Тигр светло горящий

Автор:  Седьмая из Тринадцати

Номинация: Лучший авторский слэш по зарубежному сериалу

Фандом: Hannibal

Бета:  fandom Hannibal 2014

Число слов: 7275

Пейринг: Ганнибал Лектер / Рэндалл Тир

Рейтинг: R

Жанр: Romance

Предупреждения: First time, MPREG, POV, UST

Год: 2014

Место по голосованию жюри: 3

Число просмотров: 780

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Рэндалл попадает на лечение к доктору Лектеру и ведёт дневник.

Примечания: POV, связывание, упоминание мужской беременности, упоминание мастурбации предметами, квазизоофилия

Десятое сентября

Прошлый доктор сказал мне вести дневник. Это было где-то три месяца назад, и доктора мне уже сменили, но эта идея — вести дневник, я имею в виду — оказалась ничего себе.

До этого я писал всякую ерунду о том, что ел на завтрак, или о том, что мы проходим в школе, потому что на самом деле мне не нравилось, что прошлый доктор всё это читал. И когда я понял, что не хочу ему всего этого, чтоб он не обиделся, то заявил матери, что эта терапия — фигня.

Она хотела на меня наорать, я по лицу видел, но она знала, что если начнёт кричать, я начну превращаться, и не стала этого делать. Тогда я в первый раз подумал, что быть животным не так плохо. Ты можешь укусить того, кто на тебя кричит, или просто не нравится, или неприятно пахнет, и тебе ничего за это не будет, ты ведь животное... Конечно, тебя могут побить в ответ, но если ты достаточно быстрое животное или достаточно толстокожее, то тебе будет всё равно.

Только я не такой.

Я читаю про смилодонов и думаю, что если б мне дали выбирать, кем быть, то я выбрал их.

Смилодонов ещё зовут саблезубыми тиграми, но это не совсем правильно. Всё равно что звать афроамериканцев «чёрными». Особь могла весить восемьсот фунтов и открывать пасть на сто двадцать градусов, как злой волк в мультиках Текса Эйвери. А я не могу запихнуть себе в рот даже бигмак, хотя пытаюсь тренировать челюсти.

Когда я впервые превратился, я не думал даже, что я — очень хилое животное. Я смотрел, как моя нога превращается в лапу, покрывается шерстью, выгибается назад и у меня была только одна мысль: вау.

Я тогда остался один дома, и было весело бегать по всем этажам, обнюхивать всё, пробовать вещи на вкус. Только мне не нравилось, что всё стало каким-то блёклым, почти серым. И отражение в зеркале расплывалось, я никак не мог понять, что я такое. Не собака, не кошка и не обезьяна. Может, маленький волк или шакал.

Тогда мне было двенадцать. С тех пор много лет прошло, но я до сих пор не могу себя разглядеть. Я подхожу к зеркалу, когда превращаюсь... и всё равно ничего не вижу. Только ту же самую облезлую помесь дворняжки с гиеной.

Конечно, никакого смилодона.

Если подумать, я долго жил таким, и никто не догадывался. Просто удивительно, насколько всем плевать. Есть парни, которые проносят в школу оружие, и им всё равно разрешают ходить на занятия. Есть парни, которые явно не дотягивают, и по ним спецшкола плачет, но им тоже разрешают. А есть я. Оборотень. Я могу вцепиться человеку в горло, но мне всё равно разрешают петь «Звёздное знамя» и смотреть, как поднимают флаг.

Писать контрольные.
Есть в столовой.
А вот если кто-нибудь принесёт собаку в класс, его наверняка выставят вместе с собакой.
Это называется «двойные стандарты».

Двойные стандарты интересная штука они помогают людям не свихнуться от противоречий. Например, мои родители десятой дорогой обошли бы парня, который может превращаться в дикое животное, но терпят меня, потому что я их сын.

Вроде это хороший пример.

И всё равно я так и не понял: как они не заметили? Они приходили домой, а всё было разбросано и погрызено. А пару раз, когда мне было лет семь, я превращался прямо у них на глазах, но они так ничего и не заметили. Они думали, что у меня СДВ.

Какая разница, что на самом деле с ребёнком? Это всё слишком сложно. А СДВ — это просто, и от этого есть таблетки. От оборотничества таблеток нет.

Они задумались, только когда школьный психолог вызвала их и сказала, что при СДВ дети не воют и не мочатся в штаны. Конечно, они иногда кусают одноклассников, но не всегда. И не до крови.

Сейчас я почти взрослый, но, наверное, из-за того случая я до сих пор не люблю психологов. Прошлый доктор предлагал мне «поработать с доверием», но ничего не получилось. Мне не нравился его запах, и кресло стояло спиной к двери, и я не мог видеть, кто входит и выходит. Мне всегда надо сидеть так, чтобы иметь полный обзор. В школе я знаю, какую парту застолбить, но в чужих местах приходится долго искать. Если я сижу там, где мне не нравится, начинаются нервы. Я могу превратиться и укусить кого-нибудь.

У смилодонов был развит сосцевидный отросток — такая штука, к которой крепились мышцы. Он усиливал удар клыками, чтобы удобнее было убивать мамонта. У меня ничего такого нет, я могу укусить не сильнее, чем собака, но я делаю это «от души». На самом деле, моя душа тут не при чём, просто мой дедушка однажды так выразился. Он не живёт с нами, поэтому ему кажется, что это весело. То, что я — животное. Он из тех людей, которым весело всё, что происходит не с ними и не с их любимыми, а папа не самый любимый его сын, так что надо мной он смеётся. Иногда вслух, при родителях, но все терпят, потому что дедушка платит за моё лечение и поэтому может говорить всё, что хочет.

На последний день рождения он подарил мне резиновую собачью цепочку и ошейник с жетоном.

Он думает, что это правда смешно.

Хуже только всякие доктора, которые думают, что всё, что со мной происходит «интересно с научной точки зрения».
Это они про то, что я мечу углы и скулю, забившись под стол.

Я представляю, как прошлый доктор читает это и смеётся. Кто угодно засмеялся бы или сказал, что это интересно.
Может я сам посмеялся бы, но животные не умеют. Моя пасть для этого не приспособлена.


Пятнадцатое сентября

Родители нашли мне другого доктора. Я слышал, как они говорили вечером в гостиной. Мама сказала что-то, а отец такой: «Сколько?! Да это безумие!», и я понял, что мама уже обо всём договорилась, потому что они оба всегда говорят одно и то же. Мама делает вид, что просто рассказывает о расценках, а отец делает вид, что от его мнения что—то зависит.

А потом моя очередь: они оба поднимаются ко мне и теперь уже вместе делают вид, что им не наплевать на то, что я вообще не люблю докторов. Если б они правда хотели сделать что-то хорошее, могли бы отвести меня к ветеринару. До них не доходит, что человеческие таблетки мне не помогают, потому что они, блин, человеческие.

Но нет. Им нравится думать, что когда-то они родили человеческую личинку, а не щенка, поэтому они таскают меня к докторам, которые разговаривают со мной о подростковых проблемах и прописывают какую-то гадость, от которой я засыпаю на ходу.

Новый доктор живёт в том странном доме, который похож то ли на церковь, то ли на маленький замок. Я много раз мимо него проходил, но всегда думал, что там музей, или какая-нибудь галерея, или что-то скучное и административное.

Внутри темно и мрачно.

И много странных запахов. Мы с мамой сидели в приёмной, и от этого всего — от всего нового — я начал грызть ногти и чесаться. Я ничего не могу с собой поделать, когда превращаюсь, не могу это остановить или контролировать. Поэтому просто забрался в угол, чтобы не мешать маме ждать на стуле. Она была такая красивая в этой приёмной: в синем костюме, в колготках и в новых туфлях. Мне не хотелось, чтоб ей было стыдно за меня перед доктором, ради которого она так расфуфырилась, поэтому я и решил переждать в углу, по-тихому. Но она сначала сказала: «Рэндалл, выйди оттуда» потом: «Рэндалл, выйди оттуда немедленно!» и у неё был такой жуткий голос, что я заскулил и закрыл голову руками. Я подумал, что под стульями будет тише, что там я точно не буду мозолить ей глаза, и вышел наконец, но она рассердилась ещё больше: «Прекрати ползать, Рэндалл!» но я не ползал, я нормально шёл. Я не могу ходить на двух ногах, когда превращаюсь, я же не цирковая собачка, блин! Но она не поняла этого и стала тащить меня за руку, чтобы поднять... И тогда я её укусил. За руку. Между большим пальцем и указательным, где ладонь мягче всего.
Когда я превращаюсь, я отлично угадываю, куда кусать.

Наверное, она не хотела меня бить. Она ударила просто от неожиданности, потому что ей стало больно, но у неё была такая твёрдая маленькая сумочка, что я только сильнее рассердился и сжал челюсти. Она ударила меня снова, теперь чтобы я отцепился, и начала кричать, и снова била, и снова кричала, будто она не моя мать, а просто женщина, на которую напал гризли в лесу.

Тогда я действительно испугался. Я испугался этой незнакомой женщины, которая могла сдать меня в полицию или живодёрам. Я не понимал, чего больше боюсь. Я ничего уже не понимал. Только скулил и, кажется, плакал, потому что глазам было горячо, а лицу мокро. Я не мог даже уши зажать, потому что мои лапы к этому не приспособлены.
И тогда вышел новый доктор.

Сначала я его не видел, я слышал только, как он сказал: «Миссис Тир?» и тогда мама перестала кричать.
Потом я открыл глаза и увидел его туфли и брюки. Кажется, туфли были коричневые, а брюки синие, но я не уверен, потому что не понимаю цвета, когда превращаюсь полностью.

Он принёс аптечку и перевязал мамину руку, а на меня не обращал внимания, будто меня там вообще не было. Мама всё плакала и то говорила, что не может так больше, то — что я хороший мальчик и ни в чём не виноват.
Как по мне, и то, и то — мусор. На самом деле она думает, что я виноват, а она — хорошая и мучается со мной за какие-нибудь грехи или просто непонятно за что. Я даже рассердился на неё: это мой врач и моя терапия, какого чёрта она устраивает драму? Чтоб всё внимание досталось только ей? Будто я не страдаю! Будто мне нравится быть животным, и это всё просто, чтобы изводить её!

Я подумал, что надо сделать какую-нибудь гадость, чтобы меня заметили, но на голове вскочила шишка и я вспомнил, как мама только что ударила меня своей чёрной блестящей сумочкой, твёрдой, как кирпич, и мне стало так обидно, что я снова заскулил.

Тогда он будто заметил меня. И... чёрт, хорошо, что он не стал меня гладить. Некоторые пытаются сразу погладить, а потом тоже орут, когда я их кусаю. Сначала он дал мне обнюхать его руку, и рука пахла нормально, какой-то медицинской штукой, которой он промывал рану. И одеколоном. И влажными салфетками с лимоном. Ничего страшного или неприятного.

Но он и тогда не стал меня гладить, просто прикоснулся слегка к шерсти на макушке и сказал: «Идём в кабинет, Рэндалл. Приведём тебя в порядок».

И я пошёл. То есть, я был такой дурак, что попробовал идти как человек, на двух ногах. Я чуть не грохнулся, потому что когда ты животное, это жутко неудобно и медленно, приходится семенить маленькими шажочками, но доктор поддерживал меня за локоть и так довёл до кушетки, потому что мне стыдно было сказать, что я лучше пойду по нормальному.

Он потом вытер мне лицо влажной салфеткой и дал воды из широкого стакана. Это хорошо, что стакан был широкий, потому что из узкого неудобно лакать.

Не знаю, сколько я лежал на кушетке, может, минут пять, но вроде бы я начал за эти пять минут немного превращаться обратно, потому что шторы стали не просто серые, а красно-серые, а ещё я заметил камин и эту... большую полку с книгами, где можно ходить... кажется, это зовётся «антресоли», что ли.

И ещё я смог разглядеть доктора. Он был странный. Ладно, если честно, сначала я подумал, что он дофига страшный на вид. Но это не значит, что он был опасный, в нём ничего такого не чувствовалось и я долго его рассматривал, а под конец приёма подумал, что он такой, нормальный. То есть, не нормальный, но... ничего так. Только странно — он редко моргает. Я сначала не мог понять, в чём дело, почему мне так стрёмно, а потом понял: у него карие глаза, красивые такие, типа как у собаки, но моргает он как змея, или птица, или как акула — редко.

Мне понравилось на кушетке. Я могу поворачиваться куда угодно и куда угодно смотреть. И если я вдруг превращусь, то могу лежать на ней, а не пытаться сидеть, как человек. Кажется, доктору не очень было по душе, что я её застолбил, но он ничего не сказал.

Это мне тоже понравилось. Мне всё тут начинало нравиться, и я почти забыл о маме в приёмной.

Мы с новым доктором немного поговорили про меня. Ну про всякие обычные вещи, чтобы познакомиться.

Потом он спросил: «Скажи, Рэндалл, чего ты хочешь?»

И я, конечно, сказал: «Я хочу вылечиться». Я уже даже не думаю, когда это говорю и обычно доктора говорят что-нибудь ободряющее про долгий путь к выздоровлению, в конце которого ждёт успех, и всё такое.
Но этот доктор, доктор Лектер...

Он сказал: «Хорошо, ты знаешь, чего должен хотеть по мнению окружающих, значит, социальная адаптация тебе по силам. Но я спрашиваю, чего хочешь ты».

И тут я, сам не знаю как, просто начал рассказывать про смилодонов. Просто сидел и рассказывал про то, как у них устроена пасть, и чем они питались, и когда вымерли. А он слушал. Ничего не записывал в блокнот, не перебивал, только иногда спрашивал что-нибудь, чтобы уточнить.

А потом он сказал: «Я помогу тебе».

Он сказал: «Я помогу тебе стать зверем».


Десятое октября


Мама больше не провожает меня к доктору. Круто! Она, кажется, начала мне доверять.

Мы с доктором Лектером работаем над моими «превращениями». Сначала я нервничал: раньше это случалось неожиданно, и тогда я просто сидел тихо в своей комнате, поджав хвост. А тут мне разрешили ходить по кабинету куда угодно, обнюхивать что угодно и даже лежать у камина.

Предки меня убили бы за такие слова, но я говорю честно: тут я правда расслабляюсь и чувствую себя как дома.
Сначала мы говорим обо мне, о том, чего я хочу добиться, каким я хочу стать. О моих фантазиях. О том, как это — быть зверем. А потом я превращаюсь и просто делаю, что хочу, а доктор Лектер обычно сидит в кресле у камина и читает что-нибудь с планшета. И следит за мной — я это чувствую — просто делает вид, что не смотрит на меня.
Мы в всегда одни, но я знаю: сюда заходит много людей, других пациентов и просто всяких, поэтому мне надо как-то охранять свою территорию, свою кушетку, свой камин.

Я подкараулил после сеанса какого-то парня в форме частной школы, он как раз выходил через дверь для посетителей, но он оказался сильнее меня. Я просто подошёл к нему и толкнул в грудь. Я даже не знал, что ему сказать, чтобы он понял, зачем я это делаю. Наверное, он подумал, что я наркоман или чокнутый, но он не стал кричать или звать полицию, просто сказал: «Пошёл отсюда!» и толкнул меня в ответ так, что я налетел на стену и ударился головой. Ничего серьёзного, но потом я больше не мог приходить к доктору Лектеру, потому что тот парень меня прогнал, и теперь это была его территория.

Мать думала, что я хожу на приём, но я просто гулял по городу, ел мороженое и рылся в мусоре, если превращался прямо на улице. Когда она всё узнала, крику было!

Тогда доктор Лектер сам ко мне пришёл и мы сидели внизу, в гостиной, и он сказал, что тот, другой, закончил лечение и больше не придёт. Что я могу вернуться.

И тогда я кое-что понял про альфа-самцов.

Он сказал, что кушетка только моя, и он никому не разрешает туда ложиться, и это была правда, потому что на ней не было никаких чужих запахов. Зато я стал замечать Его запах — лосьон после бритья, и пенка для волос, и одеколон...
Не потому что у меня такой уж хороший нюх, просто теперь я стараюсь держаться ближе. Однажды, когда я превратился, мне надоело лежать на кушетке и я спустился и потёрся щекой о его руку, потом о его колено, чтоб он меня погладил. Был дождливый унылый вечер, мне было грустно, но хотелось забыть о грусти. Для этого надо, чтобы кто-то погладил...

И он правда погладил.

Я сидел, положив голову ему на колени, он гладил меня, я немного плакал... и вокруг были все эти запахи. Я старался дышать глубже, запоминать, как пахнет альфа-самец, и, может, купить такой же одеколон. Потом. Потому что бреюсь я редко, и лосьон мне не нужен.

Но почему я плакал? Я до сих пор не понимаю.

Пятое ноября

Я записался в спортзал. Качаю пресс, бегаю и поднимаю тяжести. Каждый день подхожу к зеркалу, но не вижу смилодона. Там всё то же существо — блёклое, невзрачное и тощее. Кажется, оно даже двигается, сжавшись в комок, настороженно.

Настороженно — это после того как футболисты отобрали у меня телефон и заперли меня на крыше. Просто я почувствовал, что превращаюсь прямо на уроке и побежал в туалет. И просидел там до перемены, но всё не мог превратиться обратно. И мне было страшно от этого,... а они просто выволокли меня из кабинки, потом на крышу, заставляли приносить палку и ржали надо мной. Когда я попытался укусить одного, он ударил меня в живот, и я просто забил на всё это. Делал, что мне сказано и не сопротивлялся.

Когда сторож делал обход ночью, я спрятался за вентиляцией и просидел до утра, потому что было стыдно. Я представил, как меня находят, как тащат в полицию, думают, что я что-то украл. И я ведь обязательно превращусь прямо на глазах у полицейских и не смогу ничего объяснить. Поэтому, я сидел тихо и ждал, но потом заснул, конечно, и утром меня нашли.

Мама то плакала, то кричала на меня, отец замахнулся даже, а я снова превратился и попытался убежать...
Я тогда впервые испугался, что меня могут усыпить. Я наполовину зверь, наполовину человек. Кто докажет, что человеческая половина важнее? От меня слишком много проблем. Нет, не так. От меня одни проблемы.
Однажды дедушка пошутил: «Не бросайся на девчонок, а то отвезём к ветеринару и кастрируем». Но я не уверен, что это была шутка.

В дикой природе хилые и слабые животные не выживают, обстоятельства просто не дают им оставить потомство. Я хилый и слабый, и, может быть, по законам природы меня правда надо кастрировать или усыпить, но одна мысль внушает мне такой ужас, что я начинаю скулить.

Когда я рассказывал об этом доктору Лектеру, я тоже скулил. Я скулю иногда, даже когда не превращаюсь.
Доктор сказал, что меня не имеют права усыпить или кастрировать. Он сказал странную вещь, о том, что зверь внутри меня неуязвим. Что человеческое тело — это отличная маскировка, вроде второй кожи, вроде костюма, который натягиваешь поверх настоящей сущности.

Он сказал, что глядя в мои чистые голубые глаза (это его слова, не мои, я раньше не думал, какие у меня глаза), никто не заподозрит во мне хищника, и это удобно. Я не спросил, для чего удобно, но у меня в животе всё прямо похолодело.

А потом он дал карандаш и бумагу и попросил меня нарисовать то, что я вижу в зеркале. Я нарисовал, как мог, а он в этом время рисовал тоже и поглядывал на меня, как делают, когда рисуют портрет.

Он посмотрел на рисунок, на ту тощую, облезлую собаку, которую я загнал на самый край листа и сказал: «Значит, так ты себя видишь?»

А потом он показал мне свой рисунок: «А так вижу тебя я».

Это был настоящий рисунок, со штриховкой, с тенями и со всем прочим. Я смотрел, смотрел, и глаз не мог отвести. Там был не то смилодон, не то пещерный медведь: что-то сильное, первобытное и свободное, с огромными клыками, с блестящей густой шерстью, с мощными лапами.

Доктор сказал: «Это тот зверь, который скрывается в тебе. Он особенно хорошо виден, когда ты потягиваешься». И улыбнулся.

Он разрешил оставить рисунок себе, и я повесил его над кроватью, рядом с постерами динозавров, но ближе к изголовью, так, чтоб я мог видеть его, когда просыпаюсь.

Я каждый раз думаю, что это всё странно. Странно, что он видит меня таким красивым. Но, кажется, я тоже стал видеть его красивым. Я жалею, что он совсем человек, а не животное. Мы могли бы...

И тут я понял, что не очень представляю, что делают животные вместе. Учат друг друга охотиться? Собаки, например, иногда играют. Кусают друг друга небольно, хватают за лапы и за горло.

А что если я его укушу? Не больно.

Двадцать третье декабря


Завтра канун Рождества, и все дома делают вид, что офигенно рады. А я целый день сижу дома, слушаю музыку в наушниках, положил перед собой телефон и постоянно смотрю на часы, потому что вечером, в пять тридцать, мне надо идти на ужин к доктору Лектеру.

Мы уже ели вместе. Мама как-то хотела забрать меня с сеанса на машине, но был ливень, она задержалась, и поэтому доктор оставил меня ужинать. Я тогда как раз превратился, поэтому больше вертелся по кухне и мешал, а он...
Он кормил меня кусочками сырого мяса из рук, а я вылизывал его ладонь.

Когда я человек, мне стыдно об этом думать, но почему-то приятно. Это было как игра. Со мной давно никто так не играл, и я решил, что если на этом ужине я не превращусь и придётся есть как человеку... я сделаю вид, что превратился. Чтобы есть с его руки и облизывать ладонь.

Жареное мясо мне тоже понравилось, но я не понял, что это было. Похоже одновременно на свинину и на кролика, жирное, но немного пресное.

А ещё доктор Лектер поил меня вином. Это что-то вроде ещё одной нашей тайны. У меня много тайн, некоторые я даже ему не рассказываю. Например, про спортзал. Что я хочу стать сильным и нравиться ему. И, может, даже стать новым альфа-самцом, чтобы он мне подчинялся. И кормил меня из рук постоянно.

А ещё он не знает... но я не буду об этом писать. Стыдно.


Четвёртое марта

Нет, всё ещё не могу про это написать.

Лучше напишу про то, что мы с доктором ходили в зоопарк смотреть, как кормят тигров. Мы в последнее время часто гуляем, потому что я устаю долго сидеть в кабинете и начинаю грызть мебель. Конечно, на улице я веду себя как человек. Это даже весело, когда идёшь и знаешь, что никто не догадывается, кто ты и что. Наверное, они думают, что мы с доктором отец и сын или что-то вроде того, а не хозяин и зверь.

Он стал моим хозяином после того, как я на него кинулся однажды. Я рассердился, потому что какая-то женщина забыла на моей кушетке косметичку и везде оставила запах духов, хотя доктор говорил, что это моё место, и он никого туда не пустит. Я сначала кричал и говорил какие-то гадости, уже не помню какие, а потом превратился. Просто вот в одну секунду. Со мной раньше никогда такого не было! Я весь подобрался, оскалился и прыгнул, чтобы горло ему перегрызть, но он оказался очень сильный, выкрутил мне руки, прижал к себе и так нажал какую-то точку у меня на шее, что я сразу вырубился.

В общем, пока я был в отключке, он надел на меня ошейник с поводком и привязал к каминной решётке (хорошо ещё, что камин не горел). А ещё когда я очнулся, то почувствовал, что челюсти свело, потому что во рту было что-то странное, твёрдое. Я только потом понял, что это — такой кляп с шариком. Наверное, вместо намордника.

Я тогда очень офигел. Очень. И мне стало очень стыдно. Особенно потому что я поцарапал доктору руку — стесал кожу жёсткими пуговицами на манжетах — и ему пришлось забинтовать ладонь. Но он на меня не сердился, вообще. Он сказал, что связал меня ради моей безопасности, потому что не хочет со мной драться. И что он никому не скажет, потому что нападение на человека, особенно на врача, это серьёзное преступление, а ничего страшного не случилось, и вообще он сам виноват, потому что опасных зверей надо воспитывать и дисциплинировать. Мы условились, что теперь он будет моим хозяином, и я должен его слушаться.

Странно, но он не сердился, а наоборот улыбался и говорил, что я прекрасен в своей искренности. Не совсем уверен только, что понял, о чём он.

А потом он вынул кляп и дал мне воды. И мы разговаривали о том, не хочу ли я убить тех подонков из школы, и моего деда, и родителей.

И я сказал, что очень хочу. Нет... родителей — нет, наверное, но остальных...

А доктор снова улыбнулся и сказал, что это правильное желание для зверя.

С тех пор мне все говорят, что я стал лучше себя вести. Что я стал сдержанный и уверенный и больше не озираюсь странно. Теперь я реже превращаюсь просто так, а в школе вообще могу хорошо себя контролировать. Но моё тело всё равно слабое, и даже если я буду много тренироваться, челюсти я не разовью.

Я начал с того, что мы с доктором ходили в зоопарк, и я смотрел на тигров и леопардов. У них не такие челюсти как у смилодонов или пещерных медведей, но, конечно, более развитые, чем у человека. И ударом лапы они могут запросто тебя сшибить.

Потом я купил себе модельку тигра. Такую, на шарнирах, её ещё надо собирать из деревянных деталей. Но челюсть у него плохо щёлкала, она просто открывалась. Тогда дома я заменил деревянный штырёк на железный и приспособил тонкую резинку. Когда челюсть открываешь — резинка натягивается, а когда отпускаешь — тут же сжимается. Я проверил на своём пальце, было больно, даже синяк остался.

Я стал лучше себя вести, и мы с отцом и мамой, кажется, тоже больше подружились. Я стал помогать ему в гараже, он сказал, что прежде, чем сдать на права и купить свою машину, мне надо научиться копаться в деталях, чтобы уважать то, на чём езжу. А потом мы чинили газонокосилку.

Мне нравится механика. Надо купить железные детали и сделать тигра, который кусается по-настоящему, до крови.


Двадцать пятое марта



Настоящая весна всё ближе, и меня всего разрывает изнутри. Мне снится, что я охочусь в лесу: догоняю зайца и перегрызаю ему горло, а потом вырываю тёплые кишки и печёнки, сунув морду в дымящийся тёплым паром живот.
Днём приходится ходить в школу, и сидеть на уроках, и вести себя как человек, но это очень сложно, потому что хочется крутиться на месте, танцевать и ловить собственный хвост.

По ночам я иногда убегаю на пустырь за старой заправкой и валяюсь в талом снегу, танцую прямо босиком, будто на горячих углях, и вою на полную луну, такую большую, белую, похожую на человеческий череп. Не могу понять, люблю я её или ненавижу, поэтому, вою просто от чувств, которые во мне не помещаются.

Мне кажется, шерсть начала лосниться, клыки стали острее, и весь я немного подрос. Однажды, по дороге на приём, я превратился и копался в мусоре, поэтому пришёл весь в пятнах, с запахом. Хозяин запретил мне так делать и приходить в таком виде в кабинет, а потом отвёл меня в душ и бросил мою одежду стирать. Я отмокал в горячей воде и пытался что-нибудь угадать в разводах на голубом мраморе, а хозяин закатал рукава и мыл меня как собаку, и это было приятно. У меня недостаточно гибкое тело, чтобы вылизывать себя, так что его помощь была очень кстати. Если б я был полностью человеком, я бы стеснялся, потому что он мне нравится, но я животное, поэтому можно.

Так вот, он сказал, что у меня стала лучше кожа и волосы. Что я хорошею и становлюсь сильнее.

И это правда так, я чувствую, но есть одна вещь, которая меня беспокоит, и я боюсь ему сказать.

У меня бывает гон и течка.

Не помню, когда это началось — лет в двенадцать или в тринадцать; мне снилось что-нибудь, а потом я просыпался на липкой простыне. Я об этом никогда ни с кем не говорил. Я слышал, кажется, у людей тоже такое бывает, но... да нет, течка это не самое страшное.

В такие дни я так хочу, чтобы меня покрыл самец, что хоть на стену лезь. В школе, если мимо проходит привлекательный парень, я специально наклоняюсь и опираюсь на стол — делаю вид, что что-то ищу в учебнике или в сумке, но перед глазами всё плывёт, хочется, чтобы он заметил и понял. Кажется, я даже пританцовываю от нетерпения. Но никто не понимает.

В душе после физкультуры ещё хуже, поэтому я стараюсь мыться очень быстро и не смотреть по сторонам, а это очень сложно.

Через несколько дней меня отпускает, но эти дни... их сложно вытерпеть. Толстые маркеры, бутылочки из-под шампуня, свечка — всё это помогает. Мне больно, но от этой боли не так стыдно, будто я сразу же себя и наказываю. Одновременно. И... я же делаю это не потому что мне хочется, а потому что мне срочно нужно спариваться, иначе я с ума сойду. У меня стоит от запахов, от голосов — от всего подряд, но ни один самец внимания на меня не обращает.
Я много об этом думал и надумал кое-что.

Наверное, я гермафродит.

Животное, в которое я превращаюсь, такое маленькое и невзрачное не потому что я такой в жизни, а потому что оно — самка. Они всегда мельче самцов, блёклые, не такие красивые. Но у людей всё наоборот: самцы могут выглядеть как угодно, а самка должна быть яркой, поэтому меня не замечают.

Может, если бы мир был другим, таким, где живут звери, меня все хотели бы, дрались за меня, и победитель завалил бы меня после школы прямо в пустом классе, лицом в парту... но ничего такого не происходит. Только один раз меня кто-то полапал в метро в час пик и, как назло, когда у меня не было гона, так что мне не очень понравилось. И... честно говоря, я вообще не уверен, что меня лапали, может, мне показалось.

А этот гон был особенно тяжёлый, потому что я нашёл альфа-самца, которому остальные в подмётки не годятся, но не знал, что мне делать. У животных всё так умно устроено, что не надо ничего объяснять, и весь обряд ухаживания описан и, как это... регламентирован. А ещё у людей, если кто-то тебе нравится, то можно начать первому или попробовать его поцеловать или ещё что-нибудь.

Но самки первые никогда не пристают к самцам, потому что самцы сами знают, что делать.

Поэтому я решил перестать ходить к доктору, пока гон не закончится. На последнем сеансе было совсем плохо. Мы говорили о еде, о том, как приятно её добывать самому, но я почти не слушал, меня всего трясло, и я не знал, что делать. Я свернулся клубком на кушетке, чтобы стояк не было видно, и пытался не закричать. Мне казалось, что вот-вот течка снова начнётся и сдерживался, как мог, а дома даже не стал искать что-нибудь вроде маркера, и прямо так, пальцами...

Гон обычно проходит. Это не очень страшно.

Но я почему-то боюсь, что гон пройдёт, а это желание никуда не исчезнет. И что тогда?


Пятое апреля

Я не знаю, как это произошло, но я... В общем, всё было не так, как я думал это будет.

В этом году тёплая весна, и хозяин отвёз меня в лес, где никого нет, и где я могу нормально гулять. Лес очень шумный, там что-то постоянно скрипит и шуршит, птицы всё время поют на разные голоса. Хозяин оставил машину на тропе у обочины и остался ждать на заднем сидении, а я превратился и пошёл привыкать к лесу. Одежда мешала, поэтому я её снял, и оказалось, что тело у меня очень нежное, городское, постоянно зябнет, и комары его кусают. Я оставил трусы, носки и кроссовки. В кроссовках у меня пружинистый шаг, похожий на звериный.

Кстати, теперь я в зверином обличии умею ходить на двух лапах, потому что я маскируюсь под человека. Я шёл и обнюхивал деревья, искал метки, а потом там была БЕЛКА. Настоящая, живая. Она спрыгнула с сосны, я за ней погнался и даже залез на дерево за ней, но она удрала, а потом там была сорока, и я бегал за сорокой... Я совсем запыхался, в жизни столько не бегал, даже на беговой дорожке в зале, но это было так весело! Будто я только для этого и родился. Я был только я, хотя меня всё ещё разрывало на части от того, что я и зверь, и человек. Когда бежишь, есть такой момент, когда ноги почти не касаются земли, и вот для меня он наступил: я упустил сороку и с разбегу влетел в машину, даже планшет у хозяина выбил. Хозяин мне улыбнулся, а потом... я не знаю, как это получилось, в общем, я сначала хотел его вылизать от радости, но он держал меня на расстоянии, потом я потихоньку превратился обратно в человека и всё-таки лизнул его в щёку, а он взъерошил мне волосы, а потом... в общем, потом мы целовались.

Это был мой первый поцелуй. И просто поцелуй, и взрослый, с языком и вообще. Я раньше думал: зачем язык? Он же просто... язык, что в нём хорошего? А теперь сообразил как это здорово и почувствовал, как мурашки бегают по телу, но не холодные, а тёплые. Хозяин мне показал, как правильно целоваться с языком — объяснил, но без слов. А потом он положил руку на мою грудь, прямо на сосок, потом на стояк (не помню, когда у меня член успел встать, наверное, он случился от поцелуев, я не помню, я боялся, что течка снова начнётся) и гладил его, и мы всё целовались, а я не знал, куда руки деть...

А потом, всё случилось.

Было неудобно, я чуть головой не стукнулся о крышу, и немного больно тоже было, но — чуть-чуть. Наверное, это из-за свечек и маркеров.

Если б родаки узнали, такой скандал подняли бы! И кричали бы: «Ты о чём думал?!» А я не знаю, о чём я думал. Наверное, о том, что так не правильно, что меня надо ставить на четвереньки... Да ни о чём я не думал, на самом-то деле! Это ощущение, когда чувствуешь внутри не что-то твёрдое и холодное, а что-то... настоящее, горячее. И всё совсем по-другому. От этого чувства я выл и стонал, кажется, на весь лес.

А потом, на другом сеансе, у нас всё-таки было на кушетке. Там уже всё правильно, как я сначала хотел.
В спальню и на кровать хозяин меня не пускает, а жаль, потому что мне хочется лежать рядом с ним, положить голову ему на плечо, гладить его по груди... У него на груди волосы с проседью, как шерсть у старого волка. Это красиво.
Но мне ничего такого нельзя. Мы это всё делаем, потому что когда у меня гон, я слишком отвлекаюсь, нервничаю, не слушаю, и со мной невозможно разговаривать. Вот и всё.

На самом деле на сеансах мы не только разговариваем и, ну... это. Хозяин показал мне пару приёмов, чтобы защищаться, и куда надо бить, чтобы вырубить человека. Ещё он научил меня бесшумно ходить и контролировать дыхание. И сказал хорошо учить анатомию в школе, потому что у меня нет инстинктов как у настоящего зверя, и я плохо знаю возможности и особенности человеческого тела. Я бы не смог правильно загрызть человека, даже если б попытался.

Хозяин говорит, что я — зверь, выросший в неволе. И меня надо учить всему, как маленького.

Иногда по ночам я думаю вдруг: «Господи, что я делаю?!» и мне становится страшно, будто я несусь куда-то на горящем поезде и не могу ни спрыгнуть, ни свернуть. Но потом я вспоминаю, как надо правильно дышать, чтобы успокоиться. Я вспоминаю как хозяин смотрит на меня, как он разговаривает со мной: по-доброму, будто я делаю что-то хорошее и правильное.

Родители, они хвалят меня, когда я делаю что-то, что они считают правильным. Что-то хорошее для них. Когда я похож на того, кем они меня хотят видеть, тогда они любят меня. А хозяин хвалит и любит, когда я делаю что-нибудь хорошее для себя. Правильно — так, как хорошо мне.

Это как с первым разом: даже если что-то сначала больно и страшновато, потом становится только лучше, гораздо лучше, так хорошо, что представить сложно, и странно, как раньше жил без этого. Раньше я думал, что прятать зверя — это тяжело и невыносимо, но теперь это даже приятно. Иногда, люди разговаривают со мной, даже не зная, что сейчас я — просто хищник, имитирующий человеческую речь и жесты. Это так здорово, что я почти смеюсь!
Под такие приятные мысли — о том, какой я хороший, и как хозяин меня хвалит — я засыпаю, и мне снится, как я охочусь в лесу. Сны эти пёстро-чёрные, там, в них, я бегу, бегу, бегу, настигаю, хватаю, и мне становится так радостно, что я вою и кричу, громко-громко. Иногда, даже наяву, так, что бужу весь дом.

Это всё весна. Весна — для любви и охоты.


Тридцатое апреля

Мне страшно.
Хозяин уехал на какую-то конференцию, а мне не у кого спросить, некому рассказать. Все или посмеются, или подумают, что я сумасшедший. Но я не сумасшедший. И в дневник я могу написать, потому что никто не будет смеяться.

Я боюсь...
Нет, даже написать трудно.
Я... боюсь, что у меня будут щенки.
Фух. Ну вот, так легче.

Это началось дней пять назад. Сначала меня всё утро рвало. И я знаю, что это не от еды, потому что я почти не ел. Потом грудь начала чесаться. Я заперся у себя и пощупал живот, но ничего не понял, хотя живот болел. И тут мне показалось, что я что—то чувствую... какой—то толчок или движение, не знаю, что.

Прошло не очень много времени после нашего последнего раза, но щенки должны были появиться рано или поздно, раз хозяин меня покрыл.

На второй день меня снова рвало. Я дико испугался, потому что понял, что это правда. Моё тело совсем не приспособлено для этого, оно дурацкое, оно человеческое. А у самки... у самки, которая во мне, нет тела. Я весь выходной лежал под одеялом, то гладил живот, то обнимал... и плакал, потому что не знал, что делать.
Если забеременеет девчонка, ей сразу дадут кучу советов и будут помогать. Но ни в одной брошюре не сказано, что делать, если забеременеет парень. Но у меня шло почти так же, как у девчонок: хотелось странной еды, бросало в жар и в холодный пот, и за последнюю неделю живот будто увеличился. Меня добила мать, когда сказала за завтраком, что я уже не такой тощий.

Что я немного поплотнел.

Она же не знает, чем мы с хозяином занимались, и что это закончилось тем, чем в социальной рекламе кончается.
Этих щенков я представлял настоящими щенками. Если у меня случился сбой гормонов, то и молоко в груди появится, и я смогу их кормить. Но что если мать их утопит в ведре? Она так делала с котятами, я видел. И... и как я скажу хозяину?

Это в дикой природе самка не отчитывается самцу, но я же школьник, как я буду один растить щенков?


Первое мая


По ночам я глажу живот и представляю, какие они маленькие и смешные, эти щенки, какие у них носики, глазки и шёрстка. Если б мы с хозяином могли их растить вместе! Но это совсем невозможно. Я боюсь и того, что придётся бросить учёбу и растить их, и того, что у меня их отнимут, раздадут чужим людям. От такого я злюсь и рычу, и шерсть встаёт дыбом.

Я ходил в ветеринарную лечебницу. Долго нарезал круги, не решался зайти, а потом вошёл и сказал: «Кажется, у моей собаки будут щенки. Как узнать точно?» Но я сказал слишком быстро, и они меня сразу не поняли, пришлось говорить второй раз, медленнее. И они сказали: «Приводите собаку», а я был в таком ужасе, что сбежал.

А что если уйти в лес? Я буду жить со щенками там, и нам будет хорошо. Я никому не скажу, от кого они, буду растить один, чтобы у хозяина не было неприятностей. Я весь вечер вчера об этом думал, но потом вспомнил, что не умею охотиться и не выживу один. Тогда я решил потренироваться. Родители уехали к родственникам, но даже если бы были дома, я соврал бы, что иду к друзьям (которых у меня нет, но родители об этом не знают).

Я пошёл в парк, в самый глухой угол, и встал за деревом, в кустах. Я долго стоял, но потом мимо меня прошла девушка, афроамериканка в таком коротком-коротком платье ярко-розового цвета. Она шла одна, и было уже темно, поэтому у меня был шанс, но, наверное, я забыл как правильно дышать и начал сопеть, потому что она обернулась, засмеялась и сказала: «Будешь пялиться — штаны обольёшь» и ушла. Наверное, она подумала, что я встал за дерево помочиться, потому что я даже на маньяка не похож.

Мне было так стыдно, что я убежал, всю дорогу до дома плакал от того, какой я бесполезный. Настолько бесполезный, что не смогу даже прокормить своих щенков, и они умрут от голода.

Я дошёл до самого дома, но потом повернулся и побежал к метро. И добрался до дома хозяина. Я пролез через ограду в сад, там стеклянные двери, и можно пройти в столовую. У меня была проволочка, и я почти взломал замок, но забыл, что в таком богатом доме должна быть сигнализация... В общем, мне повезло, что хозяин приехал утром и полицейские позвонили сначала ему, а не родителям, потому что я притворился что не помню их номеров.

Я до утра просидел в камере в углу и шипел на всех, кто там был, и кто пытался ко мне подойти. Но никто не пытался кроме какого-то сумасшедшего старика в наколках, который всю ночь мне рассказывал, что у него дочка в Остине, и какой-то влюблённый миллионер хочет увезти её в Испанию и продать на органы.

Хозяин не ругался, просто уладил всё с полицией, забрал меня домой и накормил. Когда я увидел его, я снова разревелся: от облегчения и от страха одновременно. Он был усталый, только с самолёта, но я подумал, что никого красивее в жизни не видел, и что здорово, если щенки будут на него похожи. Беременным нормально много плакать, поэтому я себя за это даже не осуждаю.

Это был первый раз, когда он пустил меня в постель. И это был кайф, особенно после ночи на полу, в участке. Поэтому я очень быстро заснул, а когда проснулся... просто выложил ему всё. Я даже не подумал, расстроится он или обрадуется, не подумал, что он, может, выгонит меня. Он слушал очень внимательно, хотя мы были в постели, а не в кабинете, и он вообще не обязан был меня слушать. Но он слушал. Потом пощупал мой живот и серьёзно сказал, что, во-первых, у меня не может быть щенков, во-вторых, у нас был безопасный секс, а в третьих, мне надо провериться у врача, потому что это может быть аппендицит.

Щенков у меня быть не может.

Наверное, мне надо было обрадоваться, но я за эту неделю так привык к ним, что теперь они всё равно что умерли. Мне стало серо, пусто и тоскливо. Я снова остался один. Один такой на земле, будто какое-нибудь доисторическое чудовище, которое чудом дожило до наших дней.

Хозяин отвёз меня в больницу, и там сказали, что это правда аппендицит.


Шестое августа

Хозяин сказал, что наша терапия заканчивается, и что дальнейшее уже зависит от меня.

Это значит, что мы больше не будем видеться. Может быть, никогда. Никаких звонков и никаких электронных писем — ничего, но он может меня навестить, когда сам захочет.

Мне грустно, но я знаю, что так правильно. У меня внутри спокойно и легко. Теперь я всё могу. Я знаю, на кого пойду учиться и кем стану работать. Я знаю, каким человеком я буду, но это просто маска. Этот человек будет работать и учиться, а настоящий «я» станет полноценным зверем. Постепенно, не сразу. Хозяин говорил, что я замечательно быстро учусь, и у меня отличные рефлексы, гораздо лучше, чем у людей. Я сделаю их ещё, ещё эффективнее.

В наш последний день он снова отвёз меня в лес и дал нож, чтобы удобнее было охотиться. До этого он объяснял мне, какой я был глупый тогда, в парке, и что я всё сделал неправильно.

На этот раз я не облажался.

Это была бегунья в наушниках, такая стройная и лёгкая, как антилопа. Но она была всего лишь антилопа, а я — хищник.

Я знаю, как неслышно подкрасться. Знаю, как вонзать клыки. Как спрятать следы. И даже если запах опьяняет, если хочется выть и кататься в луже крови, я не делаю этого. Я знаю, как осторожно унести тело.

Это был грустный день, день прощания, но ужин был замечательный.

Я сидел у ног хозяина, а он кормил меня мясом слабой прожарки.

Ещё пил вино, пока голова не закружилась, и целовал руки, его руки, которые сотворили меня.

А потом я шёл домой, чтобы протрезветь, и шаг у меня был мягкий, пружинистый, а все окрестные собаки лаяли от ужаса, когда я проходил мимо.

Внутри у меня чёрное пламя.

Я — тот самый тигр, светло горящий.

Пускай это пока лишь маленький огонь, но я превращу его в пожар, в настоящее сияние.

Я стану быстрым, как комета, как вспышка. Я стану совершенным хищником.

Свободным. Счастливым. И тогда, может быть, снова увижусь с хозяином, и он по-настоящему полюбит меня.

Никто меня не остановит.

Никогда.