Будь океаном

Автор:  Ampaseh

Номинация: Лучший авторский RPS по зарубежному фандому

Фандом: RPS (футбол)

Бета:  Dana W, таченька

Число слов: 27595

Пейринг: Райан Бертранд / Эшли Коул

Рейтинг: NC-17

Жанр: Romance

Предупреждения: ER, AU, Dub-con, Future-fic, Hurt/Comfort, Threesome, Гет, Нецензурная лексика, ОЖП, ОМП

Год: 2014

Место по голосованию жюри: 1

Число просмотров: 1462

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: AU, недалёкое будущее. (После «Мне не нужен парашют» и «Веди мою машину», но читать приквелы не обязательно.) Контракт с «Челси» истекает, и Эшли решает закончить карьеру в другой стране. Им с Райаном предстоят отношения на расстоянии. Не всё идёт гладко.

Примечания: Таша, это тебе. В прошлом году я обещала подарок серьёзнее и длиннее драббла, и рада сдержать обещание. Ты всё равно заслуживаешь много большего, но я пока лучше не умею. Твой сеттинг, твоя страна, наши фишки, this is my love song to you. С Днём рождения, Амиго!

В тексте прямо или косвенно процитированы: книга Эрика Сигала; т/с «Близкие друзья», «Клиника», «Как я встретил вашу маму», «Теория большого взрыва»; песни Джастина Бибера, Ронни Ван Занта, Дэвида Кука, Люкке Ли, Бруно Марса, Мик Милла, Эдварда Хэймана; интервью Джастина Тимберлейка журналу «Heat», тексты sabbia_mobile, undel, Бабушки Фергюсон, Таченьки, Тё; соцсетевые странички Райана, Эшли, их родственников и друзей.

Написано на Фандомную Битву-2013 для команды Sports RPF.

Коллажи «Анджелино», «Ridentem dicere verum», «Пятьдесят два» и разделитель глав: Петро
Портрет Деборы и оформление фанмикса: Dana W
Рисунок «Белый, темно-синий, золотой»: Вано Махров

Спасибо Дане за вычитку, Ване за 50% саундтрека, Фанечке за неоценимую помощь с французским и тулонскую метафору и, прежде всего, Таченьке за стихи, советы, чирлидинг и левое ухо.

image

Океан начинается с капли.

Капли превращаются в лужу, лужа — в озерцо, и тогда Райан спрашивает:
— Мы ведь не будем одной из тех странных пар, которые прикидываются, что ничего не происходит? Слова некоторые запрещать, «трансфер», например, или даже «окно»…
— С кем у тебя так было?
— С Мишель.
— Мишель — это которая дочка твоего первого агента или которая описалась на выпускном?
— Вообще больше не буду тебе ничего рассказывать, — дуется Райан.
Эшли улыбается от уха до уха. Утро выходного дня, когда привыкший к режиму организм уже не желает спать, однако и вставать ещё рано, так что можно потянуть время. Но всё верно, им пора поговорить.
— Я скоро уезжаю, Рай.
— Когда?
— Скоро.
— Когда? — повторяет Райан без страха, без раздражения. Он готов.
— Возможно, уже зимой, — сдаётся Эшли. — Вряд ли, но возможно. Ты узнаешь первым.
— И скольким ты уже такое сказал?
Эшли смеётся, наклоняется и дует ему в нос, заставляя жмуриться за излишнюю прозорливость.
— Матери. Зато тебе не соврал, тебе скажу.
— А куда? — Райан заметно горд собой, и разговор становится ещё беззаботнее.
— А куда бы ты хотел?
— Во Францию, — не задумываясь отвечает он. — На «Евростаре» всего два часа, и будем вместе учить язык, я давно собирался.
— Je parler français, — возражает Эшли.
— По фэйстайму будем говорить только на французском! — вдохновенно продолжает Райан, не отвлекаясь на детали. — Те кьеро.
— Это испанский, ты, тупорез, — прыскает Эшли и айкает, когда Райан молча впивается ему в руку. Он в последнее время всё реже пытается искать аргументы в заведомо проигранных спорах и словесную дуэль сводит к физической, может слегка придушить, ткнуть под рёбра или жёстко поскрести голову костяшками пальцев, даже на людях — Эшли спохватывается не сразу, а потом момент уже упущен. Если начистоту, ему нравится, как Райан кусается — нежданно, молниеносно, с выверенной силой, не оставляя следов, и между удивлением и короткой вспышкой боли всегда есть ещё что-то сродни возбуждению. Но Эшли никогда не говорит об этом вслух, иначе Рай обглодает его до костей.
— Я в курсе, — снисходительно сообщает Райан, разжав зубы. — Просто по-французски я не знаю пока как, а по-испански знаю. Те кьеро всё равно.

Je parler français франц. — Я говорить французский.
Те кьеро искаж., от исп. «te quiero» — Я тебя люблю.


image

— Значит, всё-таки США, — подытоживает Рай из-за газеты, как только Эшли прощается с агентом и завершает звонок.
— Да… — говорит он задумчиво, словно пробует на зуб перспективу, ставшую реальностью. — Удобно с тобой, всё услышал, всё понял, объяснять ничего не надо.
— Да я вообще золото, — скромно соглашается Райан. — И стою недорого. Цени.
Эшли оскандаленно хмыкает, осуждая размеры чужого эго, — двум таким на одной кухне тесно, — но, по правде говоря, он удивлён. Штаты не Франция, это другой континент, видеться каждую неделю не выйдет, и Рай понимает это, наверняка ведь всё заранее взвесил, однако реагирует так спокойно.
— Как-то ты не огорчён, золото, — замечает он. — Мечтал сплавить меня подальше? Сознавайся.
— Возможно, я много об этом думал и успел настроиться, — подсказывает Райан. — И, возможно, это выгодная сделка, взаимозачёт, чтоб ты себя вёл так же, если меня в Китай позовут. Или в Эмираты, или в Россию. Хотя нет, в Россию не поеду, там холодно.
— И что ты хочешь от меня, чтобы я тебя отговорил?
— Чтобы ты поехал со мной.
— Я ни за что не поеду в Китай.
— Поедешь, — невозмутимо говорит Райан. — Потому что я отпускаю тебя в Штаты.
— Не то чтобы я спрашиваю твоего разрешения, — уведомляет Эшли, решив, что самое время показать характер, но Райан даже не отвечает ему: «Конечно, спрашиваешь», — оба понимают истинное положение дел.

Эшли доедает свой завтрак молча, под аккомпанемент шелестящих страниц, ковыряется в зубах зубочисткой, после метит ею в фото вице-премьера под заголовком, но промахивается.
— Райан, — зовёт он.
— Что?
— Спасибо.
— Пожалуйста, — бубнит тот, словно ничуть не польщён. — В конце концов, это всего год.

Моменты вроде такого чаще встретишь на экране, чем в жизни — время распадается на миллионы частиц, становясь почти осязаемым.
— Два, — говорит Эшли.
Райан убирает газету и смотрит на него долго-долго.
Это, думает Эшли, как один из тех подкатов, когда уже видишь, что идёшь не в мяч, но не успеваешь убрать ногу. Ему даже начинает казаться, что он слышит звон, с которым тянутся секунды, в буквальном смысле натягиваются и вибрируют.
— Это всего два года, — с нежданной лёгкостью произносит Райан и возвращается к чтению.

image

Перед самым отъездом, когда весь особняк перевёрнут вверх дном и похож на кэмденскую барахолку, Эшли понимает две вещи. Первая — всё это происходит на самом деле. И вторая — в сборах он полный ноль. Неудивительно, если за всю жизнь меняешь от силы район города, сложно рассчитать, что взять с собой в другую страну на первое время, что отправить позднее контейнером, что оставить здесь, а от чего вообще давно пора избавиться, вот как раз и повод. Пришедший помочь Райан, разумеется, больше мешает, хотя его система маркировки коробок цветом на удивление хороша, но в остальном он затягивает процесс лишними расспросами и просто отвлекает своим присутствием. А ещё теперь в списке «Самое необходимое», в самом верху, над зубной щёткой, приписано: «РАЙАН!!» — с двумя восклицательными знаками и неясным коэффициентом самоиронии.

В конце концов, Эшли затаскивает его в постель, как в спасательную шлюпку посреди моря вещей. Райан набрасывает простыню им на головы, отрезая обоих от требовательного назойливого мира. В этом белом коконе спокойно и уютно.
— Знаешь, как всё будет? — спрашивает Эшли, глядя глаза в глаза, хотя внутри него тут же вспыхивают сигнальные огни и воет сирена: молчи, молчи, молчи. — Сначала мы будем созваниваться часто, каждый день, несколько раз в день. Потом реже. Потом ты не сможешь, потом я не смогу, а потом мы будем планировать встретиться, но у кого-то сорвётся. Однажды ты просто устанешь мотаться туда-сюда, и что меня вечно нет рядом. Меня нет, а кто-то другой есть.
— А у тебя так с кем было?
— Ни с кем, — сознаётся Эшли.
— Ни с кем не было, и со мной не будет, — делает закономерный вывод Райан.
— С чего ты взял?
Он поводит плечами, слегка раздражённый такой недогадливостью.
— Ну, знаешь, если бы мне сказали ещё тогда — ладно, парень, никаких аренд больше, но будет трудно, придётся ждать своей очереди, ты ещё пожалеешь… Что, думаешь, я бы отказался?
— Да ты вместо «будет трудно» слышишь «кушать подано», — усмехается Эшли.
— Ты же не хочешь, чтоб у нас так было, — втолковывает Райан. — И я не хочу. Потому и не будет.

image

«Мы что-то забыли», — это такая привычная мысль, сопровождающая его в каждой поездке, из нового в ней только «мы», так что Эшли не зацикливается, и лишь в Лос-Анджелесе, даже не в аэропорту, а уже на подъезде к дому, вспоминает. Дом, вот о чём никто не побеспокоился. Он дремлет, убаюканный океаном, нежилой, заброшенный с прошлого лета, и никого не ждёт.

image


Мэтти купил его и почти полностью перестроил во время своей эмигрантской фазы, когда рассчитывал поработать в Голливуде тренером, но потом встретил Лизу и пустил корни, а дом — что с ним станется, стоит и стоит, пусть и не доведённый до ума. Мэтти шутит, что полностью, на все сто, ему удаются только дети. Вообще говоря, он не шутит.

Если не видеть чертежей, не знать деталей проекта, легко можно счесть, что здесь всё так, как и должно быть. Эшли так и считает. Мэтти планирует — ха! — поставить в нишах кованые заграждения в стиле ар-деко, чётче провести границу между зонами, добавить люстр в виде Солнечной системы или объёмной розы ветров, переделать гостевую под вторую детскую, и так далее, и так далее. Он любит всякую ненормальную мебель вроде кресла-пузыря или тахты на низких кривых ножках, и ему мало одной стеклянной стены, он хочет две, причём вторую наклонную. А Эшли всего достаточно. Ему нравится этот дом-аквариум с кремовыми стенами и мебелью цвета слоновой кости, нравится дремать в шезлонге на террасе, опоясывающей второй этаж, и, когда ещё переезд в Калифорнию маячит миражом на горизонте, он делится с братом, словно невзначай:
— Надо покупать квартиру. Наверное, в Брентвуде, что скажешь? Даже не знаю, говорят, лос-анджелесские риэлторы просто пираньи. Может, я поживу на побережье первое время, не против?
— Ах ты хитрюга, — ласково журит его Мэтти, раскусивший манёвр. — Да живи сколько сможешь.
Он так и говорит «сможешь», не «захочешь», как будто бы это испытание.

Может, не так уж он и ошибается, потому что первое испытание начинается прямо сейчас — воздух внутри застоявшийся, все покрыто пылью, балкон засижен чайками, и даже постельное белье отдаёт затхлостью. Они сдирают его в четыре руки, находят смену в шкафу, но и остальные комплекты немногим лучше. Эшли делает несколько звонков — брату, в агентство, Рамоне, которая убирала здесь прошлым летом, Райан распахивает окна, впуская океанский бриз, а после они принимают душ и засыпают в ворохе одеял, подушек, несвежих простыней, обещая друг другу, что через часок-другой выберутся на пляж. Но вечер сменяется ночью, и снова восходит солнце, и когда они наконец спускаются вниз, Райан впервые видит дом — по-настоящему, не как в прошлые разы, когда бывал тут проездом, и уж точно не как вчера. Рамона волшебница, берёт втридорога, но дело своё знает: первый этаж сияет, бассейн в патио набран чистой водой, по её поверхности бежит рябь от ветерка и пляшут солнечные зайчики. От запахов кофе и свежей сдобы урчит в животе.
— Скажи мне, что это не освежитель воздуха, — просит Райан.
— Я очень надеюсь, — отвечает Эшли.

С булочкой в одной руке и кружкой в другой, жуя на ходу, Райан обходит все комнаты, присаживается на стулья и диваны, пробует мыском ноги воду в бассейне, а Эшли следует за ним по пятам: впечатлённый Бертранд — шоу, которое грешно пропускать.
— Мэтт дурак какой-то, — неосторожно роняет Райан. — То есть, странный. Ты только не говори ему. Как можно иметь такой дом и не жить в нём? Да люди всю жизнь горбатятся, чтобы поселиться у океана.
— Тут хорошо, да?
— Тут супер. Можно поменять кое-что, ну так, по мелочи, но я бы купил такой же. Я имею в виду… он почти такой, какой я бы хотел. Можно даже представить, что он мой… — Райан смотрит на него с некоторой осторожностью, словно снова пробует воду. — Наш.
— Зачем представлять? — Эшли расправляет плечи, на ходу меняет «Пока ты здесь» на «Пока мы здесь», но и это оставляет за скобками. — Он наш.

image

— Восемь цилиндров, — говорит Эшли, вальяжно оперевшись о багажник и щурясь от предзакатного солнца, которое слепит даже сквозь «авиаторы». — Пятнадцать галлонов. Ручная коробка…

Он не торопится выкладывать все козыри, их не так много. Сложно в двадцать первом веке произнести «триста пятьдесят лошадиных сил», чтобы это звучало ошеломляюще. Эшли всегда брал новые, едва сошедшие с конвейера автомобили, а эту старушку сделали ещё раньше него самого. Её младшая сестрёнка из седьмого поколения куда мощнее, хищная, опасная, вся из углов и округлостей, и разгоняется с места быстрее, чем Рай, и всё же Эшли уверен, что не прогадал и купил совершенство. Америке с её пунктиком на свободе стоило бы выбрать в символы не белоголового орлана, а этот спорткар. «Корвет Стингрей» и бутылку кока-колы.

— Красавица, — с молитвенным обожанием бормочет Райан, ведёт кончиками пальцев по бамперу, ласкает крыло, присаживается у колеса и выглядит готовым вылизать дверцу бензобака. — Какая же ты красавица…
— Когда в следующий раз проиграешь мне пари, сможешь помыть её, — обещает Эшли, тут же понимая, что такая расплата больше похожа на награду, хотя какая разница, если в выигрыше будут оба. — Языком, — добавляет он. — Готовь своё парадное бикини.
Но Райан, кажется, его даже не слышит.
— Снимите номер, — ворчит Эшли. В его наигранном раздражении есть капля подлинного, и пусть это сколь угодно глупо — ревновать к тачке, но это, черт побери, его тачка, на которой он ещё не проехал и мили, а Райан с ней уже мысленно трахнулся минимум дважды. Непростительно поздно ему приходит в голову, что длинный покатый капот стал бы ещё сексуальнее, если бы Райан разлёгся на нем с комфортом, обнял Эшли своими сильными стройными ногами, или же, — Коул украдкой вытирает об джинсы вспотевшую ладонь, — Рай мог бы затмить все округлости кабриолета, если бы лёг на живот.
— Фантастика, — говорит Райан, поднимая глаза на Эшли, от экстаза или падающего света кажущиеся полупрозрачными. — На капоте будешь смотреться просто потрясно. Она вообще как ты, только с колёсами. Но сперва прокатимся. Прокатимся же? Она ведь на ходу?

Вместо ответа Эшли крутит на указательном пальце ключи, уже зная, что это его волшебная лампа.

— Сколько она выжимает, двести? — спрашивает Райан, едва они въезжают на фривей до Помоны.
— Сто пятьдесят, — лукавит Эшли. Сто сорок, да и то в свои лучшие годы. — Но тут ограничение в семьдесят.
— Давай семьдесят! — азартно восклицает Райан. — Знаешь, куда нам надо съездить? В Германию, там на автобанах безлимит.
— Съездим, — обещает Эшли, поглядывая на старомодный спидометр, напоминающий окуляр перископа, и не успевает среагировать — Райан залезает с ногами на сиденье и встаёт. Он подстраховывается, одной рукой крепко схватившись сначала за дверцу, потом за спинку кресла, но вторую вытягивает так, словно всерьёз намерен дотянуться до клочковатых облаков.
— Ву-хуу! — орёт он, перекрикивая свист ветра.
— Чокнутый! — ругается Эшли, ведёт машину как можно плавней, молится о ровной дороге, не сбрасывает скорость, чтобы этого охламона не выкинуло инерцией, ищет в себе страх — ему должно быть сейчас страшно, — ищет и не находит. Пока Райан держит равновесие, он чувствует себя нестерпимо живым.
— Обожаю твой кризис среднего возраста! — возвещает Рай, усаживаясь обратно. — Хочу себе такой же.
— Чего вы все заладили, нет у меня никакого кризиса.

Райан кладёт ладонь на обод, вскользь касаясь коуловского мизинца.
— Ладно, давай, — покровительственно говорит он. — Я же знаю, ты тоже хочешь.
Эшли доверяется ему, отпускает руль, вскидывает руки и кричит.

image

Райан вновь утрачивает предпочтения в сексе, как в самом начале, когда ему нравилось всё и всё пугало, но оттого манило ещё сильней. Разница в том, что теперь он не учится, он просто хочет всего. Эшли замечает это, после того как дважды за неполную неделю берёт Райана сзади, по-собачьи, и тот не пытается вывернуться. У Рая личные счёты с этой позой, но он отказывается признаваться, какие, всегда увиливает от ответа, говорит: «Давай не так», — а чаще, ничего не объясняя, просто укладывается, как ему удобней. Иногда он сам встаёт на четвереньки, это непредсказуемо, то ли ему важно оставить решение за собой, то ли логики в его действиях просто нет, но Эшли не возражает, пусть. Если бы Райан честно сказал ему, хотя бы один раз попросил прямым текстом, они бы никогда больше не занялись этим так, есть десятки других способов, но в этом отрицании, молчаливом сопротивлении, есть свой тёмный кайф. Иногда Райан вырывается агрессивно, и это такое явное: «Не буду!» — а иногда обозначает недовольство скупостью движений, прикрученной громкостью, сведёнными лопатками, словно намекая, что его нужно уговорить, задобрить — или заставить, — и это тоже круто.

Эшли способен понять такое, и у него есть свой пунктик, о котором Райан лишь догадывается, но не знает наверняка, а объясняться он не намерен. Эшли стесняется миссионерской позиции, если сам не сверху. Ну и что? А Райан стесняется быть самкой, которую покрывают, у всех свои странности. Эта, самая тривиальная из всех поз, делает его уязвимым, предельно открытым, он лежит с раздвинутыми ногами и впускает в себя мужика, и не может расслабиться, зная, что слишком выразительное лицо полностью выдаёт его удовольствие. Конечно же, Райан лишь упивается этим, властолюбивый ублюдок, но обычно не злоупотребляет, однако океан приближает его к природе или случается что-то ещё, личный парад планет.
— Нравится мой член? — ласково спрашивает он, водя ладонями по груди Эшли, пропуская между пальцами его соски, пока те не станут острыми, твёрдыми. — У меня большой? Самый большой, что у тебя был? Думаешь о нём, когда дрочишь? Хочешь, чтоб я кончил в тебя? Любишь, когда из тебя течёт?
Эшли придерживает себя под коленями, пятками по инерции попадая Райану в бока, и стонет, выдыхает, рычит, повторяя то слово, которое Рай любит слышать от него больше всего.

Наверное, им обоим просто срывает башню. Дни слишком насыщенны, и их мало, чтобы хоть один потратить целиком: у Эшли уже начинаются тренировки, он даже проводит свой первый матч за «галактикос», выходя на замену во втором тайме под аплодисменты трибун, на одной из которых — Райан; но в полдень, в полночь, в восемь утра, когда Эшли просыпается первым и видит Райана, раскрывшегося во сне, во время новостей, обеда, ужина, в пылу пререканий, когда Эшли снова и снова требует закрывать, твою мать, балкон, ведь песка наметает, а Райан смеётся, обнажая хищные резцы… Это просто случается когда угодно, накатывает и уносит с собой.
— Да это из тебя сыплется, — хихикает Райан, ощупывая его, словно ищет, откуда, и тут же прикосновения становятся тяжеловесней, и прижимается он иначе, трётся грудью о спину, пахом о ягодицы, вдавливает Эшли животом в столешницу и шепчет на ухо его имя, вторя прибою за окном.

Это первое лето, которое Эшли проводит там, где живёт, первое лето без настоящего отпуска, первое лето в новых цветах, первое лето после ухода из сборной. Возможно, его лучшее лето. Он так и запоминает его, по июню: белым, тёмно-синим, золотым; ясным небом с редкими облаками, привкусом йода и соли на губах, Райаном, который говорит ему своим телом: «Хочу. Сейчас».

image

«Ну уж нет, — думает Эшли, поглядывая в сторону Джона и морщась. — Никакой тренерской работы». Столбик термометра давно пересёк отметку «восемьдесят», в вип-ложе комфортно, как на решётке барбекю, Эшли жарится в футболке и бриджах, мечтая положить ноги на бортик балкона, а Джон лишь подворачивает рукава рубашки и сидит себе преспокойно, глядя на поле и делая пометки в блокноте. В цивильном он выглядит до странности молодым, для профессии даже вызывающе юным, под стать молодёжному мини-турниру. Никто сейчас и не подумал бы назвать его, подтянутого, порозовевшего на солнце, пенсионером или ветераном.
— Может, у меня правда кризис? — будто в пространство произносит Эшли.
— Кризис?.. — Джей Ти с трудом переключается. Матч выставочный, однако для его парней всё по-настоящему, и пусть формально он приписан к старшей команде, но они все всегда были его парнями, а сейчас — даже больше. — Не, ну какой кризис. Кризис — это когда не признаёшь очевидное. Скажи: «Я старею».
— Ты стареешь, — с готовностью подтверждает Эшли.
— Балда. С чего вдруг?..
— Да так. Достали. С этим переездом… И вообще… — он уже раскаивается, что проговорился. Решать, стоила ли игра свеч, ещё слишком рано. Думать, не проще ли было повесить бутсы на гвоздь, уже слишком поздно. Обсуждать это здесь и сейчас — просто нечестно, ведь Джей Ти бы играл сколько мог. Если б мог.
— Вот когда заведёшь себе горячую кралю из колледжа и гоночную тачку, тогда кризис. А ты даже «Ламборгини» продал.
— Ты у меня в гараже давно не был. А Раю секс нужен чаще, чем жратва.
— А пожрать-то он горазд…
Эшли громко фыркает.
— Ну так а я о чём!
— Завидую, — с улыбкой сознаётся Джон. — Сочувствую, — спустя несколько мгновений добавляет он и улыбается шире и глумливей.
— Спасибо, — отвечает Эшли. — Спасибо.
— Как он, кстати?
— Да как обычно, что ему сделается.
Джей Ти на секунду поворачивается к нему лицом и укоризненно поднимает брови: мол, приятель, это же я, забыл?
— Лучше это воспринял, чем я думал, — открывается Эшли и с мазохистским наслаждением добавляет, словно отдирает коросту от ссадины: — Пока. Он улетел-то только на прошлой неделе. Жалуется, что мать его допекает. Решила, видимо, что её мальчик теперь сиротка позабытая и надо его вниманием облагодетельствовать.
— Ну, она ж его мать, — примирительно замечает Джон.
— Его?! — возмущается Эшли. — Моя!
— А-а, Сью… Ты вроде говорил, она хорошо его приняла?
— Я никогда не говорил «хорошо», — ворчит он и всё же поднимает ноги, уперев их в бетонное заграждение. — Я говорил «как родного». И, поверь мне, это не как родного, это вот прямо… Любимый младший сын, версия два ноль. Что, вообще-то, придаёт всему перчинки… Да даже Мэтти бесится. Ну, насколько он способен беситься, знаешь. Мне кажется.

Джон мычит, обозначая понимание, и вновь что-то записывает. Эшли вытягивает шею, заглядывая ему через плечо. Каллиграфическим джоновским почерком сделаны ремарки по игре, короткие, выстроенные столбиком, без фамилий: своих Терри пишет по именам, чужих — по номерам. В правом верхнем углу крупно, броско, с завитушками вырисовано: «ЛЕТО». Это не дань лучшему времени года, которое в самом разгаре, просто Джей Ти за три дня успел соскучиться по своей летней розе. Внизу, под разлинованной частью, в один ряд стоят три пары сисек.
— У Тонс скорее первые или вторые? — светски интересуется Эшли и уворачивается от щелбана. К счастью, в этот самый момент Эмброуз навешивает в штрафную, Рис бьёт прямо во вратаря, и Джей Ти, раздосадованно хлопнув себя по коленям, отвлекается.

— Значит, всё хорошо? — спрашивает он сильно погодя, когда рефери уже готовится зафиксировать нулевую ничью. Непонятно даже, с чего вдруг Джон делает такой вывод.
— Ага, — соглашается Эшли. — Ирония? Мы с тобой на другом конце света, и у нас всё хорошо.
— Да у нас всегда всё было зашибенно, — ухмыляется Джон и пружинисто поднимается на ноги, едва раздаётся троекратный свисток. Эшли завидует ему иногда, не из-за семьи или, боже упаси, работы, не из-за жизнерадостности, что оставалась при нём даже в инвалидной коляске, а из-за того, что Джон верит, как и верил всегда — они играют за хороших парней.

image

Они действительно перезваниваются ежедневно: фэйстайм, скайп, обычные вызовы, если один ещё на базе, а второму уже невтерпёж чем-то поделиться. Они говорят, говорят, только и делают что говорят. Сначала Эшли устаёт с непривычки, отключает мобильный после их прощаний, максимально сужает круг общения, даже матери отвечает односложно. Каждую минуту каждого дня приходится проговаривать, а не проживать вместе, это утомительно, хотя он сам испытывает небывалую, дикую по собственным меркам потребность отчитываться. А в остальном всё по-прежнему: их шутки, их словечки на двоих, их грызня, в которую никто не верит, но без неё скучно. И эти проклятые технологии делают всё таким реальным, что сильнее всего изматывает невозможность коснуться, хотя бы просто смахнуть со щеки Райана упавшую ресницу.

Через неделю-другую вторые часы в гостиной, выставленные по лондонскому времени, становятся не нужны — Эшли легко прибавляет восемь, осваивается в наложении их графиков, приноравливается к двойной системе координат. Поток новостей понемногу мелеет, он больше не показывает Райану в лицах своих теперешних одноклубников, это уже часть рутины, да и странности регламента МЛС они на сто раз обсудили — соккер, что с него взять. Райан тоже рассказывает о «Челси» в разы реже, словно почему-то начинает стыдиться своего положения, своих успехов, своей молодости. Но от этого они говорят не меньше, а то и больше — кризис на Ближнем Востоке, перспективы «Лэйкерс» без Коби, лондонский концерт Мик Милла, имя для второго мини-Хатча, что уже на подходе, преимущества заднего привода, Скарлетт Йоханссон, которую Эшли встречает однажды в магазине. Он не до конца уверен, издали обознаться легко, а таращиться, когда девушка в бейсболке и без макияжа, не очень-то вежливо. Райан полминуты красиво мучается дилеммой, подошёл бы он или нет: с одной стороны, ему уже известно, как ценна приватность, с другой стороны — это же Скарлетт.

Эшли думает, они никогда столько не разговаривали, или же это он сейчас как слепой, который начал лучше слышать. Только теперь он сомневается, так ли хорошо изучил Райана, как казалось, если спустя годы поражается, чем набита его голова. Эшли выслушивает его, обрывая уже не столь часто, смотрит его игры, читает его твиттеры — официальный и тот, о котором никто из друзей не знает, все сто семь подписчиков, кроме одного — незнакомые, левые люди. За те месяцы, что Эшли в Америке, их становится сто три.
— Никому не интересен настоящий Райан Бертранд, — поддевает его Эшли. Впрочем, он убеждён, что настоящий Райан Бертранд весной получит медаль и похвалится её снимком миллиону своих фолловеров, ему просто любопытно взглянуть на реакцию.
Райан презрительно дёргает уголком рта.
— Что тут может быть настоящего, — говорит он. — Это интернет.

image

— Знаешь, — с озабоченностью и оживлением одновременно говорит Райан, — мне кажется, я больной.
— Наконец-то, — иронизирует Эшли. — Аллилуйя!
— Три дня отвисал у Нэйта, — продолжает Райан, ничуть не обидевшись и даже не пытаясь тяпнуть его через экран. — Три дня! Да я обычно день не выдерживаю, как он тормозит, с утра особенно.
— То-то у тебя фон был другой, — вспоминает Эшли. — А я думал, ты ремонт сделал.
— Ремонт, — хватается за эту мысль Райан. — Ремонт! Кстати, идея. А сегодня торчал у Хатча, даже не отражал, сколько времени, пока он не разложил меня… не уложил мне… бля, — он зевает. — Что ж такое. Пока не предложил мне диван разложить и оставаться уже.
— Я тебя разложу, — Эшли напускает на себя суровость. — Ох, я тебя так разложу… И на диване, и…
— Надо что-то делать, а то я уже Имру готов позвать пожить тут. Дом такой большой, даже как-то стрёмно, бр-р. Он всегда был такой большой?
— Да у тебя халупа.
— Сам ты халупа, — незлобиво огрызается Райан, подтверждая, что ничего не смыслит в оскорблениях. — Может, завтра в офисе остаться? Там, правда, спать негде…
— Когда я приеду, мы позовём Мэтти с детьми. И маму с Тедди. И Нэйтана. — Предвосхищая протест, Эшли поясняет: — Будешь ему говорить: «И чтоб в моём доме!..» И вот пальцем делать, как ты любишь.

С этой фразы можно соскользнуть на более увлекательные темы, но Райан второй раз проплывает мимо наживки.

— Зачем они мне все тут, когда ты приедешь? — недоумевает он, всё ещё шутливо, но Эшли чувствует сквознячок в районе солнечного сплетения и надеется, что сам он хорохорится не так заметно.
— Будем лечить тебя, вот зачем. Один уик-энд с моей семейкой, и ты месяцами будешь бога благодарить, что живёшь один.
— Эшли, — вдруг произносит Райан с ужасающей серьёзностью.
— Я за него.
— Одному вообще не в кайф.
Эшли вздыхает.
— Когда я приеду, — повторяет он, — насовсем, то есть, ты заведёшь собаку. Я за ней буду приглядывать без тебя, уж так и быть.
— Одной собакой ты после этого не отделаешься! — Райан снова зевает, устраивает айпад на второй подушке и подкладывает ладонь под щеку.
— Две собаки, — послушно кивает Эшли. — Чтоб уж наверняка ободрали весь пол и загадили всю мебель.
— Не, они ж не кошки… — умиротворённо возражает Райан. — Собаки классные. Только грызут всё.
— Ножки кресла. Твои ботинки. Тебя. Меня.
— Да. Да-а… — голос его звучит мечтательно, он, наверное, и впрямь больной, не то чтобы кто-то в этом сомневался.
— Пульт от телика. Твои клюшки для гольфа. Мой велосипед, — Эшли убаюкивает его перечислением. — Рай, если твои собаки сгрызут мой велик, я их пришибу, клянусь. И я не буду собирать за ними дерьмо.
— Будешь… — говорит Райан, ухитряясь оставить за собой последнее слово, поскольку тут же засыпает.

image

— Никто не трахается лучше тебя, — убеждённо говорит Райан. — Никто! Только я.
— Оп-па, — прищуривается Эшли. — Откуда такие данные?
— Ну смотри, это же логично…
От слова «логично» Эшли прикрывает глаза рукой. Не то чтобы Райан всегда несёт вздор, хотя ему в этом равных нет, но перед веб-камерой они оба жестикулируют активней, театральней, чем в жизни. Эшли начинает, потому что это удобно, а Райан подхватывает, потому что в плане повадок и фраз он бессовестный воришка, прикарманивающий всё, что ему нравится.

Какое-то время они лениво спорят о том, что рассудить их мог бы только человек, с кем переспали бы они оба хоть раз — но такого нет. Или не было? Эшли полушутя допытывается, чтобы напоказ сделать Райану приятное. «Да, — как бы говорит он, — я знаю, тебе нравится, когда я тебя ревную. Ну, видишь, я ревную, наслаждайся!» На самом деле это довольно паскудное чувство, и шутки в расспросах Эшли только половина.

— Вот если бы ты мог выбирать, с кем заняться сексом, кого бы ты выбрал, меня или себя?
— …нет, ты серьёзно?
Райан кивает и дополняет условия задачи:
— Из десяти раз.
— Да ладно. Ты знаешь.
— Не знаю! — упорствует Райан, улыбаясь до ушей. — Ну сколько?
— Тебя. Десять, — скорбно говорит Эшли, словно принося себя в жертву этой правде.
— Вот! — торжествует Райан. А я бы из десяти выбрал тебя… восемь.
— Я вешаю трубку, — информирует Эшли.
— Девять! Нет, погоди, восемь точно, один раз с собой, и если мне бы понравилось, то второй раз с тобой и с собой. Как тебе план? Кстати, в десятый, ну то есть в девятый, я бы тебе разрешил посмотреть.

Скажи Райан такое ему в глаза, а не в монитор, получил бы неделю с самим собой. Ну, два дня. О’кей, о’кей, но два воспитательных раза Эшли бы точно оставил его на сухом пайке. Но сейчас между ними семь часовых поясов, и Райан, очевидно, слишком привык к мастурбации.

image


— Когда с собой — это вообще не секс, а по-другому называется.
— Что? А! Нет! Ха-ха, блин, ты думаешь, я бы дрочить предпочёл? Нет, я в смысле… Как двойник, но только не просто чтоб похож, а я сам и есть, но второй я, понимаешь? Может, из другого времени. Может, знаешь, я помоложе. Хо-хо, — Райан двигает бровями.
— Боже, смилуйся! — страдает Эшли. — Ты сам-то себя слышишь? Это как называется вообще, саморастление?
— Ну почему сразу… Не настолько помоложе. Да ладно, ну что ты корчишься! Это же прикольно — узнать, какой ты на самом деле. Со стороны. Я бы вот не отказался понять, что ты чувствовал, когда со мной был, ну, тогда, раньше. Но, наверное, было неплохо, раз ты до сих пор в деле, а?
— Твоя самооценка… — цокает языком Эшли. — Поражает.
— Ну, знаешь, если тогда было отстойно, можешь сказать, я не обижусь, — щедро разрешает Райан. — Зато сейчас-то!.. Нет, я всё-таки переспал бы с собой.
— Не просто поражает. Вдохновляет.
— Эш, — говорит он тем же мечтательным голосом, но слегка меняясь в лице, — ты не представляешь, как с тобой отпадно. Ты просто, блин, не представляешь. Ты бы сам с собой трахнулся пятьсот миллиардов раз, если бы мог. Но ты выбрал меня! — торопливо напоминает он. — Десять из десяти, твои слова. Так что я выиграл.
— Не жалеешь, что отпустил меня? — вдруг спрашивает Эшли и хочет въехать себе по уху, только уже поздно.
Райан поджимает губы, но почти сразу возвращает себе беспечность.
— Нет, — говорит он. — Смысл? Вообще ни о чём не надо жалеть, пока жалеешь — живёшь в прошлом. Надо смотреть вперёд и не оглядываться.
— Вот где ты этого набираешься, — Эшли усмехается кривовато, узнавая собственные слова. Вряд ли Райан его цитирует, он просто думает в унисон в собственное время, это мысли двадцатилетних. Обычно Эшли нравится такое — созвучность, согласие их мнений, пересечение в мелочах, каждый раз — словно подтверждение того, что всё неспроста. — Всегда есть что-то, что хотел бы изменить.
— Это точно… Вот Хелен, помнишь Хелен? Переделала губы, переделала нос, сейчас говорит, подбородок к ним не подходит, снова в клинику собирается, чтоб к лету… Погоди, а ты бы изменил что-то?
— Может быть, может быть, — дразнит его Эшли.
— Меня? — Райан улавливает намёк и хмурится. — И в чём бы ты меня поменял?
— Побольше уверенности, ты, лучший в мире трахальщик, — подмигивает Эшли.
— Ты что-то хочешь поменять, но говорить не хочешь, — заключает Райан. — А потом скажешь?
— Может быть, может быть, — туманно отвечает Эшли.

В конце концов, Райан прав, двигаться можно только вперёд, туда и стоит смотреть.

image

— Иногда мне хочется, чтобы ты был нормальным, — говорит Райан, хмурится собственной оплошности и исправляется: — Как все. Чтобы говорил, какие у меня глаза красивые и как ты соскучился.
— Да. Мне тоже, — соглашается Эшли.
— И всё, больше ничего не скажешь? — он явно разочарован.
— Очень-очень, — сладким голосом сюсюкает Эшли. — Очень соскучился. Осинь-осинь-осинь!

Он не умеет приносить палочку по команде.

— Тьфу, — в сердцах сплёвывает Райан, и видео-окно скайпа, тихо булькнув, гаснет.

Эшли слишком долго раздумывает, перезванивать или не стоит, а когда наконец решается, часы в гостиной показывают, что в Лондоне за полночь. Взамен он посылает эсэмэску, нежную, но насквозь настоящую.

Райан ему не отвечает.

image

Всё идёт не так с самого начала, ещё у стоек паспортного контроля, когда Райан, заметив его, приближается на всех парах, но в последний момент смущённо притормаживает и вместо приветственного объятия пытается пожать руку.
— Ты когда постригся? — хмуро спрашивает Эшли.
— Вчера, — отвечает Райан, проводя ладонью по коротким волосам, выбритым с боков ровными светлыми полосами. — Плохо?
— Да нет, нормально, — пожимает плечами Эшли, сам не зная, отчего его настроение неуклонно падает.
Затем обнаруживается, что помимо спортивной сумки, с которой Рай вышел из самолёта, у него даже не один, а два чемодана, и когда они выезжают со стоянки на эстакаду, Эшли все ещё ругается, что это просто бред — багажа больше, чем дней визита, ещё бы велик привёз. Неудивительно, но Райан, оказывается, подумывал, «А чего ты без меня один катаешься», только не позаботился загодя о кофре, а без него рискованно, могут пострадать рама и гидравлика.
— Во втором вообще почти всё твоё! — защищается он, начиная перечислять: рубашка в клетку, забракованная за потёртость на обшлаге, старый крестик на порванной цепочке, томик «Психопата»… — Ты же сам жалел, что не взял, а от него вырубаешься в момент. Правда, ты говорил, «Американский психопат», а у Анчелотти книга не так называется, но я обе привёз.
— Потрясающая внимательность, — польщённо ехидничает Эшли, поскольку речь вообще-то шла о мемуарах Пирса.
— Я записывал, — радостно раскрывает карты Райан. — И цепочку починил.
— Вот она-то у тебя полчемодана и заняла.
Надолго запала не хватает, и Рай, уставая бороться с сопротивлением, понемногу стухает, однако и Эшли, утомлённый своей немотивированной капризностью, на светофоре зовёт:
— Ну иди же сюда, здоровяк, — и они обнимаются, пока им не начинают сигналить стоящие сзади авто.

Неловкость истончается, но не исчезает полностью. Райан отказывается от столика у Кортни и даже от еды на вынос, сославшись на то, что в самолёте кормили до отвала, дома идёт ополоснуться, а после тихо шебуршится в гардеробной, наверняка перевешивая всё по-своему. Эшли уже осознаёт, чем недоволен: Рай как чужой, а прошло-то всего ничего, это только сентябрь, их первый сентябрь порознь. На душе как-то муторно; он бездумно щёлкает по каналам, останавливаясь, лишь когда Райан робко присаживается рядом, и вот они, два придурка, сидят и смотрят какое-то дневное ток-шоу, где расплывшаяся от фастфуда и чувства собственной значимости дама разглагольствует об отношениях. Так, что ли, они и проведут все два дня?

— …и крепкие пары, у которых есть будущее, ничем не лучше, — вещает она. — В чем разница? Очень просто, они лучше понимают причину. Всем людям кажется, что они не знают, почему вместе — потому что нравится, потому что хочется, потому что привыкли, но это всё абстракция. Спросите предметно, и каждый вспомнит минимум пять причин, за себя, но только тот, кто может назвать и за партнёра…

— По моему опыту это всегда кончается катастрофой, — бурчит Эшли, переключая, пока не рвануло.
Райан встряхивается, выражая несогласие — мол, какие катастрофы, только не у нас, но спустя минуту произносит задумчиво:
— Нет, но, правда, почему пять?
— Бум! — констатирует Эшли.
— Я имею в виду, что за проверка такая, пять — это же запросто, ну вот смотри: я король барбекю — раз, только я выдерживаю до конца твой ежегодный Рэмбо-уикэнд — два…
— Серьёзно? И поэтому я с тобой? — улыбается Эшли.
Райан торжествующе тычет в него указательным пальцем.
— Вот! Я умею тебя смешить. И я нормально выношу твои закидоны. А ещё это, — он берёт себя обеими руками за зад.
— Благослови господь твои чёрные гены, — соглашается Эшли, заменяя его ладони своими.
— Вообще-то, думаю, это у меня от мамы, — но он уже не слушает, снимая эти слова с губ губами, увлекая Рая в поцелуй, укладывая на диван, раздевая с неторопливой настойчивостью.

— Ты так тащишься от моей задницы, — сокрушается тот. — Насколько это делает меня геем? — и вид у него такой, словно он высчитывает свою точку на шкале Кинси.
— Насколько это делает геем меня? — резонно возражает Эшли.
— Тебе-то что… Мальчики, девочки. Задница и есть задница.
— О нет, поверь мне. Только не твоя, — говорит он любовно, оглаживая предмет своего воздыхания, движется плавно, любуется райановским профилем, смотрит на заострённое ухо и полуприкрытый глаз, а потом то раздвигает, то сжимает его ягодицы, глядя, как между ними входит и выходит блестящий от смазки член, как под его напором расправляется каждая складочка, и это такое великолепное зрелище, и всё это как идеальный первый раз, которого у них не было. Эшли даже пережимает себя у основания, чтоб подольше не кончать, но его слегка ведёт: Райан, родной, доступный, со знакомым наизусть телом, слишком узкий, и пахнет тем гелем для душа, что стоит на полке, уже как помеченный — им, океаном, Калифорнией.
— С приездом, — брякает он то единственное, что приходит в голову.

— А вы в Лос-Анджелесе всех так встречаете? — интересуется Рай много позже, нависая над ним, трётся носом об нос и целует родинку, трогает её языком, словно хочет слизнуть. Эшли отфыркивается, но не уворачивается. — Ты совсем освоился тут, говоришь даже по-другому, настоящий анджелино. — Эшли молча, с закрытыми глазами, берёт его руку, кладёт себе на пах и легонько сжимает поверх собственной ладонью. — Нравится, да? — Райан посмеивается, ласкает его член, вновь пробуждая к жизни, и приговаривает: — Анджелино, анджелино… Я люблю тебя.
— Это неконкретно, — вспоминает Эшли слова доморощенной психологини.
— Не знаю, не знаю, — с сомнением отвечает Райан. — Я тебя люблю очень конкретно.

image

— Ты будешь смеяться, — говорит Эшли напоследок, когда они уже раз в пятый пытаются попрощаться, обсудив все подробности обратного перелёта, потому что у Райана десинхроноз, хоть он это и отрицает, и наверняка вырастут жабры, если он проваляется в ванне ещё чуть-чуть. — Но я никак не могу выкинуть из головы эту ерунду. Помнишь, тётка в ящике? Тебе со мной интересно, я не ограничиваю твою свободу, у нас отличный секс. Сказал бы, что я смазливый сукин сын, но это вроде как третий пункт. И… я хорошо одеваюсь, но это снова третий. Или первый?
Райан самодовольно ухмыляется, едва до него доходит, что Эшли просит подсказку, и сообщает вдруг:
— С тобой иногда так фигово.
— Ну ничего себе, — весело оскорбляется Эшли. — Это ранит, вообще-то!
— Никто мне так под кожу не умеет забираться, ни брат, ни тренер, ни газетчики, никто из тех, кто в сети дерьмо сливает. Ты можешь вот одно слово буквально сказать, и… — он щёлкает пальцами. — Так выводишь меня из себя, мне аж раздолбать что-нибудь хочется.
— Мою голову, например.
— Тоже случается. И не говори, что я псих. Мне каждый год в тестах пишут: конфликтность низкая. Но, знаешь, и наоборот тоже, то есть… ты даже сам не понимаешь, что делаешь, просто говоришь чего-нибудь, и всё так… — Райан, не в силах подобрать слово, широко улыбается. — И, когда у меня что-то хорошее случается, я всегда хочу поделиться с тобой. И с мамой, и с Нэйтом…
— Со всеми, — ворчливо говорит Эшли. — Со всеми ты своими хорошими новостями хочешь поделиться, с каждым, кто послушает.
— Ну, есть такое, — легко уступает Райан. — Но сначала — с тобой. Всегда сначала с тобой. Вот, наверное, поэтому.

image

— Зависали вчера со Стаджем, — говорит Райан. — Похоже, он того.
— Чего — того? Помирает, что ли?
— Хуже! — зубоскалит Райан. — Говорит, впервые понял, каково это, когда дыхание перехватывает. Я ему посоветовал к врачу сходить.
— Вот смотрю на тебя, — замечает Эшли, — и такая гордость берёт!
— А у тебя когда-нибудь дыхание перехватывало?
— Конечно. Когда тебе локтём в грудь прилетает, не особо подышишь.
— Не, я не в том смысле. Я, ну, знаешь… От хорошего.
Эшли отмалчивается, надеясь подпустить загадочности, но чувствует, что лицо самовольно теплеет, и вот уже Райан глядит на него с умилением.
— Засчитано, — говорит он. — Можешь не отвечать.
— Слушай, ты, не задавайся, — пробует осадить его Эшли. — Если у меня там что-то где-то от тебя и перехватило пару раз, так потому, что ты тоже за локтями не следишь. И потом, как твоя мама говорит, все мы здесь с определённой целью. А что если тебя только для этого и делали? Не для великих свершений, или как ты там считаешь, а только для моих проблем с дыхалкой, как тебе теория?
— Мне нравится, — безмятежно говорит Райан, — как ты говоришь что-нибудь приятное, милое даже, и тут же пытаешься сказать гадость, но у тебя не выходит.
— Старею, — притворно вздыхает Эшли.
— А вообще, теория ничего. Но вдруг это я был задуман таким важным, что для меня почву готовили заранее?
— Бог создал Адама, а потом Еву для него, не наоборот, — возражает Эшли.
— У него были тысячи лет, чтоб усовершенствовать систему, — ослепительно улыбаясь, уверяет Райан.

image

Её зовут Челси, и это предмет множества шуток: «Коул только что из Челси», «Как там, в Челси?» — ну и всякое такое. Она энергичная, предприимчивая, абсолютно без комплексов, вокруг слоняется дюжина мужиков разной степени раздетости, а ей хоть бы хны. Кажется, она и сама даже без трусиков будет командовать: левее, правее, возьми нас обоих в кадр. Эшли не хотел бы проверять.

— Вы в третий раз претендуете на первую строчку в рейтингах индекса «Кастрол», и уже превысили свои прошлогодние показатели на восемь очков, — сыплет статистикой она. — А сегодня стали игроком матча…
— Лучше б мы его выиграли, — без обиняков говорит Робби.
— Второй сезон без Кубка, и снова команда не дошла даже до финала. Что испытываете, разочарование?
«Нет, блядь, мультиоргазм!» — ругается про себя Эшли, и, судя по перекосившемуся лицу, их капитан думает то же самое, но, мигом совладав с собой, отвечает как по писаному — все расстроены, это мотивация, мы вернёмся ещё сильнее.

Прелесть клише в том, думает Эшли, что их пропускают мимо ушей, уже не замечают в них смысла. Однако большинство из них — правда. С годами поражения горше, победы слаще, самая ценная строчка в резюме — последняя, самый нужный трофей — тот, на котором ещё два комплекта ленточек. Здесь все шиворот-навыворот: лидерство в своей конференции значит не больше, чем звезда «Ты пытался», и даже «Саппортерс Шилд» негласно считается утешительным призом, медалью неудачника, важнее всего плей-офф. Эшли снова чемпион, но только на бумаге, и он заедает своё разочарование мыслями о том, что через сутки будет в Лондоне. А, может, стоит улететь сегодняшним рейсом и выспаться в самолёте, все равно чемоданы собраны ещё с конца регулярного чемпионата.

— Робби, вы недавно подписали новый контракт и сказали, что уже думаете о следующем. Восемнадцать лет профессиональной карьеры позади, как вам удаётся держать себя в форме? Приходится чем-то жертвовать? Больше стало ограничений?
Кин хохочет и чешет заросшую щетиной шею.
— Больше? Ну, это как посмотреть. В восемнадцать одно правило было — не пить в пятницу вечером, вот и все ограничения. Сейчас, могу пообещать, я даже в каникулы буду паинькой. Больше… Сплошные ограничения, что уж там. Но я не жалуюсь.
— Признайтесь честно, — произносит Челси вкрадчиво, словно вот-вот намотает на палец каштановый локон, но ей не идёт эта манера, звучит нелепо, как если бы Наполеон кокетливо сдвигал треуголку, — бывает такое, когда хочется послать всё подальше?
— Только вам скажу, — в тон ей отвечает Робби, и она делает знак оператору, чтоб снимал с другого ракурса, крупнее. — Только вам скажу, — повторяет он, уже обращаясь к зрителям. — Постоянно такое бывает. Встаёшь на тренировку и думаешь — а, может, ну его. Хватит, отбегал.

Эшли знаком этот момент слабости, две секунды сомнений между отключённым будильником и откинутым одеялом, когда задаёшься вопросом, нужно ли продолжать, забываешь окрыляющий вкус триумфа и ту радость, которая лишь преумножается, если ею делиться с трибунами, сосредотачиваешься только на том, чтобы подняться с кровати, собрать себя по кускам.

— И что помогает вам выбрать, что подгоняет? Спортивный азарт, голод до побед? Фанаты?
— Да… Это всё тоже, конечно.
— Но есть и что-то ещё, верно? — она мгновенно чует добычу. — Ваш личный секретный ингредиент в коктейле успеха?

Робби отвечает ей, не раздумывая ни секунды, не одёргивая футболку, хотя ниже ничего, и вся раздевалка, в отличие от зрителей клубного канала, видит его причиндалы, отвечает с этой своей простецкой располагающей улыбкой.
— Я люблю свою жену, — вот что он говорит.

Эшли сидит на скамейке, уставившись в пол, и согласно качает головой.

image

Если есть в этих кошмарно долгих перерывах хоть что-то хорошее, то только одно, вот это.
— Ты как целочка, — с горячечным восторгом сообщает Райан, у него даже голос садится на этой сладко-стыдной грубоватой ласке, для него и самого всё это слишком. — Но такая, из плохих. Которая… которая уже всё попробовала что могла, но… но ждёт правильного па… боже ты мой, Эш, господи, Эш… о…
«Ни стыда у тебя, ни совести, правильный парень», — хочется сказать Эшли. Ложь, на самом деле не хочется, к тому же это неожиданно длинная, сложная фраза. Под веками цветные сполохи, в ушах громко отдаётся пульс, слова слышны как сквозь вату, кожа горит, кажется, даже шипит там, на загривке, где Рай её то прикусывает, то лечит мокрыми губами. Это невыносимо, мучительно, эта тянущая, распирающая боль от первого проникновения, такого желанного, от которого жажда только усиливается, и Эшли просто умрёт сейчас, если Райан двинется дальше, если Райан остановится.
— Будешь нежным со мной? — собрав остатки воли, шутит он, не узнавая себя, почти не слыша, и сарказм ему в кои-то веки не удаётся ни на йоту, но он надеется, что его правильный парень поймёт всё правильно.
— Не-ет, — стонет Райан, вздёргивая его за бёдра повыше.
Больше Эшли не говорит, не слышит, не помнит себя и ни о чем не думает.

image

Пока Райан ведёт его на чердак, Эшли пытается угадать, какую шалость тот замыслил. В голову приходит только очевидное — они ни разу не делали это в доме его матери, черт, да Эшли сам настолько стесняется, что и мысленно избегает слова «трахались», но Рай-скромник, тушующийся от каждого полу-интимного прикосновения, заводит просто безбожно, поэтому, ладно уж, чердак так чердак, Эшли готов быть пойманным без штанов. Не впервой все-таки.

Но чердак, точнее мансарда, оказывается не их маленьким убежищем. Здесь держат других беглецов.

— Не говори маме, что я тебя сюда водил, — запоздало предупреждает Райан, звуча до смешного по-детски, однако Эшли, занятый разглядыванием стен, даже не подпускает шпильку.
— Она больше не рисует? — спустя несколько минут спрашивает он.
— Не пишет, — поправляет Рай.
— А почему?
— Не знаю.

Они висят прямо встык, в несколько рядов — холсты, натянутые на подрамники, пейзажи и натюрморты: заливы и бухты Коннемары, белые клифы и пёстрая кладка крепостных стен, мозаичное отражение фонарей в лужах, два пиона в треснутом глиняном кувшине, жёлтые яблоки с полупрозрачным медовым бочком. Какие-то картины Эшли нравятся больше, какие-то меньше, но все они лучше той, что висит у Райана в спальне, хотя сейчас он почти уверен, — по смелым размашистым мазкам, по яркой насыщенной палитре, — что её писала та же рука.
— Лучше забрал бы эту, — Эшли наугад машет в сторону пологого склона, покрытого ковром из клевера и диких ирисов.
— Не, не могу, — с важностью произносит Райан, уже на свой возраст, мнётся несколько секунд и короткими предложениями начинает объяснять, что та, другая, прежде висела у них в большой комнате, в старом доме, потом её сняли, а при переезде мать наотрез отказалась брать её с собой и всё порывалась выкинуть с глаз долой.
— У них в художественной школе была типа распродажа, и отец купил ту картину. Вот, — заключает он.
— Но она же ужасна, — честно говорит Эшли. Пожалуй, теперь ему немного совестно, но он же столько раз озвучивал это прежде.
— Ага, — соглашается Райан. — Они просто болтали, он говорил, что сразу её увидел… Маму, в смысле, не картину. И позвал выпить кофе. А она сказала — не могу, у меня одна картина осталась не продана. Ну и вот, — повторяет он. Замокает ненадолго и добавляет: — Только это мама потом его кофе угощала, ему уже платить было нечем.

Эшли кивает и отходит от Райана подальше, к противоположной стене, подавляя невесть откуда взявшееся желание потрепать его по плечу. Райан взрослый, Райану двадцать шесть, больше, чем было Эшли, когда они встретились. Он не нуждается в утешениях.

У слухового окна обнаруживается единственный портрет: ещё молодая, но не юная женщина, созревшая, как снятый с ветки спелый плод, только тронь его, и он изойдёт соком. Эшли угадывает всё это, хотя на картине только лицо и шея, слишком густые по современным меркам брови, разметавшиеся по плечам тёмные волосы. Почти весь набросок сделан углём, быстрыми точными линиями, кое-где размазавшимися от прикосновений, и лишь глаза прорисованы детально, любовно, всеми оттенками акварельной зелени, они настолько живые, что даже слегка пугают.
— Это мамина однокурсница рисовала, — сообщает подошедший сзади Райан.

image


Эшли понимает, почему именно этот рисунок изгнан дальше остальных. Едва ли ему самому уже слишком скоро, несправедливо скоро достанет мужества повесить над камином свои фото с празднования первого Дубля. Или даже второго. Но тягостные мысли не задерживаются надолго, пролетая, как тьма тоннеля за окнами экспресса. Он любуется Деборой, чья красота ещё не увяла, мисс Домикан, единственной в мире женщиной, которая могла бы стать матерью Райана и вот-вот станет ею.
— Я бы… — зачарованно начинает Эшли и хрипит от неожиданного захвата. — Ауч! Ну за что, я ещё даже ничего не сказал!
— Тебе и не надо, — ворчит Райан, расслабляя сгиб локтя.

image

В верхнем ящике прикроватного комода, рядом со стопкой носков, обнаруживается знакомый чёрный флакон килиановского одеколона.

— Откуда?.. — спрашивает Эшли, помахивая уликой.
— Не знаю, нашёл. Наверное, ты забыл, — неохотно отвечает Райан, отводит взгляд и усердно ковыряет в носу.

Эшли не ловит его на вранье, ему доподлинно известно, как именно Райан страдает: как мужик, как мачо, как герой Клинта Иствуда, глотающий невидимые слезы и односолодовый виски в фильмах, которые Рай не смотрит, как названия всех блюзовых песен, которые не слушает, как те песни, которые слушает, где парень долго цветисто рифмует его горе, а после тонкий девичий голос в припеве изливается: ах, детка, вернись, вернись ко мне, малыш, не покидай меня, а если уходишь, хоть оглянись, чтобы увидеть, как разбиваешь мне сердце.

Флакон едва начатый и стоит не в ванной.
Должно быть, когда становится совсем невмоготу, Райан брызгает немного на свою спальную футболку или соседнюю подушку, чтобы закрыть глаза — Эшли отошёл буквально на минуту, встал попить воды, сейчас вернётся — и только тогда уснуть.

image

Когда Райан вызывается с ним на премьеру Вонга Кар-Вая, прикидываясь, будто зимнее расписание не тянет из него жилы, Эшли делает вид, что верит. На такие фильмы не ходит никто из них четверых, разве что Трей, да и то вряд ли; на Райане темно-синий бархатный пиджак, расшитый у карманов серебряной ниткой; а Шерил с наслаждением рассказывает про тошноту, запоры и то, как она набирает вес быстрее положенного, и вообще «я беременна» в её исполнении звучит как «я выиграла», но, как ни странно, Эшли хорошо проводит время. Дневной запас сарказма у него ещё дома уходит на пиджак, так что от Шерил он отбивается по-любительски, остротами в адрес долгой помолвки, и когда, оговорившись, называет Трея не «женишок», а «муженёк», тот настолько до смешного ему благодарен, что Эшли на минуту проникается к нему симпатией и чувствует себя добрым волшебником.

Они рассаживаются, Райан пытается пролезть в серединку, к Трею, но Эшли возражает — так эти двое протреплются весь сеанс, а ему и за прошлый раз до сих пор стыдно. «Не стыдно, ты вообще не умеешь», — говорит Райан, занимает место с краю и довольствуется тем, что берёт Эшли за руку, едва гаснет свет. Кино мутноватое, «ни о чём», как выразился бы Рай, бессюжетное и вязкое. Час спустя героиня все ещё разрывается между любовником и соседом, ища в обоих недостатки, ища причины не быть с каждым, ища саму себя, и Эшли давно взбесила бы эта манда, но снято всё так, что не напрягает, саундтрек и вовсе шикарен, райановская рука вялая и расслабленная, поскольку он спит, а справа Шерил любезно предупреждает Трея, что если тот прямо сейчас не принесёт ей что-нибудь солёное, то это будет его единственный ребёнок, других делать окажется нечем. Когда он уходит за вызывающе неуместным попкорном, Эшли перегибается через подлокотник и спрашивает:
— Ну, ты как вообще?
— По-разному, — шепчет Шерил, склоняясь навстречу. — То горы готова свернуть, то эта пиявка сосёт из меня все соки. Тихо, тихо, — воркует она, гладя себя по плоскому животу. — Мамочка не всерьёз. Мамочка тебя любит. Да? Да.
— Можно потрогать? — спрашивает Эшли.
— Трогай, — позволяет она. — Только он пока не толкается. И вообще вот такой, меньше ладошки.
— Привет, козявка, — говорит он, прислушиваясь пальцами, вдруг эта новая жизнь всё-таки среагирует. — А кто, тоже пока непонятно?
— Узнаем в следующем году, — отвечает Шерил. — Я надеюсь, мальчик. Мальчикам проще живётся.

После показа, в кафе, она минут десять капризничает, выклянчивая картошку-фри, но Трей, назубок помнящий предписания доктора, просто кремень. Эшли задирает её обещаниями заказать картошку для себя, такую жирную, такую хрустящую, и она велит Трею поколотить его, а потом мстит, спрашивая:
— Ну как, Райан, понравилось тебе кино?
— Да я проспал половину, вообще-то, — сознаётся он, единственный, кто не чует подвоха в лучезарной улыбке Шерил. — А с кем она осталась в итоге?
Трей, не выдержав, смеётся.
— С этим… — пытается рассказать он, но, очевидно, корейские имена не задержались в его голове. — С тем, с которым надо.
— Тогда понравилось, — решает Райан.

image

На День коробочек, как и всегда, у Сью собирается вся семья, но время бежит неумолимо, и Ливви уже садится за стол на обычном, «взрослом» стуле, а Кензи приводит с собой девушку. К десерту ужин грозится перейти в смотрины: Ливви в последнее время настроена на романтический лад и донимает всех, особенно родителей, расспросами о том, как они познакомились. Ей, в сущности, всё равно, кого слушать, но «Мы вместе учимся» — это слишком короткий рассказ, а Эшли отшучивается, превращая всё в раздражающе-бесконечную сказку: хочешь узнать, как я встретил дядю Рая? Ты «да» и я «да», а ты хочешь узнать?.. Жертвой, коллективно посовещавшись, назначают Райана, и он на удивление гладко оцензуривает их историю, даже Хлоя робко подсаживается ближе и смотрит во все глаза. Кензи явно неловко, но отец и дядя, используя всё богатство фамильной мимики, понукают его собрать волю в кулак, не уводить подружку и тоже послушать: что нравится девочкам больше сантиментов, а что может быть сентиментальнее первой встречи? Терпи, чувак. Возможно, тебе дадут.

— Забавно, — говорит Мэттью спустя несколько минут. — Он ведь тебя неплохо должен был узнать за столько-то времени. А всё равно рассказывает, как отхватил тебя, будто приз в лотерею выиграл.
— Он просто немного… — Эшли свистит и ввинчивает палец в висок.
— Тихо вы оба! — шикает на них мать. — Дайте послушать.

image

Один дюйм — не такая большая разница в росте, но именно из-за него Райан шире расставляет колени, сгибается, опираясь о стену, пока Эшли входит в него размеренно, с дразнящей неспешностью, гуляет руками по его телу, пощипывая, поглаживая, распаляя ещё сильней. Эти тёмные, впечатанные в стену ладони хочется обвести по контуру. Эшли часто делал так со своими в детстве, ему регулярно влетало за испорченные обои, и Мэтти делал не реже, а теперь его тем же доводит дочь, да и Рай — уж этот-то наверняка играл в пятнашки с любым, что встречал на пути: моё, тоже моё, всё моё.

Но когда Райан сзади и перехватывает его поперёк живота, Эшли приходится тянуться к нему, дотягиваться до него, запрокидывать руки, чтобы обнять за шею. Рай глубокими толчками усаживает его на свои колени, сам держится за спинку кровати, не давая им упасть, свободной ладонью сжимает его член или же, если на него находит, нарочно не трогает, нагло шепча, что у Эша и так всё есть, чтобы кончить. Этого, думает Эшли, — не предложениями, не словами даже, а какими-то вспышками на солнце, — он и боялся всегда. Не того, что ему будут указывать, от чего кончать, не того, чтобы быть с кем-то, кто больше, сильнее, от кого пахнет потом, а не ванилью, чья щетина оставляет ожоги на бёдрах, а того, что однажды он перестанет себе принадлежать, и окажется, что лучшего с ним и не случалось.

— Имей меня, — говорит он Райану, задевая губами мочку его уха, и тот стонет так, словно и с ним не бывало ничего лучше.

image

— Не, ну так-так, вообще-то… — и Эшли вдруг улавливает в этом фальшь, неестественность, словно Райан пародирует сам себя. Он давно уже не строит так фразы, предпочитая ввернуть что-то вроде «По моему мнению» или «Честно говоря». Чаще всего: «Если подумать». — Это у тебя дезик для каждой подмышки, тальк для ног, гель для укладки волос в носу, не знаю даже… Да ты кремом лицо мажешь по два раза за тренировку. И слушаешь Лану Дель Рей. Сам ты гей.
— Не надоело вам? — демонстративно зевает Эшли.

Повод вспомнить старую перепалку есть — Дэн только что с прямой линии четвёртого канала: у футбольной федерации новая кампания по толерантности, которую надо продвинуть, а у свежеиспеченного капитана «Ливерпуля» — повязка, которую надо разносить, и хотя ему вменили в вину, что «У меня есть друзья-геи» — любимая отмазка гомофобов, в целом он справился весьма достойно.

— Это увлажняющий лосьон, — обижается Стадж. — А Лана клёвая чика.

Перемены, думает Эшли, они ведь не всегда к худшему. От двух бокалов шанди у него философское настроение и лёгкий туман в голове, это все влажность и разница в давлении, и предчувствие скорого перелёта, а ещё Райан под столом трогает его колено, не гладит, а словно держится за него, это тоже не способствует концентрации. Так что он не мешает двум придуркам деградировать в обществе друг друга, тем более что Дэнни игнорирует подначки и беспокоится только о том очке, которое нужно взять в дерби — им необходима хотя бы ничья.

— Кто с мужиком трахается, тот и гей, — снисходительно уведомляет Эшли, зубами снимая дольку лимона со шпажки. Кто-то же должен был это сказать.
— Вы просто не знаете, что теряете! — восклицает Дэн, его неблагодарная аудитория возмущённо хмыкает. — Когда девочка от тебя вся мокрая и как под твой размер заточенная, идеальная, как будто вас природа комплектом выпускала, это…
— Слушай, а ты был прав, — говорит Эшли, обращаясь к Райану. — Он, похоже, и вправду влюбился.

image

Подвозить его в «Хитроу», поскольку Райан в Бирмингеме, вызывается брат, а про такси никто и слышать не хочет.
— Так и живёшь на берегу? — спрашивает Мэтти, чтобы скоротать время в дороге, и выглядит удивлённым, услышав положительный ответ. — Ну… удачи. Я не возражаю, о чём речь. Просто зимой тебе там не понравится.

В январе заметно прохладней, чем в начале ноября, и ветра злее, но вид по-прежнему выше всяких похвал, вечнозелёные пальмы спорят со временем года, дома исправно работает отопление, по тёплым полам можно все так же ходить босиком, и что вообще здесь может не нравиться? Эшли даже не успевает затосковать, поскольку тут Джермейн, который перешёл к ним в зимнее трансферное и прилетел раньше из-за медосмотра и формальностей с бумагами. «Занимай угловую», — напутствует его Эшли, отдавая ключи и список телефонов — горничные, аренда автомобилей, самая быстрая доставка китайской еды. «Это которая со скейтом на стене?» — уточняет Джермейн по телефону. Точно, вспоминает Эшли, там же скейт. Угловая, вторая по размеру спальня, считается комнатой Кензи, а сейчас номинально отходит Райану. Другое дело, что он не находится там ни минуты. Впрочем, нет, один раз всё же сует туда свой любопытный нос, чтобы осмотреться, а ещё во время спонтанного секс-марафона они проводят в ней где-то полчаса, но обоим, конечно же, не до того, чтобы оценивать интерьер. Меж тем, скейт — это единственное пятно на светлых, почти белых стенах. Везде должны были быть картины, но у Мэтта с Элисон, его арт-консультантом, намного лучше получалось крутить роман и драматично расходиться, чем договариваться в вопросах искусства, так что брат вернулся в Лондон, а стены остались голыми, только одна, за хозяйской кроватью, отделана ламинатом. Эшли так нравится даже больше, океан и солнце рисуют на этих стенах лучше любого художника, днём покрывая их лазурью, а на закате — янтарём, кармином, индиго. Оттенки всегда разные, не угадаешь, бывает кроваво-красный закат, бывает бледно-серое небо над свинцовой водой. В январе чаще всего оно и бывает.

Джермейн через неделю увозит свои пожитки на только что купленную виллу. Говорит, всегда мечтал получать письма: Джермейну Дефо, Беверли-Хиллз. Без него становится просторно, даже как-то чересчур пусто. Тут везде слишком пусто, безлюдно, соседский дом угрюмо поглядывает темными окнами. Его хозяин, кажется, в туре — он басист в новой группе Чеззи Чеза, худой и жилистый, с ног до головы покрытый цветными наколками и оттого похожий на хамелеона. «Эван, — представляется он, подавая руку при знакомстве. — Я на четверть поватоми». Странноватый тип, но Райану нравится — их роднит общая теория, что Иисус был чёрным. Эван и его маленькая подружка Грейси, бывшая Мисс Милуоки, оба слегка с приветом, держат лабрадора, упрашивают Эшли произносить всякие дурацкие слова типа «алюминий» и скандалят так, что приезжает полиция, но с ними, по крайней мере, не скучно.

В четыре пополудни, пожелав Райану спокойной ночи, Эшли старается куда-нибудь выбраться, а по вечерам задёргивает шторы поплотней, включает искусственный камин и что-то из раннего Джона Ледженда, и прекрасно проводит время, между прочим, а Мэтти ни капли не прав. Но постепенно Ледженда сменяет король Нэт, а однажды Эшли ловит себя на том, что завтракает, повернувшись спиной к прозрачной стене, и избегает того, чтобы даже взглянуть лишний раз в её сторону. Тем же вечером один Коул расшторивает все окна, стоит перед самым большим из них с бокалом виски в руке и бесстрашно смотрит в лицо стихии, пока второй обещает: когда я отдам своё сердце, это будет полностью, или я не отдам его никогда.

Эшли смотрит на волны и на линию горизонта до самой темноты и ложится спать лицом к французскому окну.

Океан почти за треть мили.
Океан подступает.

Всю ночь ему снится, что комнату захлёстывает солёная вода, врывается медленным и беззвучным потоком, подменяет воздух, наполняет рот, нос, лёгкие. Ему не больно, не страшно, не холодно, просто немного досадно: ну как же так, вот я и умер.

Назавтра он съезжает в отель.

image

Первый год Райан всё время сбивается, прерывая свои путаные эмоциональные монологи: мы обязательно сходим туда, ты заценишь, я вас познакомлю, ты поржёшь, туда больше ни ногой, и ты не ходи, и своим скажи, местечко что надо, пообедаем там, когда приедешь. Ты приезжай.

Ко второму году он отмечает заранее: новый клуб, недавно открывшийся ресторан, Бесмир, мы с ним по бизнесу, ты его не знаешь.

Эшли порой просто ненавидит оказываться правым.

image

— Поздравляю! — восклицает Райан. — Только не говори счёт. Оу, да ты пил… — лицо у него как-то по-особому смягчается, становясь то ли удивлённым, то ли умилённым.
— Не пил, — Эшли качает указательным пальцем прямо у глазка веб-камеры. — А пью. Привет.
— Привет.
— Я король Лос-Анджелеса, — возвещает он. — Ёбаный голливудский король!
— Мой анджелино крут! — подтверждает Райан, строгая яблоко в овсянку.
— Ох, не начинай, — Эшли рефлекторно проводит рукой между ног. — А то будут спойлеры.

У них уговор: после матча Эшли эсэмэсит результат одним словом, порой даже одной буквой, ну кому хочется писать «Проиграли»? Потом у Райана наступает утро, а за ним день, и когда он свободен, то смотрит игру в записи, а ещё позже, когда просыпается Эшли, они созваниваются, если, конечно, расписания клубов позволяют. Райан балуется иногда: зажигает свечу, она одна у него, наливает себе виноградный сок в винный бокал, и всё становится настоящим свиданием. Говорят, теперь это модно, люди в ресторанах чаще и чаще ужинают со своими половинками на планшетах. Хотя из них двоих ужинает только Райан, Эшли завтракает, но сегодня всё наоборот.

— Ну скажи мне что-нибудь, что можно, — просит Райан, ему самому до жути любопытно.
— Стадион был под завязку.
— Вот этот ваш маленький стадион?
— Завали, — советует Эшли. — Он самый большой в Лиге.
— Да он в два раза меньше «Бриджа», — этот разговор они ведут уже раз, наверное, в пятый. Впервые вступиться за честь «Стабхаб Сентер» Эшли приходится, ещё не заучив название.
— Только когда на нем играют «Чивас»!
— Дёрнули их?
— Не то слово. Мужики ещё продолжать поехали. А я вот. С тобой.
— Конечно, со мной, — соглашается Райан невнятно, потому что жуёт кашу.
— Вот. Коне-ечно… А раньше бы ты не так сказал. Ты бы сказал… Ты со мной, — Эшли произносит это с придыханием. — И глазами бы вот так… Рай, сделай глазами.
Райан, усмехнувшись, распахивает глаза на вдохе, как будто всем собой впитывает то, на что смотрит.
— Да-а… — удовлетворённо жмурится Эшли, опустошает стакан и, взяв в другую руку айпад, идёт к стенному бару, чтоб намешать ещё: меньше виски, больше колы, ему уже хватит. Проводить Рая на тренировку и баиньки. — А ещё раньше… ну, совсем давно… Если б я сказал, что я с тобой… Не знаю, до луны бы подпрыгнул? Тебе не слабо.
— Я фвыгау!.. — Райан дожёвывает и повторяет менее экспрессивно: — Я прыгаю, между прочим. А ты прыгаешь, что ты со мной?
— А был такой милый мальчик, — сокрушается Эшли. — Милый, невинный. Боялся меня.
— Ещё скажи, что помнишь меня вот такусеньким, — фыркает Райан.
— Помню. Во-от такусеньким… как «Стабхаб» на играх «Чивас»! — Эшли издаёт горделивый смешок и начинает пританцовывать, ритмично сгибая и разгибая руки и расплёскивая коктейль.
— Там стопудово что-то было! — Райан в нетерпении бьёт себя по коленям. — Ты что, забил? Или голевая? Крупный счёт?
— Два из трёх, — говорит Эшли важно и «застёгивает» рот, выбрасывая воображаемый ключ. Что, впрочем, не мешает ему тут же сделать глоток. Четыре — два, дубль у Майка, по голу у Робби и Чендлера, победный — с его передачи. Да Чендлеру даже ничего делать не пришлось, от него просто срикошетил прострел.
— Ну скажи-и, — мучается Райан. — Нет! Не говори. Всё, давай о другом. О чём мы до этого?..
— О тебе, ма-а-а-аленьком, — издевательски тянет Эшли.
— А, точно. Скучаешь по нему? — спрашивает, лениво глядя из-под полуопущенных век. Это он ещё даже не старается. Его, такого, Эшли ни на кого не променяет, даже на Райана-прежнего.
— Иногда, — говорит он уклончиво, чтоб Рай не расслаблялся. — А ты? По мне, тому?

Ему самому становится вдруг неуютно, даже как-то тоскливо. Может, перебрал или устал, или просто не хочет слышать ответ, который и без того знает. Они не из тех счастливчиков, которые с годами сплавляются воедино, становясь чем-то новым, совместным, — а это не просто оборот речи, Эшли видел примеры. Они идут друг к другу, вот как они меняются, и позади уже долгий путь, только это Райан забирает его себе, и уже говорит «мой» так естественно, походя, и подтрунивает, и сияет, но не знает, что пинцет, которым Эшли по его мнению подравнивает брови, завёлся на зеркале, когда появился первый седой волос. Эшли выцветает, растворяется, скоро исчезнет совсем. Когда он думал той осенью: «Ну, ещё разок, ещё день, ещё неделя», — то не планировал такого, всех этих чувств, что сделают его целым, но незащищённым. Эшли допивает нагревшуюся от руки виски-колу и морщится. Зачем только спросил. Конечно, тот Эшли Коул, независимый, сильный, нравился ему больше, в него-то Рай и влюблялся.
— О чём ты говоришь, — завистливо вздыхает Райан. — Ты вообще не изменился.

image

— Теперь двое… нет, постойте-ка, вы да ещё Бобби Кин. Три британца в одной команде — это уже попахивает экспансией, не так ли? — спрашивает Джей Лено и, не давая им ответить, продолжает: — Эшли, сознавайтесь, как вы его заманивали сюда, что обещали?
— Я просто приехал на уик-энд, и вот, остался, — с комичной серьёзностью отвечает Джермейн. — Пора было сменить обстановку, я подумывал насчёт переезда в другой город, но, знаете, где город, там и страна…
— Такие мелочи, — кивает Лено. — А вы всегда такой лёгкий на подъем?
— Ага. Иногда удобно быть не семейным.
— Вольный стрелок, — подтверждает Эшли за друга.
— Ну уж вы-то разбираетесь! — подмигивает ведущий. — А как так вышло, что два таких завидных холостяка до сих пор в поиске? Ищете свою идеальную девушку?
— Да-а… — тянет Джермейн. — Красивую, добрую, понимающую… заботливую… И, кажется, я описываю свою маму.

Ассистент вскидывает табличку, зрители дружно смеются.

— Рост футов под шесть, — говорит Эшли, плутовато улыбаясь. — Хэй, ну что? Я люблю высоких, подайте на меня в суд. — В зале раздаются редкие смешки. — Смесь кровей. Чем безумней, тем лучше: Ирландия, Египет, что-то такое. Большие зелёные глаза, сексуальная улыбка, чувство юмора, способности к математике, зад на миллион долларов. Я бы с ней просыпался каждый день. Ради неё просыпался каждый день, — исправляется он, пока успевает.

Студия отвечает ему растаявшим «ах».

— Слушайте, — оживлённо говорит Джермейн, — спросите меня ещё раз? Я возьму такую же, как у него!
— Похоже, кто-то здесь определился, — резюмирует Лено.

image

Они говорят уже, наверное, полчаса, но тема дня никак не всплывает, хотя эфир был ещё вечером, и Эшли позвонили уже все, кто в курсе, а из личных сообщений на твиттере минимум три начинаются с «Да ты с ума сошёл», это же всё-таки «Эн-би-си». От самодовольного азарта он переходит через обескураженность к разочарованию и, наконец, спрашивает в лоб:
— Ты не смотрел?
— Смотрел, — пресно отвечает Райан. — Ну прости, что я не в восторге, что я девушка твоей мечты.
— Ты что, на «девушку» обиделся? Там не это было главным.
— Нет, я понял. Ты… ты хорошо всё сказал, душевно, но… Пока ты на другом континенте, — произносит он сумрачно, — это всё слова.

image

— Брюс, — говорит Эшли с порога, хотя сегодня вообще не должен быть здесь, — я знаю, это не по правилам, но можем мы заранее обсудить состав на «Тихуану»? У меня вчера были девяносто минут, ну и мы оба знаем, что три матча за десять дней — это уже не тот график, в котором… Словом, если вы на меня не рассчитываете… Мне нужно уехать на два дня. По важному делу.
— Вот как? — Брюс, оторвавшись от бумаг, добродушно улыбается. — Ну что ж ты встал в дверях, сынок, не стой, присаживайся. Обсудим.

Эшли садится на кожаный стул, нагретый лучами солнца, которое припекает совсем по-летнему, несмотря на то что по календарю и март-то начался едва-едва.

— Ты знаешь, почему клуб купил тебя? — спрашивает тренер, хотя «Гэлакси» не отдал за переход ни цента, и тут же отвечает сам: — За то, каким ты был. Да, твоё имя приносит доход, ты понимаешь это, я понимаю, мы все взрослые люди, деловые люди, верно? Но платят тебе здесь за то, какой ты сейчас. И я смотрю только на то, какой ты сейчас. На твою форму, твоё отношение. Сколько ты готов отдать клубу, Эшли? Девяносто процентов готов?
— Сто, — не задумываясь отвечает Коул.
— О нет, уезжать и приезжать, когда вздумается — это не сто, — с той же благостностью опровергает Брюс. — Это максимум девяносто. А девяносто — это недостаточно. Так дело не пойдёт, Эшли. Фанаты должны считать тебя звездой, журналисты, я, в конце концов, могу так считать, но не ты сам. У нас тут Дэвид Бекхэм играл, между прочим. И никогда, ни разу я от него не слышал: «Мистер Арена, я завтра что-то не в настроении тренироваться».
— У меня веская причина, — сдержанно говорит Эшли.
— И какая же?
— Это личное.
Брюс встаёт из кресла, с наслаждением разминая плечи.
— Знаешь, что это значит? — спрашивает он, указывая на плакат над собственным столом, где написано: «Ridentem dicere verum». Кажется, это латынь.
— Нет.
— Смеясь, говори правду, — переводит тренер, подходит к окну, стоит несколько секунд, оперевшись о подоконник, возвращается и садится. — Выкладывай, что ты натворил, сынок. Или уходи, и будем считать, что этого разговора не было.
— Стоило написать это по-английски, — резко говорит Эшли, глядя прямо в глаза Брюсу Арене, в неладно скроенное толстогубое лицо старого гуляки. — Чтобы вас понимали.
Тот коротко, не без одобрения, смеётся.

Обычное утро среды, чашка кофе, до выезда на тренировку десять минут, от матча «Челси» можно ухватить самое начало, а остальное досмотреть после, но Райана уносят как раз на десятой. Все три четверти часа в дороге — автодозвон, сразу после тренировки, ещё на базе, первые новости. Снимок делать рано, пусть сначала спадёт опухоль. «Что подозревают?» — «Всё». Этого просто не должно было произойти, там и столкновение было пустяшным, и матч кубковый, и у Эшли только что кончилась предсезонка, он даже отлучиться не может, чтобы быть рядом, когда врачи скажут, сможет ли Райан играть. Ходить. «Не должно было, — с бессильной злостью думает Эшли. — Только не с ним». Четверг, Райан храбрится, вспоминает тех, у кого все обходилось легче лёгкого, шутит про внеплановый отпуск. Говорит, что слетал бы к нему дня на три, ну хоть лёжа, хоть с сиделкой, все равно делать нечего, но медики не пускают — перелёт усилит отёк. Пятница. «Слушай, а ты никак?.. Нет, ты не подумай, что я… Я не давлю, я просто спросил. На всякий случай, мало ли, знаешь, ну вдруг», — с каждым оправданием его голос звучит всё беспомощней. Суббота, предварительный диагноз есть, но его не озвучивают. Воскресенье, игра против «Рэпидз», вторая победа подряд на старте сезона, а Райана отправляют в знакомую клинику на юге Франции, это значит — всё серьёзно, это значит — надолго. Понедельник, у Эшли в багажнике лёгкая заплечная сумка с билетом в боковом кармашке.

Что он должен сказать тренеру, «Моему парню всего двадцать шесть, и ему страшно»?
О’кей.
Эшли выдыхает и приосанивается, по-боевому задрав подбородок.

Нужно всего два дня.

Брюс даёт ему четыре.

image

— Ты знаешь, я думал, вдруг это всё, — задумчиво говорит Райан, и Эшли поддёргивает «молнию» толстовки, кутаясь в воротник якобы от пронизывающего ветра с моря, но на самом скрывая усмешку. «Вдруг это всё» после первой серьёзной травмы, в следующий раз — «наверное, это всё», и вот эта мысль приходит чаще, вместе с каждой непривычной болью, оттого воспринимается будничней, а потом болит уже везде, то там, то тут, а что не болит, то отваливается, но нет, это ещё ни черта не всё.
— Ну, я подумал-подумал, — делится Райан дальше, — работа у меня уже есть. И вообще, — продолжает он, поглядывая искоса, — всё есть. Так что нормально было бы. Не катастрофа.
Эшли, сграбастав его за шею, пытается по привычке нагнуть к себе, поцеловать в дальний висок, но вовремя останавливается — так Райан может потерять равновесие. Чтобы достать губами, надо самому вытянуть шею и почти встать на цыпочки. Он так и делает, ему наплевать, как это выглядит. Тем более, день пасмурный, купаться ещё слишком холодно, на пляже никого, кроме них и двух детей, играющих вдалеке.

Врачи сказали, надо понемногу ходить, укреплять мышечный каркас, ну и вообще двигаться, а Райан, дай ему волю, дойдёт пешком до Парижа. Его в клинике уже раскусили, и выпускают только под присмотром. «Вас брат навещает?» — спросила медсестра с заметным облегчением, что не придётся больше нянчиться со строптивым пациентом. «Мой анджелино приехал!» — объяснил ей Райан, и даже с больничной койки это звучало сексуально. Она, кажется, из новеньких, потому и не знает Эшли в лицо. Остальные помнят, некоторые до сих пор здороваются с опаской. Сколько окон подряд он тогда переколотил костылём, пока его не скрутила охрана, три, четыре? Кажется, ему позволяют увезти больного за пределы территории только потому, что боятся — иначе он его украдёт.

image


Эшли бросает машину почти у самой полосы прибоя, и они идут по мокрому песку, медленно, увязая на добрых полдюйма. Райан уже довольно ловко переставляет прямую ногу, но тяжело опирается на палку, сам выбрал трость, хотя с костылём было бы удобнее, и место для прогулки тоже выбрал сам, по интернет-картам — с песком нагрузка больше. Эшли подстраивается под его шаг без затруднений, помня, что скоро, через несколько недель, Райан вернёт свою упругую походку, отвоюет обратно, и снова будет ходить так, словно подошвами своих сникеров крутит земной шар.
— Что значит «было бы»? — ворчит Эшли. — Всё уже нормально.
— Ну, сезон я, считай, доиграл, — отвечает Райан бодро, — и на Евро не еду. Уже точно. А в остальном да, ништяк.
— Ты просто идёшь с опережением графика, — отшучивается Эшли. — Все во Франции будут только летом, а ты сейчас.
— Да, точно, — смеётся Райан. — А потом они тут, а я в Америке.
— Будешь вставать утром и смотреть матчи у бассейна.
— А ты будешь его чистить.
— Наглый.
— А то. Надень что-нибудь такое…
— Погорячее?
— Поменьше, — он показывает язык и останавливается передохнуть.
— Я тебе обещаю, это будут отличные каникулы, — говорит Эшли, зная, что не сможет избавить Райана от разочарования, но всё для этого сделает. — Песка — умотаться! В пляжный волейбол поиграешь, тебе как раз для колена полезно, физиотерапевты одобрят.
— А ты что, не будешь?
— Не, — усмехается он. — У меня тренировки, матчи, ещё бассейн чистить. Куда мне столько. Я буду дрыхнуть на солнышке, ты будешь переворачивать меня, мазать кремом и таскать мне «Маргариту».
— Посмотрим на твоё поведение. Скажи, что я в этом году успеваю на калифорнийское класико?
— Успеваешь, успеваешь. Вот заодно и в Сан-Хосе съездим. Вообще, покатаемся. Америка — это не только Эл Эй.

Райан, перенося вес на здоровую ногу, возит палкой по песку, выводя свои инициалы. «РБ + ЭК», — пишет он, а потом, бросив хитрый взгляд на Эшли, двумя линиями дорисовывает последнюю «К» до «Б». Эшли корчит рожу и начинает сражаться с ним за трость, пока не добавился знак «равно» или ещё что похлеще.
— Ну а что? — отпирается Райан. — Красиво же!

Спасает его только то, что под ноги Эшли выкатывается мяч. Не удержавшись, он поддевает его мыском кроссовка и подбрасывает несколько раз, пока ребятишки бегут навстречу, а потом, изловчившись, бьёт пяткой и мягким парашютиком отправляет им прямо в руки.
— Monsieur est un magicien! — восклицает девочка, совсем ещё ребёнок.
— Prestidigitateur, — вежливо поправляет её брат. Хотя, мимоходом думает Эшли, может, и не брат — они ничуть не похожи, и он заметно старше, уже почти подросток, но держится с ней как с леди, без этого высокомерия старших. Райан утверждает, все старшие такие — знают, что они лучше. «Старшими всегда гордятся», — говорит он, словно не помнит о том, кто в их семье добился успеха. «Младших всегда больше любят», — возражает Эшли. Они часто спорят об этом, тем более здесь, в Тулоне, который сам, как недооценённый средний сын, ютится между гламурной Ниццей и беспутным Марселем.
— Il est un magicien, — отвечает им Эшли, кивая на спутника. — Je suis footballeur.
— Montrez-nous plus, monsieur! — осмелев, просит мальчик, обращаясь к Райану. — Montrez-nous un truc, s'il vous plaît!
— S'il vous pla-aît, — трогательно басит девочка.
И пока Эшли, мешаниной из жестов и отдельно взятых слов, — «genou», «peut pas», «anglais», — пытается им объяснить, что тот не сможет, у него болит нога, к тому же он не понимает их, поскольку не знает французского, Райан принимает мяч и, опираясь на трость, чеканит его то здоровым коленом, то головой. Эшли смотрит, скрестив руки на груди, улыбается и думает — жаль, из-за просторных штанов дети не видят сложносоставную громоздкую шину, что опоясывает ногу Рая от бедра до щиколотки, с ней он показался бы им андроидом и привёл в ещё больший восторг. Когда мяч всё же падает, Райан пытается реабилитироваться, хвастаясь:
— А ещё я умею ходить на руках, — хотя сейчас он и на ногах не особо умеет.
— Il peut marcher sur mains, — поясняет Эшли. — Non maintenant.
— Êt vous?
— Pas très bon. Seulement quand il me tient.

Когда Эшли занимает стойку, Райан тянется его подстраховать, но тот не даётся, делает два «шага» и, под радостные крики ребятни и хохот Рая, падает, отряхивается, отплёвывается от песка и веселится вместе с остальными.

Набегающая волна раз за разом стирает позабытые всеми буквы: контуры становятся плавнее, бороздки мельче, и вот их нет.

Monsieur est un magicien! франц. — Месье — волшебник!
Prestidigitateur франц. — Фокусник.
Il est un magicien. Je suis footballeur франц. — Он волшебник. Я футболист.
Montrez-nous plus, monsieur! Montrez-nous un truc, s'il vous plaît! франц. — Покажите ещё, месье! Покажите фокус, пожалуйста!
S'il vous pla-aît франц. — Пожа-алуйста.
«genou», «peut pas», «anglais» франц. — «колено», «не может», «англичанин».
Il peut marcher sur mains. Non maintenant. франц. — Он умеет ходить на руки. Нет сейчас.
Êt vous? франц. — А вы?
Pas très bon. Seulement quand il me tient. франц. — Не очень пригодно. Только когда он меня держать.


image

Райан лежит как лежал, на боку, с закрытыми глазами, и даже кажется заснувшим, пока не выдыхает вдруг, отчётливо и совсем не сонно:
— Мне так с тобой хорошо…
— Мне тоже, — тихо отвечает Эшли и целует его доверчиво приоткрытые губы, отказываясь представлять, как жил бы, не зная, что кому-то так дорог, так нужен, силясь вспомнить, как обходился без этого прежде.
— А потом без тебя ещё паршивей, — заканчивает Райан и прочищает горло, неловко маскируя кашлем дрогнувший голос. Эшли прижимает его к себе крепко, так что острый райановский подбородок больно упирается ему в грудь, и говорит:
— Ш-ш-ш, — не зная, как ещё пообещать, что всё наладится.
И тогда происходит то, чего раньше не случалось у них после секса, да и до тоже, чего вообще не было никогда. Эшли даже не понимает сначала — кажется, будто Рай чихает несколько раз подряд. После он вздрагивает, лишь однажды, по телу словно пробегает судорога, и сжимается весь, вцепляется мёртвой хваткой, не даёт оторвать себя, заглянуть в лицо.
— Ну всё, — растерянно и виновато твердит Эшли, гладя его голую спину и затылок, гладкий и колючий одновременно, смотря куда вести ладонь. — Ну всё, всё.
Плечо у него мокрое.

image

Эктор всегда встречает его первым — сначала это череда совпадений, а потом их традиция. «Как дела, старина?» — кричит он. Или: «Как дела, жеребец?». Его обращения лучше зеркала дают понять, как Эшли сегодня выглядит.
— Как дела, гол-машина? — здоровается он.
— Коул-машина, — тут же переиначивает Брайан и ржёт, сам себя рассмешив. — Мои поздравления! Согласился уже?
— На что? — не понимает Эшли.
— Ну как, на что? Остаться.
— Оставайся, Эш, — Эктор ласково глядит на него из-под кустистых бровей. — Весело с тобой.
— Чего пристали к человеку, видите, он не в курсе, — вмешивается Колин, считающий своей обязанностью присматривать за тем, с кем делит фланг. Это немного забавно — он моложе на три года и лишь немногим выше, ростом примерно с Райана, но Эшли благосклонно позволяет взять себя под крыло. Дело ведь не в связке, просто он симпатичен Колину. Интересно, что бы осталось от той симпатии, узнай Кол всю правду. — Тебе предложат продление, — объясняет он. — Так говорят.
— Ах, это… — отмахивается Эшли.
— Это же хорошая новость. Нет? — удивляется Эктор.
— В твоём возрасте это не просто хорошая, это отличная… ай! — вскрикивает Брайан, получая по макушке собственной перчаткой. Эшли бы и сам дотянулся, но Колин успевает первым.
— Если б мне платили за каждый раз, когда кто-то писал о моем контракте… — с иронией начинает Эшли, но его, смеясь, обрывает Томми, подслушивающий разговор из противоположного угла.
— Знаешь, я видел твой дом и твою тачку! Похоже, тебе платили!
— Это не просто слухи. Это «И-Эс-Пи-Эн», — произносит Брайан почти с благоговением. — Инфа сто процентов. Гарантирую.
— Ой, да ты-то откуда знаешь?
— Ну, вот знаю, и всё.
— Что, свои источники? Спишь, что ли, с кем-то оттуда? — лениво допытывается Эктор.
— Ага, — отвечает Брайан. — С Лаласом! Люблю рыжих. Рыжие — бесстыжие, — и хихикает.
— Чёрные — проворные, — подмигивает Эшли, краем глаза замечая, как на красивом лице Колина на долю секунды проступает омерзение. Он, должно быть, и сам не знает, как выглядит в такие моменты, а если знает, то надеется, что никто не видит. Но Эшли, к собственному сожалению, видит.
— Не заливай, — хохотнув, отвечает Эктор. — Лалас никогда бы не изменил Баллаку.

image

— У меня сегодня встал прямо на заправке, — говорит Эшли. — Я как дурак минут пять всех пропускал, даже из машины выйти не мог. Трико. Всё видно.
— Бывает, — соглашается Райан. — И в чём ты меня снимал? — а, увидев недоуменное лицо Эшли, вращает кулаком, словно крутит ручку винтажной кинокамеры. — Ментальное порно, — поясняет он.
— А с чего ты взял, что там было что-то про тебя? — поддразнивает его Эшли. — Может, я представлял Милу Кунис?
Но Райан не ведётся.
— Мне же рассказываешь, — рассудительно говорит он. — Значит, про меня.
— Нет, там точно была Мила, — упрямится Эшли.
— Ну и звони тогда ей, — Райан вываливает язык и корчит зверскую рожу. Некоторое время они соревнуются, гримасничая, потом ржут, и Рай вроде оттаивает. Он немного вялый — от дождливой погоды, от терапии, от вынужденного безделья, даже на таблетках был бодрее. Ни одна тема для разговора его не радует, а о велосипедах лучше не упоминать ни под каким видом. До возвращения к тренировкам, пока индивидуальным, всего неделя, и перетерпеть последние дни тяжелее всего, это Эшли знает не понаслышке, но, откровенно говоря, с Райаном сейчас непросто. «А со мной, — напоминает он себе, — со мной ему когда было просто?»
— И чем вы с Милой занимались?
— Ничем, мы не успели, — сетует Эшли. — Она только сказала, что хочет, а дальше я сбивал стояк.
— Сказала, что хочет что?
— Ничего, просто. Так и сказала.
— Я хочу тебя? — уточняет Райан.
— Да, но не так.
— Я хочу тебя, — пробует он иначе, требовательней, не шутя и — бинго, это то самое, что одновременно испортило и скрасило Эшли утро.

Иногда Райана как замыкает, словно процессор его мозга перегружен этой мыслью, и он твердит без остановки, пока голос не переходит в исступлённый шёпот: хочу тебя, хочу, хочу, хочу тебя. Такое бывает не очень часто, и когда случается впервые, Эшли, удивлённый, пытается его унять, легонько похлопать по щеке, позвать: «Эй, ты со мной, я в тебе, мы уже…» — но это не действует. Райан, упираясь ему в плечи, движется сильными неритмичными рывками, то наклоняясь, почти прижимаясь грудью, то садясь, насаживаясь, забирая внутрь, забирая себе насовсем, и не замолкает. «Я хочу кончить», — вот что на самом-то деле Рай имеет в виду, но говорит это так, как говорит. Когда Эшли привыкает к этим его приступам, то даже впадает в зависимость: слушает, сколько может выдержать, лежит смирно, позволяя Райану делать всё самому, — один выплёскивает избыток энергии, другой даёт спине отдохнуть, идеально, — а потом ловит Райана на подъёме, крепко фиксирует за бедра и трахает быстро, очень быстро, вколачивается безжалостно, выбивая всё новые и новые просьбы, и натягивает на себя до предела, до последней доли дюйма, держит так, будто говоря: чувствуешь, всё твоё, ничего себе не оставил. Райан хочет его, даже когда получает, и это, вообще-то, должно пугать, но Эшли любит это, о, как же он это любит.

— Близко, — говорит он с полуулыбкой. — Может, того?..
— Ну давай, — соглашается Райан без особого энтузиазма и распутывает шнурок, чтоб ослабить домашние шорты. — Задолбало дрочить, — жалуется он. — И рассказывать тебе в подробностях, это всё-таки, ну… — он ожесточённо трёт кончик носа. — Смущает.
— Да ты столько раз это делал раньше, и ничего.
— Так то в лицо, — возражает Райан. — А так я говорю, что бы с тобой сделал, а сделаю это только летом. Не клёво.
Эшли ненадолго поднимает глаза к потолку.
— Покажи, — требует он.
Рай, наклонив айпад, без стеснения показывает свой член, пока ещё вялый.
— Ясно. Теперь отключи видео. Да, вот. Наушники у тебя далеко? Подожди, я схожу за своими. И постарайся не возбуждаться.
— Ла… ладно, — растерянно запинается Райан, это явно не та прелюдия, которую он ожидал.
— Мне нравится, когда он мягкий, — делится Эшли, едва вернувшись и воткнув штекер, вот так, сходу, безо всяких проверок связи. — Когда я беру его и сосу, а он такой… нежный. Как игрушечный. И на ощупь как тряпочка, которой рэй-баны протирают.
— Вообще не возбуждает, — говорит Рай, но как-то неуверенно, словно убеждает сам себя.
— Он в рот помещается целиком, запросто, — продолжает Эшли непреклонно. — И хочет, чтоб я с ним поласковей. А потом он растёт, и я прямо чувствую это, как он становится больше, и твёрже, какой он упругий, гладкий. Какой большой. Во рту такой уже не удержишь.
— Оу… — говорит Райан. — Обязательно, чтоб мягкий? А как насчёт — мягкий, но мокрый? И холодный. Сойдёт?
— Можешь сходить в душ, — разрешает Эшли. — Я сделаю чаю, если ты вдруг перестараешься. Или льда принесу, если будешь стараться плохо. Или, знаешь, и то, и это, у тебя холодный он сейчас? Очень? Замёрз?
— Д-да, — отвечает Райан прерывисто. — Да…
— Тогда чай такой, что я язык обжёг. Зато у меня очень горячий рот. Очень горячий. Иди ко мне, я тебя согрею.
— Мать твою, — ругается Райан и возбуждённо просит отсосать ему, и произносит ещё много всякого, о чем обычно молчит, а, скорей всего, и не думает даже, когда они в одной постели, но сейчас только слова помогают ему достичь разрядки, слова и звуки. Эшли слышит его громче, чем когда-либо, лучше, чем когда-либо, вдохи и выдохи, «да, ты так хорошо это делаешь, да, вот так, ещё», словно Райан стонет внутри его головы, и надеется, звучно обсасывая два пальца, что тот слышит его не хуже.

— Эш, Эш… Включи камеру… пожалуйста, — задыхается он.
Эшли свободной рукой щёлкает по иконке, языком проходится по ладони, вверх по фалангам пальцев, и погружает их между губ, один, второй, потом и третий, двигая рукой все глубже и жёстче, дышит учащённо, зажмуривается, чтобы дрожали ресницы.

Пока Райан его хочет, он в главной роли.

image

В письме Шона две строчки: «Мужик, извини, ты должен это увидеть», — и ссылка, по адресу которой Эшли сразу определяет ежедневную газету, уже проигравшую ему два иска. Он кликает со смесью отвращения и заведомой скуки и сначала даже фыркает вслух — всего-то? Рука сама тянется щёлкнуть по крестику, но он зачем-то проматывает страницу вниз, затем пробегает глазами текст, открывает страницу поисковика, и через минуту дело сделано.

Эшли поднимает глаза от экрана, ошарашенный, что в комнате так светло. За окном белый день, тепло и ясно, как и должно быть в середине апреля. Он вновь дома, в лучшем месте на земле, и ничего в мире не поменялось, просто у Райана, оказывается, есть девушка.

У Райана девушка.
Вот так просто.

Её зовут Джорджия, Джорджия Уэлш, двадцать один год, двадцать два дюйма в талии, досье на третьей странице «Сан», четыре публикации про них с Раем, и только такой лопух, как Эшли, расплевавшийся со всеми британскими таблоидами, мог проморгать этот роман. Он берёт телефон, не глядя вызывает последний набранный, но тут же, обругав себя, сбрасывает. Открывает окошечко исходящего сообщения и, когда черновиков набирается с полдюжины, убирает блэкберри в нагрудный карман. Наливает себе выпить, медлит, машинально пересчитывает время на лондонское и сливает спиртное обратно в бутылку. Позже, не сейчас. Этот разговор надо вести трезвым. Эшли бездумно слоняется между залом и патио, принося то одно, то другое: лэптоп, лосьон, шляпу, солнцезащитные очки, а потом устраивается в шезлонге и с саморазрушительным мрачным удовлетворением открывает заново все вкладки, прочитывает всё, что только может найти. Он ведь уже видел их вместе на ступенях «Дорчестера» после благотворительного бала в Валентинов день, но принял её за Сару, младшего из агентов Райана, — те же прямые платиновые волосы, — подумал, она просто постриглась короче и надела вечернее платье с длинными перчатками, и не обратил внимания на мелкий шрифт под фото. А следовало бы. Сара едва ли снимается для мужских журналов, сложно даже представить её, лежащую на спине, глядящую с испуганным призывом заблудившейся в лесу девочки и прикрывающую свои груди, маленькие и крепкие, как яблоки. 34С, согласно досье. Скорей уж 32B. А он-то считал, во вкусе Райана более сочные, более знойные. Менее женственные. Он сам. Он просто кретин. Хуже всего не её миловидное личико, не то, что она объективно хороша, не то, как эти двое смотрятся вместе, и даже не вызывающие оскомину заголовки: «Бертранд не играет, но забивает», «Сногсшибательная подружка защитника “Челси”», «Новая WAG в нашем квартале», «Везунчик Райан». Хуже всего её инстаграм. Она сидит на фоне подушек с непереносимо знакомым узором, и снимок датирован январём, и нет ни хэштэгов, ни ника фотографа, ни даже романтичного смайлика — и именно это отсутствие подписи Эшли воспринимает как оплеуху. Он сжимает переносицу, массирует виски, словно пытаясь физически уложить новое знание в голове, сопоставить, синхронизировать, встроить его в их разговоры и встречи. Вспоминает, каким Райан был в Тулоне и как всего неделей раньше этой фотографии он сам валялся среди тех же подушек, а Рай лежал на нём и аккуратно вынимал из него серёжку. Эшли, не любивший её снимать, чтоб не терялась, недовольно спросил: «Ну что опять такое?» — впрочем, не мешая, а Райан лишь целовал его и улыбался молча.

На каждое жалкое, неверящее «Как такое может быть?..» он сам себе жёстко отвечает: «Может». Да и кто он такой, чтобы заставлять Райана ждать, откладывать свою настоящую жизнь?

— Эй! Э-эй! — кричит Грейси, машет рукой и, не дожидаясь приглашения, легко перемахивает через забор. — Пойдём к нам, Эши Эш! Нас пятеро, на две команды не делится, нужен ещё человек.

Её подруги в разноцветных купальниках могли бы сниматься для «Спортс Иллюстрейтед», и одна из них, кажется, этим и занимается по жизни, но Эшли никак не запомнит, которая. Точно не сама Грейси, хотя она со своими идеально ровными, без намёка на «апельсиновую корку», бёдрами ничем не уступает им, но у неё другие планы — выпустить коллекцию сумочек или написать книгу: «Так много мыслей в голове, ужасно, хоть стреляйся. Может, если часть записать, станет полегче». Эшли вдруг осознаёт, что не представляет, сколько ей лет. Ухоженная малышка без возраста, от четырнадцати до пятидесяти. Здесь, в Калифорнии, почти все женщины выглядят так. Он смотрит на неё и думает: «А почему бы, чёрт возьми, и нет».

— Ну пойдём, пойдём, пойдём! — она приплясывает у его шезлонга, отбрасывая продолговатую узкую тень. — Чего ты тут маринуешься один. Боишься замочить волосы? Посиди тогда с Гизмо, бедный мальчик, сердце кровью обливается его привязывать, он так любит плавать, но эти коровы против.
— Давно пора переименовать его в Козмо, — шутит он, и Грейси от души смеётся.

На её левой руке бьются два сердца, нанизанные на басовый ключ, как на булавку, а вокруг череда мелких шрамиков, словно тату пытались неумело свести. Здесь же, на этом самом месте, от запястья до локтя, вдоль вен, у Райана третий стих шестой главы Песни песней, из-за которого Эшли несколько дней звал его «Пош», а любопытствующие, услышав перевод с иврита, недоумевали: «Но ты же ни с кем не встречаешься». «Я это в принципе, — отвечал Райан. — Я верный».

Верный.

— Прости, сахарочек, — говорит Эшли, одной рукой сдвигая шляпу на затылок, а другой коротко хлопнув по груди, где телефон, — не могу. Жду важный звонок.
— Ох уж вы, британцы, — прыскает Грейси, разворачивается на пятках и уходит тем же путём. Калитки явно придуманы не для таких, как она.

Может, думает Эшли, самого себя удивляя безэмоциональной расчётливостью, это добрый знак, что всё длится так долго, а Райан до сих пор скрывает. Значит, хочет его сохранить. Будь он проклят, если не понимает такого.

Может, и нужно продолжать в том же духе. По крайней мере, когда-то он считал, что если бы Шерил сумела закрыть кое на что глаза, у них бы всё утряслось.

— У меня неотвеченный от тебя, — говорит Райан, слегка запыхавшись. — Что-то случилось? Привет. Я ж говорил, у меня вечерняя тренировка.
— Нет, ничего, — ровно отвечает Эшли. — Просто соскучился. Захотел услышать твой голос.
— Ы-ы-ы-ы, — тянет Райан так долго, что не поймёшь, высмеивает он его за сентиментальность или правда растроган. «Всё умеет, — отрешённо думает Эшли. — Всё». — Я помоюсь, поем, домой приеду, и созвонимся. Где-то через час, лады? Никуда не убегай.

Он уже не единственный у Райана, но всё ещё его номер один.
Что ж, пусть, Эшли готов принять эти негласные условия. Сейчас.

А потом он вернётся и сделает так, чтобы она исчезла.

image

— Шерил назвала сына Доминик!
— Знаю, — отвечает Эшли, и лицо Райана разочарованно вытягивается — он рассчитывал сообщить новость первым.
— Откуда? Ты ж не читаешь газет?

Возможно, сейчас самое время сказать: «Теперь читаю», — и поприветствовать слона в комнате, но Эшли одёргивает себя и произносит вместо этого:
— Да оно по всей сети.
— А-а… Почти девять фунтов. Это много или мало? Трей говорит, до фига.
— Я-то откуда знаю, — пожимает плечами Эшли. — Раз он говорит, значит, много.
— Ну, а вдруг он загибает, чтоб похвастать? Я тоже ему рассказываю, что мы… Мог бы рассказать, то есть…
— Ох, не нравится мне, сколько вы с ним общаетесь!
— Он мой бро! И сын у него теперь почти тёзка. Доминик, — повторяет Рай со значением.
— Не обольщайся, не в твою честь! — уверяет Эшли. — Они просто заделали его в Доминикане.
— А вот и не в Доминикане! А вот и на Санторини! — он аж подпрыгивает на стуле. Эшли картинно качает головой, закрывая ладонью лоб и глаза. — На сколько тебя бесит, что мы общаемся? Из десяти?
— На двенадцать, — бурчит Эшли.
— Страдай! — радуется Райан, показывая ему язык.

image

— Слушай… — говорит Райан, набирает побольше воздуха в лёгкие и выдыхает с шумом. — Я должен сказать тебе кое-что.
«Вот оно», — думает Эшли, ощущая холодок в груди. Момент истины. Райан примется или извиняться, или врать, или же поставит точку, пока не слишком поздно. Он должен быть здесь через девять дней, и Эшли уже готов зачёркивать их в календаре. Был готов. Может, теперь и не надо. Он очень старается сохранять невозмутимое лицо, чтоб ни один мускул не дрогнул, но, видимо, переусердствует, поскольку Райан встревоженно спрашивает:
— Но ты уже знаешь, да? — и уверенней, обречённей утверждает: — Ты знаешь.
— Нет, ты продолжай, — спокойно говорит Эшли.
— Да что тут… Джи просто друг, это всё не по-настоящему, ну ты же понял, да? Ты же не думал, что у нас с ней и впрямь что-то? Это ничего не значит.
— Ага, — отвечает он, разумеется, не веря Райану, но всё же чувствуя, как напряжение начинает уходить из тела, будто воздух из проколотого шарика. Эта неправда — лучший из возможных сценариев. Ложь во спасение. Он-то знает.
— Мы просто как-то разговорились в клубе…
— Разговорились? В клубе? — язвит Эшли, но Райан не обращает внимания на сарказм.
— Ещё зимой, ты как раз уехал, и я был… ну, в общем… И нас нафоткали. Дескать, парочка. Я позвонил ей потом, извиниться, ну и просто, думал, мы над этим поржём. А она предложила, ну, знаешь, подыграть. Нет, не то чтобы сразу… Мы прикалывались сначала, а что если… и это звучало как-то… со смыслом? И я согласился. Так что у нас сделка. У неё больше съёмок, до меня реже докапываются, ну и есть кого взять на вечеринку, если что. С ней весело, — Райан улыбается и тут же сконфуженно стирает эту улыбку. — И мне так проще. Ты не думай, она знает про нас. То есть, она думает, ты американка, тебе лет сорок, и ты замужем. Ну, она сама так решила, я просто сказал, что в Штаты мотаюсь к тебе, но мы с тобой пока не можем быть вместе, а она додумала. Я не стал отговаривать, потому что…
— Почему это мне сорок? — сердито спрашивает Эшли. — Мне тридцать пять.
Райан с заметным облегчением смеётся.
— Да я протрепался, что люблю постарше, а она теперь стебётся надо мной: как старушку увидит, говорит — во, во, гляди, твоя пошла.
— Ясно.
— Я не сплю с ней, — уведомляет Райан.
— Ясно.
— Она вообще не… ну… Я думаю, её как раз во мне больше всего и устраивает, что я к ней не лезу. У неё проблемы с этим.
— Ну конечно, — ядовито говорит Эшли. — Модель, которая не раздвигает ноги. Конечно, проблемы.
— Ты зря так, Эш, — примирительно отвечает Райан. — Джи отличная девчонка, она тебе понравится, когда ты с ней познакомишься. То есть, если ты хочешь, конечно. Только она, наверное, догадается, что ты — ты.
— Ничего, переживу.

Какое-то время они молчат, а потом Райан не выдерживает:
— Вот я так и знал. Если я скажу, то ты взбесишься. А если не скажу, то ты потом решишь, что я скрывал, потому что есть что скрывать, и ещё сильнее взбесишься.
— По логике следовало сказать.
— Да знаю я, знаю. Я собирался! Просто откладывал, ждал подходящего момента, и ты был какой-то смурной, а потом эта херня с коленом, и уже как-то поздно, и всё не вовремя… Я надеялся, ты не узнаешь, — с обезоруживающей прямотой признаётся он, и это самое лучшее, что Эшли слышит от него за вечер. Самое искреннее. — Я осёл. Сью с самого начала так и сказала. Ну, знаешь, не прямо так, а вот как она обычно — ты напрасно это, подумай хорошенько…
— Нет, знаешь, не знаю, — рассеянно качает головой Эшли. — Когда она хочет сказать, что я осёл, то прямо так и… Погоди, она знала?
— Ну да. Она позвонила мне сразу после первой статьи, я всё объяснил. Она беспокоится за нас, Эш.
— Мой парень завёл себе фиктивную девушку, и об этом все знают, кроме меня, даже моя мать, — подводит итог Эшли. — Когда моя жизнь превратилась в блядскую мелодраму?
Райан хохочет и гарантирует переделать её в порно-триллер уже через неделю с небольшим.

image

Райан то забывает о втором аккаунте на несколько месяцев, то часов по семь подряд вываливает в него афоризмы, мотивирующие фразы, фотографии из окна, даже смешные картинки с животными — всё то, что не должен себе позволять публичный человек. То, что Рай до сих пор в себе не изжил. Он старается сохранять анонимность, обходит футбольные темы стороной, не общается со знакомыми с этого логина, лишь однажды ретвитит брата — обаятельный бегемот сощуривается, словно подмигивает, под ним написано: «Это моё секси-лицо». Бегемот, кстати, и в самом деле вылитый Нэйт, не удержавшегося Райана можно понять.

Преимущественно его микроблог и составляют ретвиты, и даже то, что он пишет от себя, чаще всего цитаты. «Никогда не сдавайся, и ты увидишь, как сдаются другие», например. Или: «Раньше говорили, что небо — это предел, теперь небо — наша точка обзора». И хотя это всего лишь подпись к снимку облаков за иллюминатором «Боинга», Эшли знает, куда, к кому летит Райан и о ком пишет. Ему вообще кажется, что там многое адресовано ему лично и почти всё — о нём. «Позаботься обо мне, и я позабочусь о нас». По крайней мере, ему хочется так думать.

«Лицом вниз, попой вверх, вот как мы любим трахаться», — пишет Райан. «Лицом вниз, попой вверх, вот как я завязываю шнурки», — секундами позже добавляет он, и Эшли улыбается — не каламбуру, а самому Райану, который сейчас наверняка покатывается со смеху.

«Будь океаном, в котором я распутаюсь», — пишет он. «НАСтоящего нет без НАС, а МЫ нужны, чтобы был сМЫсл», — пишет он. «Я в жизни совершил немало ошибок, но ты все исправил, ведь каждая из них вела меня к тебе», — пишет он.

Иногда неясно, за кого из них Райан ведёт этот твиттер.

image

Во Фриско они наведываются каждое лето, Рай любит этот город — ещё бы нет — и уже знает достаточно хорошо. Но не так хорошо, как Эшли.
— Это особенное место, — предупреждает он. — Не «Бути» и не «440 Кастро».
— Не что и не что? — озадаченно переспрашивает Райан.
Ну да, туда им путь заказан, с чего бы ему быть в курсе.
— Закрытый клуб, — пускается в объяснения Эшли. — Всё очень строго, зато надёжно, очереди на вступление, рекомендации, все дела. И да, я внёс твою фамилию ещё в марте. И нет, даже не вздумай глазеть и пихать меня в бок, если тебе покажется, что там кто-то похож на, не знаю, Спилберга, например. Скорей всего, это и есть Спилберг.
— Там будет Спилберг? — а вот сейчас Райан уже прикидывается дурачком, за что и получает щелбан. — А надеть что?
— Ты девчонка, — попрекает его Эшли. — Красные кожаные штаны есть? Полицейская фуражка? Майка-сетка?
— Разве что дома, — Рай выглядит растерянным, Эшли не выдерживает и смеётся.
— Приедешь — выкинь! — командует он. — А туда одевайся нормально. Это обычный клуб.

Обычный гей-клуб для калифорнийской элиты. Подумаешь, большое дело.

Рай перерывает оба их чемодана, беспардонно меряя то одно, то другое, но не находит нужного ответа и отправляется в «Вестфилд». Эшли успевает понежиться в пене на массажном столе отельного велнес-клуба, выпить ристретто в кофейне на Каштановой, минут десять покружить в поисках парковочного места и по телефону полаяться с Райаном — мол, нашёл чем заморочиться, шмоточник. Сам он останавливает выбор на чёрных подстаренных джинсах и стального цвета поло — элегантный кэжуал всегда к месту, хотя пока солнце не село, в этом жарковато. Впрочем, по сравнению с Райаном Эшли почти нагой — тот поджидает его на тротуаре в кедах, зауженных джинсах, спортивном пиджаке и пёстром акриловом шарфе, узком и длинном, небрежно обёрнутом вокруг шеи. В радиусе четырёх кварталов нет других длинных рукавов, что уж говорить о шарфах.
— Ты куда так разоделся, балбес?
— Снять? — спрашивает он, приспускает пиджак с плеч, и Эшли в буквальном смысле разевает рот.

Райан действительно подбирает то же, что и обычно: он носит в клубы белое — нет ничего эффектней в лучах ультрафиолета, он носит обтягивающее — есть чем похвастаться, но более белой и обтягивающей футболки Эшли в жизни не видел, хотя пользуется всей линейкой «Найк Про». Ни принта, ни швов, ни лэйблов, только тёмные кружки сосков, выделяющаяся бороздка шрама, проглядывающие узоры татуировок, угадываются даже волоски пониже пупка.
— Чёрт меня раздери, — раздельно произносит Эшли.
— Надеть? Снять? — поигрывающий пиджаком Райан сама невинность.
— Снимай, — решает Эшли. — Не знаю, с кем ты уедешь оттуда, красавчик, но приедешь со мной и во всём блеске.
Только в машине, в подтверждение коснувшись пальцем его плеча, Эшли понимает, в чём подвох.
— Ах, кра-аска...
— Угу, — кивает Райан. — Но ты купился! Обещали, сильно течь не будет.
— Смотря что, — хмыкает Эшли и, оправдываясь температурой за окнами, делает кондиционер похолодней, чтоб весь путь до клуба наслаждаться видом мурашек под белым аквагримом.

На танцполе Эшли притягивает его без стеснения, не боясь испачкаться. Здесь вообще никто не стесняется: Райан получает сальные комплименты, Эшли кто-то щиплет за зад, но всё в порядке, всё за-ме-ча-тель-но, Рай танцует с высоко поднятыми руками, шутливо обвивает шею Эшли своим шарфом, поворачивается, трётся спиной, ягодицами, выгибается, словно стремясь стать идеальным ян для его инь. Эшли гладит его раскрытыми ладонями по груди, животу, настойчиво, ни от кого не скрывая своего желания, целует в шею, прикусывает кожу там, где бьётся жилка, и утаскивает за свободный столик, как добычу.
— Как-то я странно себя чувствую, — делится Райан, ёрзая на его коленях.
— Сиди, — велит ему Эшли. — Дай мне покрасоваться, какого парня я снял.
— Лапочка, нужна помощь? — спрашивает проходящий мимо ковбой и ничуть не обижается, услышав произнесённое хором «отвали».
— Махнёмся? — предлагает Райан, пересаживаясь на диван, и, не дожидаясь ответа, хватает Эшли за талию обеими руками, взгромождает на себя. — Я, может, тоже тебя снял.
— Ну и дурак, — отвечает Эшли, располагаясь на нём, как на троне. В любых обстоятельствах главное — сохранять достоинство.
— Сам дурак, — жарко шепчет в ухо Райан. — Ты высший класс. Мне тут все завидуют.
Эшли, приподнявшись, пересаживается так, чтобы быть к нему лицом, а коленями стискивать его бёдра. Может быть, думает он, в словах Рая есть рациональное зерно: в клубе темно, он хорошо одет, неплохо сложён, выглядит моложе своих лет, а сейчас отымеет своего горячего молодого англичанина прямо в одежде, потому что не намерен больше терпеть, и Райан кончит под ним, даже не расстегнув ширинку, кончит от того, что Эшли на нём выделывает, кончит, раз Эшли этого хочет. Есть чему позавидовать.
— Поехали в отель, — просит Райан осипшим от предчувствия голосом.
— Поедем, не спеши, — свысока отвечает Эшли и прижимает его собой к дивану, заставив возбуждённо охнуть. — Можем прихватить с собой кого-нибудь. Кого бы ты хотел?
Райан, обняв его, бессловесно, однако недвусмысленно говорит: «Тебя», — и хмурится, но Эшли гладит его влажный от пота загривок большим пальцем, заставляя расслабиться, понять, что это блеф, фантазии, пустой трёп.
— Которого? — искушает Эшли. — Того? Того? Этого?
Мечущиеся дискотечные огни подсвечивают их, разных — тонких, гибких, крепко сбитых, помладше, постарше, с усами, метисов, мулатов…
— Вон его, — говорит Райан, указывая на рослого парня с лицом Джеймса Дина и телом юного Арнольда, упакованным в такую же, как на нем, футболку, только настоящую, из лайкры. Хороший выбор. — Давай возьмём его и будем трахать всю ночь по очереди.

image

— Посмотрите направо, посмотрите налево, — механическим фальцетом, самым дурацким из своих голосов, предлагает Эшли. — Перед вами озеро Верхнее.

Перед ними крохотный искусственный водоём, даже пруд Фрог против него — море. Немного жаль, что в июньском расписании выезд к «Нью-Инглэнд Революшн», а не к «Ди Си Юнайтед», можно было бы показать Райану Капитолийский холм, зато от Фоксборо до Бостона рукой подать, а тут тоже есть Капитолий. Райан загорается идеей пройти всю Тропу свободы, но Эшли возражает, что для него есть только Тропа Я-вчера-играл, так что они ограничиваются поездкой через мост Лонгфелло и прогулкой по Бикон-Хилл, — обходят его, наперебой делясь предчувствиями, что вот-вот свернут на Карнаби-стрит или выйдут к Трафальгарской площади, — а после прячутся от летнего зноя в переходах метро и парках.

Тут Райан произносит единственно разумную вещь:
— Спорим, я харкну дальше?

После четырёх или пяти раундов общий счёт никто не ведёт, но Эшли уверен, что выигрывает. Рядом по тропинке проходит пожилая дама с внуком за руку и ускоряет шаг, бросив на них неодобрительный взгляд. Райан, перехватив его, останавливается и даже укоризненно дёргает Эшли за рукав, стервец.
— Нечестно. Я вёл!
— У меня слюни кончились. — От этого признания Эшли испытывает необъяснимо жгучее желание его поцеловать. — Что, поделиться хочешь? — хихикает Райан, запуская ему ладони в задние карманы парусиновых бриджей.
— Фу, — кривится Эшли и посасывает его грязный, глупый, сладкий язык. — Не возьму тебя на Великие озёра.
— А мы едем на Великие озёра?
— Да пошутил я.
— Нет, слушай, а правда, поехали?
— Там нечего делать. Спроси у Эвана.
— Откуда ты знаешь, ты же сам там не был, — всё, поздно, Райана уже не остановить. — Не был ведь? А вдруг там офигенно? Не просто же так их назвали Великими. Ну давай съездим, а? Давай?
— Давай, давай… — ворчит Эшли, вслепую ища его губы, впрочем, Райан и не думает их прятать.
— Эш, — вдруг говорит он предостерегающе и замирает, хоть и не отстраняется. — Погоди, погоди, стой. Тебя же уже тут узнают. Не боишься запалиться?

На противоположном берегу заросли кустарника, сзади они надёжно укрыты от чужих глаз плакучей ивой, а шаги на тропинке слышны ещё из-за поворота. Эшли слабо качает бёдрами вперёд-назад, но Райан, которому, в случае чего, терять больше, держит его крепко.

— А что они тут увидят? — отвечает Эшли. — Два ниггера целуются, торжество демократии. Давай порадуем янки.

image

Когда в двери готов постучаться июль, Эшли вдруг озаряет, что прежде им доводилось бывать в Нью-Йорке только ради деловых или дружеских встреч, а то даже и проездом, и уже в самолёте они составляют длиннющий перечень, куда нужно сходить и что посмотреть. Эшли дважды вычёркивает фондовую биржу, а Райан очень убедительно огорчается, но на самом деле просто выторговывает компенсацию, пройдоха. В обмен он получает право выбора обзорной площадки — технически, выигрывает его в камень-ножницы-бумага-ящерица-Спок, Кензи объяснял им правила, и Рай делает вид, будто запомнил, а Эшли даже притворяться неохота, ему просто нравится вулканское приветствие.

Закамуфлированные бейсболками «Я люблю Нью-Йорк», они сливаются с толпой туристов и смотрят на город изнутри, из самого сердца Бродвея, снаружи, с парома в гавани у Статен-Айленд, и с высоты семидесятого этажа, уже затемно, когда Большое Яблоко переливается огнями, как рождественская ёлка. Только за квартал до «Мандарина» Эшли замечает, что за ними шаг в шаг следует мужчина с лысиной и фотокамерой, и настаивает — им нужно поменять отель прямо сейчас, ночью. Рай не особенно возражает и в такси дремлет у него на плече. «Хилтон» попроще, четыре звезды, большую часть номера занимает кровать, однако она-то на все пять, и это главное. Измождённые прогулкой и хлопотным переездом, они спят досыта, на завтрак им приносят мягчайшие, ещё горячие бублики, и даже Эшли вынужден признать, что здесь не так уж плохо. Он начинает было бухтеть, но быстро уступает это право Райану, а тот и не думает им пользоваться, предлагая остаться здесь ещё на часок, раз уж они продрыхли всё утро. Эшли суёт ему под нос их список, напоминая, что в нём ещё куча пунктов, а Рай читает его вслух, безобразно перевирая, словно это камасутра или фильмография Саши Грей, и Эшли сдаётся — в конце концов, на Райане тоже полно достопримечательностей. К полудню он вываливается на балкон, прямо в стоячую полуденную жару, когда в воздухе плывёт марево, и возвышается над городом, голый, прикрытый от чужих глаз лишь бетонным бортиком. Рай выходит следом, обнимает сзади, обхватывая поперёк груди так, что дышать становится трудно, отрывает от земли, даже будто не напрягаясь, и ставит обратно.
— Ну что-то ты совсем уже, — ворчит Эшли. — Совсем.
— Красота, — говорит Райан, осматриваясь. Вид не такой ошеломительный, как с Рокфеллеровского центра, но всё же эти островки зелени среди небоскрёбов — нечто особенное, превращающее урбанистический пейзаж в стихи из асфальта и стекла.
— Тебе всё красота, — замечает Эшли. — Ты так же из штанов выпрыгивал, когда жакаранды цвели, а я же предупреждал, дождись, пока они отцветать начнут.
— О, это вообще… — Райан, кажется, тут же вспоминает полусказочный ароматный лиловый ковёр из лепестков.
— Вот о том и речь, — вздыхает Эшли. — Позвал бы тебя осенью в Вермонт, к Перевалу контрабандистов, но ты же совсем ума лишишься. Там, если по фоткам судить, даже лучше, чем в тисовом тоннеле. Ну, может, не лучше, но — вау. А ты даже из Каннов писал, что это самое красивое, что ты в жизни видел.
— Не было такого. Самое красивое, — продолжает он почти шёпотом, — это твои губы в моей сперме, — и смеётся, когда Эшли инстинктивно вытирает рот ребром ладони. Райановский смех резонирует у него внутри.
— Это можно устроить, — лениво обещает он. — Но сначала Центральный парк. Жить в миле от него и не сходить — преступление. А про Вермонт я серьёзно, кстати. Сентябрь, октябрь, имей в виду.
— Насчёт осени не знаю пока. Как там со сборной, и вообще.
— Может, тогда в следующем году.
— В следующем году мы уже в Англии будем, — напоминает Райан.
— А, ну да, — соглашается Эшли слегка натянуто, надеясь, что они не станут развивать тему. Он уже несколько минут, вслушиваясь в дыхание мегаполиса, колеблется, где острее чувствует себя на своём месте, тут или среди лос-анджелесских пальм, но только после слов Рая спохватывается — есть же третья альтернатива. — Поживём здесь? Потом, — предлагает он раньше, чем успевает себя остановить.
— Можно, — кивает Райан. — Слушай, мы никогда не обсуждали так далеко.
— А чего с тобой обсуждать, — изображает недовольство Эшли. — Ты спишь и видишь домик в Кенте.
— Вот неправда! — протестует Рай. — Это ты говорил, что если бы жил в пригороде, то не лошадьми занимался, а горох сажал.
— Не горох, — Эшли ищет пяткой его босую вредную ногу, чтоб наступить в отместку за наговоры, но тот уворачивается, — а табак. Табак, говорят, здорово пахнет вечерами. Ладно, хорош меня тискать, иди собирайся, болтать можно и в парке.
— Там ещё и свадьбу устроить можно, — говорит вдруг Райан, и Эшли цепенеет в его руках.
— У меня уже была свадьба, — отвечает он, тоном голоса намекая, что никому не нужен такой геморрой, особенно во второй раз.
— А у меня не было.
— А у меня была.
— А у меня — не было, — настаивает Рай. — Но если ты мечтал о чем-то поскромнее, можем провести церемонию среди грядок. С табаком.
— Да ты прикалываешься, — Эшли вздыхает с облегчением.
— Испугался? — потешается Райан. — Испуга-ался. Выйдешь за меня, фамилию мою можешь не брать, если не хочешь, я не настаиваю.
— А ты, значит, всё продумал.
— Ну, кто-то же должен. Но, для справки, я не прочь… — тут он, поубавив небрежности, исправляется. — Я хочу на тебе жениться. Потом.
Эшли окончательно запутывается, всерьёз они или шутят, у него только и находится что сказать:
— Это называется замуж.
Но Райан парирует:
— Это называется отговорки.

image

— Понимаешь…
— Не понимаю, — раздражённо обрывает его Райан. — Мы же обсуждали это, ты был за, ну как так?
— Ну вот так, — огрызается Эшли, тоже начиная выходить из себя. — Я не думал, что мы договариваемся. Думал, просто. Почему не отложить на октябрь? Ноябрь? Там тоже будет окно, и я уже буду в Англии.
— Да что в Марбелье делать в ноябре! Ты как не слышишь меня. Там холодно. По слогам повторяю: хо…

В июне Райан пропустил традиционный мальчишник их конторы, наверстать решено в сентябре. Два дня, одна ночь, и больше тридцати часов в самолёте. «Это не стоит того», — противится Эшли, но Райан слышит лишь: «Ты того не стоишь». У него планы, у него бронь. А у Эшли слишком много гордости, чтобы объяснять, как тяжело он стал переносить перелёты, как наливаются усталостью мышцы от кислородного голодания и деревенеет спина от сна в даже самом комфортабельном кресле.

— Так и поезжай со своими, я разве против?
— Дело не в них, — с нажимом говорит Райан. — Это не ради них вообще. Один уик-энд? Что, много? Как насчёт — два года? Два года — это о’кей?
— Рай…
— Ну что, «Рай»?! У тебя то одно, то другое, неделю назад ты мог, а сейчас не можешь. Не хочешь. Ну так и скажи — не хочу я с тобой время проводить.
— Да зачем я тебе там, — примирительно говорит Эшли.
— Да зачем ты мне вообще, — запальчиво отвечает Райан.
— Вот и поговорили, — чешет в затылке Эшли. — Ну что ж, низачем так низачем.
— И всё? Вот так вот запросто? — Райан презрительно сужает глаза. — Низачем, и свободен? Четыре года отделаться от меня пытаешься, при каждом, блин, удобном случае — катись, Рай, я тебя не держу, двери там. Я знаю, где двери, понял! — он повышает голос. — Сам разберусь, когда выходить!
— Отлично, — холодно говорит Эшли.
— Прекрасно, — фыркает Райан.

Оба молчат, один смотрит мимо экрана куда-то вдаль, второй вычищает невидимую грязинку из-под ногтя.

— Почему мы постоянно срёмся? — наконец спрашивает Райан.
Эшли пожимает плечами и отвечает негромко:
— Всегда так, когда ты уезжаешь.
— Всегда? — он выглядит скорее подавленным, чем удивлённым. — Правда?
— Да.
— Извини, что наорал.
— Ты же знаешь, я этого не выношу, — спокойно напоминает Эшли.
— А ты знаешь, чего я не выношу? — Райан старается не заводиться заново, но выходит не очень. — Когда планы к чёрту срываются, вот что я не выношу.
— Слушай, давай вернёмся к этому позже? Я посмотрю, в какой я форме. Должны же быть какие-то компромиссы.
— Компромиссы? — неверяще повторяет Райан. — Компромиссы?! Ты делаешь, как тебе лучше, меня только перед фактом ставишь, это компромиссы? Тебе летать неохота, а давай посчитаем, сколько я у тебя был, сколько ты у меня. Это компромиссы? Иди ты в жопу с такими компромиссами!
— До конца сезона четыре месяца! — рявкает Эшли. — Не будь эгоистом!

Райан зло швыряет ему «фак» в камеру и отключается.

Эшли знает, что бесполезно перезванивать, — Рай не возьмёт трубку, пока не перебесится, — но всё равно предпринимает две попытки.

Тот сам звонит только утром, ровно в восемь по тихоокеанскому, одновременно с будильником, наверняка подгадывает, и даже голос у него какой-то нахохлившийся. Покаянный, печальный.
— Эш, — зовёт он и сопит, и, если честно, этого достаточно. — Давай никогда не ссориться больше.
— Давай, — соглашается Эшли, надеясь, что их хватит хотя бы на несколько дней.

image

— Ненавижу Америку, — говорит Райан мрачно и, прежде чем Эшли успевает уличить его в очевидной лжи, добавляет: — Потому что ты там.

Странно, что он говорит «там», когда сам в Штатах, будто бы вся Америка — это лишь город, в котором живёт Эшли, квадратная миля вокруг него. Он сам.

— Ненавижу Англию, — уязвлённо, но всё же в шутку отвечает Эшли, и Райан тут же отключается, без ругани и препирательств, так, чтобы потом обоим было удобнее делать вид, будто ничего не произошло. Однако Эшли уже звереет от этой новоприобретённой райановской обидчивости, когда того может задеть любое слово. Конечно, и ему досадно, что они так близко почти на целых десять дней, но у одного разгар чемпионата, а у второго двухразовые тренировки, и в итоге они видятся лишь дважды: играют друг против друга на матче всех звёзд МЛС, а ещё Эшли ухитряется вырваться в Сиэтл на день, но всё проходит как-то скомкано, и после Рай даже раздражительнее, чем до.

image


Наверное, он просто не в состоянии разомкнуть этот круг, потому что Райана нервируют не слова, а тот, кто их произносит. «Да пошёл он! — остервенело думает Эшли. — Сколько можно». Он тоже устал и тоже имеет право включить автоответчик, чтоб звонки перебрасывало в голосовую почту, а лучше — выключить телефон, а ещё лучше — оставить его выключенным дома, чтобы не было соблазна позвонить полупьяным и расчувствовавшимся, узнать, что делает его ненаглядная зараза.

Пусть делает что хочет.

image

— Кто это? — она настороженно глядит поверх его плеча, и Эшли оборачивается навстречу самой неловкой минуте в своей жизни. Эми говорила: «У меня задержка», Шерил относила от лица телефонную трубку, поднимая на него побитые глаза, винтовка оказывалась заряженной — кошмарных о-нет-этого-не-происходит эпизодов в его жизни было предостаточно, но этот худший. Одной рукой Эшли по инерции тянется к застёжке её бюстгальтера, а вторую не вынимает из-под кружева панталончиков, а с порога спальни на них исподлобья смотрит Райан.

На то, чтобы оценить обстановку и перестать паниковать, у Эшли уходит секунды три. Он высвобождает ладони, встаёт с кровати, подходит к Райану, но не вплотную, — вокруг того словно силовое поле, ни шагу дальше, иначе всё взлетит на воздух, — становится рядом и говорит, тщательно подбирая слова:
— Мне жаль. Ты не должен был этого увидеть.
— Ты знаешь его? — спрашивает она, не удосужившись даже прикрыться.
— Знаю. Вообще-то, это он обычно делает со мной то, что я собирался делать с тобой.
— Он что, твой бойфренд или вроде того? — хмурится она.
— Да, — говорит Эшли.
— Нет, — говорит Райан. Сжимает и разжимает пальцы и добавляет: — Вроде того.

Она смотрит цепким оценивающим взглядом, опирается на руку, так что конусы её грудей нацеливаются на него, и спрашивает:
— Ну тогда, может, присоединишься к нам?
Эшли кажется на мгновенье, что Рай сейчас ногтями разорвёт свою грудную клетку и вырвется из собственного тела, настолько от него фонит первобытной яростью, но наваждение моментально рассеивается, а он вполне спокойно, с иронией даже, отвечает:
— Пожалуй, нет. Может, сделать вам чаю?
— Пожалуй, ей уже пора, — в тон ему отказывается Эшли и следующие несколько минут не знает, куда себя деть, ходит по лестнице вверх-вниз, приносит райановский чемодан с первого этажа, краем глаза замечает, как одевается женщина в его спальне, не может поверить тому, что Райан действительно заваривает чай.
— Уйди, — выплёвывает Рай, удостоив его одним лишь словом, и брезгливо корчится, будто и того-то много.

Эшли догоняет её уже у машины.
— Неприятно вышло, — уклончиво извиняется он. — Без обид, о’кей?
— Вообще нереально найти нормального мужика, — говорит она, заводя мотор и словно ни к кому не обращаясь. — В нулевые с этим было и то проще. В жизни бы не сказала, что ты гей. По мне так натурал, натуральней некуда.
— Послушай, — он протягивает ей визитку, — захочешь пойти к журналистам, позвони по этому номеру, ладно? Сколько бы тебе ни предложили, я заплачу больше. Слышишь? Пожалуйста. И прости, если я тебя обидел. Его хотя бы не упоминай, не ломай парню карьеру.
— Почему, — произносит она, воззрившись на него почти с тем же презрением, с которым только что обращался с ним Райан, — я должна для тебя что-то делать? Ты даже не помнишь, как меня зовут.
— Шарлотт, — твёрдо отвечает Эшли. — Тебя зовут Шарлотт. Чарли, не надо, я прошу тебя.
Она смотрит ему в глаза и рвёт визитку в клочья.
— Не льсти себе, — говорит она. — На тебе невозможно заработать, ты даже не бейсболист, — а потом достаёт из сумочки кольцо, демонстративно надевает на безымянный палец и срывается с места.

image

— Ты ведь знал, что я приеду!
Когда Райан начинает орать, становится как-то проще, привычнее, и у Эшли тоже постепенно отказывают тормоза.
— Нет, не знал! — кричит он в ответ. — Ты, напоминаю, сказал, что не приедешь, послал меня на хуй и бросил трубку!
— И ты сразу побежал утешаться, — с отвращением кривит рот Райан.
— Это не сразу, — тише и злее говорит Эшли. — У нас все разговоры через один так кончаются, уже месяц, наверное. А я живой человек! У меня есть потребности. Уж кому-кому, а не тебе меня осуждать.
— Ты… — он потрясённо вытаращивает глаза. — Даже не сравнивай! Это — другое!
— Конечно, другое! Ты с ней и обращаешься наверняка по-другому, не выносишь ей мозг.
— Вот поэтому я и не знакомил вас, так и чувствовал, что ты заведёшь себе… только не такую поддельную…
— Ах, поддельную? — снова срывается на крик Эшли. — Ты не знакомил, потому что она с тобой ради прессы, и той же прессе сдаст в случае чего, и не надо тут… Поддельную! Я бы выпроводил эту через полчаса и никогда бы больше не увидел, но ты у нас — ты не такой! Органически не можешь затащить кого-то в койку и не завести отношений, да?
Райан захлёбывается возмущением.
— Мы с Джи — никогда!..
— Вот здесь уже твоё враньё! Вот здесь! Я не твоя блондинка, чтоб уши развешивать. Зачем вообще ты о ней вздумал докладывать, совесть заела, а? Говорил бы честно тогда — ты, Эш, сам виноват, что уехал, ты далеко, она под боком. Или молчал совсем. Ты её выпроваживаешь и мне звонишь. По-твоему, мне легко, что ли, делать вид, что всё в норме?!
— Я сто раз говорил, что мы друзья с ней, в чём твоя проблема? У нас договор!
— Ну ещё бы, — Эшли улыбается тонкой неприятной улыбочкой, — договор. Она твоя ширма, ты её пропуск с кредиткой. Ты её поёбываешь от скуки, а она знает, что у тебя не одна, но это ничего, ничего-о! Всегда можно попытаться залететь, а свою американскую крысу ты однажды кинешь. Такой вот договор!
— У неё вообще эта… фобия! — заявляет Райан, глотая воздух. — Я не помню. Она не может, ясно? Ей даже трогать людей… Я её однажды в лоб поцеловал, ну, случайно, её аж скрючило. Она таблетки пьёт, между прочим!
— И что, я должен верить в этот бред?
— А как я должен тебе верить, после того как ты в наш дом, на нашу кровать притащил какую-то бабу?
— В мой дом, — чеканит Эшли. — Я живу здесь один и сам оплачиваю сче… — и даже не успевает уклониться, когда кулак летит ему в лицо. Райан бьёт коротко, без замаха, один раз, разворачивается и уходит наверх. Эшли, покачнувшись, трогает ушибленную скулу, без удивления, даже почти без злости, с тем странным щемящим чувством, словно он вмиг осиротел.

На столе две чашки вместо одной, как же сильны привычки. Чай из второй Райан вылил, а к первой так и не прикоснулся.

Эшли вдруг становится до того тяжко на душе, что он готов хоть стоя на коленях умолять: «Прости меня, солнышко, я так перед тобой виноват». Да, он извёлся весь, представляя Райана с этой, гадая, хорошо ли ему, так ли хорошо, как с ним, трогает ли он её, как его, шептал ли он ей хоть раз, что хочет однажды уложить её в постель, чтоб на ней было только его кольцо и больше ничего, и уж она-то вряд ли бы ответила: «На член?». Однако, как бы там ни было, это не Эшли пришлось отпрашиваться у тренера, всеми правдами и неправдами выкраивать полтора суток в хвосте предсезонки, чтобы в итоге стать героем плохого анекдота. Но он знает: стоит лишь прибегнуть к извинениям, и погрязнешь в них до самого конца, который будет неизбежным и скорым. Поэтому он давит в себе слова, и каждая ступенька даётся ему с трудом, а в спальне Райан в бешенстве расшвыривает по углам осквернённое покрывало, сорванные простыни, потрошит подушки.
— Ты хотел трахаться? Мы трахнемся! — обещает он, толкает Эшли за шею на кровать так, что тот падает ничком, забирается сверху, заставляет выпростать руки, удерживает их одной, а второй нервно, судорожно расстёгивает ему брюки, и после кое-как привязывает за запястья к ножке кровати его же собственным ремнём.

Силы Райана удесятеряет гнев, он тяжелее, мощнее, но всё же не настолько, чтобы Эшли не мог вырваться.
Эшли не сопротивляется.

— Может, в другой раз, — задыхается Райан, ворочаясь на нём, царапая оголённые ягодицы ширинкой своих джинсов. — Вот что я им всем говорю. Тем, на которых не действует, что у меня как бы девушка. Может, в другой раз. Четыре слова. Что, неужто так трудно? А она… она тебя тоже заставала на них? Хоть раз? Или это только мне спецом, потому что я, блядь, такой особенный? Что ты молчишь, говори!
— Рай, не делай этого, — отвечает Эшли как можно спокойнее.
— Заткнись! — кричит Райан, из чувства противоречия становясь ещё агрессивней, и пока он пристраивается, пытаясь втиснуться без смазки, без малейшей подготовки, Эшли делает глубокий вдох, выдыхает и расслабляется, утихомиривает свои рефлексы, велит телу перестать противиться, ведь это всё ещё Райан, и насухо ему самому больно, а он не заслуживает быть наказанным тоже. Едва тот понимает, что Эшли не зажимается больше, а даже немного прогибается, облегчая ему доступ, то бросает попытки, встаёт и уходит, напоследок привязав его покрепче, по-настоящему, и тогда Эшли впервые дёргается, стремясь освободиться, но успокаивается, увидев, что Рай покидает комнату без своего чемодана.

В ночном доме так тихо, слышен каждый звук: шаги, отъезжающая дверца бара, лёгкий перестук... Можно даже домыслить бульканье, с которым алкоголь льётся в бокал или прямо в глотку.
А потом тишина разлетается на осколки.
— Только не в окно, — вслух просит Эшли. — Не в о… Чёрт.
Мэтти клялся, что прозрачную стену невозможно пробить даже пулями, разве что кузовом автомобиля, и Эшли как никогда надеется, что это правда. Райан методично бьёт бутылки одну за другой, повсюду грохот, звон бьющегося стекла. Кажется, сами стены вибрируют в панике.

Когда Рай возвращается, то ложится на него уже совсем иначе, укрывает собой, и в его горячечном дыхании стойкий аромат миндальной косточки. Ну что за придурок, с нежностью думает Эшли. Из всего содержимого бара решил налакаться Амаретто. Райан вдруг начинает целовать его, неистово, хаотично — затылок, шею, поясницу, щёки, плечи, ложбинку вдоль позвоночника, куда только дотягивается, и Эшли чувствует, как того колотит крупной дрожью, как выворачивает от эмоций нутром наружу.
— Ненавидишь меня сейчас? — вполголоса спрашивает он.
— Да! — с жаром откликается Райан, продолжая то ли клеймить, то ли отмывать своими губами, бог его знает.
— Но любишь всё равно, — говорит Эшли, и Рай, втягивая воздух с присвистом, не отвечает ничего, да этого и не требуется. Понемногу он успокаивается, отвязывает Эшли, откатывается и лежит рядом, незряче глядя в потолок.
— У меня странное предчувствие, что у нас в гостиной погром, — делится Эшли, разминая затёкшие кисти рук, но Райан выслушивает шутку с отсутствующим видом, даже не моргает.
— Знаешь, — говорит Эшли, всматриваясь в его неживое лицо, — я бы должен сказать, что пойму, если ты сейчас уйдёшь. Но, Рай, нет. Я не могу тебя потерять, только не из-за этого. Я просто не дам тебе со мной порвать. Я не оставлю тебя в покое, я… не знаю, я преследовать тебя буду, возможно, если понадобится, я всю жизнь тебе испорчу, — в этот момент Райан невесело усмехается. — Я никуда тебя не отпущу.

Дальше он замолкает, потому что всё уже сказано и сделано, и следующий ход за Раем. Когда бы тот ни был к нему готов, он подождёт.
— Никого больше сюда не води, — наконец глуховато говорит Райан. — Я не смогу… так. Здесь. И никого не целуй. Ни мужчин, ни женщин. Ни Сью, ни Ливви. Никого. Только меня.
Эшли не верит сначала, что это все условия — Райан мог попросить куда больше.
— А собак можно? — с улыбкой спрашивает он, и Рай смеётся, пусть и с горечью, но от этого надтреснутого смеха как будто развязывается ещё один узел.
— Ты же сволочь, — говорит он, словно только что об этом узнал. — Сволочь! Да. Собак можно.

Так они и лежат на этой разорённой кровати, не раздеваясь, не говоря, и засыпают лишь к рассвету, когда Райан перестаёт отводить его руки и позволяет себя обнять.

image

Эшли даже не знает, когда. Пытается прикинуть, вспомнить, и не может.

Они общаются в прежнем режиме, и всё вроде хорошо, только Райан ощутимо придерживает себя — во всём, не балаганит, не понтуется, не повышает голоса, не доводит до белого каления и обещает приехать в сентябре на два дня, задвинув Марбелью. Эшли старается не зацикливаться на том, что зачастил он не от хорошей жизни. Что значит «не от хорошей»? Рай тихо расстаётся со своей Уэлш, и хотя газеты до сих пор именуют её девушкой Бертранда, Эшли верит. Всё у них хорошо, всё к лучшему. А то, что рейтинг разговоров упал до детского, так это же нормально, верно? У всех бывает. Просто небольшой тайм-аут, до сентября.

И однажды Эшли, роясь в собственном блэкберри, находит летние фотки, где Райан исподтишка снимает его на пляже, а потом они борются за телефон и случайно включают видео, и картинка такая, что начинает укачивать, а Райан по-дурацки вскрикивает и хохочет. Эшли понимает вдруг, как не хватает ему этого: когда Рай смеётся заливисто, когда раздевается для него перед камерой, когда ведёт себя так, будто всё на свете знает; не хватает его кипения, его веры, его сонма всклокоченных мыслей. Не хватает его, очень.

Тогда Эшли листает свои подписки, ищет, но ему не терпится, и он набирает вручную приходящие на ум варианты: iamyourking, iamkingleo, kingleo — всё не то, чужие люди, а затем догадывается приписать цифры — ноль пять, нет, двадцать ноль пять, он же спрашивал, год это или дата с месяцем, а Рай отвечал, что и то, и другое, хотя как такое может быть.

Он набирает повторно, думая, вдруг опечатка, на этот раз в нике он уверен.
«К сожалению, такой страницы нет!»

Райан удалил твиттер.
А Эшли даже не знает, когда. Пытается прикинуть, вспомнить, и не может.

Он не спрашивает Рая ни о чем, просто навещает адрес, проверяя, не изменилось ли что-нибудь, вчитываясь в стандартный текст, который до странности умиротворяет. «Спасибо, что заметил», — читает он. «Мы всё исправим», — читает он. «И скоро всё снова будет нормально», — читает он.

Эшли ходит туда время от времени, изредка, частенько, а потом каждый день.

image

— Так это, по-твоему, и есть гармония? — усмехается Фрэнк. — За глаза пылинки с него сдувать, а в глаза говорить что вздумается и быть сволочью?

Он здесь с женой, всего на два дня: Кристин подумывает вернуться на телевиденье после отпуска, у неё переговоры. У Эшли своя миссия — он делает вид, что не выпытывает у Фрэнка все подробности: что говорят о Райане в клубе, как проходит возвращение после травмы, как он сам, не слишком ли несчастен, не слишком ли счастлив, да и с чего бы, упоминает ли о нём, о Коуле… Фрэнк в свою очередь делает вид, что не замечает расспросов, но хватает его ненадолго.

— Я бы назвал это «быть собой».
— Я именно так и сказал.
— Побрейся, — лениво отбрёхивается Эшли. — Не могу, всё равно что со стариком твоим пью. И брюзжишь даже как он.
Фрэнк отставляет кружку и наугад вытирает остатки пены с короткой окладистой бороды.
— Я теперь Фрэнк-средний, — гордо произносит он. — Имею право.

После они меняют тему: Лэмпс, слегка раскрасневшийся, остроумный и безудержно смешливый, После-пары-пинт Лэмпси, треплется полчаса кряду, а Эшли слушает снисходительно о делах Джей Ти, который уже полноправно обосновался на тренерском мостике, как когда-то на капитанском.
— Он же с весны, как назначили, зовёт тебя к себе в штаб. Когда согласишься?
— Пусть ещё поуламывает, — радостно сознаётся Фрэнк. — Он, знаешь ли, так талантливо это делает… — и подмигивает.

Эшли отмечает про себя, что за всю жизнь смотрел на Фрэнка в этом смысле — как на того, с кем можно заняться сексом, как на того, с кем делать это так приятно, что не можешь насытиться им и за десяток лет, — ничтожное количество раз, можно пересчитать по пальцам руки. Сейчас одним из них становится больше.

— Как думаешь, он дождётся меня? — спрашивает Эшли невпопад, пока не успел передумать.
— А ты бы стал? — отвечает тот вопросом на вопрос, ловя на лету.
— Нет, — без промедления говорит Эш. — Я бы не стал. Я бы себя и не выбрал, — добавляет он. Ну ничего, Лэмпсу доводилось слышать от него и более шокирующие исповеди.
— Вот и я бы тоже, — безжалостно кивает Фрэнк. — А этот, пожалуй, дождётся. Ты его не заслуживаешь.
— А я знаю, — спокойно отвечает Эшли и улыбается.

image

— Ну что, пять лет, — констатирует Эшли и сам себе кивает, улыбаясь. «Безумие», — думает он.
— Пять лет, — повторяет Райан. — Это безумие.
— Фантастика, — раз уж его опередили, приходится одолжить любимое бертрандовское словцо.
— Интересно, мы когда-нибудь отметим по-нормальному?
— Нет! Мы ненормальные, — весело заявляет Эшли. — А по-нормальному — это как?
— Вместе хотя бы, для начала. И чтобы оба про дату помнили. Что там ещё? Столик в «Новиков», наверное, или ещё где, не знаю. Погоди, мне в дверь звонят, повисишь?
Эшли кивает и бросает взгляд на часы.
Райан возвращается через пару минут взъерошенный, смущённый, и сердится, но понарошку.
— Ну блин! — всплёскивает руками он. — Что ж ты за человек! Ну зачем?
Эшли скромно улыбается и хлопает глазами.
— Ничего так букетик, — выносит вердикт он, пока Райан обносит айпадом корзину, потому что показать её всю на общем плане никак не получается — не влезает.
— Это не букет, — сетует Рай. — Это оранжерея!
— Прости, я взял розы, не знал, какие ты цветы любишь.
— Никакие не люблю.
— Вот я так и подумал.
— Что-то их как-то сильно больше пяти, — замечает Райан, рассеяно водя пальцами по темно-красным бархатистым бутонам.
— Пятьдесят две.
— Почему?
— Почему нет? Красивое число. Давай на удачу, чтоб ещё пятьдесят два года вместе, — подмигивает Эшли, выманивая у Райана улыбку.
— А потом? — спрашивает он.
— А потом решим, — пожимает плечами Эшли. Огромный срок, однако и пять лет казались таковым, кто бы отмерил им столько в самом начале? Точно не он сам.
— Но почему пятьдесят две, не пятьдесят? Не тридцать четыре?
— Тридцать четыре я послал Дебс.
Райан хмурится.
— Эш, ты ж понимаешь, как это выглядит?
— Как красивый жест? — прикидывается Эшли.
— Ты уже отправлял ей букет на мой день рождения.
— Пф, так то ещё в августе. Он уже завял.
— Ты не должен извиняться перед ней. И передо мной хватит, — категорично произносит Райан. — Просто кончай так себя вести, как будто заискиваешь.
— Однажды ты меня простишь, я знаю, — говорит Эшли, вмиг отказываясь от шутливых интонаций.
— Я уже простил.
Эшли качает головой.
— Тебе кажется, но пока нет. Ты ещё обижаешься.
— Не за то, — отвечает Райан скупо.

Само собой, Эшли понимает. Они оба старательно делают свою разлуку игрой, приключением, но как Райан выглядит со стороны? Как одинокий парень, который лишний раз не выберется в клуб субботним вечером, чтобы дома посмотреть соккер и посидеть за компом. Два дня рождения подряд, открытие сезона и последний матч с кругом почёта, Пасху и даже их долбаную годовщину, — все их Рай проводит один. И когда экран гаснет, никого не остаётся. «Он меня бросил», — вот какая мысль мучает Райана, руша все рациональные аргументы на своём пути.

— Пятьдесят два! — вдруг выпаливает он и снова начинает улыбаться. — Я всё думал, почему два, пятьдесят три же должно быть, но правильно, тебе же осенью было ещё тридцать.
Эшли довольно и расслабленно откидывается на спинку стула.
— Я знал, что ты поймёшь, — говорит он. — Ну что, не худшая годовщина?
— Не, вторая была куда хуже.
— Какая вторая, про вторую мы вообще забыли.
— А в третью поругались, разве нет?
— Нет, третью мы отмечали, я помню.
— Ага, но когда! Уж под Рождество почти.
— Ну, зато отметили же.
— Это да, — говорит Райан, вздыхает и коротко облизывает верхнюю губу. — Это да.
— Видишь, может, это всё к лучшему? Может, мы потому и протянули пять лет? Были бы рядом, давно бы друг другу приелись, заскучали и разбежались.
— Ты думаешь?
— В отличие от тебя! — привычно подкалывает Эшли, но идёт на попятную, когда ничуть не впечатлённый Райан приподнимает бровь. — Не думаю. Не знаю, — сознаётся он и молчит недолго, взвешивая. — Нет.

image

— Они хотят начать переговоры, — сходу сообщает Джонатан.
Он неопределённо мычит в ответ.
— Ты что, не рад? Не хочу говорить это прямо, но вполне может оказаться…
— Знаю, знаю! — раздражённо прерывает его Эшли. — Это мой последний контракт, и я — заинтересованная сторона. Не беспокойся, получишь ты свои отступные.
— Я, между прочим, не о себе забочусь, — старый добрый Джонни всегда так обижается, если намекают на его корыстность, что, можно подумать, он работает в благотворительном фонде. Впрочем, упрекнуть его не в чем, он всегда ставит интересы своего клиента и друга на первое место.
— Можешь ещё потянуть время? Ну хоть неделю. Мне надо обсудить с семьёй.
— Да что за ерунда! — не выдерживает его агент. — Сколько можно? Ты что, боишься сообщить об этом матери? Ну, хочешь, я ей позвоню?

Эшли взрывается изнутри, даже уши закладывает от рвущихся наружу ругательств и униженных просьб, потому что, сука, иди на хуй, не твоё дело, не суйся куда не просят, ты уволен, не надо никому звонить, пожалуйста, Джонни, ради бога. Но от злости на него вдруг накатывает, в глазах что-то горячее и едкое, и дыхание перехватывает от спазма, так что он молчит, не в силах произнести ни слова, ни полслова.

— С ней всё в порядке? — по-своему понимает Джонатан. — Она здорова? Что происходит, Эшли? Эш?..
— В порядке, — скрипит Эшли сквозь ком в горле. — Здорова.
— Кому ты не сказал?
— Райану.

Джонатан сосредоточенно молчит, слышно дыхание в трубке.

— Я что-нибудь придумаю, — после паузы говорит он.

image

Райан прилетает налегке и на вопрос «А где багаж?» встряхивает рюкзаком на плече. Это оказывается удивительным лишь поначалу: в доме полно его вещей; да там, если вдуматься, столько их, что непонятно, зачем ему и рюкзак-то понадобился.

— Как дела, чемпион? — следующим утром приветственно кричит Эктор.
— Лучше всех, — привычно откликается Эшли.
— А чего довольный такой? — его настроение замечает даже Томми.

На этот раз они нигде не бывают, почти не выходят из дома, почти не вылезают из постели, мало спят, много и бестолково разговаривают — Райан прикладывает ухо то к животу Эшли, то к горлу, то к рёбрам, подслушивая, где рождается звук, и теряя нить беседы, — сколько-то занимаются любовью. Наверное, один раз, все сорок семь часов. Эшли и не представлял, что так оголодал тактильно. Он не опускает жалюзи, не задёргивает шторы, в доме на берегу светло даже ночью, из-за этого границы суток размываются. Они заводят кучу будильников на обоих смартфонах, на всё: чтобы не забыть поужинать, чтобы Эшли успел на тренировку, чтобы знать, сколько осталось до такси в аэропорт.

— Не могу, — приглушённо говорит Райан, упираясь лбом ему в ключицу. — Не хочу. Не могу! Никуда не поеду.
— Не едь, — кивает Эшли, и только с третьего раза, когда понимает, что всё всерьёз, начинает мягко отговаривать.
— А ты сломай мне что-нибудь, — невесело усмехнувшись, предлагает Райан. — Тебе же не впервой.
— Ну чего ты, — Эшли берёт его лицо в обе ладони. — Что ты говоришь такое…

Он упрямится и всё-таки едет в аэропорт менять билет, хотя это можно было сделать и из дома, даже не вставая с кровати, берёт ключи от «мерса», оставляет на кресле раскрытый несобранный рюкзак, просит на ужин чего-нибудь итальянского, и едва за ним закрывается дверь, Эшли уже знает, что случится дальше.

Первое сообщение сбивчивое, почти истеричное, в нём номер парковочного талона и «эш» с маленькой буквы, и «ВЕДЬ НЕВОЗМОЖНО ТАК» капслоком, ни единой запятой, многословное объяснение того, что в объяснениях не нуждается — легче расставаться без прощания, и обрывается оно как попало, когда кончается лимит символов.

Второе спокойней, взвешенней, можно было обойтись только им: «Иначе я бы правда не уехал».

Они приходят одно за другим, подряд, как автоматная очередь.
В третьем всего два слова: «Прости меня».

image

— Знаешь, — говорит Эшли, — у Тодда жена актриса. Он всё шутит, что ему заканчивать через год, и ей кормить его придётся. Говорит, у неё как раз карьера пошла в гору, в Голливуде в тридцатник всё только начинается. Я думал позвать его выпить и расспросить, как он на самом деле справляется, но что толку. Он на других глядя будет вспоминать, как это, когда передача наконец проходит, когда ты раз, другой, третий, четвёртый успел к мячу раньше, и этот, из другой команды, уже психовать начинает, и всё, это как ключ от него. А на трибунах тысячи, а ты один, и вы одно, это вообще не описать. Вот… У кого-то это всё будет, у него уже нет. Но и его Лора на поле выходить не будет. Не наш случай.

— Я же так старался всё не испортить, — говорит Эшли. — Ну, чего ты смеёшься? Это ты просто не знаешь, как я не стараюсь. Хотя нет, ты — знаешь. Не заставляй меня выбирать, я потом буду до конца дней своих жалеть. Ну кем я стану, когда вернусь к тебе, твоим комнатным учителем физкультуры? Твоим карманным телекомментатором? Ты зря думаешь, что это ты или футбол. Это не футбол, это я.

— Помнишь, я же с самого начала говорил, что так и будет, а ты не верил, — говорит Эшли. — Но, знаешь, я сейчас понял, что это ты был прав, а не я. Ты тогда отреагировал так легко, я не ожидал даже, и поддерживал меня, и верил, что у нас получится. Потерпи ещё немного, ну пожалуйста, мне зачем всё это без тебя. А потом — куда захочешь, как захочешь, у нас ведь вся жизнь впереди. Просто не сдавайся сейчас.

— Помоги мне, Рай, — говорит Эшли.

Он мечется по выстывающему на семи ветрах дому, репетируя неминуемое, и разговоры вслух наедине с самим собой уже входят в опасную привычку. За неделю после райановского побега он слышал его всего дважды и оба раза звонил сам. Он звонил чаще, да только Райану постоянно некогда. Ещё ничего не подписано, но это лишь вопрос времени, а время — самая дорогая из валют, Рай пока не понимает этого со своим форексом. Время — вот чего у Эшли почти не осталось, тянуть с объяснениями больше нельзя, и говорить придётся так, чтобы достучаться, хотя бы быть выслушанным, и он боится, что нужных слов у него как не было, так и нет.

А он-то думал, прошедшие шесть лет сделали его не только медленным и негнущимся, но и взрослым, мудрым, однако вот он, всё тот же несчастный мудак, который не знает, что делать, когда всё, что он имел, утекает сквозь пальцы песком и солёной водой.

Если Райан не позвонит, он просто с ума сойдёт, и всё закончится.

image

«Готов спорить, когда просыпаешься, ты целуешь себя, ведь я бы так и сделал».

Он смотрит на экран смартфона, как ему кажется, не меньше часа, перечитывает снова и снова, взглядом гладит каждую букву и цифру никнэйма и знакомый юзерпик с гривастым царём зверей, а потом непослушными пальцами твитит отзывом на пароль: «Готов спорить, ты забираешься под одеяло и играешь с собой, ведь я бы так и сделал».

— Благие вести? — дружелюбно спрашивает стоящий рядом Колин. Эшли поднимает на него глаза.
— Колин, — светло произносит он, — я гей.
Тот хмурит брови домиком, обижаясь по-детски, почти по-щенячьи.
— Хватит меня этим травить! Каждый может ошибиться, понятно?

Рай перезванивает через семь минут.
— Эшли, — говорит он, — нам надо поговорить.
— Надо, — соглашается Коул, и хотя каждый мужчина рождается с генетическим страхом этой фразы, он еле сдерживает улыбку: Райан попытался уйти и не смог. Будущее туманно, чистую победу праздновать рано, но, вспомнив, что его не увидят на другом конце провода, Эшли всё же улыбается. — Сейчас?
— Я могу прилететь девятого.
— Девятого у нас полуфинал конференции, ответка в Далласе, — напоминает он с затаённой надеждой. — Я мог бы тебя…
— Тогда десятого, — перебивает его Райан.
— Десятого, хорошо. Правда, вечером у Джермейна вечеринка.
— Вы же ещё не вышли в финал?
— Ну, ты же знаешь Джермейна, — усмехается Эшли. — Если продуем, вечеринка будет даже угарнее. Мне придётся появиться. Ненадолго, хоть на часок. Будешь моим «плюс один»?

image

Не хватает листа бумаги и карандаша, чтобы сделать так, как Райан, когда никак не может определиться, и Эшли, мелкими глотками цедя мохито, — господи боже, ну кто здесь мешает коктейли, пришить бы ему руки, ведь отрывать явно нечего, — мысленно проводит черту, разнося происходящее по двум колонкам. Плюсы: Райан здесь, и, судя по его разговорам с парнями, он всё видел — и быстрый гол техасцев, и один-один перед свистком на перерыв, и блестящий рывок Робби, мужик какой-то двужильный, и восемь минут плюс добавленное, когда пришлось держать счёт, а Брюс бегал вдоль бровки, будто сам готовился переодеться в форму и выйти двенадцатым, помогать им. Минусы: Райан остановился в гостинице, оттуда и приехал на вечеринку, и за минувшие полчаса не сказал ему и двух десятков слов. Подумав, Эшли исключает этот факт из отрицательных, перенося его в нейтральные — он и сам по большей части молчит, опасаясь снежком запустить лавину, давая себе и Раю время освоиться, последнюю передышку, затем-то и притащил его сюда, но, кажется, план не работает. Они сидят на низких пуфах, и ходящие мимо гости запоминаются им как праздношатающиеся ноги. Две из них, аппетитно округлые выше и ниже узкого колена, самозабвенно танцуют в центре зала.
— Хороша, — говорит Эшли просто так, забивая эфир, хотя она и впрямь очень даже: белая кожа, черные волосы, собранные в конский хвост, белая мини-юбка, черный корсет, не доходящий до пупка и выкладывающий её высокую тугую грудь на поднос. Какие-то там глаза. Миндалевидные, влажные, с длинными стрелками подводки — всё может быть, чтоб оценить их, надо посмотреть выше, но зачем. Она, пожалуй, слишком голая даже для Лос-Анджелеса, зато точно знает, зачем пришла сюда, и непременно это получит. Эшли всегда нравились такие. Честные.
— Угу, — апатично соглашается Райан.
— Иди потанцуй с ней, — предлагает Эшли, и Рай, против ожиданий, не меряет его оскорблённым взглядом, не говорит, что здесь вовсе не за этим, а молча встаёт и идёт, оставив свой стакан на полу.

Она явно рада компании и показывает это, ласкаясь, как кошка, в танце приседает, раздвигая согнутые колени, насколько позволяет юбка. Мелодия сменяется другой, темп медленнее, ритм жёстче, вокал тягучей, движения Райана смелей, и Эшли сам не замечает, как оказывается рядом, по другую сторону от него. Он кладёт ладони ей на бёдра, почти сразу же перемещая их к югу, нескромно сминает её пышные ягодицы и в ответ на удивлённый — но не возмущённый — взгляд улыбается ей самой сексуальной из своих улыбок:
— Привет, я Эшли.
Она не успевает ничего ответить, поскольку Рай шагает навстречу, берёт её за подбородок двумя пальцами и властно поворачивает лицом к себе, заставляя смотреть снизу вверх себе в глаза. «Твою мать», — восхищённо думает Эшли, словно его стрит только что побили роял-флэшем, и инстинктивно вжимается пахом в брюнетку, подталкивая её вперёд.
— Привет, я Райан, — говорит тот, вставая вплотную, тесня грудью. Они зажимают её с двух сторон своими телами и движутся синхронно, покачиваясь, вращая бёдрами, круговыми движениями ввинчиваясь в неё, один спереди, другой сзади, и кто-то из ребят улюлюкает, во всеуслышание заявляя, что Коул и Бертранд не растеряли навыков совместной игры, и она наверняка называет собственное имя, но Эшли готов поклясться, что слышит: «Привет, я согласна».

Они уединяются в одной из комнат первого этажа. Эшли даже затрудняется предположить, что это — кабинет, помещение для медитаций? В игровой был бы телевизор, в спальне — кровать, а тут лишь три окна на одной стене и в отдалении от них, почти по центру, кожаный диван, и больше ничего. На нем удобно даже втроём. Пока Эшли целуется с ней взасос, Райан гладит её сквозь одежду, тщетно нашаривая крючки корсета, но когда наступает его очередь, Эшли как жаром обдаёт. Он задирает на ней юбку, чтоб та осталась на талии широким поясом, расстёгивает топ — всё просто, сзади «молния», — и сам не знает, куда так торопится, но между её раскрытых губ движется блестящий райановский язык, и Эшли обязан быть впереди на два хода. Он ртом трогает полоску её стрингов, хочет, чтоб девчонка ахала, хочет, чтоб Райан слышал, и, не снимая их, а лишь сдвигая в сторону, входит в неё, уже скользкую, готовую, одним пальцем, следом добавляет второй, а потом поднимает глаза.

Райан забыл, понимает он. Невероятно, такое ведь записывается на подкорке куда чётче, чем пресловутая езда на велосипеде: один раз сумел — уже не разучишься, но вот на коленях Райана лежит обнажённая красотка, и он трогает её грудь задумчиво, как заново узнавая, до чего она мягкая наощупь. В его прикосновениях лишь малая толика той алчной уверенности, от которой Эшли обычно как пьяный. Он не помнит, что делать, он забыл, каково это — быть с женщиной. Эшли повторяет это про себя с ликованием, отвлекаясь на некоторое время, а после думает, не пора ли выйти из игры, и уместно ли сделать это сейчас, когда девчонка, изогнувшись, расстёгивает бертрандовские джинсы. У Райана стоит, хоть и как-то не в полную силу, а вот у Эшли от вида его члена и появляющихся на нем следов коралловой помады не встаёт — взлетает. Рай смотрит ему в глаза, настойчиво, просительно, и Эшли, не отводя взгляда, целует её лобок, всасывает и отпускает кожу под рёбрами, кончиком языка касается по-боевому торчащих сосков, подбираясь всё ближе и ближе ко рту, который больше терзает, чем ласкает Райана. Отсасывает она так себе, бесстрастно, всё равно что жвачку жуёт, и Эшли, не выдерживая, говорит:
— Лапушка, он просто не любит минет.
Рай на мгновение возмущённо распахивает глаза, а затем понимающе подмигивает.
— Ага, — подтверждает он. — Не фанат.
— Ну слава богу, я тоже, — с облегчением говорит она, высвобождая его потемневшую влажную головку, на которой тут же проступает прозрачная капля, и Эшли даже на расстоянии чувствует пряный запах, инстинктивно сглатывает, сползает с дивана, пахом упирается в ногу Райана, но ему мало, мало, мало, он так хочет его, что готов взорваться, и тогда он подтягивает к губам тонкое девичье запястье и берёт в рот её наманикюренный пальчик, но смотрит при этом на Рая, в его шальные несытые глаза, и сосёт, как сосал бы ему.
— Да, да, о да-а… — стонет она, трёт себя его рукой и кончает, немного смущая своими вскриками, хотя он никогда не стеснялся такого, но сейчас в атмосфере ощутимо присутствует неловкость, а Райан, улыбаясь ему, беззвучно шепчет: «Упс», — и Эшли приходится уткнуться лицом ей в живот, чтобы скрыть, что смеётся.

— А, вот вы где! Прошу прощения, мэм, — говорит Джермейн, просовываясь в открытую дверь, хотя разглядывает их девушку безо всякого стыда. — Не хотите прерваться? Мы сейчас будем запускать фейерверки на заднем дворе. Или вы закончили?
— Мы закончили? — просяще уточняет брюнетка и уже тянется за своим топом.
— Мы закончили, — заверяет её Эшли.
— Может, в другой раз… — учтиво добавляет Райан, но тут же прикусывает язык.
— Я обожаю фейерверки, — оправдывается она, одеваясь. — Даже девственности лишилась четвёртого июля.
— Фейерверки, — повторяет Эшли, ощупью находя райановскую руку.
— Обожаю, — зачарованно говорит Райан.

Джермейн галантно придерживает дверь, пропуская даму, и, увлечённый её формами, забывает, что звал с собой кого-то ещё.
— Хэй, Спиди, — окликает его Эшли, — а что это за комната?
Тот смотрит непонимающе, а потом расплывается в улыбке, словно говоря: «Тебе это понравится, приятель».
— Библиотека, — отвечает он и выходит.

Их швыряет друг к другу с такой силой, что они сталкиваются до стука костей, будто вся эта чушь про химию и притяжение — не просто слова.

— Как ты хочешь? — хрипловато спрашивает Эшли, зависая над Раем, готовый лёжа, сидя, стоя, всё равно.
— Да, — невпопад бормочет Райан, откидывая голову, подставляя горло, что значит: «Очень».

На то, чтобы раздеться, нет ни минуты; Эшли раздёргивает ширинку, Райан подтягивает подол футболки, они лежат, жадно целуются и дрочат друг другу, как когда-то давно, ещё в Лондоне, словно в параллельной вселенной. Это был марафон имени Меган Фокс, первые «Трансформеры» и начало «Тела Дженнифер» — то ли Меган оказалась слишком горяча, то ли Рай доигрался с кондиционером, но они были все мокрые от пота, с них аж текло, и кожа противно липла к похожему, только светлому дивану, и они сидели, перепутавшись ногами, прижавшись лбом ко лбу, а Эшли шептал, до чего же ему здорово с Райаном, до чего хорошо, и действовало это даже сильнее грязных разговорчиков. И теперь он хочет сказать ровно то же, о чём впервые подумал тогда: будь у него шанс изменить одну вещь в своей жизни, всего одну, он бы ответил Райану сразу, как только тот попросил, чтобы у них было на полгода больше.

За окнами раздаётся первый залп салюта.

image

— Я дождик привёз, — отмечает Райан, глядя на крупные капли, снаружи покрывающие оконное стекло. Он лежит, вытянувшись во весь рост на софе в гостиной, оттеснив Эшли в угол и даже бедро его используя как подушку, но тот не возражает. — Ну надо же, тут даже в ноябре классно.

Эшли, раскинув руки по невысокой диванной спинке, сидит лицом к океану, но смотрит вниз, думая, что чем ближе к зиме, тем чаще тут дожди, а уж в январе и подавно; что в Лондоне в дождь куда веселее, всюду разноцветные зонты и плащи, даже собаки в дождевиках с капюшонами, а здесь он лишь однажды видел пекинеса в резиновых сапогах, жаль, не успел сфотографировать и отправить Раю; что тот просто не был здесь без себя, но это бессмыслица какая-то, не стоит и озвучивать.
— Значит, ещё год, а? — мирно произносит Райан.
— Да, — говорит Эшли после паузы. — Это последний год, Рай, я обещаю тебе. Я, может, и его-то не доиграю… Ты давно знаешь?
— Давно, — он задумывается ненадолго. — С весны или даже раньше. Просто не хотел спрашивать. Как будто пока мы не говорим об этом, этого нету. Думал, вдруг я тебя подтолкну, даже если шуткой скажу: знаешь, Эш, такую фигню прочитал… А ты скажешь: да, кстати, хотел тебе сказать… Нет, с весны, ты как раз первый гол забил, и все стали писать, что Коул ещё ого-го, и надо его оставлять.
— Я ещё ого-го, — соглашается Эшли. — С весны? Но летом…

Он вспоминает июнь — какой-то чёртов медовый месяц, штиль без намёка на ветерок, шторм разразился только в июле — и не может припомнить ни двусмысленностей, ни расспросов исподволь, ни единого признака.

— Я думал, ты вспомнишь, как нам с тобой, вместе, и передумаешь, — признаётся Райан, и у Эшли по рукам бегут мурашки от его откровенности. Иногда он произносит такое, о чём думать стыдно, слушать больно, и хочется просить его замолчать. — А потом понял, что ты просто не хочешь возвращаться. И… — он, усмехнувшись, приставляет указательный палец к виску со звуком не то выстрела, не то взрыва, — всё. Всё зря, и все четыре года зря. Я старался представлять себя на твоём месте и вести себя — ну, как лучше, по-правильному, но это тоже зря, потому что тебе тут по кайфу, и команда, и погода, и дом такой, а Лондон ты ненавидишь, и я тебе там не нужен. Только тут, если приезжаю, тогда и нужен. Чего ты мне пальцы в рот суёшь, замолчать?
— В воскресенье первый финал конференции, с «Реалом», — говорит Эшли, поглаживая его губы. — На следующее у меня уже забронирован билет. Если проиграем, вылетаю первым рейсом, прямо из Солт-Лейк-Сити. Я надеюсь, писаки про бронь не пронюхают, в такой скандал я ещё не вляпывался.
— Лучше бы вам его выиграть, — ворчит Райан. — Эш, стой. Я ведь столько передумал, я… Я пытался свалить, ну. Ты же понял.
— Не делай так больше.
— Мне так погано никогда не было, даже когда… Никогда. И я решил, что ладно, хочешь оставаться здесь насовсем, оставайся. Мы можем вот так же, как в этот и в тот год, а потом, кто знает, тоже переберусь сюда. Уж лучше сюда, чем в Китай. У меня контракт летом кончается, вдруг новый не предложат, хотя, вообще-то… Но вдруг. Короче, я готов попытаться. Если ты готов.
— Вот как у нас всё будет, — говорит Эшли, сам от себя не ожидая такой решимости. — У «Реала» мы выиграем, и у «Крю» выиграем тоже. Конечно, они пройдут «Торонто», это вообще не вопрос. А потом я привезу тебе медаль, потому что у тебя своих полно, но такой нет. А потом, через год, я приволоку свои дряхлые ноги и полдома вещей, и буду искать работу и психовать, и ныть, что ты не уделяешь мне внимания, а ты будешь втихаря жаловаться на меня Хатчу и матери, и даже Трею иногда. Не смей жаловаться на меня Трею, понял?
— Безработный миллионер, — произносит Райан с осторожностью, словно пробуя слова на вкус. — Для меня сойдёт.
— В Лондон я не хочу, — продолжает Эшли и чувствует, как Рай замирает от этих слов, его спина и шея будто становятся жёстче. — Я к тебе хочу. Там ты и мать, и Мэтти с Лизой, и Кензи с Ливви, и у Джей Ти день рождения, и шериловского мелкого я ещё не обглумил, и на «Бридже» сто лет не был. И все наши, и Мохаммед, и даже Тедди, старый пердун, как земля его носит. И ты.
— Два меня, — улыбается Райан.
— Жрёшь потому что много, — невозмутимо отвечает Эшли и втягивает живот чуть ли не до хребта, когда Рай поворачивает голову, клацнув зубами в опасной близости. — Вот я о чём и говорю.
— Давай махнём в Вермонт завтра? — спрашивает Райан. — Успеем за день, нет? Тогда ладно, в следующем году. А летом на Великие озёра. Эван сказал, кто не видел Мичигана, тот, считай, в Америке не был. И ещё туда, откуда родня твоя. Может, тебе неспроста тут нравится, может, это зов крови, анджелино. Погоди, у тебя что, реально встаёт, когда я это говорю?
— М-м… — отвечает Эшли. — Может быть.
— Откуда ты? Из Айдахо?
— Милый дом, — напевает он, без стеснения фальшивя, — Алабама… Рай?
— Да?
— Не жди, что через год будет проще, — предупреждает Эшли. — Ты отвык от меня.
— Да, — тот даже не спорит.
— Мы будем ругаться.
— Да, — повторяет Райан так, словно его спросили, как насчёт мороженого вместо морковного пудинга. Эшли с улыбкой глядит в его сияющее лицо и спрашивает:
— Когда я в последний раз говорил, что люблю тебя?
— Вот только что!
— А до этого? — приходится дёрнуть его за ухо, чтоб не растранжиривал романтический момент.
— Не знаю… минут сорок назад? Когда мы ещё там, с этой… Когда она ушла.

Эшли удивлённо хмыкает, морщит брови, мысленно возвращается к тому моменту, но помнит лишь сухой треск и цветные огни.

— Вот как начинается старость, ничего не можешь в себе удержать, — деланно сокрушается он. — Сначала это слова, а потом… Ну, зато ты-то у нас все помнишь. И последний раз, и первый, и месяц, и день, и час, и погоду за окном.
— Понятия не имею, о чём ты.
— Милый мой, — говорит Эшли с каплей усталости, которая делает всё искренней, фактически не играет, а отпускает себя. — Радость моя…
— Октябрь, третья среда, — сдаётся Райан. — Ты прилетел из Варшавы и с порога начал возмущаться, чтоб я шёл мыться и зубы чистить, что я оброс и воняю.
— Ты залежался потому что. Лежал и жалел себя.
— Я болел, вообще-то!
— Ну да, ну да. У мальчика болело горлышко… Ай! Хорош кусаться!
Райан довольно смеётся и, глядя ему в глаза, напоминает:
— Я вышел из ванной, и ты сказал: вот тот Рай, которого я люблю.
— Ты так перепугался тогда.
— А сам-то. Я только так и понял, что ты это всерьёз.
— Поздравляю, Шерлок. Только это был не первый раз. Прости, я в дневничке дату сердечком не обводил, но могу тебе предположительно назвать март, апрель, где-то так.
— Не может быть, — убеждённо говорит Райан. — Я столько ждал, я бы запомнил.
— Не запомнил бы. Ты спал. — Встретив недоуменный взгляд, Эшли поясняет: — Просто хотел проверить, как оно звучит.
— И как же? — любопытствует Рай.

«Как правда, — думает Эшли. — Как ты».

— Да не помню я, отстань, чего привязался, — говорит он вслух. — Звучало как звучало. Так же, как сейчас.






Примечания:

Мишель Кемп — британская модель, давняя знакомая Райана.

Мэттью Коул — младший брат Эшли, предположительно некоторое время жил в Америке. Остальные члены семьи Коулов: Кензи, сын Мэтта от первого брака, вторая жена Лиза, их общая дочь Ливви, мать Эшли и Мэтта, Сью. Тедди — её пёсик.

Брентвуд — престижный пригород Лос-Анджелеса.

Рамона — испанское/старогерманское имя, означает «защищающие руки».

Chevrolet Corvette Stingray C3 — невероятно красивый спорткар, чей дизайн был навеян формой бутылки «Кока-Колы».

Белый, тёмно-синий, золотой — официальные цвета «Лос-Анджелес Гэлакси».

Летняя роза — игра слов, буквальный перевод имени Саммер Роуз (дочь Джона Терри).

«Я буду играть всю карьеру, травмированным или нет, и если это означает, что свои медали я буду подсчитывать, сидя в инвалидном кресле, то так тому и быть». Джон Терри, 2008 год.
«Забавно, я как раз недавно перечитывал свои слова насчёт окончания карьеры в инвалидном кресле и сказал себе: знаешь-ка что, приятель? Вероятно, это был не лучший твой план. Я все ещё готов бороться за любые мячи, головой или как угодно, и если это поможет нам забить или предотвратит гол в наши ворота, я даже задумываться не стану. Но подсчитывать медали в инвалидной коляске? Спасибо большое, я лучше с детишками в саду поиграю. Надеюсь, люди меня поймут. Идею с коляской хотелось бы пересмотреть, пожалуйста». Джон Терри, 2010 год.
Автор хотел бы пояснить, что подразумевал не жестокую травму, а ограничивающую подвижность терапию, и по тексту очевидно, что коляска была временной мерой.

МЛС — высшая футбольная лига США и Канады, состоит из двух конференций, Западной и Восточной. Чемпионат проходит по системе весна-осень, с марта по октябрь. В каждой конференции свой победитель. Тот, который набрал больше очков, получает «Саппортерс Шилд». Чемпионат кончается, и по его итогам в ноябре-декабре лучшие пять команд каждой конференции соревнуются друг с другом по сетке плей-офф за Кубок МЛС. Castrol Index — сложная система оценки действий игроков и команд, раз в год выявляет лучших футболистов от разных лиг.

Имра Гаритци — школьный друг и компаньон Райана. Вместе с ним, старшим братом Нэйтаном, а также ещё несколькими друзьями Рай организовал T.I.M.M.N.S., трейдинговое предприятие с офисом в Лондонском Сити.

«Психопат» — автобиография Стюарта Пирса, знаменитого левого защитника и бывшего тренера Райана в сборной U-21. Пирс высоко отзывался о Райане и даже на один матч назначал его капитаном. А еще Пирс очень любит Эшли, и это взаимно. «Американский психопат» — бестселлер Брета Истона Эллиса. «Предпочитаю кубок» — автобиография Карло Анчелотти, бывшего тренера Райана в «Челси». Словом, Райан просто запутался в тренерах и психопатах.

Шкала Кинси — градация сексуальной ориентации от нуля (абсолютная гетеросексуальность) до шести (абсолютная гомосексуальность), предполагающая более широкую вариативность, нежели традиционное деление гей/би/натурал, а также подающая ориентацию как переменную, а не константу (в течение жизни может меняться).

Анджелино — (коренной) житель Лос-Анджелеса.

«Straight To Heaven» от Kilian — дорогой мужской парфюм с древесно-пряным ароматом, на российском рынке идёт под названием «Прямо в Рай».

Трей Холлоуэй — подтанцовщик, бойфренд Шерил Коул с 2012 года.

«Лана Дель Рей болеет за «красных»… Прекрасный голос, очень приятный человек... Надеюсь скоро увидеть концерт!!». Дэниэл Старридж, 2013

«Худшее в Дэниэле Старридже — то, что после душа он часами возится. Мажется приятным кремчиком, проверяет, нет ли чего между зубами, в порядке ли причёска… Это ужас». Дидье Дрогба, 2012

Шанди — слабоалкогольный напиток, смесь пива с имбирным элем или лимонадом.

Джермейн Дефо — английский футболист, нападающий лондонского клуба «Тоттенхэм Хотспур».

Эван — валлийская форма имени Джон, означает «Бог благодатен» («God is Gracious»).

Грейси — форма имени Грейс, означает «божественная благодать» («Divine grace»).

Милуоки — город-порт на берегу Великого озера Мичиган, традиционное население — потомки коренных американцев, то есть индейцев, в том числе поватоми.

Чеззи Чез — Честер Беннингтон, вокалист «Linkin Park», «Dead by Sunrise» и «Stone Temple Pilots».

Джон Ледженд, Нэт Кинг Коул — любимые исполнители Эшли. «When I give my heart, it will be completely or I'll never give my heart» — строка из песни последнего, «When I Fall In Love».

Бесмир — албанское имя, означает «честные намерения».

«Стабхаб Сентер» — стадион, построенный специально для соккера (редкость для США), который делят оба лос-анджелесских клуба «ЛА Гэлакси» и «Чивас», несмотря на то, что являются ближайшими соперниками. Их дерби называют Хонда СуперКласико или Эль Класико Анджелино. Любопытно, что на домашних играх «Гэлакси» вместимость стадиона составляет 27000, а на играх «Чиваса» — 18800. Уходя, уноси свой стул. Касаемо «самого большого в лиге» Эшли привирает: «Стабхаб Сентер» — второй после сиэтлского «Сенчури Линк Филд» (38500), но если считать именно из тех, что изначально футбольные, т.е. соккерные, то да, первый. Для сравнения: «Стэмфорд Бридж», домашняя арена «Челси», вмещает 42000 и по английским меркам считается средней (9-ый стадион страны).

Доминик — второе имя Райана (кстати, само имя Райан — ирландское, означает «маленький король»). Ирландские корни у него есть точно, египетские — по некоторым сведениям, а ближайшая родня из Кента. Собственно, в Джиллингеме, графство Кент, он и вырос.

«Все во Франции будут только летом» — подразумевается Евро-2016, страной-хозяйкой которого уже выбрана Франция.

Калифорнийское класико — встреча «ЛА Гэлакси» с их главным противником, «Сан-Хосе Эртквейкс». Юг Калифорнии против Севера. Самое старое и самое напряжённое дерби в истории соккера.

Алекси Лалас — аналитик ESPN, экс-президент «ЛА Гэлакси». Комментировал Евро-2012, в той же студии приглашённым экспертом работал Михаэль Баллак. Они пейринг много и цветисто пререкались.
«Почему мы с Баллаком разошлись после Евро? Он разбил мне сердце… только немец так мог». Алекси Лалас, 2012

Реальные игроки «ЛА Гэлакси»: вратарь Брайан Роув (вратарь), защитники Томми Мейер, Тодд Данивант, форварды Робби Кин (капитан, ирландец), Чендлер Хоффман, Лэндон Донован, Майк Маги (уже ушёл), полузащитники Эктор Хименес, Колин Кларк, все американцы. Последний был оштрафован, а также дисквалифицирован на три игры за гомофобное оскорбление болл-боя и впоследствии принудительно прошёл тренинг по терпимости.

На третьей странице «The Sun» традиционно (с 1970 г.) печатается фото модели топлес.

В отеле «Дорчестер» проводится ежегодный зимний благотворительный бал международного фонда «Make-A-Wish».

Гизмо — гремлин из одноименного фильма. Гремлинов нельзя кормить после полуночи, пугать ярким светом или мочить водой. Также Гизмо — название примочки для электрогитары.

Козмо — лягушкообразный пришелец, маскот «ЛА Гэлакси».

Песнь песней (Соломона), 6:3 — «Я принадлежу возлюбленному моему, а возлюбленный мой — мне; он пасёт между лилиями». Относится к Ветхому Завету. Расхожая фраза для брачных клятв, вытатуирована (в оригинале, т.е. на иврите) вдоль позвоночника Виктории Бекхэм (Пош Спайс).

«Слон в комнате» — английская идиома; очевидная проблема, на которую никто не хочет обращать внимание.

«Use to tell me sky's the limit, now the sky's our point of view» и «Us, trust, a couple things I can't spell without U» — «As Long As You Love Me» Джастина Бибера, перевод игры слов от лингво-лаборатории «Амальгама».

«Face down, ass up, that's the way we like to fuck» — «Face Down» Мик Милла.

«Face down, ass up, that's the way I tie my shoes» — мем по мотивам предыдущей строчки.

«Be the ocean, where I unravel» — «I Follow Rivers» Люкке Ли.

«Бути» и «440 Кастро» — гей-клубы/бары в Сан-Франциско. «Вестфилд» — престижный торговый центр там же. Каштановая (Честнат-стрит) — улица относительно неподалёку от него.

«Найк Про» — линия одежды для спортсменов для ношения под формой. Облегает очень плотно. У Эшли личный контракт с «Найк».

Инь и ян — фундаментальная китайская дихотомия, двуединый абсолют. Инь символизирует всё дурное, темное, женское. Ян, соответственно, наоборот — доброе, светлое, мужское.

Тропа свободы — популярный туристический маршрут в Бостоне. Пруд Фрог, мост Лонгфелло — местные достопримечательности. Бикон-Хилл — исторический район, архитектурой напоминающий Лондон, поскольку город был основан англичанами.

С Рокфеллеровского центра, хоть он ниже и непопулярнее другого знаменитого небоскрёба, виден как раз Эмпайр-стейт-билдинг. А ещё именно там зимой устанавливается главная ёлка города.

Красивейшие аллеи из деревьев: Перевал контрабандистов (Вермонт), тисовый тоннель (Уэльс)

Матч всех звёзд МЛС — ежегодная товарищеская, показательная игра, сборная МЛС против популярной команды, чаще всего клуба из-за рубежа. Состав соккер-сборной определяют фанаты. Голосованием. Плюс семерых дают добавить тренеру и функционерам. Соккер, ты космос.

Эми Уолтон — бывшая любовница Эшли. Когда она сообщила о задержке, он предложил ей сделать аборт. Тревога оказалась ложной, однако девушка обиделась и пошла продавать свою историю папарацци. Она оказалась первой из шестерых. О статье Шерил, на тот момент жена Эшли, узнала по телефону, когда они оба были дома.

В феврале 2011 Эшли принес на тренировочную базу «Челси» пневматическую винтовку. Шутки ради он прицелился в стажера Тома Коуэна и сделал вид, что стреляет, однако забыл проверить предохранитель. Винтовка выстрелила. Том не слишком пострадал и не стал подавать в суд.

Шарлотт — французское имя, означает «сильная и зрелая».

Амаретто — ликёр со вкусом марципана, настаивается на миндале или абрикосовых ядрышках, называется от итальянского «amaro», «горький».

iamyourking, iamkingleo, kingleo — дословно «явашкороль, якорольлев, корольлев». «Лев» написано на латыни, как знак Зодиака. 2005 — год перехода Райана в «Челси». В ночь с 19 на 20 мая «Челси» впервые в своей истории выиграл Лигу чемпионов, Рай был в старте, это был его дебютный матч на турнире.

Текст с твиттера (официальный русский перевод): «Спасибо за сообщение о неисправности, в ближайшее время мы устраним проблему и приведём систему в рабочее состояние». Оригинал: «Thanks for noticing—we're going to fix it up and have things back to normal soon».

«I bet you wake up in the morning and you kiss yourself 'cause I would, if I was you» и «I bet you hop under the covers and play with yourself 'cause I would, if I was you» — «If I Was You» группы «Far East Movement», перевод снова частично с «Амальгамы». Не романтичная песня.

«Sweet Home Alabama» — классическая рок-песня. Предки Эшли действительно из Алабамы. А ещё он дальний родственник Мэрайи Кэри.

Третья среда октября — подразумевается 2012 год. Сдвоенные матчи квалификации на ЧМ-2014, Англия против Сан-Марино (12/10) и Польши (17/10). Райан был отправлен домой из расположения сборной из-за острой вирусной инфекции, в пресс-релизе официальной причиной было названо «больное горло», в связи с чем по соцсетям его начали нещадно высмеивать, мол, какая неженка, прими «Стрепсилс» и играй. Райан не выдержал и описал в твиттере свои симптомы: «Просто чтобы внести ясность… Это не больное горло. Я болею. Гланды распухли… Голова болит уже три дня не переставая и озноб. Думаете, «больное горло» могло бы меня удержать от матча за свой клуб или свою страну? #выблядьспятили об этом каждый пацан мечтает». Из-за матерного слова разразился скандал, Рай извинялся и даже на несколько недель удалял твиттер.

Цитаты:

  • «На «Евростаре» всего два часа» — фэйсбук Сью (Well looks like his going ... Not too far on the Euro star x)

  • «Будем вместе учить язык, я давно собирался» — интервью Райана клубному телеканалу (I’m not sure, I think it would be French. But I’m torn between French and Spanish.)

  • «Одному вообще не в кайф» — твиттер Райана (So happy to be blessed with the family, friends and Fans! I appreciate everything. My biggest fear is losing it all And being cold and ALONE)

  • «Надо смотреть вперёд и не оглядываться» — интервью Райана (I have not watched the whole game back. It’s strange. You’d think I’d be watching it all the time. Subconsciously, I think it’s because I don’t want to be looking back in my career already, I see it as the start.)

  • «Отказывается от столика у Кортни» — твиттер Шона Райта-Филлипса, с которым Эшли отдыхал в ЛА минувшим летом (Thank u @CourtneyWG for the amazing catering today!!! #WorldClassCooking 5*)

  • «Я король барбекю» — статья о Райане (This is a young man so grounded that he still visits his grandmother in Kent for a Sunday roast), а также фото и видео с его инстаграма

  • «Это моё секси-лицо» — инстаграм Нэйтана Бертранда

  • «Раньше говорили, что небо — это предел, теперь небо — наша точка обзора» — инстаграм Райана (Whoever said "the sky's the limit" lie'd #reachforthestars)

  • «Позаботься обо мне, и я позабочусь о нас» — инстаграм Имры

  • «Лицом вниз, попой вверх, вот как мы любим трахаться» — он же

  • «Я не могу тебя потерять, только не из-за этого» — со слов Энн Корбитт, бывшей любовницы Эшли, этими словами он говорил о своей жене, умоляя Энн сохранить их связь в тайне. (I can't lose my wife over this. If I lose my wife, I don't want to live.)