передо мной, сияя энтузиазмом.

- Один едешь? - стало мне интересно.

- Не, с мамкой. - Малой кивнул в сторону туалета. – Мы батю в Орше навещали.

Он глянул в окошко светлым взглядом, неожиданно делаясь очень взрослым. Я живо вспомнил себя в таком же возрасте, когда ездил из Рязани в колонию к отцу.

Я тронул его за край рубашки:

- Тебе лет сколько?

- Тринадцать.

- Она тебя не кормит, что ли?

- Кормит, - пожал плечами парень. - Просто я квелый.

- Сгоняй за чаем, малой. Мне три куска сахара, сдачу себе оставишь.

Пацан умчался со сторублевкой, а на меня нахлынули воспоминания. Иногда мне казалось, что все мое детство - это бесконечность шпал и рельсов, обшарпанные полустанки в свете редких фонарей и вечно надвигающийся горизонт, манящий и недостижимый.

Батю посадили за двойное убийство когда мне было три. За помощь следствию и чистосердечное «вышак» заменили на 25 лет. А когда я как этот пацан был, мать умерла в больничке от пьянства. Поскольку дедов и бабок у нас не было, закрыли меня в детский дом; там я пробыл не долго, года полтора - тошно было сидеть за решетками, и рванул я на вольные хлеба, подальше от Солотчи. Но ненадолго, как оказалось. Припаялся к гопацкой шайке, вместе с ними творил всякие непотребства. В итоге - шесть месяцев в ИК для несовершеннолетних за вооруженный грабеж (стащил с друганом ящик пива из магазина, да он, дурак, продавщице ножик показал). После поступил во владение детской комнаты милиции. Они определили меня на социально полезную работу: так я дурью не маялся и деньги были. И вдруг, когда жизнь уже налаживаться начала, мне письмецо приходит - батя, мол, при смерти, туберкулез в последней стадии, повидаться со мной хочет перед смертью.
Твою ж мать, до Владивостока целую неделю пилить, вдруг не успею! Тут же расплатился за общагу, собрал скудные пожитки - одна спортивная сумка, верхняя одежда на мне самом, все деньги, что были, и отчалил. Пока ехал туда, чуть сам не помер, от скуки. А когда добрался, эти гниды говорят мне, что батя уже три недели, как преставился, а письмо просто шло долго. Почта, что ты хочешь, малой.

Бреду по городу, пыль плетущимися ногами загребаю. Ни кола, ни двора, зачем на свете белом существую? Один как в жопе дырка, да только дырка - и та нужна, никак без нее... Из мыслей в башке одна-единственная вертится - куда мне теперь? И тут, - вот ведь как бывает! - глаза поднимаю, а передо мной двери военкомата. Стою, как баран, пялюсь на это дело, разинув рот, а мимо меня военный, красная повязка на рукаве, с патлатым типом на буксире проходит. Ну, типа, отловил уклониста, теперь будет принуждать ко всякому: «Куда ты, родной, хочешь, в десант али в пехоту?» А позади парня двое таких с автоматами: только попробуй сказать «домой к маме!».

От таких фантазий мне этого панка, или кто он там, даже жалко стало. Ему-то всяко есть, чего терять.

А мне?

С этими мыслями взял и зашел вслед за волосатиком в военкомат: с сумкой через плечо, грязный весь, уставший. Мне, говорю, восемнадцать через месяц. Хочу Родине служить, аж неймется.

Разжиревший полкан посмотрел на меня квадратными глазами, даже проснулся. Расспросил подробно про дела мои, про семью. Я отпираться не стал, рассказал все, как есть: в резне и прочем кровопускании лично не участвовал, но шесть месяцев отмотал заслуженно, за стыренный ящик пива. Потом участвовал во всякой ерунде типа общественных работ, помогал детям из трудных семей в социальном центре. Даже с участковым закорефанился. А сюда приехал отца-зэка в последний раз повидать, и не успел.

Полкан крякнул, дослушав, и говорит мне:

- Давай-ка, врачей сначала пройди. Да психиатра не забудь. Хочу лично от него услышать, что ты нормальный. - И заржал.

Прошелся я по кабинетам; щупали меня, крутили-вертели, во все места заглядывали. А две девицы долго пялились на мои причиндалы и хихикали. Чего уж в них такого смешного, не знаю. Мозговед поговорил со мной минут пятнадцать и пожал плечами:

- Можете сказать Георгичу, что вы самый нормальный из всех. Не пойму только, Сергей, что вам в этой сраной армии понадобилось.

Прямо так и сказал: «сраной».

Я вернулся к Георгичу, полкану то бишь, в некотором замешательстве.

- Куда ж мне тебя, дурака, отправить? - почесал он подбородок.

- А, куда хотите, - говорю. - Да хоть в десант.

Сказал и сам ужаснулся. Слышал, что у десантников продолжительность жизни в бою полчаса, и это если повезет сильно... Только я рот открыл, чтобы вслух передумать, как полкан шваркнул по своим бумажкам печатью и огласил:

- Ну, и с Богом.

«Годен», прочел я вверх ногами свой приговор и сбледнул с лица.

- Только придется тебе обратно в свою Рязань валить, - добавил он с усмешкой. - Училище десантное как раз на твоей малой родине располагается. Ну, ничего, - подбодрил он, догадавшись, что у меня поджилки трясутся. – С чеченами и без тебя как-нибудь разберутся. Отслужишь спокойно, делишки свои отмоешь и пойдешь в жизнь красавцем-десантником.

Напиздел полкан, ох, напиздел. С чеченами, ясен пень, без меня не разобрались. Может, попросись я в погранцы или еще куда, обошлись бы и без меня в этом конфликте, но как у десантника у меня другого расклада даже не предвиделось… Не успели мы опомниться, как всем полком отправились сначала в лютый учебный центр под Москвой, где мы встретили батю, Ивана Вадимыча, где нас гоняли по плацдарму сутки напролет по любой погоде, и где мы досрочно чуть все не передохли от говеной жрачки, а через полгода, в ноябре 92-го - в Северную Осетию, где булькало, разрастаясь, кровавое месиво.

Сначала вообще было не понятно, что это за война и в кого тут стрелять. Да и войной это только потом, в 94-ом назвали. А поначалу просто – «вооруженный конфликт». То, что там вовсю танки по улицам катались, никого почему-то не настораживало.

Все было странно. Против кого воюем, они же нам сограждане, разве нет? Зачем им от нас отделяться, если сами по себе, как государство, они яйца выеденного не стоят? А позже, впервые оплакав павших товарищей, стало ясно, что вопросов задавать не стоит. На них тут никто не ответит, а если и ответит, ответы могут прийтись не по вкусу. Видишь чечена? Дага? Бородоча в чалме? Стреляй. Вот так, молодец, понимаешь, как все просто? Не спрашивай. Стреляй.

Стреляй. Стреляй! Он еще шевелится, рука тянется за калашом, еще немного и последняя пуля станет твоей. Рикошет выбивает бетонную крошку над правым виском; в ушах звенит, рот и нос заполняются серой удушающей пылью. Вдох, выдох, сосредоточиться, прогнать все мысли. Он не человек, он враг, он цель. Представь себе лист бумаги... Но лист бумаги не дрыгается, не стонет, не пытается спасти себе жизнь... Не думай. Делай. Стреляй. Вдох. Приклад в плечо до боли, палец на крючке. Выдох. Едкая жидкость раздирает глаза. Это не слезы, это пот. Белые дорожки на вымазанном лице. Выдох.

«Шлеп!» - сочный, чавкающий звук. Однажды услышав уже не забыть...


- Дядя...

Кровавая роза на черной земле. Рука замерла в сантиметре от калаша.
Оглушенная пестрая кошка мечется посреди площади.

Спасти. Хоть кого-нибудь.

Спасти!

- Лежать!!! - Макаров валит меня на землю, прижимая своим телом, и совсем рядом глухим хлопком звучит взрыв.

«Контужен», - машинально отмечаю про себя и покидаю реальность.

Пестрой кошки больше нет.


- Дядя, чай!

Я выныриваю из воспоминаний, будто со дна океана, на котором никогда не был. Понимаю, что нечем дышать и нужно срочно отвернуться или сделать что-то еще, чтобы весь гребаный вагон не таращился на меня в недоуменнии. Я знаю, со мной так бывает, но, к счастью, редко. Внезапно становится нечем дышать и стены будто падают на меня.

В надвигающейся вязкой тьме оглушительно звонит телефон.

От неожиданности я прихожу в себя и, забрав у мальчишки чай, принимаю вызов. Дьявол, да это же ротный, Макаров!

- Петрович? - я выдавливаю из себя улыбку, хотя руки все еще трясутся и лоб весь в холодной испарине.

- Серега! - такой родной, спокойный голос почти не изменился за годы, что я его не слышал. Разве что добавилось чуть грусти. - Ну, ты вообще, блин, потерялся.

- Да у меня ваш номер только полчаса назад заработал, я ж из Беларуси еду!

- Да причем тут номер, - серьезно говорит Петрович, вздыхает. - Ладно, я тебя на вокзале встречу. Во сколько приезжаешь?

- Ща... ща скажу, погодь... - я спешно лезу в сумку за билетом, ударяясь головой о столик. – В 8:53.

- Короче, я тебя жду в зале ожидания. - В связь закрадываются помехи, трубка глотает звуки. - Слышишь?! Серег, как выйдешь, сразу направо. Направо, понял? Прямо не иди!

- Понял, понял! - кричу я, взволнованно теребя билет. - Петрович!

Ответом мне помехи, и я не знаю, слышит он меня или нет.

- Петрович, спасибо! Спасибо за все!

- Да не за что, - огрызается тетка с полки напротив, переворачиваясь на другой бок. - Разорался. Нам еще два часа ехать, а он орет.

- Да ну тебя!

Паническая атака - так эта дрянь называется - прошла, как будто и не было. На смену ей пришло нешуточное волнение, даже возбуждение. Я снова полез в сумку, на этот раз за сигаретами. Давно не курил, но тут купил, знал, что пригодятся.

В туалете тесно и воняет ужасно, но мне не важно. От первой затяжки сразу кружит голову, ведет, а главное, нифига не успокаивает, только наоборот. Но как же здорово вдруг становится от мысли, что уже через два с небольшим часа я увижу Петровича, а он посмотрит на меня своими добрыми серыми глазами и скажет: «Ну и дурак же ты, Серега».

Десять лет, вдруг понимаю я, и тут же хочется разбить себе башку о казенное зеркало. Чтоб до крови, вдребезги.

Идиот, думаю я. Ты десять лет не видел его, а он тебя. Ты не отвечал на письма, телеграммы, даже звонки. Десять гребаных лет полного молчания.

Нет, ничего и никогда уже не будет так, как прежде.

И бати нет, чтобы мирить своих глупых детишек.

***


Белорусский вокзал встречает меня моросящим дождем и ветром. Что за погода, морщусь я, забрасывая за плечо сумку. Раньше в ноябре уже снег лежал... На перроне и поблизости довольно много людей, и большинство из них определенно не русской национальности. Ко мне никто не подходит с предложением поднести сумку, десантный тельник и китель в наградах действуют на кавказцев магическим образом. Когда я прохожу мимо, их разговоры затихают и мне в лицо впиваются внимательные взгляды.
Расслабьтесь, думаю я. Сегодня не второе августа.

Как и наказывал Макаров, иду направо, в здание вокзала, обходя таджиков с грузовой тележкой. Даже если бы у меня было багажа, как у падишаха, я бы тащил его сам, а не за деньги. Где тут у них зал ожидания? А, вот, вверх по эскалатору.

Гвардии сержант сидит с краю ряда стульев, облокотившись о колени, и смотрит в пол, опустив голову. Я бы узнал его среди любой толпы, стань он лысым, безруким или безногим, но абсолютно седая шевелюра как-то сбивает с толку. Когда мы виделись в последний раз, его волосы были русыми.

- Здорово, Петрович, - я останавливаюсь перед ним, опуская сумку на пол.
Он медленно поднимает на меня взгляд и на несколько секунд время замирает. Нет в целом мире человека, который значил бы для меня больше, чем он. Там, на войне, в какой-то момент Макаров заполнил собой все пустоты в моем сердце, став сразу и папой, и мамой и, может быть, еще кем-то...

- Серега, - ротный сгребает меня в объятия такие сильные, что вышибает весь воздух. - Где тебя, поганца, носило столько лет?

На этот вопрос невозможно ответить сразу, в двух словах. Меня носило там, где я пытался устроить свою жизнь? Ну, нет, это слишком пошло.

- Я был в засаде, - улыбаюсь, ловя взгляд серых глаз.

- Хм, - он с прищуром смотрит на меня. - Что бы это значило.

- А ты чего без кителя? - его тельник виднеется в вырезе черной рубашки.

- Да ну, - машет он рукой, второй обнимая меня за плечи. - Зачем мне этот официоз.

- Ну да, все свои... - соглашаюсь я, скользя взглядом по его седой шевелюре.

Он улыбается губами, а глаза жгут колючим взглядом. У него всегда все наоборот. Может смеяться глазами при серьезной мине, и вот так... Так хуже. Я не выдерживаю его взгляда и отворачиваюсь поднять сумку.

- Ладно. Идем?

- Ну, идем. В общем, сначала на Новодевичье, а после в клуб ветеранов, помянем. - Мы направляемся к выходу. - Тебе есть, где в Москве остановиться?

- Эээ, - я облизываю губы. - Нет. Пока нет.

- Или ты сегодня уже обратно?

- Нет, нет!

- А, ну тогда сегодня у меня переночуешь.

- Лады, спасибо! А я не помешаю? - спохватываюсь, вспоминаю, что у командира престарелая мама.

- Серег, если я сказал, что ты ночуешь у меня - то ты ночуешь у меня.
Я смеюсь. В этом - весь Петрович. Разумеется, он уже все за меня решил, и брыкаться бесполезно.

У самого входа на вокзал мы неожиданно слышим музыку. Не ту, которую обычно включают разрядить гнетущую тишину; это гитарные переливы, и можно различить голос певца. Подходя ближе мы оба замедляем шаг.

«...Вставай, пойдем, посмотрим на гроба пустые...», доносит до нас ветер обрывок строчки, и мы с Петровичем замираем.

Дерьмо, только не это.

Сердце сжимается прежде, чем мы видим группу ветеранов Чечни, пять человек, в форме, с гитарами и усилком, выступающих перед вокзалом. Певец сидит в инвалидном кресле, у него нет обеих ног. Штаны закатаны так, чтобы прохожим было видно обрубки конечностей.

У всего ансамбля довольно похмельный вид.

Макаров с посеревшим лицом останавливается перед ними. Глаза выступающих тут же фиксируют его тельник и мой китель в медалях, и песня нестройно обрывается.

- Братцы, подайте на жизнь, - говорит в микрофон певец, протягивая к нам руку.

Немногочисленные слушатели и просто зеваки тут же обращают на нас все свое внимание. Толпа затихает; кто-то пытается заснять нас на телефон, но я делаю шаг в его сторону с угрожающим выражением лица, и телефон исчезает.

Петрович смотрит на них немигающим взглядом, полным невыразимой боли, и, стиснув зубы, уходит. Я достаю из кармана смятые бумажки, даже не знаю сколько - может, стольник, а может и тысячу, - и, не глядя инвалиду в глаза, кладу их в голубой берет перед его креслом.

Макарова я догоняю лишь у метро.

- Петрович! Ну, чего ты?

- Женька тоже инвалид, - говорит он не своим голосом.

В глазах его сухо, но по выражению лица видно, что он в шаге от того, чтобы вернуться и начистить ансамблю лица.

- Но он не стоит с протянутой рукой! Он работает, Серега. Он переделал свою «Газель» на ручное, и работает, пашет, как проклятый, чтобы тянуть семью! Почему эти так не могут?!

Он взмахивает рукой в сторону вокзала и замолкает, пытаясь справиться с эмоциями.

- Почему они унижают себя, нас с тобой? Где их человеческое достоинство?

- Не всем удается устроиться, как Женьке, - возражаю я.

- А они пытаются? - говорит мне на это Петрович, заглядывая в глаза. - Ты лица их видел? Они не на жизнь собирают, а на бутылку водки.

- Это их дело. Пусть это будет на их совести.

- Ты им подал? Сколько?

- Не знаю, неудобно было считать...

- Неудобно будет, когда ты увидишь их вечером. Хочешь, приедем сюда после поминок, и ты посмотришь?

Я молчу.

- Не делай так больше, прошу. Есть организации, которые поддерживают ветеранов, есть друзья - у остальных-то и ноги, и головы, где мозг хранится, на месте! И есть - повторяю специально для тебя! - Чувство. Собственного. Достоинства. А если они его собрались пропить, не помогай им в этом.

Он смотрит на меня и спустя время вздыхает.

- Извини. Дело твое, конечно, просто... Глаза б мои их не видели!

Я провожу рукой по его плечу.

- Я понимаю. Я понимаю...

***


На кладбище еще никого из наших, не считая, конечно, тех, кто оттуда уже никогда не уйдет. Пока есть время, мы с Макаровым решаем зайти на могилу к Маргелову. Это вроде как традиция - зайти к Бате, если ты в Москве, отдать честь. К своему удивлению, перед могилой дяди Васи мы видим три знакомых спины.

- Гляди-ка, не спится им, - удивляется Петрович, и уже громче сообщает спинам: - Ну что, местечко-то подобрали?

- Дороговато, Олег Петрович, - не оборачиваясь, отвечает Сашка Шуваев. - Солдаты вроде нас лежат в местах попроще.

Женька Махов и Леха Тарабаров оборачиваются, чтобы поприветствовать Макарова, и тут видят меня.

- Итить! - восклицает Женька, и видно, что все остальные слова застряли у него в горле от удивления.

У Лехи смешно вытягивается лицо и открывается рот.

- Ты глянь, - выдавливает он, наконец. - Беженец объявился!

- Да ну тебя, - кисло отзываюсь я, разглядывая лужу на асфальте.

Сашка оглядывается, смотрит пасмурно, как всегда и на все в мире, но уголок губ предательски ползет вверх.

- Здоров, Волгин.

- Здоров, Шуваев. Как сам?

- Бывало и лучше.

С этими парнями мы три года были в аду, под пулями, теряя товарищей и друзей. Сашка был в плену у моджахедов. Бежал, вырезав всю банду одним ножом. С тех пор этот нож к нему прирос, как ко мне когда-то приклад СВД. Он и сейчас у него на поясе, поверх кителя. В общем-то, Сашка всегда был смурной, нелюдимый. При живых родителях вырос в детдоме, просто потому, что был не нужен. В армию попал без желания, по призыву, но свой долг Родине отдал сполна - она ему еще должна осталась.

Батя, Иван Вадимыч, помню, говорил, что когда в солдате умирает душа, это по глазам видно. В Сашке она умерла в плену. И глаза у него с тех пор мертвые, в них смотреть страшно.

Он холост, одиночка по жизни.

Женька... Женька шутник, душа компании. Его ничто не может вогнать в грусть, он даже в окопах шутил, с остервенением паля по врагам. Странный человек, я не мог его понять. Когда он подорвался на противопехотной, мне сначала казалось, что все, сломается, не сможет больше. А хрен там; пока наша медсестричка его бинтовала перед отправкой в госпиталь, этот придурок отпускал замечания насчет ее необъятной задницы, мишень, мол, отличная, не промажешь. Лишился правой ноги почти по задницу, был демобилизован по инвалидности, теперь на протезе ходит, а все равно шутит, все ему нипочем. У Женьки жена и двое детей.

Леха просто пиздабол. У него и фамилия говорящая: Тарабаров. Трещит всегда и везде, к месту и не очень. Немного наивен, хотя не дурак, конечно. Дурака бы к нам, в разведроту, не взяли. Здоровенный, как лось, и рога такие же - все знали, что его невеста, пока он там под пули лез, трахалась со всеми напролом. Он вернулся, бросил эту шлюху, и на Светке, подруге своей школьной женился. Светка долго не могла родить, но Леха поддерживал ее, по врачам таскал - и дал им Бог сына, наконец-то.

Был еще Егор Прохоров, отличный сапер и подрывник... Но домой, в Вологду, он ехал в цинковом гробу, поймав пулю за день до Приказа.

Леха в стороне оправдывает свою фамилию, рассказывая, как он ходил на рыбалку (и поймал вот такенную щуку), как пытался продать старую машину и купить на эти деньги новую (и его обдурили), как жена рожала первенца, и он при этом присутствовал (далее следуют междометия и нецензурная лексика). Все это он рассказывает громко, с жестами и непередаваемой мимикой, и в целом со стороны все это напоминает цирк.

Пока ребята стоят в стороне, я подхожу к памятнику Маргелову и отдаю ему честь.

- За ВДВ! - в полголоса салютует Макаров и подмигивает. - Не куксись, рядовой, прокиснешь.

Я улыбаюсь ему, и снова козыряю.

- Есть не кукситься, товарищ сержант.

***


Похороны проходят так, как и должны - торжественно и спокойно. Только странно видеть вместо лица Кондратенко закрытый гроб. Будто и не умер он, а мы пустой ящик в землю кладем... А еще нет-нет, да и померещится цинковый гроб вместо деревянного.

Война живет в каждом солдате, говорил Вадимыч. Поселяется там, как солитер, и больше не уходит. Кто-то умеет мириться с этим и жить гражданской жизнью после всего. А кто-то нет.

Батька не умел. Ему было тошно от мысли жить как все - вставать по будильнику, ходить на работу, в магазины, заниматься бытовыми делами... Может, это и убило его, в итоге. Две войны прошел, а на гражданке его накрыла третья. Внутренняя.

Когда на крышку гроба падают первые комья земли, кладбищенскую тишину разрушают три оглушительных залпа в небо, и воронье поднимается с лысых берез, с карканьем разлетаясь по округе.

В клубе уже все готово: флаги приспущены, на каждом черная ленточка, в фойе траурное убранство. Нас встречает одетая в черное администраторша.

- Пожалуйста, вон там гардероб, вон там уборная. А вам если сумка мешает, есть камеры хранения. И поднимайтесь на второй этаж, столы уже накрыты.

- Леша, - Макаров манит пальцем Тарабарова. - Иди, организуй ребятам по тосту, у меня для вас есть пара слов.

- Ща-ща! - суетится Леша, пытаясь одновременно раздеться, помыть руки и организовать выпить.

- А ты? - прищуриваюсь я на Петровича, запирая сумку в железный ящик.

- Что я, - без вопроса говорит он, приглаживая седые волосы перед зеркалом.

- Все еще не пьешь?

- Я никогда не пью, Сереж. Ты же знаешь.

Что-то дергает внутри от этого «Сереж», и я отворачиваюсь к окну, закусив губу. На улице идет снег.

- Сереж.

Мы сидим на крошечном клочке бетона два на два с чем-то метра в полуразрушенном здании - я, ротный и Шуваев. Именно здесь, мимо нас должна проехать колонна с тротилом, который, согласно информации, предназначен для совершения террористических актов по всей России. Разведка велась несколько месяцев, данные собирались по крупицам, с разных источников, и вот теперь - мы ходим ва-банк. Если мы упустим их, погибнут сотни, может даже тысячи гражданских. Женщин, детей...

Нет права на ошибку.

Сидим уже третьи сутки при минус пятнадцати. Отдыхать нельзя, огонь разводить нельзя. Покидать позицию нельзя. Рация есть, но пользоваться в целях конспирации - снова нельзя. Этот дом официально пуст для всех, и если кто-то вдруг решит взорвать его с воздуха, нам крышка. Из еды - сухпай, воды нет. Она все равно замерзнет. Вместо воды у нас снег, который залетает через щель в стене вместе с пронизывающим ветром. Каждые два часа сменяемся у прицела СВД. Винтовка нацелена в маленькую дырочку в стене от крупного калибра. Через эту дырочку видна дорога, близлежащий мертвый аул и склон горы, из-за которого должна появиться колонна. Когда она появится, нужно вычислить грузовик, перевозящий большую часть тротила, и выстрелом подорвать его. Один выстрел против сотен жизней, одни из которых нужно оборвать, а другие сберечь.

- Сереж, отдыхай. Саша, смени.

Макаров говорит коротко, рублеными фразами. Силы у всех на исходе. Мы меняемся, я отползаю к командиру, который смотрит из угла уставшими глазами.

- Иди сюда.

Ротный заворачивает меня в ватник, прижимает к своему боку, стараясь согреть. Глупо вспоминается зима в детдоме, когда отключили отопление, и мы как кутята жались друг к другу, чтобы согреться.

- Когда? - спрашиваю онемевшими от холода губами. - Когда это кончится?
Петрович молчит. Его покрасневшие глаза зло посверкивают на небритой физиономии.

- Когда пройдет колонна, - говорит он, наконец, и слышно, как тяжело вздыхает у прицела Шуваев.

- Что вы разнюнились, а? - шипит ротный. - Тоже мне, гвардейцы, блядь, десантники.

Петрович очень редко ругается матом. Но если он так делает, значит, его реально все заебало…

- Не могу больше, - выдыхаю я.

- Грейся, давай, - зыркает он на меня и еще сильнее прижимает к себе. - Не может он... я, может, тоже не могу.

Он лезет в вещмешок, достает флягу. Свинчивает крышку и подносит к моим губам.

- Глотай.

Это - единственное средство от холода: оценив погодные условия, Петрович разрешил нам взять водку. Горло обжигает, становится легче. Я утыкаюсь носом в шинель Петровича, вдыхаю тяжелый запах пота и грязи.

- Ну?

- Лучше, спасибо. - Выдох. - А ты?

- Да не пью я, ты же знаешь, - он прячет флягу обратно.

Это тайна под семью печатями. Вероятно, когда-то что-то произошло в его жизни, что навсегда отвратило его от алкоголя.

Случилось так, что едва мы прибыли в Осетию, из дома приходит весть: умерла его беременная жена, внезапно отказали почки. Ребенка спасти не удалось. Мы решили, что надо помянуть. Все же и тут смертей хватает, а когда это случается там, на гражданке, то становится еще больнее. Да и не каждый день бывает, что жизнь лупит тебя из двустволки. Все устроили, позвали батю. Петрович пришел, спокойно выслушал наши речи, но пить отказался.

- Ты как не русский, Макаров, - пожевав ус, изложил мысль Вадимыч. - Нехорошо это.

- Спасибо за соболезнования, - с каменным лицом ответил наш ротный, развернулся на каблуках и вышел вон строевым шагом.

Такой вот он, наш Петрович.

За всеми этими мыслями я не заметил, как задремал. Проснулся от резкого, хрустящего звука. Сначала не понял, что происходит; первая мысль – дом рушится, сейчас завалит. Потом вспомнил про колонну с тротилом, вздрогнул, стряхнув с плеча закемарившего ротного, бросился к Сашке.

- Что?! ЧТО?!

- Проспал, - мертвым голосом сказал Шуваев, оборачиваясь на Макарова. - Проспал!

Его кулак, которым он со злости шарахнул в стену, издав тот самый звук, истекал кровью.

- Дьявол, - Макаров в изнеможении опускается обратно на пол, не успев толком вскочить на ноги. - Далеко они ушли?

- Около километра. Еще можно выстрелить, товарищ сержант!

- Отставить. Рацию! - командует Макаров, и скоро к вою ветра добавляется шум помех.

- Кондор! Кондор, я Орел! Птенец покинул гнездо, птенец покинул гнездо! Как слышишь, Кондор?!

Рация хрипит несколько секунд, потом через треск доносится отклик:

- Орел, это Кондор. Повторите!

- Птенец покинул гнездо! Вызываю огонь на себя! Повторяю! Вызываю. Огонь. На себя.

Наверное, это самое страшное, и самое правильное, что можно сделать в подобной ситуации. В небе всегда есть наши истребители, и в экстренных ситуациях они прибывают на место в считанные минуты, чтобы сравнять все с землей.

- Уточните координаты! - хрипит рация другим голосом, и мы узнаем Кондратенко. - Орел! Координаты!

- Кондор, вызываю огонь на себя.

Две секунды мы слышим только помехи, после чего рация оживает.

- Вас понял, Орел. Отбой.

- Уходим! Быстрее!

Мы на деревянных ногах спешно покидаем позицию. Макаров уводит нас в сторону, противоположную движению колонны.

- Стоим здесь! Волгин, следи за целью!

Я шлепаюсь в канавку и тут же припадаю к прицелу.

- Наблюдаю цель. Примерное расстояние 1000 метров.

- Сейчас здесь будет жарко.

Шуваев занимает позицию с тыла, с калашом, Макаров оказывается рядом со мной и смотрит в бинокль.

- Ну что, Сереж, вот и все?

Я смотрю на него в недоумении и не могу понять, чему он улыбается. Не успеваю сказать ему все, что давно собираюсь, потому что слышу гул истребителей.

А может, и правда все, проносится в голове со скоростью МИГа.

- Быстро они, - командир укрывается в канаве, тянет меня за собой и приказывает Шуваеву залечь на своей позиции.

Жизнь окрашивается огненно-алым и звуки исчезают на целую вечность; только серые глаза Макарова держатся до конца, но тьма поглощает и их.


- Сереж, - я обнаруживаю, что он стоит рядом, заглядывает мне в глаза. - Ты где?

Я облизываю сухие губы.

- Там. Я все еще там, Петрович.

Он оглядывается на собирающихся людей в фойе и говорит тихо, будто они услышат.

- Ладно. Слушай. Во-первых, я тебе не Петрович. М? У меня имя есть. Если хочешь сбежать оттуда, кончай с этим Петровичем.

- Извини. Привычка... Олег.

- Угу. Во-вторых, мне тоже тяжело. Ты думаешь, я все забыл, погибших парней не помню? Да они мне каждую чертову ночь снятся. Но мы сейчас здесь, живые, даже здоровые почти. Не знаю, может и живет война в каждом, но ты пойми, что Вадимыч это со своей колокольни видел. А колокольни у каждого разные. Про семью думай. Про Катю. Про детей, если они у тебя есть. Подумать только, я даже не знаю, есть ли у тебя дети! - в сердцах заканчивает Макаров. - До чего мы докатились с тобой?

В горле стоит такой комок, что мне требуется приложить немало усилий для его проталкивания.

- Дети… Дети есть. Двое, сын и старшая дочка. Только...

- А, ну вот, молодчина! - Олег хлопает меня по плечу, искренне радуясь. - А что только? - спохватывается он с подозрением.

Только мне их больше не видать.

- Эй, мужики, мы уже без вас два тоста выпили, ну! - Леха кричит со второго этажа, перевесившись через перила.

- Да ничего. Пойдем, - я хлопаю бывшего командира по плечу и как можно естественнее улыбаюсь. Надолго не поможет, но на время усыпит его бдительность.

- А я в том году в Таиланде отдыхал, - доносятся разговоры наших ребят. Леха хвастун, конечно, но кто его знает - может и правда был.

- Да ну? - тянет Сашка. – А, правда, что там все бабы это переодетые мужики?

- Ты совсем дурак что ли, - обижается Тарабаров. - Ты еще спроси, у китаянок писька вдоль или поперек.

- Не, ну про китаянок мы все уже знаем, - говорит Саша. - А вот как там оно у таек...

Дальнейшее обсуждение поглощает взрыв приглушенного смеха. Я иду бок о бок с Макаровым, как в старые времена, и меня потихоньку отпускает.

- Олег Петрович, - Саша подает Макарову стакан апельсинового сока. В другой руке у него рюмка водки, которую он вручает мне. – Помянем для начала?

- Помянем, Александр Валерьянович, - в тон ему отвечает Олег, и Сашка кривится от звуков своего отчества. – За батю, за Ивана Вадимыча. Пусть земля ему будет пухом.

Макаров отпивает половину сока, а мы, выдохнув, до дна.

- Закусывайте, - велит ротный, и мы тянемся за нарезкой.

В зале все больше людей; смутно знакомые и не очень, они идут нарастающим потоком – сначала к большому портрету Вадимыча с черной лентой наискосок, а затем разбредаются по залу, встречая старых друзей.

- Ребята, - Макаров смотрит в свой стакан, и по всему видно, что ему как-то неловко. – Я вот что вам сказать хотел… Давайте не терять друг друга.

- Петрович, да ты что, - начинает Женька, но Саша жестом велит ему заткнуться.

- Мы с вами не на первых, и уж точно не на последних похоронах… Война продолжается, негласно, втихую, и в этот самый момент другие парни гибнут в поганой Чечне, Осетии, Ингушетии и хрен знает, где еще. Не знаю, прекратится ли это когда-нибудь. В любой момент каждого из нас могут отправить обратно.

Он секунду молчит, пытается продолжить. В глазах его появляются слезы.

- Два года назад я потерял целый взвод ребят, которые были мне как родные. Я даже не знаю, где теперь их могилы, и кого мне убить, чтобы они были отомщены.

- Господи, - бормочу я, не зная, что еще сказать. Природа поседевших в тридцать семь лет волос начинает проясняться. - Мне так жаль...

- Давайте пообещаем друг другу, - повышает он голос, не слушая меня, - что следующая встреча не произойдет на похоронах одного из нас. Потому что это не правильно.

- Согласен, - роняет Саша, задумчиво жуя кружок колбасы.

- В наших жизнях постоянно происходят разные события. И мы переживаем их вместе. Мы должны переживать их вместе потому, что мы не просто однополчане. Мы друзья. Давайте не забывать об этом.

- Дай-ка я тебя поцелую, - лезет к Макарову Женька, Саша без выражения смотрит перед собой стеклянным взглядом, а Леха наливает всем по новой.

Я пытаюсь поймать взгляд Макарова, сказать ему, что я прошу прощения - за что? да за все! - что он мне нужен еще сильнее, чем раньше, и что я больше не оставлю его. Но язык будто ватный, и кровь стучит в ушах, как после контузии.

- За нас! – поднимает тост Женя и толкает меня в бок. – Не спи, замерзнешь.

- За нас, - хрипло соглашаюсь я, чокаясь со всеми.

На секунду, перед тем, как опрокинуть в себя горькую, наконец, ловлю его взгляд. Он смотрит на меня грустно, но по-доброму и неожиданно подмигивает. Я не сдерживаюсь и улыбаюсь во все тридцать два зуба, как придурок.

***


За окном уже непроглядная тьма, хотя время еще детское, одиннадцати нету. Выпавший днем снег успешно превратился в лужи, и черная земля, смешавшись с черным, затянутым небом, кажется сущей бездной.

Мы выпадаем из клуба ветеранов в холодный ноябрьский вечер; я пытаюсь нащупать ступеньки, преуспеваю, и ловлю под руку Женьку, который со своим протезом не столь успешен.

- Епт! Хоть бы фонари зажгли, что ли! – ругается он, пытаясь попасть рукой в рукав куртки.

- Мужики! – из темноты к нам навстречу бежит Леха. – Давайте, садитесь по машинам, я насчет сауны договорился.

- Какая еще сауна! - вздыхаю я раздраженно.

- А ты, - Леха тычет в меня пальцем, - вообще молчи! Мы тебя десять лет не видели, так что поедешь, куда скажем!

- Может, свяжешь еще? – закипаю я.

Водки сегодня было много, а вот закуски не очень. Продешевил клуб ветеранов. Думали, напьемся и отползем по-быстрому, но не тут-то было! Десантник пока все не выпьет, никуда не уползет.

- А ну тихо! – прикрикивает на меня Макаров, выходя из дверей. – Леш, давай, командуй. А ты – подь сюда.

Я, нахмурившись, смотрю на манящий меня палец. Вручаю Женьку Лехе и неохотно подхожу.

- Чего еще?

- Хотят сауну – пусть будет сауна. Мы с тобой часа два посидим и поедем. А ребят не обижай и сам не обижайся. Они очень рады тебе.

- А ты? – спрашиваю быстро, пока не передумал.

Макаров смотрит на меня с укоризной.

- Ну, не глупи, Серег.

- Это не ответ! – кричу я ему в спину, но от Макарова моя обида отскакивает, как мяч от стенки.

- Иди, в машину садись.

В машине меня, пьяного и уставшего, укачивает, и я засыпаю. Снится мне первый день в московской учебке, теплая ранняя осень и построение на плацу.

- Здравия желаю, товарищи гвардейцы! – бодро рявкает невысокого роста седовласый подпол, усатый и упитанный, как кот.

Товарищи гвардейцы отвечают ему уныло и нестройно.

- Так, настроения, я вижу, у вас никакого. Что ж, это быстро исправляется кроссом на десять километров в полной выкладке и серией прыжков с тысячи метров.

Прыгать с тысячи – самое поганое дело. Можно не успеть раскрыть парашют, и ты, как есть, хряснешься оземь. А уж про полную выкладку и говорить нечего – то еще «удовольствие».

Бойцы настороженно притихают.

- Я – командующий четвертым батальоном 453-го гвардейского ордена Красного знамени отдельного парашютно-десантного полка, Кондратенко Иван Вадимыч. Для вас товарищ комбат или просто батя. Весь наш полк будет заброшен в Северную Осетию, откуда мы должны регулировать разгорающийся вооруженный конфликт на Северном Кавказе. В сложившейся непростой политической обстановке в Осетии, Чечне и Ингушетии все громче заявляют о себе различные бандформирования с сепаратистскими, экстремистскими и прочими террористическими взглядами. Наша цель - сохранить целостность России как государства и не дать разгореться очередной гражданской войне.

Комбат перевел дух. Как видно, заученная часть речи закончилась и сейчас начнется вторая, творческая.

- Ребята, в Чечне идет жесткий геноцид русского народа, но официально войны нет. Все, что мы делаем, и будем делать, идет под грифом секретно, поэтому предупреждаю сразу - вся почта домой будет проходить тщательную проверку.

По рядам проходит ропот.

- Сейчас из всей российской армии задействованы только воздушно-десантные войска, да и то в выборочном порядке. Если мы с вами не справимся с задачей – война охватит всех. Знайте, будет много смерти, крови и прочей гадости. Но мы - воины, защитники нашего Отечества, и нам нельзя пасовать перед опасностью. Если хотите правду, то вот она: война уже идет полным ходом. Так я понимаю ситуацию. Забудьте о том, что еще вчера вы сидели за школьными партами. У вас есть долг перед Россией и вам пора его отдать.

Тут к нему подошел молодой парень, лет двадцати пяти, и спросил что-то шепотом. Он был плечист, высок, и батя доставал ему макушкой только до ключиц, так что молодому пришлось наклониться.

- Добро, - соглашается комбат. – Разведрота, выйти из строя!

Я и еще три десятка человек выполнили приказ.

- Гвардии сержант Макаров Олег Петрович. Ваша персональная мамка и папка, прошу любить и жаловать. Петрович, - говорит он вполголоса сержанту, но в тревожной тишине плаца его прекрасно слышно. – Не гоняй их сразу, смотри, они же все прозрачные. Накорми сначала.

- Рота, слушай мою команду! – заступает Макаров.

Мы вытягиваемся по струнке, подбородки вперед.

- Нале-во! Бегом марш в столовую!


Машину встряхивает на кочке, и я просыпаюсь. Впереди, справа от водителя, похрапывает Сашка. Олег сидит со мной рядом, барабаня кончиками пальцев по кожаной обивке сидения. Дробь чувствуется телом, как легкая вибрация. Я долго смотрю на него, откинув голову назад и чуть повернув лицо.

- Будешь пялиться - жениться придется, - говорит он, наконец, и тоже смотрит на меня. В темноте его глаза кажутся черными.

Я улыбаюсь, отворачиваясь, а про себя думаю, что женился бы. Запросто. Такого человека как он нужно хватать с руками и ногами.

Макарова мы зауважали сразу, несмотря на то, что командир был почти что наш ровесник. Он был не похож на других ротных, которые, едва закончив училище, вели себя как последние козлы. Петрович (отчество вросло в наши языки, как типун и, порой, заменяло даже его звание) не гонял нас по первой прихоти, хотя выкладывались мы так, что даже лежать бывало больно, не орал, как ненормальный, не оскорблял и не делал вид, что только он тут человек, а мы все – отбросы.

Не удивительно, что к моменту дислокации в Осетии мы стали одной большой сплоченной семьей.

Петрович поделил роту на четыре отряда. Я за особые успехи в точной стрельбе попал сначала в первый снайперский. Но позже Макаров лично перевел меня во второй, собственно разведывательный, с которым сам часто выходил на задания, обосновав это тем, что без такого снайпера, как я ему никак. Где-то к концу первого года боевых действий вокруг Петровича сплотилась особая «зондер-команда», состоящая из меня, Женьки Махова и Лехи Тарабарова из второго, Егора Прохорова из третьего саперного, и Сашки Шуваева из четвертого спецотряда, где служили самые лютые звери. Таких, как Сашка, можно было в одиночку заслать на задание, в самый ад – и успех был гарантирован. Живых они не оставляли. Этим составом, вшестером, мы выполняли особые поручения штаба, которым присваивался высший статус секретности.

После одного важного совещания в штабе Макаров просит меня остаться и впервые обращается по имени.

- Серег, у меня к тебе личная просьба.

- Слушаю, товарищ сержант.

Я стою перед ним в позе «вольно»: ноги на ширине плеч, руки скрещены за спиной.

- Я хочу, чтобы ты прикрывал меня на задании.

- Но ведь Халыев уже назначен...

- Я видел, как стреляешь ты, и как Халыев, - перебивает он меня негромко. - Я знаю, что в критической ситуации он облажается.

- Он хороший снайпер, - неуверенно говорю ему.

- Сережа, мы тут не в биатлон играем, - устало говорит Петрович. – Мало быть хорошим, надо быть отличным, а отличный снайпер у меня один – ты.
Он тычет пальцем мне в грудь.

- К тому же на кону две жизни. И одна из них моя. Халыева я завтра отстраню под каким-нибудь предлогом.

- Мы на «ты»? - уточняю я, переминаюсь с ноги на ногу.

- Давай, говори.

Я понижаю голос почти до шепота.

- Петрович, у тебя будут проблемы с Дагоевым. Снайпер-то из его личного, отборного...

- Да, плевал я на Дагоева с его отрядом! - в сердцах восклицает Макаров.

- А если будет, как под Моздоком? Они опять слиняют, а мы под перекрестным огнем останемся.

- Не будет как под Моздоком. Со мной пойдет его человек. У Дагоева кишка тонка своего кидать.

- А если это засада? - накручиваю я. - Если Дагоев уже не за нас, а за них?

- Да у тебя паранойя, Волгин, - качает головой Макаров. - Ты где такую живую фантазию развил?

- В колонии, - цежу я через зубы. Вижу, что Макаров багровеет, и добавляю быстро: - Я согласен. Но если я в прицел увижу какую-то херню, то дагоевец получит пулю первым.


- Эй, - Олег трясет меня, вытаскивая из сна. - Вылезай, приехали. Саш, подъем!

Шуваев вздрагивает от шлепка по плечу и потягивается. Из другой машины к нам уже семенит Леша.

- Петрович, район твой, я специально выбирал, чтобы вам потом поближе добираться!

- Спасибо за заботу. – Макаров выходит на свежий воздух, с наслаждением вздыхает. – Хорошо-то как! Ребят, не бухайте вы так, от вас в машине задохнуться можно.

Пока Тарабаров расплачивается с водителями, мы, подхватив Женьку, взбираемся по ступенькам двухэтажного кирпичного домика.

«Кафе Бар Сауна» значится на мигающей вывеске у нас над головами.

- О, бар это хорошо, - потирает руки Женька. – Давайте по пивасу и сразу в бассейн!

- Ага, навстречу инфаркту, - поддакивает Олег.

- А девочки будут? – интересуется Саша.

- У тебя хуй-то встанет? – ржет Женька.

- За себя волнуйся, - Шуваев лапищей поправляет хозяйство.

Симпатичная девушка, представившаяся Юлей, проводит нас в небольшой зал с отдельным бассейном и парилкой; в углу организован не самый зашарпанный диван и деревянный стол, по стенам развешаны березовые веники и всякие забавные шапки.

- Юленька, а у тебя тапочек резиновых не будет? – плотоядно оглядывая девушку, спрашивает Женя.

- Есть. Для всех принести?

Мы, переглянувшись, мотаем головами.

- Нет, ты мне принеси, пожалуйста, один. Левый. – Женька плюхается на диван, выставив вперед протез. – А то я тут разобьюсь об ваш кафель.

- И прихвати нам, родная, пивка, литра четыре для начала – два темного и два светлого, - загибает пальцы Леша. - Сока… Петрович, апельсинового? Апельсинового, Юль. Ну, и закуски там всякой. И мясного чего-нибудь!

- Шашлык будете? Из свиной шейки, очень вкусный.

- Ой, мы щас хоть из свиной, хоть из чьей съедим, - признается Саша. – Мне после клуба ветеранов так жрать хочется, будто я с Осетии ничего не ел.

Юля, профессионально улыбаясь, быстренько все записывает и скрывается за дверью.

- Хорошая какая, - улыбается Женька, раздеваясь до трусов. Леха помогает ему отстегнуть правую ногу.

- Ты не воодушевляйся! - прикрикивает на него Тарабаров. – А то со стороны похоже, что у тебя на меня встает.

Сауна сотрясается от смеха.

- Да, тебя я тоже люблю, детка, - лыбится Махов, глядя на Лешу заигрывающим взглядом.

- Иди, нахуй, в свой бассейн! - ржет Леша, помогая ему подняться.

- Так на хуй или в бассейн? – уточняет Женя, и их конструкция из трех ног начинает разъезжаться от смеха. – Погоди, погоди! Вон Юлька мой тапок несет…

- Девушка, а здесь курить можно? – спрашиваю я.

- Да, я принесу пепельницу.

- Дай мне тоже. – Олег садится рядом, и мы ненадолго замолкаем, дымя.

- Слушай, - говорю я, выкурив половину. – Леха нам такой вечер устроил, надо наверно скинуться.

- Завтра это решим, он сейчас все равно пьяный в хлам.

Мы наблюдаем, как в соседней комнате Леха загружает Женьку в бассейн. Саша сидит напротив нас, подбив щеку кулаком, и пялится в пустоту перед собой. Я украдкой бросаю взгляд на Олега. Так много хочется спросить, узнать, как он жил эти десять лет.

- Олег, - пробую я осторожно. – Как ты сам?

- М? – он смотрит вопросительно.

- Как сам, как мама?

Макаров молча докуривает, тушит бычок в принесенной пепельнице. На столе за это время вырастают кружки с пивом, закусь, а на тумбочке рядом – стопка чистых полотенец.

- Мама умерла полгода назад, - говорит он буднично. - А ты как?

Я глотаю комок, пытаясь подобрать слова. А что ты хотел, думаю я про себя. Десять лет это тебе не фунт изюму – сколько еще всего случилось в его жизни, о чем ты даже не подозреваешь?

- Прости, Олег. Мне очень жаль.

- За что ты извиняешься? – Макаров крутит в пальцах мою зажигалку.

- За все... За десять лет.

- Ну, у тебя, наверно, были причины, чтобы исчезать. – Он смотрит на меня испытующе. – Ведь были же?

Я просто киваю. Были. Точнее, была – одна.

- Ну, и как ты?

Слова застревают в горле. Надо сказать ему про Катю, про детей, и что я больше не вернусь в Белоруссию, но это, оказывается, не так-то просто, даже не смотря на то, что я пьян.

- Эй, ребята, ну вы что, как не живые сидите?! – восклицает Женька, стоя на единственной ноге в дверном проеме, поддерживаемый Лешей. На плече у него мокрые трусы.

Я поднимаю на него глаза и ойкаю.

- Гляди-ка, у Женьки еще одна нога растет.

Макаров беззвучно смеется, прикрыв глаза рукой. Саша оценивает Женькины размеры и замечает:

- Так ведь и инвалидность снимут. Леш, не страшно тебе с его питоном плавать?

- Завидно – завидуйте молча! – довольно отвечает Махов, пока Леша, показывая зубы, ведет его к столу.

- Нет, ты уж завернись в полотенце, пожалуйста, - усмехается Макаров, не глядя, протягивая ему банную принадлежность. – А то у нас комплекс неполноценности разовьется.

Пока ребята усаживаются, выпивают и закусывают, Олег разоблачается и, обернувшись полотенцем, топает в парилку.

- Отлупить тебя веничком, Петрович? – спрашивает Саша, потягивая пиво.

- Ну, отлупи, - дозволяет Макаров.

Они скрываются в другой комнате, где рядом и бассейн и парилка, а у меня неожиданно разражается трелью телефон.

«Катя», читаю я на экране, и некоторое время размышляю, брать или глухим прикинуться.

- Ответь уже, чего он орет, - говорит Женя.

Я вздыхаю и выхожу в коридор, плотно прикрывая за собой дверь.

- Где ты? – Катин голос полон ненависти.

- Тебе какая разница? - огрызаюсь я.

- Я пока еще твоя жена, вот какая! У тебя дети есть, ты не забыл?

Я перевожу дух, пытаюсь не наорать в ответ.

- Послушай. Ты от меня ушла, а не я от тебя.

- Да ну? – ехидно переспрашивает она. – А ты не забыл, почему я ушла?

Отвечаю не сразу, сначала пропускаю Юлю, несущую запотевшую бутылку водки.

- Нет, не забыл.

- Где ты? – настаивает жена.

- Я в Москве, мы хоронили Кондратенко сегодня.

Катя на минуту замолкает. Она не знала об этом ничего, мы уже месяца два с ней не общаемся.

- Прости, мне жаль, - другим голосом говорит она.

Я знаю, что ей действительно жаль. Она знала батю, и понимала, как много он для нас значил.

- О чем ты хотела поговорить?

- О разводе, - рубит Катя.

Катька у меня, как Чапай - шашку наголо и в бой. Бороться с ней нет никакого смысла. Вдруг понимаю, что Олег такой же. Упрямый и неприступный.

- Слушай, я сейчас с ребятами… Давай я сам позвоню тебе, когда захочешь, а то у тебя сейчас деньги кончатся.

На том конце вздыхают.

- Завтра вечером, - решает она.

- Хорошо, до завтра.

Я даю отбой и минуту стою в ступоре. За дверью слышится гогот, веселье идет полным ходом. Мне вдруг хочется на минуту выйти на улицу, и я выхожу, глотаю мокрый холодный воздух, и позорно плачу. Возможно когда-нибудь, очень нескоро, мои дети поймут меня и простят.

Когда-нибудь в следующей жизни.

- Ууу, ну и лицо, - тянет Леша, когда я возвращаюсь. – На-ка, выпей.

Он вручает мне стопку, и я без слов опрокидываю ее в себя.

- Огурчик?

Мотаю головой, скривив рот от водки.

- Ну?

- Нормально все, нормально, - отнекиваюсь сипло.

Тут слышится звонкое «шлеп!». Это Петрович выскочил из парилки прямо в воду.

- Эх, хорошо! – радостно восклицает он, плескаясь как ребенок.

Женька, смоля сигарету, хитро улыбается и замечает:

- Петровича сюрприз ждет.

Леша молча демонстрирует мне белое полотенце.

- Что это?

- Это мы у него сперли, - довольно говорит Женька.

- Слушайте, - качаю я головой, - про ногу я сказал, его-то за что?

- Да ты не расстраивайся, мы ему другое взамен оставили. Маленькое, для рук.

И оба шутника заливаются счастливым смехом.

- Придурки, - улыбаюсь я. – Надо Юле сказать, пусть линейку вам принесет. Чтоб вы совсем уж в детство впали.

Проходит еще минута или две, и в дверях появляется Петрович. Я, наверное, навсегда запомню эту картину, и она первой явится мне перед смертью: высокий, с рельефным телом командир, с точеным лицом и поседевшими волосами – в общем, весь из себя Воин, - и с крошечным, как салфетка, полотенцем на бедрах. А с боку аккуратный маленький узелок, который всю эту конструкцию держит.

На секунду воцаряется мертвая тишина, в следующее мгновение сменяясь диким хохотом.

- Ээх, вы, - тянет с улыбкой Петрович, уперев руки в боки. – Негодники.

Пока все валяются под столом, я как загипнотизированный пялюсь на полотенце. Ребята угадали с размером – судя по бугорку у нижнего края полотенца еще бы чуть-чуть, и мужественный, без сомнения, конец командира виднелся бы из-под белой тряпки. Можно было сказать, что сейчас он находился где-то в сантиметре от полного разоблачения.

- Сере… Серега залип, - задыхаясь, стонет Женька.

- Да, мне после этого вечера одни члены сниться будут, - говорю я и делаю большой глоток пива, вызывая новую волну ржача.

- Ну, все, хорош, - Макаров, напуская на себя грозный вид, тянется за своим полотенцем и без труда выдергивает его из ослабевших лап Леши. – Пошутили и хватит.

Он снова садится рядом. Приносят шашлык, мы едим, пьем, выпиваем, а через полчаса приходят две красотки на вот такенных каблуках, в мини-юбках, и смех стихает, сменяясь голодными взглядами.

- Слушай, - говорю я на ухо Макарову. – Я с ними трахаться не собираюсь, к тому же мне недавно жена звонила… В общем… Если ты не против, давай поедем.

- Давай, - легко соглашается он и, не стесняясь девиц, быстро переодевается.

- Э, парни, вы куда? – удивляется Леша.

- Лех, завтра созвонимся, ладно? – Олег хлопает его по плечам, обнимает. – Спасибо тебе за хлопоты. Жень, Саш. Давайте, ребят, отдыхайте.

Через десять минут мы оказываемся на улице, и холодный ветер выдувает из моей головы часть дурмана. Я ежусь, засовывая руки в карманы, и внезапно ужасно хочется спать. Опостылевшая сумка врезается в плечо и тянет вниз, к земле.

- Сейчас машину поймаем, тут буквально минут десять…

Дальше я смутно помню мелькающие в окне фонари, старый дом на проспекте Мира и запах чужой квартиры. А после на меня падает блаженная тьма.

***


Первым ударяет в нос запах кофе. Яркий, острый, он может поднять и мертвого, а уж похмельного - тем более. Потом к нему добавляется аромат свежей яичницы; сквозь сон слышно, как она скворчит на сковородке.

- Катя... - бормочу я сквозь сон, и тут до меня доходит, что нет, не Катя.
А Олег.

От этой мысли я вскакиваю, как ошпаренный, и чуть не сношу стул, на котором висит мой китель. Грохот призывает в комнату хозяина квартиры.

- Ты чего? - он недоуменно смотрит на меня, пока я стою, качаясь, у раскладушки и пытаюсь прийти в себя.

- Да так, ничего. Сон приснился.

- М? - он, подняв брови, прихватывает губами край деревянной лопатки. Ей он, видимо, поддевал яичницу. - Что за сон?

- Что ты в мою жену превратился.

- Пф, - сообщает он на это, и уходит обратно на кухню. - Завтракать иди.
Потупив еще с минуту, я ползу сначала в ванную, где привожу себя в порядок и переодеваюсь в свежее, затем возвращаюсь в комнату, аккуратно складываю вещи и заправляю постель. Привычка с армии, что уж.

Потом оглядываюсь. У Олега однушка, но не стандартная, а сталинская. Потолки почти три метра, двери и окна огромные. Балкон с перилами в вензелях. Я уже был тут однажды, десять лет назад. Тогда нас встречала его мама, чудесная женщина, очень добрая и очень несчастная. Сейчас на серванте, стареньком, советском - такой найдется в каждой второй российской квартире - стоит ее фото в строгой черной рамке. Аккуратная, с белоснежными волосами и сероглазая, как сын. Вроде и улыбается, а вроде и нет - ну, чем не Мона Лиза... Всю жизнь она проработала школьной учительницей.

Рядом в самодельной деревянной рамочке, сделанной прилежно, с любовью - ее же фото в молодости. Русоволосая, строгая, с таким же пристальным взглядом светлых глаз. Странно, но именно взгляд не менялся у нее с годами. И он у нее... мертвый какой-то, вдруг понимаю я. Холодный, жесткий. В нем нет ни надежды, ни любви.

Выходит, не только у солдат душа умирает? И войны бывают разные?

Он был ее единственным сыном, причем поздним. В ее возрасте и в то время редко кто отваживался рожать - да и сейчас, поди, найди, кто в сорок пять на это решится.

Про их отца я никогда не слышал.

Жаль, всего на полгода я опоздал, чтобы повидаться с Анфисой Леонидовной.

- Что с тобой случилось?

Я чуть из тапочек не выпрыгиваю от неожиданности.

- Олег, боже. Как ты меня напугал!

Он не реагирует, только смотрит пристально.

- Ты же не помнишь, что ночью говорил, пока я тебя спать укладывал?

Меня аж холодный пот прошибает. Ну, всем известно: «что у трезвого на уме, то у пьяного на языке», и я начинаю лихорадочно соображать, что именно я ему сказал. Потому что на языке-то много чего вертелось.

- Нет, - осторожно отвечаю я.

- Почему ты с Катей разводишься?

Ох, я чуть не выдохнул с облегчением. Хотя, с другой стороны...

Как рассказать? Начать издалека или сразу в лоб? Олег знает про меня все. Даже то, что обычно друзьям не рассказывают. Но я и не рассказывал, он сам узнал. К счастью, он меня тогда не неделю и даже не год знал, а значительно дольше, так что просто чуть не придушил, а так - ничего страшного.

Я смотрю перед собой, на содержимое серванта и никак не могу решиться. Олегу не нужно рассказывать сначала - это плюс. Он и так был свидетелем предыстории. Но если он опять меня душить начнет, что, конечно, минус, надо хоть от хрусталя отойти подальше...

Сделав пару шагов назад под его вопросительным взглядом, я, зажмурившись, говорю:

- Катя застала меня с Ильдаром.

Далее следует звонкий хлопок. Странно, что я еще не лежу на полу! Приоткрыв один глаз, вижу, что Олег закрыл лицо двумя руками. Через секунду из недр доносится отчаянный стон.

- Ооо, боже, - Олег уходит на кухню и оттуда доносится: - Господи, какой идиот!

Я стою посреди комнаты наверняка с потерянным выражением лица.

- Иди сюда, придурок, - велит мне обреченный голос с кухни, и я, как тот баран, послушно плетусь на зов своего чабана.

Петрович сидит за столом, все еще уронив лицо в ладони. Перед ним остывший кофе и холодная яичница.

- Садись.

Он отнимает руки от лица и смотрит на меня, качая головой.

- Я даже не знаю, что тебе, дураку, сказать, - признается он. - Ешь, я пока посуду помою, может чего придумается.

Еще десять минут мы проводим в молчании. Я покорно жую яичницу.

Олег однажды обозвал меня педиком, но он был не прав. Если бы я был педиком, я бы не стал жениться. Я бы никогда не влюбился в Катю, и не находил бы ее тело сногсшибательно возбуждающим. Не жил бы с ней, в конце концов, десять гребаных лет.

Просто с Ильдаром было что-то не так. Вот если бы в армии создавали отряды по деморализации противника путем соблазнения, он был бы ведущим асом.

Мы встретились в детдоме. Рослый кабардинец ярким пятном выделялся на фоне прочих блеклых рязанских питомцев. Не знаю, почему, но в первый же день он подошел ко мне и, не терпящим возражений тоном, сказал:

- Ты теперь в моей компании.

- Ладно, - сказал я. Где-то внутри меня орала и стенала интуиция, но я ее не слушал.

Ильдар был старше на три года, выше, сильнее, хитрее, быстрее. Ему оставалось до выпуска всего два года, тогда как мне пять и в свете всего этого он казался мне почти богом. Наверное, я стал его фанатом, хотя слова такого тогда не знал. Я поклонялся ему, выполнял все его требования, даже самые сумасшедшие.

Однажды он поспорил с другим парнем, у которого тоже был свой фанатский кружок, что он, Ильдар, более крутой лидер, чем тот. В доказательство предложил заставить кого-то из своей шайки спрыгнуть с крыши детдома. К счастью, была зима...

Короче, я прыгнул. Сиганул прямо с третьего этажа и со всего маху грохнулся в сугроб. Сломал ногу.

Ильдар, конечно, выиграл.

Пока я лежал в гипсе, Ильдар приносил мне мандарины (где только доставал?) и шоколадные печенки, которые тырил из столовки. Это было очень мило, и добило меня окончательно.

Поэтому когда Ильдар остался ночевать в моей кровати, я уже не имел никакой способности к возражению. Он открыл мне себя с новой стороны, по секрету, и тогда, в темноте больничной палаты, все завертелось на много, много лет.

Было странно, но не только я его слушал, но и он меня. Поэтому когда я признался ему, что хочу сбежать, он сразу занялся этим вопросом и через два дня мы были на свободе.

А после был пресловутый ящик пива и колония. За ножик и подстрекательство Ильдару дали год, а я, откинувшись на полгода раньше, неожиданно для себя понял, что теперь могу зажить нормальной жизнью. Если честно, это ужасно угнетало - быть чьим-то джинном. И я зажил, попытался начать сначала, подошел к этой сложной штуке, жизни, с другой стороны и потихоньку стало получаться...

Дальше - армия и Олег. Как это ни странно, но именно Олег играет в этой истории ключевую роль. Он вошел в мою жизнь легко, без принуждений и соблазнов, как сама собой разумеющаяся вещь. Как контроллер в электричку. Он как бы говорил мне: «Смотри. Я разделяю твою жизнь на две половины, вон то, хреновое, держу подальше от этого, хорошего. Только не облажайся снова».

Но я облажался, да еще как. Хотя тут сыграл свою роль фактор неожиданности. Потому что я никак не ожидал встретить там Ильдара.
Засранец каким-то образом выбился в менты и служил в Северной Осетии, в Моздоке, в должности лейтенанта. Нашей встрече предшествовала долгая разведоперация по выслеживанию работорговческой сети. По всему получалось, что главные гниды сидели именно здесь, в относительно мирной Осетии, тогда как «товар» покупался Чечней. Долгими переговорами с местными силовиками было принято решение действовать сообща, вместе с моздокской милицией. У них были пароли и явки, а у нас убойная сила.

В назначенный день, в назначенном месте встретились два отряда - наш, стандартным составом, во главе с Макаровым, и их. Я просто поднял глаза и онемел. При виде Ильдара всего в каких-то двадцати метрах от меня, я испытал такую гамму чувств, что половина нервных клеток в организме, наверное, сдохла нахрен. А он стоял и улыбался, как ни в чем не бывало. Как будто мы только час назад расстались, и не было ни суда, ни колонии... ничего.

Макаров лишь однажды перевел взгляд с него на меня, и было в нем что-то такое, что у меня сердце в пятки ушло. Будто он видел нас насквозь, с потрохами, и ему не противно было, а стыдно за нас.

Операция была завершена с преимущественным успехом, и после тяжелого дня мы с ребятами получили увольнительные в город ровно на сутки. Ильдар нашел меня сам, в одном кабаке, где я глушил пиво и пытался нажраться так, чтобы не помнить ни его, ни макаровский взгляд.

Я бы мог сказать, что не хотел того, чем все закончилось, но это неправда. Потому что как только я его видел, именно
этого мне и хотелось.

Было и сладко, и гадко одновременно; будто я алкаш, проведший несколько лет в завязке, который внезапно выпил, и стыд в душе боролся с бессовестным весельем. Как там, сладкая горечь победы? Нет-нет.

Горькая сладость поражения.

После всего, когда я вышел из туалета в темень коридора, меня схватила за горло чья-то железная рука и со всей силы впечатала мое безвольное тело в стену. И если при встрече с Ильдаром я испытывал кучу самых разных эмоций, то при виде Олега испытал всего одну - непроглядный ужас. По его глазам было понятно, что если он нас и не видел (я очень надеялся, что он не видел!), то точно слышал.

Он с гримасой ненависти молча сжимал руку на моем горле, а вторую заносил для удара. Я хрипел, силясь вдохнуть, но вырваться не пытался. Пусть задушит, пронеслась мысль. Я теперь не смогу смотреть ему в глаза.

Его кулак дрожит, а потом врезается в стену рядом с моим ухом.

- Чертовы педики, - в бессильной злобе выдыхает он, отпуская меня. - Волгин, ты даже не представляешь, в какой ты заднице теперь!

Я сползаю на пол, растирая горло.

- Чего? - плохо соображаю от шока и асфиксии.

- Твоего дружка подозревают в убийстве двух наших ребят. - Макаров стоит ко мне спиной, держась одной рукой за противоположную стену, будто ему нехорошо. - Получил ориентировку, решил сам проследить за ним, раз уж вы в увольнительной.

Он тяжело выдыхает, опуская голову.

- Проследил, блядь.

- Откуда инфа? - хрипло спрашиваю я, поднимаясь.

Макаров бросает на меня полный противоречий взгляд.

- Давно ты его... знаешь?

И я рассказываю ему все. Коротко, по делу. По ходу задаюсь вопросом, может ли Ильдар кого-то убить.

Нет, никогда. Все может, придурок он редкостный. Но не убийца.

- Он не делал этого, - говорю я твердо. Почему-то мне сейчас очень важно убедить в этом Макарова. - Я могу поручиться за него даже на трибунале.
Командир закатывается нездоровым смехом.

- И что ты там скажешь?! Товарищи судьи, да я его знаю - почти десять лет с ним трахаюсь! Это?

Он подходит близко, и я невольно делаю шаг назад.

- Скажи мне, - защищаюсь я. - Скажи, если бы ты меня сейчас с бабой застукал, которую в том же подозревают, ты мне такую же сцену сейчас закатывал?

Макаров хватает меня за грудки и встряхивает со всей силы.

- Волгин. Слушай меня внимательно. С кем ты и кто ты - меня не волнует. Меня твои интимные дела никак не касаются. Снайпер ты классный и товарищ тоже, кому как не мне это знать, ведь ты мою спину хренову тучу раз прикрывал. Но если ты состоишь в отношениях личного характера с человеком, повинным в смерти Гринева и Бусько... - он делает паузу, качая головой. - Не знаю, что с тобой сделаю.

Он отталкивает меня, лезет в карман кителя и показывает фото. На нем со спины запечатлен человек, целящийся из пистолета в одного из стоящих перед ним на коленях пленников. Да, это Гринев и Бусько из третьего саперного отряда. Они пропали неделю назад, не вернулись с задания.

- Посмотри внимательно на эту спину, - говорит мне Макаров. - Точно такую же или очень похожую на нее я видел несколько минут назад в туалете.

Ооо, блядь.

Я смотрю. Да, со спины очень похоже на Ильдара.

- Даю тебе ровно сутки на то, чтобы ты доказал его невиновность, - ставит ультиматум мой командир. - И не вздумай помогать ему с побегом. Я вас тогда в одну могилку закопаю.


Короче, все тогда обошлось, не Ильдарова спина была на той фотке. А чья - так и не узнали, к сожалению. Но у кабардинца было стопроцентное алиби на несколько дней: в то время, когда ребят убили, он был в другом городе. Его там засняли и камеры, и свидетели нашлись.

Макаров с ним говорил о чем-то почти три часа, а после Ильдар исчез. Службу оставил и - фьють! - усвистел в неизвестном направлении. Даже думать не хочу, что за разговор у них был.

Со мной командир ходил букой с месяц, пока нас опять не забросили в очередной ад. И там уж не до обид было.

***


- Как он нашел тебя?

Мы сидим с кружками чая, в мой Олег положил три куска сахара.

- Понятия не имею, - честно говорю я, проводя рукой по лицу. - Это мистика какая-то.

- Чего он хотел? Ну... помимо, - Макаров делает неопределенный жест рукой.

- Может и ничего, - я закуриваю, Олег тоже. - Кроме этого.

Он долго смотрит на меня, словно сейчас на моем лбу проступит надпись с ответом на его вопросы.

- Объясни мне, - он жестикулирует, размахивая сигаретой. - Как так может быть, чтобы у одного мужика при виде другого мозг отключался?

- Тут не в мужиках дело. Пол значения не имеет, - я ковыряю клеенку ногтем. - Ты когда-нибудь занимался сексом просто потому, что хотел секса? Отбросим предрассудки. Вот перед тобой некто, неважно кто, и ты вдруг понимаешь - я хочу этого человека. Было?

Олег, задрав бровь, думает секунду. Ответ я уже знаю и без него.

- Нет.

Я развожу руками.

- Ты счастливый человек, раз у тебя это всегда было по любви. Но тогда мы не сможем понять друг друга.

Выхожу в туалет, чтобы умыться. С бодуна вести такие разговоры непросто. За шумом воды не замечаю, как он появляется за моей спиной - и вздрагиваю, увидев его отражение в зеркале.

- Ч-черт, да не подкрадывайся ты! - оборачиваюсь, брызгаю в него водой.

- И как это? - спрашивает он. - Только секс? Никаких чувств, кроме животных инстинктов?

Я облизываю губы. Как объяснить то, что объяснить невозможно?

- Вот если сейчас, - я показываю пальцем поочередно на нас обоих, и руки у меня потеют. - Если сейчас мы займемся сексом, это будет инстинкт. Потому что мы оба здоровые мужики, и наша природа требует от нас периодической разрядки.

Теперь Макаров задирает уже обе брови.

- А если мы будем жить вместе какое-то время, может несколько месяцев или лет, и после поймем, что друг без друга уже не можем - то заниматься будем не сексом, а любовью.

На этом я прокашливаюсь. Выражение лица у Олега такое, что я не знаю, смеяться мне или плакать.

- В этом разница, понимаешь? Не было у нас с ним никакой любви. А почему у меня стояк случается, как я его вижу - не знаю! Гребаные инстинкты, - я протискиваюсь мимо Олега в комнату. Тут просторно, тут можно дышать. - Он всю мою волю подавляет, я перед ним как удав перед кроликом. Может, это гипноз, или еще что-то, хер его знает...

Я перевожу дух. Кажется, сейчас опять начнут падать стены; в глазах темнеет.

- Эй! - Олег успевает подхватить меня. - Ты чего?

- Меня трясет, даже когда я просто думаю о нем. Чертовщина какая-то! - я плюхаюсь на раскладушку. - Можно мы закончим этот разговор?

- Да, конечно. Извини. - Олег неловко переминается с ноги на ногу. Потом садится рядом. - Слушай, та часть, про жить вместе...

Я икаю.

- Нет-нет! Дослушай. Это как раз смена темы, а не то, что ты думаешь. После смерти мамы мне достался участок земли в Тверской области. Там все давно заброшено, но мне хочется восстановить дом и перебраться жить туда. – Он делает паузу. – Хочу в запас уволиться, нервы уже не выдерживают…

Мы недолго молчим, потом он продолжает:

- Денег только нет. Я подумал так: эта квартира стоит лимонов восемь. А если сделать ремонт, то и за десять продать можно. Тогда можно все бросать и перебираться на природу. Хреново то, что я один со всем этим не справлюсь. - Он смотрит на меня выжидающе.

- А, - говорю я. - Ну дык...

- Ремонт мы можем вместе сделать. Я думаю, сдюжим, - спокойным тоном рассуждает Олег, а я смотрю на его руки, которые подрагивают. - Месяца за два-три должны справиться. Ну и... потом, если захочешь, конечно, уедешь со мной и... в той глуши Ильдар тебя точно не найдет.

Вся моя жизнь легко помещается в большую спортивную сумку. Я просто перекидываю ее через плечо и отправляюсь к следующему пункту, как перекати-поле. Мне не привыкать начинать все с начала.

- Договорились, - киваю я.

Макаров смотрит на меня с облегчением.

- Не представляю, чтобы я без тебя делал.

Я пожимаю плечами. Делал же что-то десять лет, думаю, но улыбка сама собой на физиономии появляется.

- Предлагаю перекурить это дело, - я легко поднимаюсь с раскладушки и киваю в сторону балкона. - Пойдем, заценим погодку.

***


С Катей я встретился у колодца в селе Предгорном. Она не сильно выделялась на фоне местных девушек, только приглядевшись можно было понять, что она не осетинка. Точнее, не чистокровная. Такие же темные волосы под платком, как у остальных, широкое лицо и нос чуть с горбинкой. Выделялись только глаза какого-то невероятного оттенка, будто драгоценные камни. Иногда они казались серыми, иногда зелеными, а иногда желтыми, как у кошки.

Я влюбился сразу, позабыв про жажду и палящее солнце. В горах с непривычки очень тяжело, постоянно хочется пить, часто кружится и болит голова от разреженного воздуха. А под солнцем любой голый участок кожи за час превращается в шашлык. В Афгане наши носили специальные шляпы, чтобы лица не сгорали.

И вот стою я, пот с меня ручьем, рот открыт, и наблюдаю, как передо мной останавливается Ангел. На плечах у нее коромысло и два деревянных ведра, литров по двадцать каждое.

- Поможешь? - спрашивает она, совершенно не боясь меня.

Другие местные не любят говорить с русскими, кто-то боится, кто-то не хочет контактировать - от греха подальше. И девушки тут живут по обычаям предков, им с чужаками говорить запрещено.

- Помогу, если скажешь, в кого я сейчас влюбился, - отвечаю нагло.

- В девушку, - смеется она. - Вон с тем ведром осторожнее, с него обруч слетает.

Набираю ей воды. С горем пополам, потому что глазею на нее постоянно. Она стоит, прислонившись к каменной кладке колодца, сложив руки на груди, и с загадочной улыбкой смотрит на меня.

- Донесешь ведра до дома, скажу свое имя, - сообщает она, когда я подлаживаю ведра к коромыслу.

Эге! Да я влип, похоже!

- С родителями только не знакомь, я не готов так сразу, - шучу, выпрямляясь под тяжестью ведер.

- Не боись, дома только я одна. Мама в городе на смене, а отца я уже два года не видела.

Говорит это как что-то само собой разумеющееся. Значит, отец у нее либо солдат, либо бандит, что скорее. И выходит, что местный. А мать?

- А мать у тебя русская? - бью наугад.

Она оборачивается, улыбается, показывая белоснежные ровные зубы.

- А ты умный. Нет, она белоруска. Врач, хирург. Такие везде нужны.

- Это точно, - кряхчу, поднимаясь за ней по склону.

- А твои родители кто?

Я вздыхаю. Нет, про алкоголиков и убийц ей еще рано знать.

- А уже никто. Сирота я.

Мы ровняемся на широкой дорожке и смотрим друг на друга.

- Тут много сирот, - говорит она. - И жить здесь страшно. Я уехать хочу на родину матери. Там хотя бы не стреляют.

Да уж, с этим не поспоришь.

- А ты десантник? - продолжает она. - Вас тут много. Нам власти ничего не говорят, но все знают, что идет война с Чечней. Вы нас защищать прилетели?

- Какая ты любопытная девушка...

- Меня Катя зовут, вон мой дом. А меня ты защищать будешь?

Я доношу ей ведра до крыльца и расправляю плечи.

- Если поцелуешь, Катя, то буду.

- Ха, а если нет, то пусть меня убивают?

Она подходит ко мне очень близко, и я вижу ее чудесные глаза во всех подробностях. Как изумруды на бледном лице. Я провожу руками по ее худым плечам, и чувствую, что она дрожит.

- Идем в дом, здесь ветрено, - говорит она, и берет меня за руку.

Катя любит меня страстно, отдаваясь целиком и без остатка. Во всех кавказских людях бурлит горячая кровь, и меня накрывает ее кипящими чувствами с головой.

Через полгода она уезжает в Белоруссию, прежде вручив мне записку с адресом.

- Отца убили. Мы с мамой не хотим оставаться. Вот мой новый адрес, найди меня там, если любишь.

- Обещаю, - говорю я, и исполняю сказанное через семь месяцев.


Я звоню ей вечером, как обещал. Она ставит условие: если я не стану претендовать на раздел имущества и свидания с детьми, Катя никому не расскажет, что ее муж оказался пидорасом. Я знал, что она ни за что не простит такой измены, но все же слышать ее слова очень больно.

- Значит, все? - говорю я в трубку, глядя на вечернюю Москву с балкона. В консервной банке тлеют окурки.

- Чего тебе еще надо? - холодно отвечает Катя. - Ты опозорился сам, опозорил меня, своих детей... Как объяснить им, почему папа больше не появится?

- Уверен, ты что-нибудь придумаешь, - мрачно выдаю я, давя в банке еще один бычок.

- О, да. Уже придумала. Скажу им правду.

Я на миг замираю в ужасе.

- Скажу, что папа умер. Потому что так оно и есть. Увидимся в суде, Сергей.
Мне хочется крикнуть ей в ответ, чтобы шла к черту, но слышу гудки. В сердцах замахиваюсь и со всей дури зашвыриваю телефон в сумерки. Через две секунды слышен удар, и чья-то машина разражается сигнализацией.

Что ж, теперь до меня никто не дозвонится. Как здорово. Давно хотел поменять номер.

- Хочешь кофе? - спрашивает Олег, приоткрыв дверь балкона.

- Хочу напиться, - я стискиваю руками перила. - Можно?

Он пожимает плечами и просит зайти в дом.

- Можем сходить в магазин, тут за углом недорогой есть.

Когда мы выходим, я с любопытством оглядываю район. Когда-то здесь было довольно тихо, но теперь на первом этаже Олегова дома расположилась какая-то забегаловка, неон так и моргает во все стороны: «Караоке-бар Арлекино»; из-за дверей слышны приглушенные басы. А второму этажу весело, наверно!

На крыльце в две ступеньки стоит измотанного вида девица в форменной одежде с бейджем. Курит. Администратор или официантка. К моему удивлению, она с улыбкой кивает Олегу, а он целует ее в щеку.

- Привет, Ир.

- Здорово, Олег.

- Как малой?

- В норме. Как у вас все прошло?

- Похоронили. Ладно, потом поговорим...

- Твой приятель? - она, вытянув шею, смотрит на меня.

- Мой друг, поживет со мной какое-то время.

- Ааа, - тянет она, отщелкивая окурок пальцами. - Ну, давай, мне работать надо.

Они снова обмениваются поцелуями, и мы идем к магазину.

- Твоя подружка? - интересуюсь я.

- Подруга, - исправляет Олег.

- В смысле любовница?

- В смысле подруга.

Я прямо чувствую, как напрягается его спина.

- Знаю ее давно, лет пять. У нее сын мелкий.

- А чего ты ее к себе не позовешь?

Это чистой воды провокация, но мне жутко интересно понять его логику. Не может же мужик столько лет жить один, и ни с кем, ни разу...

- Мне это не подходит, - сухо отвечает Олег.

Разведчик хренов. Ничего из него не вытянешь.

Мы берем всякой снеди и пива - Олег безалкогольного. Потом допоздна сидим на диване, тупим перед ящиком, и смотрим какую-то муть про конец света от американцев.

Выдув две бутылки, задумываюсь, сколько у меня денег-то еще осталось? Рано или поздно они все равно закончатся, надо искать работу.

- Слушай, в этом «Арлекино» работу найти можно?

- М? А, да. Наверно, можно. - Олег уже клюет носом. - Ты хочешь пойти?

- Надо попробовать. Может им вышибала нужен. Буду вышвыривать тех, кто петь не умеет.

- Ууу! Прикинь, какая куча вырастет перед входом?

Мы покатываемся со смеху.

- Зачищу помещение, - я утираю выступившие слезы. - Уф, блин. Слушай, тебе же на службу завтра. Давай спать?

- Ох, - Олег изо всех сил потягивается, я даже слышу, как щелкают позвонки. - Хорошо сидим, жаловаться не на что. Но ты прав. Мне вставать в пять утра.

- Черт, что ж ты молчал!

- А ты что думал. Сначала метро, потом электричка. А потом еще автобус. Два с половиной часа ехать.

Я посчитал в уме.

- А что, побудка теперь не в шесть, а в восемь?

- Да, все поменяли. Теперь, Серега, у новобранцев не служба, а отдых сплошной. Да и служат они всего год.

- Чему там за год выучишься? - качаю головой. - Ты на неделе не вернешься?

- Вряд ли. Вот смотри, я тебе тут оставляю деньги... Да, позвони Лехе, договорись о том, сколько мы ему должны. Ключи... вот этот маленький - от почтового ящика на первом. Там могут квитанцию за квартиру бросить, сможешь оплатить?

Я киваю.

- Теперь насчет ремонта... Залезешь в интернет, посмотришь, где какие строймагазины. Нам нужен тот, что дешевле, конечно. Предлагаю начать с кухни и ванной. Значит, нужна всякая плитка, сантехника и прочая дрянь...

Он зевнул.

- Устал?

- Угу.

- Все, давай, ложись. Я твой ноутбук на кухню унесу, ладно? Посижу еще немного.

- Давай.

- Спокойной ночи.

И совершенно не думая, что я делаю, чмокнул его в щеку.

- Ох ты ж!.. Черт, извини, я машинально, как Катю.

Олег только заторможено моргнул.

- Пароль в компе - наш полк.

- Ага. Ладно.

Молодец, Волгин. Иди, возьми конфетку...

***


Первым делом я устраиваюсь на работу.

В зале работают четыре официантки, одна из них уже знакомая мне Ира. У нас с ней состоялся странный разговор:

- Так ты друг Олега?

Она симпатичная, хотя и потасканная какая-то. Уже не молодая, начинающая полнеть, и по ней заметно, что она пьет. Не выпивает, а именно пьет, и это самое паршивое.

- Да, я его друг. Мы воевали вместе.

- Странно, я о тебе никогда не слышала.

Я усмехаюсь.

- Надо же. Я о тебе тоже.

Ее лицо искажает неприязненная гримаса.

- Да пошел ты. Я тебя насквозь вижу, педик!

- Я тебя тоже, - щелкаю пальцем по горлу. - Завязывай с этим.

Больше мы с ней не разговариваем.

С обеда и до утра я стою на страже караоке-бара, потом трое суток отдыхаю. Ну, как отдыхаю. Езжу по строймагам, выбираю разную ерунду для ремонта.

Строчу смс-ки Олегу, типа: «Тебе какой цвет нравится?»

«Только не хаки», говорит он.

«Розовый?:)»

«Дурак что ли»

«Ладно)) Синий пойдет?»

«Ты плитку выбираешь? Если для ванной, то лучше белый»

«Фу, какой ты скучный»

Я выбираю два вида: белую и бирюзовую, с морским рисунком, чтобы чередовать в шахматном порядке.

В таком режиме проходит три недели: я потихоньку колупаюсь с ремонтом, а Олег ходит на службу. В выходные мы занимаемся всякой ерундой, вроде выбора цвета обоев и просмотра фильмов. Бывает, ходим по магазинам.
Иногда он видится с Ирой. Я никогда не спрашиваю, куда они ходят, что делают - Макаров дал мне понять, что меня это не касается. Ладно, думаю, не хочешь рассказывать, не надо. Я даже не говорю ему о нашем с ней разговоре. Пусть мы друг для друга педик и алкоголичка; у них-то, небось, все чин чинарем.

За два дня до Нового Года я притаскиваю домой живую елку, не большую, чуть выше метра. По квартире сразу распространяется чарующий запах хвои. Ох, как я люблю это время! Надо еще мандаринов и конфет купить, и все это дело присобачить на елку.

Когда мама еще не спилась, мы всегда украшали на Новый Год живую ель. Там были мандарины, конфеты, всякие самодельные гирлянды, фонарики, хлопушки. Так здорово было! А утром 1 января я всегда находил под елкой подарок... Ой, подарок!

Я ломлюсь в супермаркет, за подарком для Олега. Брожу в замешательстве по рядам, абсолютно не представляя, что ему может понравиться. Подарить какой-нибудь дезодорант? Нет, это пошлятина. Что-то, что сгодится в хозяйстве? Да он дома-то бывает только на выходные. А может, открытку? Нет, это вообще не подарок.

Надо подарить ему Ирку, внезапно понимаю я. Устроить им сюрприз, пусть встретят Новый Год вместе. Петрович хороший мужик, а она хоть и дура, но женщина. А женщина - это все-таки лучше, чем правая рука, по себе знаю.
Устраиваю все на свой вкус, заказав столик в одном приличном заведении. Утром 31-го каждый получает по приглашению с адресом. Олег долго недоверчиво крутит в руках открытку, пока я хожу вокруг него и заглядываю через плечо.

- Что там? - спрашиваю с деланным интересом.

- Ерунда какая-то, - сообщает он. - «Жду тебя в 23:00...» Кто это написал?

- Может, Ира? - спрашиваю я, едва не закатив глаза.

- Хм. Надо позвонить ей...

- Ты что! - я перекрываю ему путь к телефону. - Кто же так обращается с сюрпризами! Неужели тебе не интересно, что там будет?

Он смотрит на меня с подозрением.

- Слушай, - говорю, - если ты думаешь, что там буду я, то ты ошибаешься.

- Это ты написал, - говорит он, прищурившись. - Я угадал, да?

Ух, блин! Да что же ты, Макаров, за человек такой!

- Ладно, - сдаюсь я. - Да, это моих рук дело. Но знай, что сегодня вечером тебя там будет ждать Ира. Наверняка нарядная, красивая, в предвкушении чудесного вечера. Потому что она-то точно подумает, что пригласил ее ты. И если ты не хочешь испортить ей праздник, то пойдешь туда. Ясно?

И опять у него брови уезжают на затылок.

- Зачем?

- За шкафом, Олег! - в сердцах восклицаю я. - Ты как деревянный, честное слово! Просто иди туда и все!

С тем же недоуменным выражением лица он пожимает плечами. У него это означает согласие.

Не дожидаясь его ухода, ухожу сам. Не знаю, что меня гонит подальше от дома, но вдруг хочется сбежать на край света и там остаться. В итоге оказываюсь на Красной площади и сразу после боя курантов смотрю вместе с толпой шикарный салют. Вот чего я никогда не видел, так это такого салюта! И пока над головой взрываются разноцветные шары, ненадолго забываю про все, что меня когда-либо беспокоило в жизни.

Смотреть бы на это вечно...

Домой возвращаюсь подвыпивши, где-то в три ночи, и с порога чую неладное. Почему Олеговы ботинки стоят посреди прихожей?

Макаров сидит на диване, задумчиво пялясь на елку. Или, скорее, сквозь нее. Он даже не сразу замечает, что не один больше в квартире.

- Привет, - наконец реагирует он, оглаживая идеально выбритый подбородок. - С Новым Годом.

На нем темно-серый костюм и белая рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами. В руках он теребит снятый галстук. Я все еще не привык видеть его в гражданском, но нельзя сказать, что ему не идет такой вид.

- С Новым Годом, - я сажусь в кресло напротив, рядом с елкой.

Его взгляд скользит по моей фигуре. Я не разделся и не разулся, башмаки оставляют на полу грязные потеки. В моей руке недопитая бутылка шампанского.

- Это помогает? - спрашивает он, кивая на бутылку.

- Смотря от чего, - пожимаю плечами. - Моей мамке не сильно помогло, например.

Он знает, что она спилась и умерла. Когда-то, еще в учебке, он вызвал меня к себе и стал расспрашивать, откуда я такой красивый нарисовался - хуй сотрешь. Не особо тушуясь, я рассказал ему свою невзрачную историю.

- Моему отчиму тоже не помогло, - внезапно говорит он, и по моей спине пробегают мурашки. Похоже, сегодня у нас вечер откровений.

- Он пил?

- Пил и избивал маму.

- Ты никогда не рассказывал.

Олег больше не смотрит на меня.

- Это не самые приятные воспоминания. Зато я усвоил урок на всю жизнь - алкоголь превращает людей в животных.

Я молча отставляю бутылку.

- А твой отец?

- Я не знаю, кто он. Мама мне так и не сказала.

Ничего себе расклад, думаю я. Не одного меня жизнь отымела.

- С Ирой что-то случилось? – спрашиваю осторожно.

- Нет. Абсолютно ничего не случилось.

Ага. Ясно.

- Почему?

Секунду мне кажется, что он пошлет меня с этими вопросами, но потом складывает на груди руки и отвечает:

- Не могу. Она меня поцеловать хотела, а я закрыл глаза и увидел Таню.
Таня - это его покойная жена. Мы никогда не говорили об этом. Не думаю, что ему хотелось с кем-то делиться своим горем.

- Прости...

Чувствую себя странно. Но я ведь не виноват, что его переклинило! Так, надо срочно разрядить обстановку.

- Ну, хочешь, я тебя поцелую?

В меня летит скомканный галстук.

- Что? Нет? – я натянуто смеюсь. – Да ладно тебе, я пошутил.

Макаров с улыбкой, больше похожей на гримасу, поднимается и подходит к окну. В прорезанной фейерверками ночи огромными хлопьями падает снег.

- Вали-ка ты на кухню спать, - велит мне Макаров. – Мне одному побыть хочется.

- Ладно, - скиснув, говорю я.

Покорно сгребаю раскладушку и выволакиваю ее в соседнее помещение. Тоже мне, обидчивый какой! Шуток не понимает.

Располагаюсь между столом и плитой; в изголовье тарахтит холодильник. Прикрываю дверь. Ложусь, руки под голову, и таращусь в потолок.

Придурок, кто меня за язык тянул? Не дай бог, он теперь думать будет, что я пристаю к нему. Если такими темпами дальше пойдет, то завтра я могу оказаться уже на улице – и точно без раскладушки.

Слышно, как Макаров идет в ванную, а потом все стихает.

А что, думаю, было бы, если бы он согласился? Поворачиваюсь на бок. Нет, ну шансов у такого варианта - где-то один из тысячи, может и меньше. А все-таки? В груди ворочается что-то, смутно напоминающее азарт.

Он ведь «нет» не сказал.

Я чувствую себя стоящим у игрового автомата. Что выпадет? Тридцать рублей или три тысячи? И стоит ли игра свеч? Стремновато самого себя на кон ставить.

Олег красивый, думаю я. Умный, ладный. И что уж там темнить, он мне с войны покоя не дает. Но тяжело с ним. Он свою мертвую душу, что в глазах полощется, не просто не прячет, он ее всем на показ вывешивает, как молодая жена – простыню с красным пятном. Нате, любуйтесь.

Интересно, а что он в моих глазах видит? Или ему вообще все равно, он этого не замечает?

Столько вопросов толпится в голове, что заснуть просто невозможно. Стараясь не шуметь, нахожу в куртке свои сигареты, сижу долго на кухне, дымлю, наблюдая, как празднующий город потихоньку засыпает.

Как же просто было с Катей.

Где-то на этой мысли я вырубаюсь, так и оставшись сидеть за столом.
В этой позе меня находит Олег, когда я сквозь сон слышу звук собираемой раскладушки.

- Доброе утро, - бормочу я, поглядывая на него.

- Доброе, коли не врешь, - отзывается бывший командир, пристраивая советское чудо-изобретение к стенке. – Выспался?

- Не, тупил почти до утра.

- Почему?

- Думал много… о ерунде всякой.

- Ну, ладно. Давай завтракать?

И жизнь снова ползет своим выверенным, неспешным шагом. Работа, ремонт, выходные перед «ящиком». Мы больше не говорим на личные темы, а Олег перестает видеться с Ирой. Где-то в начале весны, когда грязные сугробы постепенно являют миру свое содержимое, мне приходит повестка, и я уезжаю на неделю в Белоруссию, чтобы развестись. Теперь я должен буду отдавать половину своего дохода Кате, и смогу видеться с детьми не реже одного раза в месяц – так постановил суд, несмотря на Катины возражения.

Дочка, Варюшка, вешается мне на шею и не отпускает с полчаса.

- Папа, где ты был, что случилось? – плачет она.

В сторонке, словно надзиратели, стоят Катя и Дениска. Малой держится за материну ногу и глядит на меня, набычившись. Как-то так сложилось, что дочка всегда была за меня, а сын за нее.

- Варвара, слушай меня внимательно, - серьезно говорю ей. – Ты у меня девочка взрослая, так что пойми меня, пожалуйста. Мы с твоей мамой очень любили друг друга, но случилось так, что мы больше не можем быть вместе. Так бывает, к сожалению. Я буду звонить тебе, и писать письма, вот такие огромные, договорились?

- Мы что, больше не увидимся? – дочка смотрит на меня мокрыми, большущими от страха глазами.

- Увидимся, конечно! Ты что глупости такие говоришь? Но папе надо уладить свои дела, понимаешь? А если мама разрешит, я тебя летом ненадолго к себе возьму, ладно?

- В Москву?

- Не, какая Москва! В деревню, на природу!

- А озеро там есть?

- Да если нету, я его сам тебе выкопаю!

Сам еще не знаю, что там у Олега за домик в деревне, но не могу же я дочку разочаровать.

- Ну, ладно, дочь, мне на поезд пора. Не плачь только, ладно? Большие девочки не плачут. И за братом приглядывай. Сама знаешь, какой он балбес.

- Только ты один умный, - цедит сквозь зубы Катя и за руку уводит от меня Варю.

Я смотрю на них еще секунду, а потом ухожу, не оборачиваясь. Самому бы теперь не разреветься.

***


В мае у нас в квартире проходной двор. Едва мы заканчиваем косметический ремонт и вывешиваем объявление о продаже, как тут же появляются желающие зайти, поглядеть, пощупать. И даже позадавать тупые вопросы.

Девица лет двадцати, вся в модных шмотках и с телефоном, который, судя по виду, стоит как половина нашей квартиры, долго сует нос во все углы, после чего с улыбочкой оглядывает нас с Олегом.

- А вы, ребята, вместе живете?

- В одной квартире, - прежде, чем я раскрываю рот, говорит Макаров.

- А, - она хитро отводит глаза. – Ну да.

Мы переглядываемся.

- А почему продать решили?

- За город уезжаем, - отвечаю я.

- Ммм. Как мило.

- Покупаете? – злится Олег.

- Я подумаю.

Она уходит, а вслед за ней через полчаса и Макаров.

- Не знаю, когда буду. Надо к нотариусу, последние дела решить по наследству. А потом еще в одно место.

Я сидел-сидел перед телевизором, потом надоело, дай, думаю, по дому что-нибудь сделаю. В сотый раз наткнулся в ванной на его грязные джинсы и замочил их вместе со своими. Тут, главное, все просчитать: у него они новые, а мои старые, полинявшие. Зато после стирки и мои как новые будут, окрасятся. Фигово, что машинка у нас сломалась, а то можно было бы постирушку на весь день закатить, как в армии.

Пока там штаны наши в симбиоз входили, прогулялся в магазин. Увидел в мясном отделе шикарный кусок свиной шейки, аж слюна потекла. О, думаю, духовка-то у нас пока еще работает! Значит, сейчас специй куплю, чесночку, и будет на ужин вкуснятина.

Заморочился со всей этой бадягой часов до девяти вечера, устал, как собака. С джинсами весь промок, пока стирал, отжимал. Зато аромат ветчины – ммм! Весь дом, наверно, с ума сошел. Купил пива, сижу, кайфую. Тут в двери ключи поворачиваются – Олег вернулся.

В квартиру вошел, с подозрением принюхался.

- Это у нас, что ли, так вкусно пахнет?

- Садись, давай, пока я сам все не съел.

Он на кухню прошел и обомлел.

- Ух, мама моя! Ничего себе!

- Это ты еще в ванной не был.

- А там что? – с некоторым испугом спрашивает.

- Да, ничего особенного. Ешь.

Но Макаров все же сходил в ванную. И вернулся оттуда с крайне смущенным выражением лица.

- Блин, Сереж… Я бы сам постирал.

- Да они там целую неделю валялись, надоели уже… - говорю я, ковыряя вилкой мясо. – А, да, я тебе «нулевку» купил, возьми в холодильнике.

Олег смотрит на меня с подозрением.

- Ты ничего не разбил, пока меня не было?

- Да, вроде нет. А что?

- Нет, ничего.

Мы едим некоторое время в тишине.

- Как день прошел? – спрашиваю, закуривая.

- Хорошо. Получил все документы на землю и дом; теперь я официальный владелец.

- За это надо выпить.

Мы чокаемся бутылками.

- Еще «Жигули» подержанные купил у знакомого. А то нам без машины туда вообще не добраться.

- Нифига! Они где, внизу щас стоят?

Я с любопытством выхожу на балкон, разглядываю машины внизу. О, вот этого драндулета тут раньше не было!

- Малиновые? – кричу в дом.

- Да. Смотри, не улети от радости, - доносится приглушенно.

- Сколько отдал-то? – интересуюсь, снова садясь перед Олегом.

- Двадцать. Говорю же, у знакомого взял.

- Они хоть не развалятся по дороге?

Олег пожимает плечами.

- А черт их знает. Будем надеяться, что нет…

- Слушай, я не знал, что ты машину водишь.

- Я на права сдал в том месяце.

- Блин! И ничего мне не сказал!

Макаров неторопясь ест, не поднимая глаз, но у меня складывается впечатление, что сейчас что-то будет. Слишком тщательно он режет мясо ножиком. Потом, отложив столовые приборы, облокачивается о стол, подпирает руками подбородок.

- Не пойму я, что за отношения у нас с тобой.

У меня сразу сердце замирает. Здрасьте, приплыли.

- Вроде и привык я к тебе, и живем нормально, тебе удобно и мне тоже. А как девиц всяких хихикающих послушаешь, так подозрения начинают закрадываться.

- Это какие, например? – тихо спрашиваю.

- Вот ты мне кто, например? – спрашивает он в ответ. И сам же говорит: - Друг, верно? А по факту выходит, что вроде как жена. Ты мне стираешь, готовишь, убираешь. Все бытовые вопросы решаешь…

Я знал, что этот разговор когда-нибудь состоится. Но я и подумать не мог, что он преподнесет все это в такой форме.

- У нас нет отношений, - сухо роняю я и быстро выхожу из кухни.

- Эй, я не хотел тебя обидеть, - он идет следом, но я жестом прошу его остановиться, не подходить.

- Да ладно, что уж там. – Я стою, разглядываю сервант, и пытаюсь успокоиться. – Раз педик, значит жена. Я все понял.

- Серег, да я не…

Зло оборачиваюсь на него.

- Отношения, Олег, это когда люди еще и спят вместе!

Он замирает в метре от меня.

- Вот, если я проснусь рядом с тобой под одним одеялом, и твой утренний стояк будет упираться мне в бедро – это уже будут отношения. А когда я хочу что-то приготовить или постирать – это быт! Быт, понимаешь разницу?!
Олег все еще молчит и смотрит на меня исподлобья.

- Если я тебя смущаю, заставляю думать о чем-то таком, с чем ты смириться не можешь – просто скажи. Я уйду, насиловать не буду.

Я делаю попытку пройти мимо, но он хватает меня за плечо и быстро говорит:

- Нет, останься.

Мы стоим какое-то время друг напротив друга, и он все еще держит меня, будто я сейчас вырвусь и убегу. Я смотрю ему в лицо и вижу там нечто новое. Будто кусочек ледышки выпадает из глаз Кая, и он снова видит жизнь во всех ее красках. Мой взгляд спускается вниз, на его губы.

Плевать. Пусть видит, что он нравится мне. Пусть до него дойдет, наконец, что я не просто так торчу здесь столько времени. Я придвигаюсь ближе, почти вплотную, касаясь его одежды, и он задерживает дыхание.

Да, Олег, это страшно. Как первый прыжок с парашютом.

Не знаю, сколько мы стоим так, катастрофически близко, по миллиметру сокращая расстояние... Дверной звонок кажется оглушительным в наступившей тишине.

- Твою мать, - выдыхаю я, отступая от Олега, оставляя его с потерянным выражением лица. – Как вовремя!

За порогом обнаруживается все та же девица. Аня, кажется.

- Ой, как у вас вкусно пахнет! - счастливо вздыхает она. – С ума сойти, я такая голодная, можно мне кусочек? Мальчики, я передумала. Папа сказал, что надо брать.

Настроение тут же подскакивает, как давление у гипертоника. Вот это уже другой разговор! Если память мне не изменяет, мы с ней о девяти лимонах утром говорили...

- Да вы за стол проходите, что же вы как в гостях, - я провожаю ее на кухню, подмигивая за ее спиной Олегу. – Анна, вы пиво пьете?

- Я все пью, - радостно сообщает она, наманикюренными пальчиками набирая номер в телефоне. – Сейчас подъедет мой юрист, и мы все обсудим. Идет?

Бойкая девица, думаю я.

- Вы нас только раньше времени не выселяйте, нам бы еще недельку здесь пожить, - говорю я, пока Олег наливает ей пива. – Вещи там собрать, все такое…

- Ой, ну вы что, как я вас, таких хороших, выселить могу! – Она уплетает за обе щеки подстывшую ветчину, а мы с Олегом переглядываемся.

Да, захоти она, мы бы вылетели в два счета, безо всяких миллионов. Скорым рейсом Балкон-Асфальт.

Следующие несколько дней мы колупаемся с бумагами, коробками, открытием-закрытием счетов и т.д. и т.п. В итоге наш фартовый малиновый «жигуль» оказывается загружен под завязку. Олег озабоченно обходит его по кругу, оценивая перспективу оставить какую-нибудь важную деталь машины на бордюре или в яме.

- Эх, застрянем, - сетует он, почесывая затылок. – Придется что-то Аньке отдать в качестве презента.

- А чего у нас там такого тяжелого? Мы ж толком и не брали ничего…

- Да там книги. Мать меня бы убила, если б я книги выбросил. Да и дуре этой они не нужны. Она, небось, и читать-то не умеет.

- Давай в библиотеку сдадим, - предлагаю. – Они точно возьмут, у тебя ж там не фентези какое-нибудь, а классика.

Олег мнется еще какое-то время, но потом соглашается. Он оставляет себе лишь несколько книжек, в числе которых я замечаю «Приключения Тома Сойера и Геккльбери Финна» и «Остров сокровищ». В багажнике после посещения библиотеки становится даже просторно. «Жигуль» радостно вздыхает, поднимая зад.

- Вот, сюда канистры с бензином положим.

- Долго нам ехать?

- До Твери мы за два часа докатим, а вот потооом… - Олег утирает пот со лба; погода нынче выдалась жаркая. – Потом цивилизация заканчивается. Я там был когда-то в детстве. Глухая деревенька, домов десять. Не знаю даже, живет там кто сейчас или все уже перемерли.

Он лезет в бардачок, разворачивает карту и тыкает пальцем в сплошное зеленое пятно.

- Вот здесь оно где-то, Рагулино. Ну, это я на глаз говорю. У меня там еще распечатка есть со спутника.

Я усмехаюсь.

- Надо было в часть зайти, они бы нас сбросили прямо над твоим Рагулино. Как они, кстати, отреагировали на твой уход?

- Да, никак. Ушел и ладно. Кроме Кондратенко некому меня останавливать.

***


Дорога и правда оказывается непростой. То есть, в какой-то момент она вовсе кончается. Когда до цели остается километров десять, мы оказываемся нос к носу с непролазным ельником. Стремительно надвигается ночь.

- Так, мы где-то не там повернули. Ну-ка, где моя шпаргалка...

Макаров роется в бардачке, и достает сложенную вчетверо распечатку.

- Смотри, вот она, дорога. Гугл мэпс ее в том году запечатлел. А мы, получается… вот здесь.

- Промахнулись мимо поворота, - замечаю я. – Потеряли мы сноровку, Петрович. Это нам теперь назад, а потом вон туда. Слушай, придется нам здесь ночевать.

- М-да. Придется.

Кое-как устраиваемся в машине, разложив сиденья, и я моментально вырубаюсь. Близость природы или Олега на меня так убаюкивающе действует? Не знаю, почему, но мне снится тот день, когда Макарова чуть не убили.

От штаба было получено задание: в пятнадцати километрах от места нашей дислокации обнаружена неизвестно кем брошенная ТОС-1 «Буратино», на ходу и, предположительно, с боекомплектом; необходимо добраться до нее раньше какой бы то ни было банды и отогнать в расположение части.

«Буратино» - это только на словах смешно. На деле это адская машина, плюющаяся жидким огнем на радиус до четырех километров, и уничтожающая в этих пределах абсолютно все живое. Хороша как в дальнем, так и в относительно ближнем бою; аналогов в мире не имеет. А вот если это дерьмо попадет в руки, например, американцев - аналоги возникнут уже через год-другой.

Макаров выступает стандартным составом, не меняя привычек.

Нас сбрасывают в километре от цели. Добираемся успешно, но на месте попадаем под обстрел; кто-то палит по нам с невысоких холмов. Мы занимаем позиции, начинаем отвечать отдельными, меткими выстрелами. Я снимаю троих, Саша еще парочку.

- Шуваев, зайди к ним с тыла, разберись, - командует Макаров. - Отряд, за мной.

Мы делаем отвлекающий маневр; бандиты ведутся, не замечают, что нас на одного меньше стало.

- Тарабаров, давай, заводи бандуру.

- Есть!

Из-за насыпи высовывается бородатая рожа, но не успеваю я послать ей пулю промеж глаз, как рожа корчится и исчезает.

- Шуваев первого снял, - докладываю я, следя за его перемещением в прицел.

- Ты не на Шуваева любуйся, а Тарабарова прикрывай, - велит ротный.

- Есть прикрывать Тарабарова...

Тут совсем рядом чиркает пуля и Макаров ахает, хватается за шею. Поначалу мне кажется, что все, погиб наш командир - в сонную артерию попало. Но Петрович только шипит, как масло на сковородке, и сдавленно ругается. Сквозь его пальцы течет кровь: медленно, без толчков. Не страшно.

Пока Махов и Прохоров нас прикрывают, оказываю командиру первую помощь. Разрываю зубами упаковку стрептоцида, отвожу его руку, сыплю порошок в рану; бинтую. Макаров полулежит на камнях, откинув назад голову. Его глаза внимательно следят за моими действиями.

- Повезло, - говорю я, помогая ему ровно сесть. - Меньше чем в сантиметре от смерти.

Говорю спокойно, а руки трясутся. Он хлопает меня по плечу:

- Спасибо, Волгин.

Слышно, что стрельба прекратилась. Мы оборачиваемся и видим, как с холма к нам спускается Шуваев с ножом в руке.

- Зачистил поляну, товарищ сержант. - Его взгляд падает на забинтованную шею Макарова, перемазанную кровью форму. - Один шустрый попался...

- Хорошо. Молодец.

«Буратино» всхрапывает, тарахтит.

- Завелась! - кричит Леша, и мы возвращаемся домой.


Я просыпаюсь первым и, опираясь на локоть, какое-то время смотрю на мирно спящего Макарова. Седая голова повернута в мою сторону, я вижу шрам на его шее.

«Хорошо, что ты живой», говорю ему мысленно.

Выбираюсь из машины, прогуливаюсь до опушки. Мать моя женщина, грибов-то сколько! А ведь начало июня только.

Позади хлопает дверца.

- Петрович, давай косу и мешок!

- Садись в машину, - велит Олег. – Там тоже грибов как грязи.

Хмурый какой-то. То ли встал не с той ноги, то ли отлежал чего. Я не спорю. Вместе мы складываем сиденья и в молчании едем дальше. Макаров барабанит пальцами по рулю, нервничает. Понятно, сколько лет он там не был. Когда тащишься в неизвестность, это всегда угнетает.

Примерно через час перед нами открывается вид на Рагулино.

Первым делом нас встречает покосившийся, ржавый указатель, который стоит тут, наверно, с молодости Сталина. За ним в окружении леса показываются полинявшие, осевшие, кривые домики в один ряд – и две бабульки на завалинке у самого первого.

- Слава богу, кто-то живой еще остался, - выдыхает Олег.

- Нюр, кого это там принесло? – громко, что слышно даже в машине, спрашивает одна бабка другую, склоняясь к ее уху.

Нюра подается вперед, прищуривается и так же оглушительно выдает подруге:

- А шут их знает! Опять, небось, копать приехали.

Мы выбираемся из машины и подходим к ним поздороваться.

- Здравствуйте, бабушки! Я Олег, сын Анфисы Макаровой…

- Говори громче, а то они глухие обе.

- Сам ты глухой, - трубит Нюра. – Я что, по губам не вижу, по-твоему?

Мы переглядываемся.

- Погодь, это Анфиски-то? – подслеповато прищуривается вторая бабка. – А, я ж тебя вот таким помню…

Она показывает костлявой рукой, каким она помнит Олега.

- От горшка два вершка!

- Хорошая у вас память, бабушка, - улыбается Олег. – Мне тогда пять лет было.

- А мы всех помним, - деловито заявляет Нюра. – Мы сначала подумали, что вы эти, копатели… Приезжают, ищут клады свои… Погосты раскопали, выкресты! Кольца им золотые понадобились!

Она потрясает в воздухе палкой.

- Да, ждут, когда мы помрем, - поддакивает вторая. – Я им сказала, что если еще раз приедут, Анисий их из ружья пристрелит.

- Сколько вас здесь осталось? – Олег оглядывает вымирающую деревню.

- Пятеро. В том году еще шестеро было…

Бабки дружно крестятся.

- Как вас величать, бабушки?

- Меня бабой Нюрой зови. А это вот подружка моя, Алевтина Никитична. Ты ее знать должен, они с твоей мамкой в сельской школе вместе работали.

По Олегу сразу видно, что он понятия не имеет, с кем его мать работала, и что это за Алевтина Никитична. Но он приветливо им улыбается, пожимая бабулькам иссохшие руки, а по тропинке к нам спешит, прихрамывая, такой колоритный дед, что я, кажется, рот открываю.

Подпоясанный ватник, полосатые штаны, на ногах обмотки – как сошел с картины «Бурлаки на Волге». Густая серая бородища до пояса, брови как два куста над впалыми глазницами, а в руке то самое ружье. Бежит, над головой им трясет – я Олега за локоть развернул, чтобы он был готов к атаке.

- Ироды! Пошли вон отсюда, сукины дети, мы живые еще! Живые!

- Анисий, угомонись, свои это! – поднимается на ноги баба Нюра, ее глухой голос звучит как набат. – Анфискин сын в гости приехал.

Анисий недоверчиво останавливается, смотрит колючими глазами из-под зарослей бровей.

- И что тебе здесь надо? – ворчит он.

- Жить приехал.

- Жить приехал, - эхом повторяет дед. – Ну, что ж, живи, - разрешает он. – Мы уж свое доживем скоро.

К нам подходят оставшиеся две жительницы деревни, с любопытством разглядывая. Мы представляемся еще раз, перед всеми. Местные понемногу оживают, начинают улыбаться, радуются нам. Все они – брошенные родственниками старики, доживающие своей век в богом забытой деревушке. Самой молодой семьдесят четыре. Есть и рекордсменка, баба Нюра. Ей недавно стукнуло девяносто пять.

Сразу узнаем, что живут они каждый в своем доме, в кучу не сбиваются. Делают дела потихоньку – у кого овощи в огороде имеются, у кого куры. Все уроженцы Рагулино, кроме деда Анисия. Он из соседней деревни, которая сгнила лет двадцать назад. Он сюда и перебрался, к двоюродной сестре Нюрке.

- Анисий, расскажи, как нас затопило той весной!

- А расскажи, как ты лосенка из проруби вытаскивал!

- Тихо вы, раскудахтались! – грозит им дед кулаком, а сам улыбается.

У них на пятерых десяток зубов, а у Анисия вообще ни одного.

- Зато заливать удобно! – хохочет он, показывая десны. – Оп – и проскочила! Нюрк, у тебя в подполе еще осталась прошлогодняя?

Бабульки начинают суетиться.

- Ой, надо стол накрыть, гостей встретить.

- Анисий, у тебя газ еще остался? Я щас приду к тебе…

В деревеньку раз в два месяца приезжают соцработники из районного центра. Привозят газ, лекарства, провизию. В прошлом году наладили электроснабжение, в домах был свет. Но после сильной грозы в прошлом месяце опять наступило средневековье. С тех пор пока никто не приезжал.

Пока старики достают из погребов самогонку и нехитрые припасы, мы добираемся до нашего жилища. Домик в другом конце деревни, у изгиба реки такой же кривенький, как и все остальные. Заколоченные окна частично взломаны, дверь снесена с петель. Внутри все разгромлено: вперемешку валяются остатки мебели, битые стекла, рваные газеты и просто мусор, который принесли сюда мародеры.

Олег обходит дом с мрачным видом. Потом выходит на улицу, я за ним, и мы смотрим на такой же разгромленный сарай.

- Что ж, - вздыхает он. – Будем начинать с нуля. Надо сносить эту рухлядь, ставить фундамент… Дел невпроворот!

М-да, прав был Олег, когда купил палатку.

По дороге сюда из районного центра мы записали телефоны с придорожных объявлений: вызов техники, бурение и всякое строительство. Пока Олег шаманит с мобильным, бегая по деревне в поисках сигнала, я спускаюсь к речке. Она сразу за домом, метрах в пятидесяти. Невесть что, конечно – в ширину метров десять всего. Когда-то здесь глубоко было, вон берега какие, а теперь мелко, да и течение слабенькое. Но вода чистая и дно вроде без ила. Рискну, пожалуй! Я после дороги весь грязный, вонючий, – надо бы привести себя в порядок.

Раздеваюсь и, затаив дыхание, вламываюсь в воду. Ох, мама! Студеная водичка! Плещусь, ныряю, фыркаю - со стороны, наверно, на глупого бобика похож. Переплыл, потом вернулся. Вылез на берег, да солнце как назло скрылось. Покрылся весь мурашками и плюхнулся обратно. В воде теперь теплее кажется.

Наплавался до посинения; когда клятое солнце вылезло, у меня уже зуб на зуб не попадал. Стою на бережку, прыгаю, зарядку делаю. И тут в меня полотенце прилетает.

Олег стоит метрах в десяти и с улыбкой смотрит на меня.

- Физкульт привет! – смеюсь я, растираясь. – Хороша водичка, а! Полезешь?

Макаров сомневается недолго, а потом, махнув рукой, кивает:

- На-ка, подержи телефон. Если позвонит мужик по поводу бульдозера, объясни ему, как доехать.

- Лады.

Олег раздевается, аккуратно складывая вещи. Я пробегаюсь быстрым взглядом по его фигуре, он замечает, но ничего не говорит. С разбега заныривает, переплывает речушку и садится на том берегу. Какое-то время сидит, то глядя по сторонам, то на меня. Подбирает какой-то камешек и зашвыривает в мою сторону.

- Смотри!

Я поднимаю – а это не камешек вовсе, а покрытая землей позеленевшая монета, старинная, я таких и не видел никогда. Еще с царских времен, наверно.

- Они это ищут? – кричу ему.

- Они ищут все, что блестит. Деревня старая, мало ли у кого чего в сундуках завалялось. Но что могли, они уже вынесли.

Он снова ныряет, плывет обратно, разрезая воду широкими гребками. Я подаю ему полотенце.

- Ну что, надо разбить палатку? Мужик этот не звонил?

Я качаю головой. Стараюсь не разглядывать его, но вспоминается эпизод в сауне, полотенце на бедрах, и мой взгляд в итоге упирается в его промежность. Всего на долю секунды. Не знаю, заметил он или нет.

- Наверно, опять сигнал пропал.

- М? – я поспешно смотрю ему в глаза.

Он стряхивает воду с коротких волос и, набросив полотенце мне на шею, притягивает к себе.

- Сигнал, Волгин, - говорит он мне в ухо. – Ты не о том думаешь.

***


К вечеру, когда уже начинает темнеть, в нашу деревушку притаскивается бульдозер. Старики, отвыкшие от такого движения, высыпают на улицу.

- Ох, щас Анфискин дом ровнять будут, - трубит баба Нюра, пока Олег ругается с водителем.

- Ты зачем на ночь глядя приперся?

- Да заплутал я! - оправдывается тот, разводя руками. – Поворот пропустил! Я бы обратно поехал, да мне сюда ближе, чем туда.

- Ладно, начинай! – машет рукой Макаров и вскоре от дома остается только лысый клочок земли.

Все бревна бульдозер сваливает в естественного происхождения карьер и заваливает это дело землей.

- Слушай, а ты дом будешь строить? – спрашивает водитель, перекуривая. – Позвони моему брату, он на лесопилке подбивается.

- А люди у него есть?

- У него все есть, ты позвони!

Водителя мы отправляем на постой к деду Анисию. Из его дома допоздна слышны разговоры – давно старый гостей не принимал.

Рядом с нашей палаткой полыхает настоящий пионерский костер. В него мы закинули все мелкие деревяшки и мусор, что остался от дома. Олег сидит на траве перед огнем, и долго смотрит на него, не мигая. Я достаю из машины провизию – пару банок тушенки и буханку хлеба. Консервы кладу у костра, чтобы согрелись, пока Макаров выгрызает у хлеба мякиш.

- Как думаешь, из реки воду пить можно? – спрашиваю у него.

- Не помрем, я думаю.

С учетом того, что я от души накушался бабкиных настоек и прочих алкогольных лакомств, мне кажется, что я сейчас полностью осушу бедную речушку. Вернувшись с водопоя, с наслаждением лопаю горячую тушенку и поглядываю на Олега.

- Ты какой-то молчаливый сегодня, - говорю ему с набитым ртом.

Он только кивает и ничего не говорит. Что-то явно вертится в его голове, какая-то мысль, не дающая покоя. Он и на войне так же зависал, бывало, от нескольких минут до пары часов, обмозговывая очередной выверт штаба.

Максим Вольный пропал на задании неделю назад. Молодой снайпер, «свежая кровь», он прибыл в расположение части чуть больше месяца назад и сразу проявил себя как первоклассный стрелок. Мы ему даже прозвище дали: Вольный Стрелок. Так на Диком Западе назывались охотники за головами.

На спецзадание должны были отправить меня, но я свалился с дизентерией, и послали Максима.

В долине Терека, недалеко от границы с Чечней стали пропадать люди. С одной стороны, эка невидаль. Как в Чечне, так и рядом никогда не было спокойно, постоянно что-то случалось. Но здесь все сообщения об исчезновениях приходили из одного и того же района. Проследив все случаи, выяснили, что речь идет об участке два на три километра.

Значит, снова банда работорговцев. Совсем уже оборзели, даже с места не двигаются! Хозяйничают, как лисы в курятнике.

После долгих совещаний, на одно из которых даже прилетал жирный генерал-майор из Москвы, было решено окружить данный участок силами снайперской разведки и положить сволочей, как только высунутся. Шесть человек, по одному на каждый километр.

У них было оговорено: выход на связь каждые два часа, после - смена позиции. К концу первого дня, когда еще никакого движения на участке замечено не было, вышли на связь все, кроме Максима. Операция была свернута, а поисковый отряд нашел в горах его тело с перерезанным горлом.
Макаров сидел в своей палатке за столом; перед ним был чистый лист бумаги. Меня только выпустили из медчасти, и я решил зайти к ротному, узнать, как у него дела.

Шел девяносто четвертый год. Все мы уже знали, что скоро отправимся домой. Не потому, что победили, а просто теперь война будет вестись официально. А мы свою миссию также официально провалили. Банды крепли, захватывали власть, и Чечня уже не подчинялась российскому руководству, объявив себя самостоятельным государством.

- Можно, товарищ сержант?- я замер на пороге.

- Заходи, Волгин. Может, ты мне скажешь, как написать родителям Вольного, что их сына больше нет.

Я сел напротив. Мы все мало знали Максима, но любой бы подписался под этим письмом, сказав, что мы скорбим вместе с его родными. Ведь погиб добрый, хороший парень. Это было ясно с первого взгляда, без близкого знакомства.

- Они захотят узнать, что случилось, как, почему, - проговорил ротный. - Как я объясню им, что и смерть их сына, и все другие смерти были напрасны. Мы не победили Гидру. Она отрастила новые головы. И будут новые жертвы.

Он взглянул на меня. Не думаю, что он плакал. Наверное, глаза были красными от недосыпа.

- На его месте мог быть ты, Сереж. На его месте должен был быть ты.

Это не было обвинением. В его словах был страх.

- Тогда бы ты сейчас не сочинял этот опус, - ответил я. - У него бы просто не было получателя.

- Тебя я бы хотел потерять меньше, чем кого бы то ни было, - тихо сказал Макаров. - Это жутко звучит, лицемерно. Но это правда.

Я не нашел, что сказать на это. Сердце зашлось в лихорадочном скаче.

- Побудь со мной, - попросил ротный после долгого молчания. - Рядом с тобой я не чувствую себя никчемным идиотом.

Мы не обсуждали потом этот интимный разговор. Он написал письмо и, не показывая мне, запечатал. Спустя несколько месяцев, ужиная у него дома, с его мамой, я решил, что навсегда должен забыть войну и все, что с ней связано. Потому что каждый раз, как я смотрел на Макарова, я будто видел жизнь через перекрестие прицела.

Я устал от этого, захотел начать все сначала. Уехал, не сказав ни слова, хотя он знал, где меня искать. Приходили письма, которые я выбрасывал, не читая. Телеграммы и звонки оставались без ответа. И только десять лет спустя до меня дошло, что не Петрович был лицемером.

Лицемером был я.

И снова пришлось начинать все сначала.


***


Вода в речке в середине июля - как парное молоко. Теплая, нежная.
Я стою, глядя на неспешное течение, и на какой-то момент перед глазами мелькает бурный Терек, у чьих берегов расстался с юной жизнью Вольный Стрелок. Но за моими плечами - новый сруб, запах свежего дерева, и Макаров, отдающий команды... Не боевые, а исключительно практические, по постройке дома.

Ребята работают слаженно, мы им хорошо платим. Я устроился в районный центр на работу - пятнадцать суток там, в охране, пятнадцать дома. Надо же, как мало надо, чтобы называть какое-то место домом: всего лишь человек, за которым готов пойти хоть на край света. И тогда там тоже будет дом.

В начале месяца не стало бабы Нюры. Она все причитала, что все поумирали, а она живет, зачем - неизвестно. На своем веку она видела многое - жуткую войну, отнявшую у нее детей, мужа, родителей, почти всех близких; строительство великой страны, мощь которой потрясала умы обывателей; страшные пятидесятые, когда из тюрем по амнистии вышли все бандиты, воры, убийцы. Видела счастье чужих людей, и оно было для нее как свое собственное. Она пережила их всех. Но наконец-то и ее время настало.
На похороны двоюродной сестры дед Анисий, дважды Герой Советского Союза, пришел в орденах и медалях. Он был суров, боялся заплакать, и его брови нависали над глазами, давая тень. Увидев его, мы с Олегом, не сговариваясь, отдали ему честь. Он махнул в ответ:

- Ну, будет. Поживу еще.

На скромных поминках много говорили - в основном, конечно, старушки. Затягивали протяжные песни, каких уже не услышишь в больших селениях. В их глазах плескались живые души живых людей, которые повидали такого, что на десять жизней хватит, но это все равно не сломило их. Они улыбались сквозь слезы, вспоминая родную деревню, полную жизни, и никому не желали зла.
В Беларуси есть жуткое место под названием Хатынь. Это братская могила всех белорусских селений, сожженных немцами вместе с жителями. На ровном, как скатерть, поле сотни мемориальных плит с названиями мертвых деревень – и фигура старика, держащего на руках мертвого ребенка. Каждому, кто думает, что видел в жизни все, что смотрел в глаза смерти, что видел войну - надо побывать там.

Только тогда можно понять, что видели эти старики.

Война у каждого своя, таковы мы, люди, по натуре. Мы не плывем по течению, мы боремся - каждый со своей бедой. Вгрызаемся зубами, впиваемся ногтями и ползем, лезем вперед. Это инстинкт выживания, который есть в любом человеке. Как рождающийся младенец пробивает себе в чреве матери путь к новой жизни, так и мы постоянно за что-то боремся. За лучшую жизнь, за большую зарплату, за равноправие полов, за толерантность - за все то, что делает нас живыми людьми.

В глазах этих стариков нет смерти. Они и так идут с ней рука об руку, скоро их пути пересекутся. Им некогда думать о ерунде; то картошка плохо растет, то куры не несутся, вот это да, это проблемы! А душа, сынок, она бессмертная. Покуда жив - и она теплится.

Олег будто оживает среди них, впитывая их мудрость. Раны заживают, и я все чаще ловлю в его глазах надежду. Она растет, ширится, и однажды высекает искру жизни. Да и что наши годы - все только начинается.

***


Приезжают в гости ребята; помогают, шутят, балагурят. С ними теперь не так, как раньше, даже отсутствующая Женькина нога больше не мозолит глаза напоминанием. Интересно наблюдать, как Леша заботится о нем, ведь там они не были такими уж друзьями, просто однополчанами. Может, сказалось то, что живут рядом, в соседних районах, дружат семьями, видятся часто на выходных… Вот, и притянуло их друг к другу, примагнитило.

А может, у Лехи к Женьке есть тайна, как у меня к Олегу. Чем черт не шутит.
Саша не меняется. Душа в его глазах еще не ожила, для этого прошло слишком мало времени. Дед Анисий качает головой и достает из подпола запыленную бутылку. Они найдут, о чем поговорить.

Выцыганив у Кати превышающее сроки свидание с дочерью, привожу Варю к нам на целых две недели. Лето, правда, уже всхлипывает дождями, но ее радости это не мешает. Варька носится по деревне, будоражит стариков молодостью и задором, и наша деревушка, кажется, перестает быть вымирающей. А, поживет еще Рагулино! Поживет дед Анисий, строгающий ножиком деревянную куклу для Вари, поживем и мы с Олегом... хочется думать, что вместе.

Я сам не заметил, как влюбился в него. Может, это случилось тогда, в его квартире, где мы были так по-семейному близки, а может все произошло на десять лет раньше, когда он сказал «побудь со мной», и я остался. Это не бешеная влюбленность, как с Катей. Это не черное, грязное чувство, как с Ильдаром. Это что-то большое... то, что навсегда, до конца дней.

Середина августа выдается неожиданно жаркой, даже душной. Отметив по-тихому День ВДВ, мы с Олегом заканчиваем крышу дома. Он вышел скромный, но ладный. Внутри пока шаром покати, лишь две грубо сколоченные кровати, но это все дело наживное...

Вечером, когда мы сидим у костра, с удивлением обнаруживаю, что вода в речке стала чуточку теплее. Не удерживаюсь от соблазна, лезу в воду. Повинуясь мимолетному ощущению, оборачиваюсь и вижу, что Олег снова за мной наблюдает.

- Не простудись, Ихтиандр, - говорит он негромко.

С одной стороны его лицо подсвечивает костер, тогда как другая половина остается в темноте, и невозможно понять его мимику. Но в голосе слышится если не смущение, то, как минимум, неуверенность.

- А ты иди, согрей меня, - предлагаю и тут же прикусываю язык.

К моему удивлению он поднимается и идет в воду. Прямо в штанах и футболке. К общему волнению добавляется и еще кое-что, чего в темноте, к счастью, не видно. Все, теперь уже нельзя отступать.

Я встаю как можно ближе к нему, оставляя между нами расстояние с ладонь.

- Мы не закончили одно дело, - говорю ему, сглатывая.

- Мы еще много дел не закончили, - уклончиво возражает Олег, не отодвигаясь и не предпринимая чего-либо.

- Ты знаешь, о чем я, - упрямлюсь я.

Странно, как темнота и отдаленность от большого мира развязывают мне язык. А, ну и еще самогонка – неплохой стимул.

- У нас есть один незаконченный поцелуй, - говорю ему, чувствуя, что краснею. – Я понятия не имею, хочешь ли ты этого. Но отлично знаю, чего хочу сам.

- Почему ты думаешь, что можешь перейти это? – он проводит рукой между нами, физически определяя границу.

- Я не думаю. Я знаю, что могу. Но только если ты разрешишь.

Олег недолго смотрит мне в глаза, а потом на губы. Сердце начинает колотиться в горле, и я шумно выдыхаю.

- Ладно, - говорит он. – Можешь попробовать.

- И ты не утопишь меня после этого? – уточняю на всякий случай.

- Я постараюсь тебя не трогать.

- Это как-то двусмысленно звучит… - нервно смеюсь я, облизывая губы. – Ладно.

Если честно, я никогда так глупо себя не чувствовал. Никогда и ни с кем я столько времени не подходил к простому поцелую. Обычно, о таких вещах не разговаривают, и не думают об этом часами, днями или, о боже, месяцами. А просто делают. Что тут такого?

Правда, нечасто бывает, что влюбляешься в лучшего друга. И осознаешь это так мучительно поздно.

У Олега колючая, едва заметная щетина; он повыше меня, и я молча прошу его наклониться. Так выходит, что его губы сами касаются моих, и меня будто током прошибает. Нет, не было такого с Катей. И даже с Ильдаром рядом не валялось. Это что-то совершенно новое, потрясающее. Я знаю, что буду вечно любить этого человека, даже если это наш первый и последний поцелуй.

Прихватываю его нижнюю губу, всасываю, отпускаю, провожу по ней языком. Олег вздыхает и его рука ложится мне на плечо, большой палец - на ключицу. Меня ведет от возбуждения, я вцепляюсь в него руками и прижимаюсь.

О, господи. Спасибо.

Я уже начинал подозревать его в импотенции.

Вне себя от радости, вламываюсь к нему в рот языком, прижимая за затылок. Как сладко!

Но проходит буквально секунда и он резко отстраняется.

- Что? - еле переводя дух, спрашиваю я.

Он делает шаг назад, два... и, не говоря ни слова, уходит. Мне хочется заорать от отчаяния.

- Олег, что?!

Чувствуя себя полным придурком, потому что он ушел, стою в воде с жутким стояком еще минуту, пытаясь успокоиться. Это нечестно! Я так долго ждал этого, а он просто взял и ушел!

Уф. Стоп. Ладно. У него же это впервые, верно? Может, я слишком резко начал? Может, ему нужно еще немного времени?

Член никак не желает опадать, слишком давно я без секса. Приходится вспомнить прыщавую юность (между прочим, уже не в первый раз за месяц!) и быстренько помочь себе рукой. Нельзя же идти к нему с таким колом в трусах.

Сейчас придется извиняться, уныло думаю я, заходя в дом. Внутри полумрак, не считая одной свечки, которая заменяет у нас по вечерам отсутствующее до сих пор электричество. Что-то все руки до него не доходят... Куда им, они ж другим постоянно заняты.

Видно, что Олег сидит, полулежа на своей кровати, не сняв мокрой одежды, заложив руки за голову, и смотрит в потолок. Выражение лица у него при этом такое странное, что я даже не берусь его толковать. Стою неуверенный на пороге. Сказать ему что-то или сделать морду кирпичом и лечь спать?

Он шевелится, вздыхает, закрывает глаза и выдает:

- Я не люблю с языком.

Меня будто балкой по башке ударяет. Что, простите?! Он не любит целоваться с языком и поэтому сбежал? Ну, и чудной же ты, Мака...

Ой. Подождите.

Это что, приглашение?

Я облизываю в волнении губы. На них все еще чувствуется его вкус; на деревянных ногах я подхожу к его кровати. Он смотрит на меня ожидающе. Даже в полутьме я вижу, что он смущен и возбужден.

- Ох, Олег, - вздыхаю я и оседлываю его бедра. - Глупый ты...

Я целую его осторожно, едва касаясь, и чувствую, как он напрягается. Тогда я глажу его по щеке, заглядывая ему в глаза.

- Останови меня, когда захочешь. Идет?

Он целует меня в ответ, чуть раскрывая губы. В моих мокрых после купания трусах становится жарко. Невероятный ты человек, Макаров, думаю про себя, пока мы несмело исследуем губы друг друга.

Кончиками пальцев скольжу от щеки вниз, по белому шраму на шее, касаюсь кожи за ухом, вызывая у него резкий вздох, едва похожий на стон; потом спускаюсь к выступающей среди мышц ключице и бегу по внутренней стороне плеча. О, там есть чудесная, волшебная зона, от прикосновения к которой по его телу растекается острое возбуждение. Его следующий поцелуй похож на укус.

Я сдерживаю торжествующую улыбку и придерживаю его подбородок, оглаживая влажные губы пальцем. В его глазах бьется мольба о продолжении. Это срывает мне крышу окончательно. Хрен там, будет кричать - не остановлюсь!

Мы целуемся снова, сильнее, нетерпеливее, и я чувствую сквозь одежду его горячий член. Какой восхитительный лжец, это просто уму непостижимо! Надо будет вытянуть из него, давно ли я его так завожу. Я держу его руки прижатыми к стене, так что он кажется совершенно беспомощным. Склонившись над его губами снова, я спрашиваю:

- Можно я оближу их?

Олег, как зачарованный, смотрит мне в глаза и кивает.

Я быстро провожу по его губам языком, снизу вверх, и они приоткрываются. Целую глубже, без языка, только губами, и чувствую, как у меня начинает кружиться голова. Это что-то невообразимое. Я смотрю на свой каменный член, готовый порвать трусы, и Олег смотрит туда же.

- Посмотри, что ты со мной делаешь, - бормочу я.

- Руки, - коротко говорит Олег хриплым голосом, и я отпускаю его.

Он гладит меня по щеке, потом пробует повторить проделанный мной маршрут. Его взгляд снова останавливается на моем члене. Я ловлю себя на мысли, что он сейчас гадает, что ему нужно сделать дальше.

- Давай поменяемся, - предлагаю я, и вот уже Олег оказывается сверху, нависая надо мной на вытянутых руках.

Пользуясь случаем, я дрожащими пальцами расстегиваю его джинсы и быстро запускаю туда руку. Олег вздрагивает, когда мои пальцы касаются его жаждущего члена, и целует меня страстно, мелкими укусами покрывая мои губы.

Как же охуенно он целуется, думаю я, чувствуя, как он помогает мне стянуть трусы пониже. Наконец он ложится сверху, наши члены встречаются, и мне кажется, что больше я не выдержу. А большего хочется очень сильно. Хочется глубоко, до самого конца.

Олег чуть приподнимается, давая себе простор для действий, и его рука ложится на мой вздрагивающий член, поглаживая. Я зажмуриваюсь, представляя себе самые невозбуждающие вещи, и придушенно всхлипываю.

Вдохновленный увиденным, Олег сжимает меня в руке. Я, порывисто выдохнув, смотрю вниз. Какой пейзаж, боже. Как мне продержаться еще немного? Он ведет рукой вниз, вверх, потом еще несколько раз туда-сюда, и я начинаю выгибаться под ним. Мне приходится до крови закусить губу, чтобы отвлечься.

Он тут же целует меня, зализывая ранку. Я обхватываю его член рукой, и его сильные плечи вздрагивают. Серые глаза становятся совсем темными, как мокрый асфальт. Он смотрит на меня немигающим взглядом, и я понимаю, что нам нужно одно и то же. Приглашая, поворачиваюсь на бок, сгибая одну ногу в колене. Коротко смотрю ему в глаза. Давай же, прошу тебя. Ты мне так нужен.

Олег наклоняется для поцелуя и, придерживая мое колено, входит плавным, тугим толчком. Мир сужается до размеров булавочной головки, в которой бьется, стеная в тесноте, вожделение. Я выгибаю спину и, вцепившись в спинку кровати, отдаю себя без остатка, до последней еле связной мысли: «как хорошо».

Свеча гаснет, скрывая нашу тайну в темноте.

***


Серый рассвет клюет нас по глазам, вынуждая проснуться. В деревне мы научились вставать рано, вместе с солнцем - после его захода все равно делать нечего. Хотя... мы теперь, пожалуй, будем жить и по ночам.

Макаров лежит в моих объятиях почти в той же позе, в которой заснул. Рука затекла под тяжестью его головы, будто отнялась, но я не тороплюсь отстраниться.

- Эй, - зову его тихонько. - С добрым утром.

- Ммм, - отвечает он, крепче прижимая к себе.

Я целую его седую голову.

- Надо будет сдвинуть кровати, - говорю ему, улыбаясь.

- Зачем? - вздыхает он, не открывая глаз. - Мы же все равно будем спать друг на друге.

- Ну, какое время - да, - смеюсь, соглашаясь.

Он поднимает голову и смотрит на меня.

- Теперь у нас - отношения?

- У нас теперь много чего, - я целую его в сомкнутые губы. - А главное - все одно на двоих.

Днем приезжает печной мастер и складывает нам большую, из красного кирпича печку - на такой и спать в холода можно! Олег просит его сделать спальную часть пошире. Скоро во дворе у нас заводится десяток кур во главе с пестрым петухом и пара коз.

Я не знаю, что делать с войной в душе человека, но точно знаю, что делать со счастьем.

Счастьем нужно жить.

~~~ Конец ~~~