Погружение

Автор:  006 сткглм

Номинация: Лучший авторский RPS по зарубежному фандому

Фандомы: The Hobbit, RPS (актеры)

Число слов: 4577

Пейринг: Грэм Мактавиш / Ричард Армитидж

Рейтинг: NC-17

Жанры: Drama,Hurt/comfort_на_удаление

Предупреждения: Breath-play

Год: 2014

Число просмотров: 472

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Порой, проблемы с водой - это лишь отражение других проблем.

Примечания: — Что вас пугает?
— Глубокая, темная вода. Одно из моих первых воспоминаний: я падаю в соседский пруд вместе с коляской. Я тогда пробыл под водой довольно долго. Было очень страшно. Как на грех, моя следующая работа — боюсь, я не могу поделиться подробностями — предусматривает много темной, глубокой воды, так что можно сказать, что я немного необдуманно согласился на эту роль! (с) Выдержка из интервью Ричарда Армитиджа журналу "Woman's Weekly", 2010 год.

*Киран — Киран Доннели, режиссер серии 2х03 сериала РГ где имеется описываемая сцена.
**В серии 9х05 сериала «Призраки» был эпизод, где Лукаса душат, и в нескольких сценах он появляется с четко видимой отметиной на шее.

Лето 1987 года выдается в Лестершире на редкость жарким: пригород тонет в удушливом, знойном мареве. В стоячем воздухе горько пахнет раскаленным асфальтом, бензином и — до одури сладко — чайными розами, покрывающими все заборы и подоконники. Как не старайся вдохнуть полной грудью — не получается: горячий воздух забивает легкие, стягивает грудь и единственное возможное спасение — сбежать на пруд в парке в двух кварталах от их дома, забраться подальше по искривленному стволу старой ивы да сигануть в мутную, илистую, но такую прохладную воду.

Мама неодобрительно поджимает губы, ворчит, что он давно уже не ребенок, что надо думать головой и готовиться к экзаменам на сертификат о среднем образовании. Но у Ричарда стабильно хорошие отметки, экзамены еще через год, а в доме, даже если не открывать дверей и не отдергивать шторы, к середине дня становится просто невыносимо жарко. Он вылезает в окно ванной, попутно ссаживая колено о край облезшего подоконника. Пригнувшись, огибает двор — хотя, случись матери выглянуть в окно, ему это не поможет — но на этот раз ему везет.

Ричард бежит к пруду по пустым в этот послеполуденный час улицам, чувствуя, как гулко бухает сердце в груди, гоняя по венам его долговязого тела такую же густую и раскаленную, как воздух вокруг, кровь. В воде никого: на дальнем берегу шушукаются, расположившись на полотенцах, девчонки, чуть подальше от облюбованной для прыжков ивы на траве валяются несколько парней постарше Ричарда: наверняка уже выпускники, а может, и студенты. Один, светловолосый загорелый крепыш, поднимает голову, но, увидев, что это кто-то незнакомый, возвращается к карточной игре. Впрочем, даже если парни были знакомые, вряд ли бы реакция последовала другая. За Ричардом водится репутация зануды и заучки, что вкупе с ростом и идиотским носом популярности ему никак не добавляет. Он привык держаться в стороне: не настолько в стороне, чтобы стать мишенью целенаправленной травли, чем неизбежно грозит позиция одиночки, просто на периферии. Вроде ты вместе со всеми, но стоит только отступить в сторону — и о тебе никто не вспомнит. Идеально.

Ричард стаскивает кеды, рубашку и, заметив краем глаза, как девчонки на том берегу склоняются ближе друг к дружке, явно поглядывая в его сторону, решает не демонстрировать свои тощие ноги: по такой жаре шорты и так в момент высохнут. Он шлепает босыми ногами по нагретой коре низко склонившейся над водой ивы, выбирая более удобную точку для прыжка… Что в итоге пошло не так он так никогда и не поймет. Может, промахнулся рукой мимо опоры, может, отслоился кусок трухлявой коры, лишая хрупкого равновесия, может, сам не посмотрел, куда ставил ногу. Много всяких «может быть». Но в итоге он падает в воду тяжело, неудачно: спиной вперед. На какой-то короткий хрупкий миг прохладная поверхность пруда словно держит его, а потом, как в дешевых американских ужастиках, расступается и накрывает с головой.

Кругом мутная темно-зеленая взвесь воды и ила. Мерзостно склизкие ветви цепляются за ноги, утягивая вниз. Ричард с силой бьет руками, но никак не может набрать достаточно энергии и инерции, чтобы вырваться на поверхность. Наоборот, кажется, что каждое движение только толкает его еще глубже, и маняще-близкая поверхность воды с играющими на ней солнечными лучами отдаляется, сужаясь до небольшой точки. Легкие горят, кровь кипит в жилах, но глубинный холод уже добирается до ног, до кончиков пальцев… Гулко бухает в ушах… Ричард открывает рот, чтобы крикнуть, но горло заливает затхлая, пахнущая тиной и немного рыбой вода… Мама! Мама…

— Парень? Эй, парень?!
— Роб, да кончай уже службу спасения изображать, он очухался. Айда к телкам! Они так впечатлились твоими подвигами, что не откажут — верняк!
Раздается дружное ржание. Ричард с трудом приоткрывает горящие слезящиеся глаза. Картинка медленно фокусируется: расплывчатый, троящийся силуэт постепенно собирается в единое целое. Тот самый светловолосый бронзовый греческий бог из учебников истории пристально вглядывается ему в лицо. С мокрых волос на голую грудь и плечи Ричарда падают капли.
— Парень, ты в порядке?
Сердце колотится как безумное, легкие горят, в горле что-то… Что-то… Ричард едва успевает повернуться набок, как его выворачивает водой.
— Спокойно, спокойно, — греческий бог сползает с ног — с ног!?!? — Ричарда и похлопывает его по спине. — Неудачно прыгнул, бывает.

— Ро-о-о-об, ну ты идешь?
Ричард краем глаза видит, как девчонки на том берегу хихикают, потом одна, в полосатом красно-белом купальнике и соломенной шляпке, дернув плечиком в сторону подружек, принимается махать рукой. Воздух, когда наконец-то удается вдохнуть полной грудью, такой сладкий, что кружится голова.
— Ну, вот и порядок. — Греческий бог — Роб — сжимает его плечо, улыбается пухлыми, красивыми губами, а потом разжимает пальцы. — Будь осторожнее, ладно, парень? — бросает он, и уходит, разом забирая с собой все тепло.

Ричард еще какое-то время лежит на траве, откашливая воду и отчаянно дрожа. Потом поднимается на ноги, торопливо натягивает рубашку: он замерз, кожа покрылась мурашками, и — он впервые обращает внимание — возле маленьких сосков встали дыбом редкие черные волоски. Почему-то от их вида Ричарду становится совсем нехорошо. Он трясущимися пальцами застегивает пуговицы, натягивает кеды и идет прочь от пруда, шагая все быстрее и быстрее, а потом и вовсе переходит на бег, словно пытается удрать от чего-то… Или догнать — мелькает у него в голове, когда уже почти у самого дома он замедляет шаг, судорожно ловя губами воздух. Вот только знать бы еще что.

Еще много ночей ему снится путающееся в листве солнце и золотые искры в зеленых глазах. Он просыпается, хватая губами воздух и слыша гулко колотящееся в груди сердце.

Этим летом он больше не ходит на пруд, а когда подходит следующее, он отлично сдает экзамены, и через два дня сбегает вместе с цирком в Будапешт. Там тоже жарко — настолько, что спать в просторном стойле возле слоновьих загонов куда приятнее, чем в тесном вагончике с вечно пьяными жонглерами.
Когда он возвращается домой, отцу хватает одного взгляда, чтобы перестать спрашивать: «Может, одумаешься?». Мама ворчит при каждом удобном случае, но ему скоро восемнадцать, у него на руках карточка профсоюза актеров и где-то под сердцем накрепко засевшие слова русского соседа по вагончику: «Если это правда то, чего ты хочешь от жизни, парень, тогда не слушай никого, стисни зубы и паши».

Он так и поступает.

Сначала тяжело. Очень. В Академии его хвалят за умение вживаться в роль, растворяться в ней настолько, что однажды, когда он идет с репетиции в аудиторию, собственный куратор его не узнает и долго не может взять в толк, чего хочет от него этот настойчивый молодой человек. Но когда двери учебного заведения распахиваются, выпустив птенцов в свободный полет, оказывается, что их не особо-то и ждали. Кто-то устраивается в местный театр, кто-то, помыкавшись, ищет заработка в более прозаических сферах. Но Ричард не сдается: прослушивается везде, играет, где может, и не гнушается любого заработка. Думать о чем-то еще, кроме работы, не получается, во всяком случае, так он себе говорит.

2002 год

Сам по себе Ли — сердцеед и инструктор по плаванию — Ричарду нравится, и даже то, что большая часть съемок проходит у бассейна, а на нем из одежды обычно мастерка и плавки, волнует его не так сильно как могло бы. Кругом постоянно полно народа: статисты, ассистенты режиссера, гримерши, менеджеры, осветители и ребята по звуку — самая большая проблема не вода, а как пройти к своему стулу, никого не зацепив. Специально приглашенный актерским профсоюзом наблюдать за безопасностью съемочного процесса спасатель — высокий, накачанный мужчина лет сорока с широченными плечами — ловит взгляд Ричарда и понимающе улыбается. Ему тоже приходится постоянно лавировать между оборудованием, снующими людьми и при этом следить за тем, чтоб никто из этой толпы ненароком не оказался в воде.

Ричард говорит себе, что запарывает первые два дубля, потому что в первый раз за пятнадцать лет оказался по грудь в воде, а никак не из-за того, что спасатель не сводит с него глаз. У парня просто такая работа — следить, чтоб никто из съемочной группы не пострадал. И они все в этой сцене совсем рядом — Джейси так вообще не слазит с его рук — наверняка он смотрит на девчонок: широкоплечие мужики с рельефными кубиками пресса всегда смотрят на мокрых девушек в купальниках, а никак не на долговязое не пойми что с огромным носом. Держаться в воде становится все тяжелее. Вся эта огромная масса прохладными оковами сдавливает грудь, мешая вздохнуть, заставляя сердце гулко бухать в ушах. Ноги и кончики пальцев холодеют. Джейси глупо хихикает и ежится, когда Ричард в очередной раз подхватывает ее на руки, но, может, ей так положено по сценарию: Ричард не помнит, ему кажется, единственное, что он еще способен ощущать — это ровный жар чужого взгляда у себя между лопаток.

Съемки пятнадцатисекундной сцены длятся целую вечность. Когда режиссер наконец-то кричит: «Снято! На сегодня все!» Ричард чувствует себя таким вымотанным, словно переплыл чертов бассейн раз сто, не меньше. Вода цепляется, не хочет отпускать, пальцы скользят по гладкому поручню и на какой-то миг ему кажется, что сил на то, чтобы вытолкнуть тело из воды у него не хватит, а потом крепкая ладонь подхватывает его под бицепс и тянет вверх.
— Все в порядке, приятель?

Ричарду хватает выдержки вежливо поблагодарить, кивнуть съемочной группе и не бежать, нет, в предоставленную актерам раздевалку, и еще дальше: в душевую — смыть с себя… Запах хлорки, да, а вовсе не горящий огнем отпечаток чужих пальцев. Он вслепую крутит краны, запрокидывает лицо навстречу колючим хлещущим струям. За закрытыми веками мельтешат яркие картинки: блики на поверхности бассейна от осветительного оборудования, плеск воды о кафель, шелест листвы в кроне раскидистой старой ивы, капли воды на загорелых, крепких, широких плечах. Кровь бухает в ушах, вода заливается в нос и в рот, легкие горят, сознание мутится, и на миг становится неважным все, кроме болезненно напряженного члена. Когда он засовывает руку в плавки, хватает всего пары движений. Кипящий в жилах жар, выплескиваясь, на миг обжигает пальцы и тут же смывается хлещущей водой. Ноги дрожат, тело сладко ноет. Ричард, уткнувшись лбом в стену, судорожно ловит губами прохладный живительный воздух, на ощупь перекрывает краны и клянется себе, что он никогда, больше никогда…

2007 год

«Можно сколь угодно тщательно выбирать сценарии, чтоб не обнаружить себя на Титанике, но от такой вот засады со стороны сценаристов собственного шоу застраховаться, к сожалению, невозможно», — мрачно думает Ричард, глядя, как дублер Джонаса макает его собственного дублера в здоровенную кадку с водой. Киран*, не отрываясь от мониторов, показывает большой палец: общий план получается отличный. Джонас, развалившийся на своем стуле под натянутым тентом, меланхолично стряхивает крошки гамбургера с камзола. Они следующие. Крупные, черт бы их побрал, планы.

Вода в кадке прохладная: хоть что-то хорошее в этом бесконечно долгом, жарком съемочном дне. Костюм стремительно намокает. Стилист-парикмахер только что не держит его за шкирку, не давая раньше времени намочить волосы. Да Ричард и сам не рвется вступать в схватку, которую заведомо проиграет. Как он все это ненавидит!

Стоп.

Не всё. Робина. Он ненавидит Робина за то, что тот прилюдно унижает его — гордого, властного, жестокого поместного рыцаря, особу, приближенную к шерифу Ноттингема. Да, именно так. Джонас изображает на лице «яростное возмущение благородного разбойника», и это помогает как никогда.

«Мотор!» — кричит Киран. Робин толкает сэра Гая в грудь, окуная под воду.

На самом деле это больше похоже на пытку, но совсем не в том смысле, в каком предполагает сценарий. Ричард не проводит под водой и трех секунд, как его рывком дергают наверх. Он открывает рот, «судорожно ловя губами воздух», и Киран орет «Стоп! Снято!» Десять минут на то, чтобы поправить грим, аккуратно улечься в воду, чтоб не колыхалась в кадре, раз-два-три и снова вверх. И так восемь дублей, с перерывами на реплики. Хуже всего то, что под конец тело все-таки начинает реагировать: кровь шумит в ушах, учащается сердцебиение, в паху горячей тяжестью наливается член, подпирая чертовы тугие аутентичные завязки.

— Парни, соберитесь! — Киран поглядывает на небо: темнеет здесь поздно, но еще полчаса промедления — и свет придется переустанавливать заново. — Еще дубль, и с вами на сегодня все.
— Аллилуйя, — ворчит Джонас, неуютно переступая с ноги на ногу: вода доходит ему аккурат до паха. Ричард закатил бы глаза, но ему в сотый раз за день поправляют подводку, и он ограничивается тем, что машет рукой.
Гримерша в последний раз окидывает его критическим взглядом и отступает. Щелкает хлопушка. Киран кричит: «Мотор!». Ричард выдыхает. Взбаламученная вода на три секунды накрывает его с головой.

Когда он отделывается от костюмеров, норовящих на ходу стащить с него не только дурацкий жестяной доспех, но и камзол с сорочкой, и закрывает за собой дверь трейлера, он уже ничего не соображает. Сердце часто колотится в груди, и с каждым ударом стояк крепчает совсем уж невыносимо. Ричард прикусывает губу и обводит мутным взглядом маленькое помещение. В душ бесполезно: напор здесь совсем слабый… Черт… Он толкает бедра вперед, отказываясь даже касаться себя вот так… Шнуровка больно-сладко впивается в яйца. Ч-ч-черт… Взгляд падает на вдетый в шлевки брошенных утром на стул джинсов кожаный ремень.

Пальцы у него не дрожат. Широкая кожаная полоса плотно охватывает горло. Пряжка свободная, и ремень хорошо в ней ходит. Ричард наматывает свободный конец на руку, с каждым витком натягивая его все сильнее, пока не появляется знакомое жжение в груди и не начинает гореть лицо. Он сует руку в штаны и затягивает ремень насколько хватает сил — горло непроизвольно сокращается, рот распахивается, сердце, кажется, вот-вот выскочит из груди. Раз. Два. Три. В легких горит, в глазах темнеет, но зато все остальное отдаляется, уплывает, оставляя в голове блаженно звенящую пустоту и единственную мысль — кончить. Ричард не знает, выпускает ли он ремень сознательно, или пальцы разжимаются сами, когда инстинкт самосохранения все же берет верх над пульсирующим во всем теле удовольствием. Но зато он до вспыхивающих перед глазами звезд чувствует каждый толчок заливающего пальцы спермой члена, каждое сокращение мышц в заду, натяжение мокрой ткани, елозящей по твердым горошинам сосков, пока он глотает, глотает и глотает теплый, отфильтрованный кондиционером воздух.

Черт…

Вот же черт…

Минут через пять он поднимается с пола, пошатываясь, идет в маленькую ванну, и, прикусив губу, заставляет себя посмотреть в зеркало. Глаза по контрасту с размазанной подводкой красные и безумные. На шее — Ричард отгибает воротник — заметный красноватый след ссадины, там, где пряжкой под кадыком зажало кожу. Не смертельно, но все же хорошо, что у сэра Гая все сорочки с глухими высокими воротниками.

«Это не может продолжаться, — говорит себе Ричард, закрывая глаза и прижимаясь пылающим лбом к прохладному зеркалу, — это был первый и последний раз, первый и последний…»

2008 год

Свернутый аккуратным кольцом старый ремень уже почти год лежит в коробке на самой дальней полке чулана. Проблемой гардероба Ричарда теперь занимается целая армия стилистов. «Призраки» — это не псевдоисторическое развлекательное фэнтези. «Призраки» — это национальное телевидение и номинации на лучшую телевизионную драму несколько лет подряд. Пенри-Джонса трудно заменить, Ричард не до конца уверен, что справляется, несмотря на то, что режиссеры — Кольм и Питер — не устают его нахваливать. Собственно поэтому, когда на первой читке сценария к третьей серии они доходят до сцены флешбеков, и Питер спрашивает:
— Дублер? — Ричард качает головой. Это, скорее всего, будет катастрофа, но он должен сам.

Это и правда катастрофа, но не в том смысле, в котором казалось Ричарду. Первые дубли просто ад, несмотря на то, что они четырежды прогнали сцену и тайминг на репетициях. Но одно дело, когда режиссер объясняет, что будут снимать одним планом, что сцена в общей сложности займет секунд тридцать, а ты при этом сидишь на стуле. Рядом стоит мужчина в строгом костюме с секундомером — не то представитель от профсоюза актеров, не то от страховой компании — а Стивен, играющий второго ФСБшника, лишь обозначает свои действия, наклоняя закрытую бутылку с водой. И совсем другое, когда тебе, голому, если не считать телесного цвета белья, кладут на лицо мокрое полотенце, льют воду, и ты совершенно не понимаешь — прозвучала ли команда «Мотор!» и сколько секунд еще до «Снято!»

Три дубля он запарывает начисто. Четвертый и пятый удаются лучше, потому что Ричард приноравливается к ритму, к шагам Стивена и заставляет себя считать. Весь перерыв он сидит в гримерке, закутавшись в халат, и хоть это не в его правилах, крутит в руках стакан с виски, время от времени позволяя себе пригубить, размышляя, означает ли то, что на этот раз у него не встал, избавление от постыдного пристрастия. Питер меж тем просматривает весь отснятый материал. К счастью, больше дублей им не требуется, по крайней мере, в этот день точно.

Они уже работают над следующей серией, когда на студии собирают черновой монтаж, и выясняется, что надо добавить еще пару ракурсов. Они снова собираются прежним составом, снова несколько раз проговаривают реплики и действия, и на этот раз сцена получается с одного дубля. Дело в том, чтобы знать партнера и доверять ему — доходит до Ричарда, пока он сушит волосы. Он впервые задумывается о том, что его маленькое, постыдное пристрастие можно с кем-то разделить. Аннабель кажется вполне подходящей кандидатурой. Они давно друг друга знают, у них более-менее устоявшиеся отношения, у нее стальной характер и инициатива в постели зачастую исходит именно от нее. Положа руку на сердце, конечно, это не совсем то, чего бы ему на самом деле хотелось, но что, если она действительно сможет ему это дать?

Настоящая катастрофа происходит спустя примерно полгода, в перерыве между съемками. Ричард — крайне осмотрительно и издалека — заводит этот разговор. Аннабель хмурит свои точеные брови и, задумчиво теребя собранные в хвост волосы, говорит:
— Рич, но это же извращение. Нам это на самом деле не нужно, ведь да?

Ричард молчит. Аннабель смотрит на него, и он слышит, как щелкают шестеренки у нее в голове, когда она вспоминает, что самые яркие оргазмы у него бывают, когда он зажимает себе рот рукой, и тот единственный раз, когда он по неосторожности дал ей заметить ссадину на горле. Аннабель — умная женщина.

Они расстаются тихо, друзьями. Вскоре Ричард уезжает на несколько месяцев в ЮАР, где его ждут сержант Портер и пытки водой. В Претории невыносимо жарко, раскаленный, сухой воздух железными обручами стискивает грудь, и это ощущение остается с Ричардом еще долго после того, как он возвращается.

2010 год

День для прослушивания у Питера Джексона просто ужасный. После вчерашнего трюка зверски болит спина, впереди еще три съемочных дня, и большую часть из них они будут снимать на натуре с беготней и перестрелками. Ричард пять минут играется с идеей позвонить и перенести прослушивание на понедельник, а потом отвешивает себе мысленный подзатыльник, пьет еще пару таблеток обезболивающего и едет на встречу.

Прослушивание проходит неплохо — даже для него неплохо. Ему дают почитать интересный, прочувствованный, полный боли и смятения монолог Торина. Питер внимателен, но больше слушает и смотрит, чем говорит. Филиппа полна энтузиазма, с удовольствием выслушивает его соображения о гномьем короле-изгнаннике, у них завязывается оживленная дискуссия. Ричард с некоторым удивлением понимает, что во многом их взгляды на Торина похожи. Возможно, именно ее вопрос: «Ох, а вы поете?», заставший его уже практически в дверях, оставляет от обычно выматывающего процесса проб хорошее ощущение. Настолько хорошее, что весь остаток дня он напоминает себе сгусток беспокойной энергии, и ни затянувшиеся на полтора часа дольше обычного съемки, ни пробка по пути домой не могут справиться с бурлящим в крови адреналином.

С одной стороны это хорошо: меньше беспокоит спина, а с другой — Ричард бросает взгляд на часы у кровати — заснуть, увы, никак не получается. В половине третьего он сдается. Сползает с кровати, шлепает в чулан и, не включая свет, безошибочно вытаскивает с дальней полки нужную коробку.

Ремень с нежным шорохом оплетает горло. Ричард накрывает моментально налившийся кровью член одной рукой, а на другую наматывает свободный хвост. Один оборот: приятное давление на горле, легкое покалывание в пальцах, скорее от возбуждения и предвкушения, чем от реальной нехватки кислорода. Второй оборот: прохладная пряжка плотно прижимается к коже, грудь поднимается в попытке наполнить легкие кислородом, член, дрогнув в ладони, встает, как каменный. Третий: начинает гореть лицо, жжет в груди, пряжка опять защемляет кожу — можно поправить, сдвинув полоску ремня вниз, но и так хор-р-рошо — постыдно, грязно, но хорошо. Тело выгибается на кровати, борясь за следующий вдох, член скользит в кольце начинающих неметь пальцев. Красные цифры на электронных часах — единственный источник света в комнате — расплываются, яйца поджимаются, и становится не важным все, кроме единственного желания: вдохнуть и кончить. Ричард делает четвертый оборот, считает до трех, из последних сил заставляя себя не торопиться, и отпускает ремень.

«По крайней мере, гримершам завра будет меньше работы»**, — мелькает у него в голове, когда он стаскивает с шеи петлю, вытирает простыней потеки спермы на животе и груди и, накрывшись одеялом с головой, проваливается в сон.

2012 год

Это уже рутина. Ричард сомневается, что его накроет после того, как восемь часов подряд будет крутить, швырять из стороны в сторону и поливать при этом водой, но когда все же накрывает, то он знает, что делать. Он улыбается Тэми, позволяет снять с себя парик и наскоро смыть грим, и говорит ассистентам, что замерз и пойдет сохнуть в трейлер. Раздевающийся в двух шагах от него Грэм Мактавиш удивленно вздергивает бровь, но Ричард накидывает на плечи одеяло и уходит, говоря себе, что в павильоне невыносимо жарко из-за софитов, а вовсе не от того, что кое-кто, будто издеваясь, сверкает во все стороны кубиками накачанного пресса.

Напор здесь хороший, но при мысли о воде его уже мутит. Остается ремень. Завтра с утра он наденет мастерку со стоячим воротником, а к полудню даже гримерши, знающие наизусть все его морщинки, уже ничего не смогут разглядеть. Остается стащить тяжелую, безразмерную ториновскую рубаху, стряхнуть накладки: к счастью для павильонных съемок в бочках надевать их на нижнюю часть тела никто не требует. Член гордо натягивает промокшую насквозь ткань тренировочных штанов. Сердце бухает в предвкушении. Захлестнуть ремень на горле. Запереть две…

— Ричард?

Он вновь остро переживает, испытанное давным-давно на пруду ощущение: в один хрупкий миг поверхность держит тебя, а в следующий — мутная вода расступается, накрывает с головой — и все. Конец. Не выплыть. На этот раз точно не выплыть. Вопрос, какого черта Грэм делает в его трейлере, относится к разряду риторических, ибо, что сейчас не скажи… Ну, оно уже вряд ли поможет.

Ричарду хочется закрыть глаза и провалится сквозь землю, но такого подарка от судьбы ему, разумеется, не дождаться.

Грэм — уже без грима, в джинсах и застиранной серой футболке с логотипом какого-то паба на груди — заходит внутрь и запирает за собой дверь. Тихий — громкий как выстрел в хрупкой, настороженной тишине трейлера — щелчок замка на двери словно переключает какой-то тумблер внутри у Ричарда. Паника уходит. Возбуждение — нет, но эмоции отключаются начисто. Он делает шаг назад, упирается спиной в дверцы шкафа и замирает — ремень болтается на шее, член оттопыривает штаны. Если бы его сейчас спросили, что он ощущает, он ответил, что любопытство. Что будет дальше? Но Грэм не спрашивает. Грэм говорит:

— Вообще-то, это делается не так, — и придвигается к Ричарду вплотную.

Сердце ухает куда-то вниз.

Грэм — большой и горячий, и он крепко, надежно, всем телом прижимает Ричарда к дверцам стенного шкафа — не вырваться. Он вклинивает колено между его ног, осторожно, медленно снимает с шеи ремень, не спуская с него внимательных глаз. Ричард смотрит в ответ, потому что не знает, что еще можно делать. Низ живота сладко тянет. Сердце сумасшедше колотится в груди. А потом Грэм ныряет одной рукой ему в штаны, а предплечье второй кладет на верхнюю часть груди и горло. И осторожно, очень осторожно, надавливает. Ричард открывает рот, но вдохнуть не получается. Рука — одна, вторую Грэм крепко прижимает боком — взлетает к предплечью Мактавиша. Лицо горит, легкие горят, тело покалывает миллионом иголочек, и хватка уверенной, чуть мозолистой руки на члене остро ощущается каждым нервным окончанием. В голове пусто и звонко. Окружающее сужается до зрачков Грэма — он вообще моргает? — а потом пальцы Мактавиша ныряют ниже, один касается его ануса, толкается внутрь. По венам прокатывается жидкий огонь, член дергается, толчками выплескивая сперму, кто-то хрипит, и мир очень, очень стремительно поворачивается набок и проваливается во мрак…

Это определенно его трейлер, но ракурс какой-то странный — потолок намного дальше, чем обычно. И его трясет. Здесь тепло, даже жарко, но его все равно колотит, как старого паралитика.

— Все нормально, все в порядке. Обычная реакция.

Его приподнимают, под голову подсовывают что-то мягкое, и возле губ оказывается горлышко бутылки.

— Только аккуратно и маленькими глотками. И сначала подержи во рту, потом глотай, понял?

Ричард кивает, хотя не уверен, что это заметно на фоне озноба, но Грэм, видимо, понимает: горлышко бутылки наклоняется, сначала чуть смачивая его губы, потом позволяя ему немного отпить. Глотать не больно. После ремня иногда бывало, но сейчас нет. Сейчас ему… тихо… и хорошо… Вот только бы еще не трясло. Грэм отставляет бутылку в сторону, улыбается и накрывает его еще чем-то сверху. Ричард понимает, что укутан в несколько одеял, а ноги у него задраны на сиденье дивана. Какого черта…

Грэм смущенно трет лысину.

— Лет в тридцать я встретил кое-кого. Знаешь, такой возраст — уже перетрахал всех, кого можно, и хочется немного раздвинуть границы. Она была сильно по этому делу — ну там кожа, плетки, иголки и прочий БДСМ. — Мактавиш краснеет. Эмоции у Ричарда пока не включились обратно, но где-то глубоко внутри его забавляет тот факт, что есть на этом свете вещи, которые могут заставить обычно невозмутимого партнера по площадке краснеть. — Ее здорово заводило, что я был выше, сильнее и все такое… Обожала играть в принуждение — черти что в постели вытворяла… Вот и этому научила тоже — сама врач была, можешь представить?

Грэм хмыкает и впервые смотрит ему в глаза. Переключатель у Ричарда внутри щелкает обратно. Даже не щелкает — его к черту срывает. Потому что как еще объяснить тот факт, что он лежит на полу в собственном трейлере, на другом конце света от того чертового пруда в Лестершире и рыдает оттого, что наконец-то, в первый раз с того душного невыносимого лета, чувствует себя, словно получилось вдохнуть полной грудью — он не знает.

Грэм на миг пропадает из его поля зрения, а потом Ричарда приподнимают, тянут куда-то вверх и прижимают к живому, теплому и пряно пахнущему туалетной водой торсу.

— Я-то думал, ты не обращал на меня внимания, потому что не играешь за эту команду. — Мозолистые пальцы нежно массируют слежавшиеся, уставшие за день под тяжелым париком и накладками волосы. — А ты просто любишь опасные игры, да?

Ричард не знает, что сказать. Он не уверен, что нужно. Грэм и так, похоже, видит его насквозь. Он тяжело сглатывает, и Грэм подсовывает руку ему под голову, укладывая удобнее, хотя, по правде говоря, и так хорошо. Настолько хорошо, что Ричард согласен лежать так до завтрашнего утра. До конца своей жизни.

— Дурак, — говорит Грэм, и в голосе его столько тепла и нежности, что Ричарду на миг становится страшно, что это все для него, для него одного. — Ох, дурак.

Ричард закрывает глаза и молча соглашается.

2014 год

Вроде ничего и не меняется. В мае они снова летят в Новую Зеландию на досьемки, и Ричард уже отметил в календаре день, когда ему надо снова перестать бриться. Агент по-прежнему присылает ему сценарии, по сравнению с которыми девятый сезон «Призраков» являет собой образчик логики и продуманности. У Грэма все еще нелады с бывшей женой, но чудесные отношения с дочерьми. Ричард все так же сварлив сверх меры, если перелет длится больше двух часов, а на меньшие расстояния он, кажется, сейчас и не летает. У него бывает несварение от майонеза, а у Грэма ломит спину на погоду. Вроде бы ничего не меняется. И все же…

Он куда меньше переживает по поводу интервью и прослушиваний и почти уже соглашается, что нет ничего невежливого в том, чтобы сменить стилиста. Грэм без конца общается с поклонниками в твиттере, снимается в хорошем — Ричард читал сценарий — историческом сериале и горячо поддерживает идею купить квартиру в Нью-Йорке. И хоть он время от времени подтрунивает: «Может, уже сразу переберешься сюда, в Лос-Анджелес? К чему эти промежуточные остановки?» — но на спектакль по Прусту приезжает, хоть и предусмотрительно держится в стороне от центрального входа и камер.

Ричард выходит из машины, расплачивается с таксистом и несколько минут просто стоит на тротуаре, полной грудью вдыхая колючий морозный воздух ночного Нью-Йорка, и улыбается, вспоминая овации и восторженные глаза зрителей. Ощущение, когда больше ничего не стискивает грудь, определенно стало новым в его жизни, но это хорошая перемена. Конечно, иногда случается: наваливаются проблемы, болеют родственники, задерживают рейсы, продюсеры тянут с выпуском новой картины, менеджер устраивает целый марафон интервью, но когда он начинает чувствовать, что тонет в этом водовороте, надежная, уверенная хватка Грэма на горле позволяет ему выныривать вновь и вновь.

Сзади раздаются знакомые шаги. Крепкая рука обхватывает его за шею, усы и борода щекочут висок, и Грэм ворчит на ухо:
— Пошли домой, замерзнешь.
— Пошли, — говорит Ричард.
И выдыхает.