Щенок

Автор:  Rebecca

Номинация: Лучший авторский слэш по русскому фандому

Фандом: Отблески Этерны

Бета:  Jenni

Число слов: 11875

Пейринг: Рокэ Алва / Ричард Окделл, Робер Эпинэ

Рейтинг: R

Жанры: Drama,Romance

Предупреждения: AU, Безумие, Жестокость, Насилие, Унижение

Год: 2014

Место по голосованию жюри: 1

Место по голосованию читателей: 1

Число просмотров: 1028

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: История безумия в классическую эпоху Талига. Несколько слов о страхе, беспомощности, доверии и любви.

* * *

– Бывает зверь свиреп – но зверь и знает жалость.
– Нет жалости во мне – и значит, я не зверь.


Уильям Шекспир, «Ричард III»


ГЛАВА 1

— А ты всё на полу валяешься, бедолажный, что ж тебе ещё… тварь никчемная. Все вы тут…

Щенок открывает глаза. В конуре темно, но из окна уже льётся неяркий солнечный свет, а рядом человек — их много тут живёт, и они совсем разные: добрые и злые, болтливые и молчуны. Этот — из злых, но Щенок его не боится. Привык. Хотя люди — странные существа, никогда не знаешь, чего им захочется. То дают что-нибудь вкусное и гладят по холке, то вдруг надевают на шею цепь, волокут в другую конуру и начинают поливать холодной водой. А зарычишь на них — ещё и плетью могут отходить, или вообще свяжут — и отпустят, только когда лапы становятся как мёртвые… Щенок осторожно поднимает голову. Человек с кряхтением нагибается и ставит перед ним миски с кашей и водой. Тёплый запах щекочет нос, Щенок фыркает и облизывается.

— Куда, куда навострился! Чего сделать надо?

Щенок обиженно скулит, но подчиняется — потянувшись, слезает с подстилки и бежит к выходу. Человек успевает схватить его за шкирку.

— Ногами ходи, ногами! Вот скажу мэтру Пинелю, он об тебя хлыст-то обломает!

Щенок замирает: хлыст — это больно. Ещё и шкура потом долго чешется. Он снова скулит, медленно встаёт на задние лапы и, пошатываясь, выходит из конуры. Неудобно, но люди почему-то не дают ходить так, как ему нравится. Почему — он не знает, но тоже привык. Хлыст — хороший учитель.

В отхожем месте жужжат мухи и пахнет противной кислятиной — впрочем, как всегда. Щенок торопливо делает свои дела. Это тоже правило людей, стоило ему пару раз напачкать в конуре, как на него начинали кричать и топать, а один раз даже носом ткнули — это было так гадко, что он попытался укусить обидчика… и, конечно, получил пинок, а потом ещё и хлыста вдобавок. Больше Щенок не пачкал где нельзя. И есть он скоро приучился лапами — лакать удобнее, но за такое тоже бьют, и на задних ногах начал ходить, и даже перестал рвать тряпки, которые на него надевают. Тряпки, кстати, оказались не так плохи: они колючие и тесные, но в них гораздо теплее — особенно когда на улице снег.

Недалеко от отхожего места стоит большая кадка с дождевой водой. По осклизлому медному обручу скачет воробей — щенок негромко тявкает на него и тут же оглядывается по сторонам. Лаять тоже нельзя, людей это злит. Воробей испуганно чирикает и улетает, а Щенок окунает в бочку голову и, отфыркиваясь, полощет в воде лапы. Всё, теперь можно и поесть. Он возвращается в конуру, уносит миску с кашей к себе на подстилку и с удовольствием принимается за еду. Человек, что-то бормоча себе под нос, метёт пол большим лохматым веником. Щенок смотрит и улыбается — он бы погонялся за этим веником, некоторые люди такое разрешают и даже смеются, но сейчас ему важнее каша.

— Что лыбишься-то? — с досадой говорит человек. — Хорошо тебе, дураку такому, — пожрал, и спать. А тут с ног сбиваешься, чтобы четырёх оглоедов на ноги поставить… слава Создателю, хоть время теперь спокойное. При Тараканыше-то похуже было…

— Ваша правда, любезный. — В конуру входит другой человек — у него темные волосы с седой прядью надо лбом и усталое худое лицо. — Доброе утро.

— Ох! И вам, и вам, ваша светлость, и здоровьичка крепкого… а ты-то куда, оглашенный, перемажешь всё на свете! А ну, стой!

— Оставьте его. Здравствуй, дружок.

Щенок, кинувшийся к старому знакомому, недовольно мотает головой — ему не нравится эта кличка. Впрочем, остальные — у него их почему-то несколько — раздражают ещё больше. Он же просто щенок, зачем называть его как-то иначе? Люди вечно придумывают себе лишнее.

— Всё в порядке. Ступайте, любезный… эй, погоди. — Седой осторожно высвобождает полу плаща из зубов Щенка. — Давай-ка тебя умоем.

Он мочит в миске с водой платок и вытирает Щенку лапы и морду. Потом снимает плащ, садится прямо на подстилку, а Щенок устраивается рядом и кладёт голову ему на колени. Человек рассеянно гладит его по голове.

— Хороший мальчик, хороший… как ты тут без меня?

Щенок трётся о его руку. Седой грустно улыбается.

— И ведь каждый раз жду, что ты мне ответишь. Лэйэ Астрапэ, я, должно быть, тоже потихоньку повреждаюсь умом… а, к кошкам всё. Пойдем-ка прогуляемся, дружок. Погода нынче такая славная.

На дворе уже много людей — у некоторых на руках цепи. Щенок всякий раз удивляется, зачем это нужно. К Седому подходит мэтр Пинель — хлыста у него с собой вроде бы нет, но Щенок на всякий случай держится поодаль — и они говорят о чем-то непонятном.

— Ничего нового, монсеньор. Я, конечно, намерен снова попробовать холодные обливания, но…

— Не нужно. Вы же ещё в прошлый раз сказали, что это не действует.

— Ну, попытаться-то можно…

Один из людей в цепях вдруг начинает дрожать крупной дрожью, выть и закатывать глаза. Двое других утаскивают его куда-то, мэтр Пинель уходит следом. Седой подзывает Щенка к себе, берёт за лапу и уводит со двора в сад — там есть густые кусты, в которых водятся птицы. Щенку нравится их ловить, жаль, что поймать ни разу не получилось. Седой садится на каменную скамью и вздыхает:

— Играй, дружок. Только не уходи никуда.

Вот глупый. Да куда отсюда уйдешь, сад обнесён высокой стеной, которую не перепрыгнуть. Щенок залезает в самую гущу кустов, теребит зубами мягкую молодую траву, громко чихает от запаха одуванчиков. Сейчас он вдоволь поваляется по земле, а потом вернётся и обязательно получит кусок сахару — Седой всегда с собой приносит и почему-то отворачивается, когда Щенок начинает радостно хрустеть подачкой… Над ухом гудит пчела. Щенок пытается схватить её и вдруг слышит со стороны скамьи тихий возглас. Он склоняет голову набок. Что такое?

— Откуда…

— Эпинэ, вы или наивны, как юная девица, или глупы — я бы, признаюсь, предпочёл первое. Разумеется, за вами ходят мои люди.

— Но зачем?

— Затем, что в столице достаточно ызаргов, помнящих, как вы обошлись с вашим бывшим другом… не надо такого скорбного лица, это не упрёк. От охраны вы отказались, так что я предпочёл взять дело в свои руки — у меня, знаете ли, достаточно дел и без того, чтобы выискивать Олларии нового цивильного коменданта, — и, признаться, был удивлён. С чего вы вдруг повадились в эту юдоль скорби? Благотворительность? Так вы не престарелая эрэа. Ну же, удивите меня ещё больше… хотя это вряд ли возможно. Что вы здесь забыли?

— Это не ваше дело, господин регент. Я…

— Не хамите, Эпинэ. Я жду ответа.

Наступает странная и неприятная тишина. Щенок осторожно высовывает любопытный нос из кустов и видит, что Седой стоит навытяжку перед незнакомым человеком, одетым в чёрное. Человек, похоже, разозлён: глаза у него блестят, как у кота. Загнать бы такого на дерево… Щенок тихо, предупреждающе рычит и боком выбирается из кустов. Чёрный человек поворачивается и вдруг вздрагивает всем телом. Щенок осторожно делает пару шагов вперёд. Главное, чтобы Седой не велел сейчас встать на задние лапы — так нападать неудобно… Но Седой молчит, и лицо у него такое, будто стряслось что-то страшное. Щенок забывает о желании проучить Чёрного, торопливо подбегает к Седому и тычется носом в его безвольную ладонь. Чёрный с присвистом выдыхает сквозь зубы какие-то слова — Щенок таких никогда не слышал.

— Что ж, — медленно говорит Чёрный. — Признаю, Эпинэ, — вам удалось.

— Что удалось? — слабым голосом спрашивает Седой.

— Удивить меня ещё больше. А теперь говорите — быстро говорите, пока я вас на месте не прибил. Почему вы скрыли, что Окделл жив?

* * *

Седой молчит. Потом вдруг начинает смеяться — Щенка пугает этот звук, похожий на куриное кудахтанье. Чёрный кривит губы и встряхивает Седого за плечо.

— Возьмите себя в руки, Эпинэ.

Седой прекращает кудахтать и почти падает на скамью.

— Это вы называете жизнью, господин регент? — шепчет он.

— Ну, судя по тому, что герцог Окделл дышит и даже хлопает глазами в своей обычной манере, он очень даже жив. — Чёрный тоже садится, достаёт откуда-то небольшую флягу и силой впихивает её в руки Седому. Его взгляд не отрывается от Щенка — скользит вверх и вниз, тяжёлый и странный.

— Пейте, Робер. Вам это не помешает.

Седой делает глоток из фляги и, вытаращив глаза, заходится кашлем.

— Лэйэ Астрапэ, что за дрянь? — сипит он. — Смесь пороха с лошадиной мочой!

— Однако, любопытные у вас пристрастия в выпивке. — Чёрный усмехается. — Это шадди с касерой. Хорошо прочищает мозги. — Он вдруг закрывает глаза, проводит ладонями по своему лицу и вздыхает: — Так что насчёт Окделла? И почему, во имя Леворукого, он на вас смотрит так, будто вы ему должны?

— Ох. Я и забыл. Прости, дружок. — Седой слабо улыбается Щенку и вытаскивает долгожданный сахар. Щенок радостно слизывает лакомство с холодной ладони, а Чёрный вновь что-то шипит себе под нос:

— …цэра… Так я жду, Эпинэ. Кстати, история о тайной дипломатической миссии, порученной Окделлу, и его пропаже без вести — это плод вашей фантазии?

— Нет, — тускло говорит Седой. — Идея принадлежала А… Альдо.

— Ясно. Поводом, как я понимаю, послужили некоторые изменения в характере юноши? В бытность моим оруженосцем он тоже порою забавлял окружающих, но рычать на меня ему и в голову не приходило — как и передвигаться на четвереньках. Что произошло, Эпинэ?

— Я не знаю! — Голос Седого полон отчаяния, и Щенок испуганно приседает на задние лапы. — Я не знаю, Алва! Мэтр Пинель говорит, что, возможно, Дикон был душевнобольным с самого детства, — такое случается, и…

— Чушь! — отрезает Чёрный. — Окделл был глупым, впечатлительным и до отвращения внушаемым мальчишкой, но душевной болезни в нём не было и следа. Здесь что-то другое.

Седой морщит лоб.

— Я… — теперь он говорит спокойней, — я, пожалуй, согласен с вами. Знаете, Алва… думаю, дело в Доре.

— В Доре? — Чёрный хмурит брови. — Ах, давка в честь коронации… Прелестно. Окделл ведь был тогда цивильным комендантом?

— Парень не виноват! — вновь взвивается Седой. — Он получил назначение за сутки до празднества, вина целиком на Айнсмеллере! Доски… впрочем, вы знаете и так, — он тяжело вздыхает. — Самое паршивое, что Дикон был в той толпе, — я узнал потом от Кракла, что парня за какими-то кошками унесло с галереи. Вообще, если честно, не понимаю, как он выжил. Когда подорвали ворота, вокруг творилось такое сумасшествие… Никола сказал, что Окделл вроде бы невредимым отправился во дворец, — я и расслабился. Потом… наговорил ему всякого, а потом случилось это кошкино покушение… В общем, через пару дней Альдо сказал мне, что Дикон ведёт себя странно. Я поехал к нему… в смысле, в ваш особняк. Мальчик лежал в кровати и молчал — я решил, что он просто переживает случившееся, попробовал разговорить, но он был… какой-то сонный, что ли. Я уехал… никогда себе не прощу! А на следующий день ко мне примчался его камердинер. Дик… Дик уже был вот таким.

— Дальше, — жёстко говорит Чёрный. Седой безнадёжно вздыхает.

— А дальше Альдо заявил, что безумие одного из Повелителей нельзя предавать огласке. Дика приняли сюда — и от города недалеко, и уход недурён — по сравнению с прочими приютами. Пинель сказал, что у них есть специальный корпус для больных благородного происхождения и «не утративших доброй воли»... тогда я еще верил, что мальчику станет лучше. Но ничего не меняется. Я навещал его, когда мог. А потом…

— А потом вы в компании моего покойного коня избавили Олларию от узурпатора, и жизнь вскоре потекла по-прежнему, — усмехается Чёрный. — Если можно так сказать… Каких кошек вы молчали, Эпинэ? Вы что, не видите, что мальчишку нельзя оставлять здесь? В этих стенах и здоровый спятит!

— Пинель говорит, что надежда есть — надо только ждать, — вяло отвечает Седой.

— Прелестно. Я смотрю, вы многого дождались, — издевается Чёрный. — Уже выучили своего питомца приносить палку?

— Замолчите, Алва. Я… я вас прошу…

Голос Седого дрожит. Щенок робко дергает его зубами за штанину — ему хочется увести друга прочь от этого злобного, как дикий кот, незнакомца. Чёрный вдруг протягивает руку и ерошит его шерсть — прикосновение кажется знакомым, удивлённый Щенок замирает, а потом, испугавшись, резко подаётся назад. Ладонь Чёрного повисает в воздухе и внезапно сжимается в кулак. Синие камешки на пальцах блестят ослепительно ярко. Чёрный вскидывает голову.

— Да сколько угодно просите, мне-то что. Но предупреждаю — здесь мальчишка не останется.

— Что это значит?

— То, что вы слышали. Если до вас еще не дошло, что Окделлу нельзя находиться среди безумцев, то я соображаю лучше. И заберу его отсюда сегодня же.

— Алва, да вы что? — растерянно говорит Седой. — Вы не понимаете. Он же…

— Что? — глумливый голос Чёрного бьёт, как хлыст. — Опасаетесь за своего протеже? Полноте, Эпинэ, у меня в доме найдется кому выводить Окделла на сворке, вычёсывать и вытирать ему зад, если потребуется. А вы можете и дальше страдать над его судьбой.

Седой вдруг впивается взглядом в лицо Чёрного. Потом медленно встаёт со скамьи.

— Как понимаю, сейчас я услышу ещё одного «нелюдя»? — холодно спрашивает Чёрный. Седой бледнеет, как снег.

— Вы! — он кричит так, что Щенок отскакивает в сторону. — Вы… не наигрались ещё?! Это вы виноваты, слышите?! Вы видели, что творит с мальчишкой этот дриксенский мерзавец, видели — и не вмешались! Вы вышвырнули его в Агарис — его!!! Восемнадцатилетнего, с забитой проклятыми старыми бреднями головой, прямиком к тому, кого он с детства почитал законным сюзереном! Вы не понимали, чем это кончится?! Всё вы понимали, просто вас это забавляло! А теперь снова хотите порезвиться за его счёт?!

Он умолкает, задохнувшись. Чёрный не сводит с него прищуренных глаз.

— Вы закончили, Эпинэ?

Седой не отвечает.

— Отрадно было наконец узнать, каково ваше истинное мнение обо мне, — сухо говорит Чёрный. — Что ж, я приму его к сведению. А пока хочу только напомнить, что определять участь герцога Окделла буду я — как регент этого… государства. Вам всё ясно, господин цивильный комендант?

— Да, господин регент, — тихо отвечает Седой.

— Прелестно. Тогда я вас оставлю — перемолвлюсь парой слов с мэтром Пинелем.

Хрустит гравий дорожки под быстрыми шагами. Седой садится на корточки, подзывает Щенка к себе и обнимает за шею. Тот, утешая, лижет его в щеку — обычно Седой отмахивается от таких ласк, а сейчас сидит неподвижно, закрыв глаза. Впрочем, Щенок скоро оставляет это занятие — колючая щека друга сегодня ещё почему-то и солона.

ГЛАВА 2

На следующий день в конуру заявляется целая куча людей: мэтр Пинель, двое незнакомцев в чёрных куртках — они изумлённо разглядывают Щенка, шепча друг другу непонятные слова, — и сгорбленный человек в кожаном фартуке. Он приносит с собой цепь и надевает Щенку на передние лапы. Цепь тяжёлая и звенит. Щенок так напуган, что даже не пытается удрать. Впрочем, когда его вытаскивают на двор, страх пропадает — вместо него приходит злость, Щенок скалит зубы и рычит на всё, что видит: на людей в чёрных куртках, на фыркающих лошадей и даже на деревянную конуру с колесами. Потом он вдруг вспоминает, что такая конура называется каретой, и замолкает от удивления. Воспользовавшись замешательством Щенка, люди запихивают его в эту самую карету и запирают дверцы. Темно, тесно, пахнет чем-то пряным. Щенок недоверчиво обнюхивает воздух и чихает. Снаружи что-то щёлкает, слышен скрип и стук, а потом карета начинает покачиваться — вскоре это мерное колыхание нагоняет на Щенка сон, и он сворачивается в клубок на полу.

— …чего он закован-то?

— Лекарь главный велел, сказал: буйный бывает, без цепей не удержишь. Пошли за Паоло, пусть раскуёт. Да напомни ему, что соберано наказывал — никому ни слова чтоб, а то язык вырвет.

— Понимаю, не дурак. Давай его вытащим, что ли.

Растерянный сонный Щенок оказывается в совсем незнакомом дворе. Его окружает толпа людей, крикливых, как стая воронья. Щенка куда-то тащат, хватают за передние лапы и заставляют положить их на деревянную колоду — цепи вновь звенят, тяжёлые болты падают на землю. Щенок, довольно покрутив головой, опускается на все четыре лапы. Кто-то смеётся, но смех быстро затихает. Толпа расступается в стороны, и прямо перед носом Щенка вырастает пара высоких блестящих сапог. Знакомых сапог — в них так и хотелось вчера вцепиться зубами.

— С прибытием, герцог Окделл. Соблаговолите-ка принять вертикальное положение.

— Соберано, он не поймёт. Я видал одного такого прежде, это ж…

— Молчать. Окделл, я жду. Вставайте немедленно.

Чёрный смотрит на Щенка сверху вниз и кривит узкие губы, а потом несильно дёргает его за шкирку. Кажется, здесь тоже придётся ходить на задних лапах… Щенок поднимается, исподлобья глядя на Чёрного.

— Прелестно. — Чёрный разворачивается, поманив Щенка за собой, и бросает через плечо молчаливой толпе: — Надеюсь, все уяснили, что болтать об этом запрещено?

— Конечно, соберано…

— Как прикажете, соберано…

— Вот и прекрасно. Пепе, ступай, поторопи Хуана. Окделл, за мной.

Щенок, с трудом поспевая за Чёрным, взбегает по лестнице, ведущей в большой дом. Лапы заплетаются, но он напрягает все силы, чтобы не отстать, — вдруг у Чёрного тоже есть хлыст? Длинный коридор приводит в комнату со стенами из светлого камня. Посередине стоит большая лохань с водой. Щенок мигом вспоминает ледяные купания мэтра Пинеля и шарахается назад, но его ловит ещё один незнакомец — хмурый и широкоплечий.

— Сударь, сударь, стойте!

Щенок скулит, выворачиваясь из сильных рук. Незнакомец что-то бормочет, а Чёрный спокойно скидывает с себя куртку… колет, это называется — колет… и засучивает рукава рубашки.

— Ричард, успокойтесь. И раздевайтесь — вы благоухаете, как пехотинец на марше… Хуан, это рваньё надо будет сжечь. Вещей герцога здесь ведь не осталось?

— Я велел всё повыкидывать, соберано, — а одежду нищим раздали. Кто ж знал…

— Не страшно — герцог, кажется, подрос, так что он все равно нуждается в услугах портного. Завтра с утра этим займись, только мерки тебе придётся снять самому… Ну, что застрял? Вода стынет.

— Сейчас, соберано… Сударь, — пыхтит Хуан, — не дёргайтесь вы так!

Он пытается содрать со Щенка тряпки, но тот отчаянно рычит и, окончательно испугавшись, щёлкает зубами — Хуан еле успевает отдёрнуть руку и ошеломлённо вскрикивает. Чёрный, зло фыркнув, снимает с пояса острый нож.

— Держи его, да покрепче.

Разрезанные тряпки падают на пол, четыре руки волокут Щенка к лохани, по дороге ему всё же удаётся прикусить чьи-то пальцы, но под зубы неудачно попадает твёрдый камень, и Щенок скулит от боли. Край лохани врезается в живот. Оказавшись в воде, Щенок растерянно замирает — до него не сразу доходит, что она тёплая. Его хватают за длинную шерсть и заставляют окунуть голову.

— Каррьяра! Окделл, вас проще утопить, чтоб не мучиться. Сидите смирно!

— Соберано, давайте, я — что вам-то возиться?

— Я всё равно уже мокрый, как курица. Да и один ты не справишься, а чем меньше народу увидит его в подобном состоянии, тем лучше… Спину ему потри, а я пока намылю волосы.

Щенок закрывает глаза от незнакомого блаженства — он и не знал, что в теплой воде может быть так хорошо… или знал? Мокрую шерсть перебирают и теребят, пахнет душистыми травами. По спине скользит туда-сюда большая ладонь.

— Ох ты!..

— М-да, придётся стричь — сплошные колтуны… что?

— Взгляните, соберано.

Щенка берут за шею, заставляя согнуться. Над головой раздаётся короткий свист.

— Однако.

— Кто ж его так?

— Лекари, разумеется. Ты же слыхал выражение «выбить дурь»?

Голос у Чёрного злой. Щенок тихонько скулит, и его быстро гладят по голове.

— Тише, Ричард. Теперь всё будет хорошо… Хуан, ты что скис?

— Да… я всё помню, что он сотворил, соберано, но это уж… тошно на такое смотреть.

— А ты думал, как врачуют скорбных духом, шалфейными припарками? — Чёрный коротко смеётся. — Отнюдь нет. У господ лекарей три средства — плеть, кандалы и ледяная вода… Впрочем, я слыхал, что среди них есть и те, кто склоняется к более мирному обращению, — напомни мне завтра послать за мэтром Фуко. И пусть Вито добежит до аптекаря. Думается мне, сонный отвар не помешает.

— Как прикажете, соберано.

— А эти ссадины смажем бальзамом, чтобы не гноились… принесёшь, когда управимся. Ладно, наполни-ка кувшин.

На голову льётся вода. Щенок отфыркивается, но сидит смирно — его клонит в сон от тепла и ласковых прикосновений. Хуан трёт скользкой тряпкой подушечки его передних лап.

— Мозоли, как у пахаря…

— Что ж ты хотел — он почти все время бегал на четвереньках. Но теперь с этим покончено. Я приставлю к нему Вито — надо возвращать Окделлу человеческий облик. Герцог Эпинэ уже достаточно сделал, потакая его бреду… Окделл, встаньте на колени.

Щенка тянут вверх, и мыльная рука скользит по его заду, а потом меж задних лап. Щекотно, неловко, но очень приятно. Хочется, чтобы ладонь прижалась посильнее… Щенок знает, что это особенное место: иногда оно становится горячим, начинает ныть, и тогда он трётся о подстилку, пока она не станет мокрой, — после этого жар спадает, и всё тело наполняется слабостью и удовольствием. Но здесь подстилки нет, а тереться об ладонь страшно.

— Так. Теперь окати его пару раз и вытаскивай.

Щенок пробует вновь встать на четыре лапы, но ему не позволяют — кутают в большую тряпку и велят идти следом за Хуаном. Новая конура оказывается гораздо больше и светлее той, в которой Щенок жил прежде. В углу стоит кровать — Щенка силой затаскивают на неё. Он тихонько порыкивает, но спрыгнуть не пытается — тоже знает по опыту, что настырные люди скоро уйдут и запрут дверь. Тогда можно будет привычно устроиться на полу… Спать хочется ужасно — голова мутная, а лапы тяжелы, будто камни.

— Кажется, наш герцог жаждет отбыть в страну сновидений… ладно, пусть его. Хуан, вели Кончите сварить овсянку, мальчишка отвык от нормальной еды. Проснётся — умыть, накормить и выстричь эти кошкины колтуны. Пока я буду во дворце, приглядывать за Окделлом будешь сам — Вито тебе поможет.

— Будет сделано, соберано. А… а он, прошу прощения, кровать-то не обгадит?

— Гм. Весьма ценное замечание, вынужден признать. Не думаю — лекарь сказал, что простейшие навыки ему привили, — воображаю, каким способом… Впрочем, увидим, как пойдёт дело. Надо просто отвести его в уборную — уверен, что герцог разберётся.

— Я тогда велю Вито подежурить под дверью.

— Хорошо… Всё, мне надо спешить. Надеюсь на тебя, Хуан. И еще раз напомни всем о запрете на разговоры.

— Конечно, соберано.

Щенок едва дожидается, пока Чёрный с Хуаном уберутся прочь. Потом зубами стаскивает с кровати одеяло, волочёт к стене и сворачивается в клубок. Засыпая, он думает, что новая конура лучше старой — здесь чище, уютней… и как-то спокойнее. Да и теплее намного.

* * *

Небо медленно наливается вечерней синевой, ветер колышет молодые тополиные листья и гонит в разные стороны белый пух. На ступенях крыльца лижет лапу толстая пёстрая кошка. Щенок тоскливо следит за противной тварью через окно. Подкрасться бы сзади… да рявкнуть так, чтоб подскочила и с мявом понеслась через двор! Но нельзя. Один раз он уже такое сделал, ускользнув от Вито, и вышло плохо: вместе с кошкой испугался толстый человек, который нёс на кухню корзину яиц. Человек оступился и упал, а яйца разлетелись в разные стороны и, конечно, побились. Примчался заспанный Вито, утащил Щенка в дом, потом пришёл Хуан и долго кричал, а когда ушёл, Вито стукнул Щенка по спине и зачем-то назвал «сумасшедшей свиньёй». На беду, это услышал Чёрный, который как раз зашёл в конуру. Чёрный кричать не стал, но сказал что-то такое, отчего Вито сделался красным, как ягода рябины, а потом весь побледнел и выскочил за дверь. Больше Щенок его не видел. Вместо Вито появился Габриэль — носатый, похожий на чёрную крысу, и такой же пронырливый: удрать от него невозможно, как и ходить при нём на четырёх лапах — враз начинает тягать за шкирку и приговаривать: «Сударь, нельзя так, ведите себя правильно». Ещё он, как привязанный, стоит за стулом, на который Щенка заставляют забираться во время еды, и, стоит только выпустить из лапы ложку или вилку, сразу вкладывает их обратно. А Чёрный смотрит и хмуро улыбается.

Чёрный — вообще очень неприятный человек. Не то чтобы он бил Щенка или орал на него — такого ни разу не случалось. Да и появляется он довольно редко, чаще по вечерам… зато когда появляется — не даёт ни минуты покоя. То ведёт Щенка в конюшню и заставляет гладить лошадь — лошадь грустная и тихая, но Щенок всё равно её боится, скулит и пытается сбежать. То тащит в большую конуру, где по стенам развешаны острые блестящие палки — Щенок быстро вспоминает, как они называются, но когда одну из них пытаются всунуть ему в лапу, он с визгом шарахается прочь, а Чёрный закрывает глаза и шипит. То приносит разные штуки и суёт Щенку под нос — но стоит только попробовать их понюхать или погрызть, сразу отнимает. Одну такую он оставил на ночь в конуре Щенка — тому, к несчастью, не спалось, и с тоски он изодрал штуку на кусочки. Утром Чёрный вернулся, покачал головой и сказал устало: «Юноша, прежде вы бы сами себя прирезали за подобное обращение с вашим обожаемым Дидерихом». Щенок обиженно тявкнул — в пасти до сих пор стоял вкус чего-то клейкого, — а Чёрный в сотый раз провёл ладонями по глазам и ушёл прочь…

И всё-таки теперь Щенку живётся гораздо лучше. Еда здесь вкуснее, никто не бьёт его, не воет по ночам, отхожее место чистое, а когда Габриэль отводит Щенка в конуру, которая называется «ванная комната», тот нетерпеливо визжит и даже пытается сам скинуть с себя тряпки, чтобы поскорей забраться в тёплую воду. Ещё Щенку нравится, когда ему расчёсывают шерсть, когда позволяют бегать в саду за домом, когда высокая женщина в белом переднике потихоньку приносит ему лакомства и гладит, приговаривая что-то непонятное… Даже визиты лекарей — тощего мэтра Фуко и его слуги Жака — вскоре перестают пугать. Жак достаёт из маленького сундучка разные склянки и заставляет пить из них, а мэтр Фуко щёлкает пальцами или раскачивает перед мордой Щенка блестящую штучку на нитке, трёт ему лоб пахучими мазями и громко говорит прямо в уши: «Ричард! Ричард! Вы меня слышите?» Щенок фыркает и отворачивается, а мэтр Фуко грустно качает головой. Чёрный всегда наблюдает за этим и морщится, будто жука проглотил. А самое отвратительное, когда он бесшумно появляется из ниоткуда и смотрит неподвижными глазами — Щенок вообще не переносит слишком пристальных взглядов, ему сразу же хочется зарычать и оскалить зубы. Но он слишком хорошо помнит, что бывало, когда он скалился на людей там, где жил прежде, и только низко опускает голову.

Иногда приходит Седой — Габриэль в такие часы оставляет Щенка в покое, и можно вволю бегать по кустам и искать в траве птичьи гнёзда. Но Чёрный и здесь мешает — когда ему случается застать Седого со Щенком, он смотрит таким взглядом, что Щенка начинает трясти от злости. Седой торопливо уходит, а Чёрный цедит сквозь зубы ругательства и утаскивает Щенка в дом…

— Сударь, пора вам баиньки. Давайте-давайте, пойдём в постель, завтра налюбуетесь.

Габриэль оттаскивает Щенка от окна, снимает с него дневные тряпки и надевает ночную — длинную и мягкую. Щенок лениво вертит головой. Он уже смирился с тем, что спать на полу не позволяют, — покорно забирается на кровать и, потоптавшись, сворачивается в клубок. Габриэль укрывает его одеялом, гасит свечи и выходит. Щенок закрывает глаза. Нет, всё-таки завтра он обязательно отыщет ту кошку…

…Мраморный бортик фонтана влажен от брызг. Сине-черный колет тоже забрызган — и пусть, ненавистные цвета, ненавистные… или уже нет? Почему так трудно дышать, почему так болит голова и глаза режет? От сияния камня в перстне? Что же это за камень — ведь не ройя, ройи светятся в темноте… Но как же громко шумит фонтан. Вода прозрачная, голубоватая… уже нет — красная, красная вода, впитавшая в себя блеск проклятого камня! Запах дешевого вина… оно перехлёстывает через бортик, расползаясь по камням. Длинные тонкие струи — будто жгучие щупальца закатной твари — камням больно, они воют, дрожат — или это не камни орут, задыхаясь, а люди? И падают, падают в полную кровавым вином чашу фонтана белые крупинки…

Щенок кубарем скатывается с кровати. Загривок весь мокрый, лапы трясутся, а внутри что-то громко-громко стучит. Он в ужасе бежит к двери и, толкнув её носом, оказывается в тёмном коридоре. Почему нет света, куда подевались люди — спят ли, или, может, ушли, бросили его одного? Щенку нужен хоть кто-то живой — Хуан, Габриэль, даже Чёрный — сейчас ему все равно. Ничего не соображая, он несётся вперёд, взбегает по лестнице. Узкая полоска света впереди заставляет его тихо взвизгнуть от счастья и тут же замереть — ведь одному выходить из конуры нельзя… Ничего, он потихоньку, главное — найти людей, Щенок просто посидит с ними рядом. Он крадётся вперёд, вступает в полосу света и испуганно прижимается к стене, услышав голос Чёрного:

— Я не намерен выслушивать ваше нытьё, Эпинэ, с меня достаточно окделловского лая. Сделайте милость — убирайтесь, раз уж не желаете пить. С чего вы вообще притащились ко мне, когда все добрые граждане Олларии видят десятые сны?

— Я уже извинился… Да поймите же, — Щенок узнаёт Седого, — вам никто этого не скажет в лицо, но я-то вижу, что вы на пределе. Вы взвалили на себя непосильную ношу, Алва.

— Вот как? Прелестно. — Чёрный глумливо хмыкает. — Не вы ли, в числе прочих, уговаривали меня занять кресло регента, Эпинэ? Вы, помнится, были так красноречивы, так убедительны… просто до отвращения.

— При чем тут это? Вы прекрасно знаете, что я говорю о Диконе.

— Да неужели? Хочу вам сообщить, что оный, как вы изволили выразиться, «Дикон» не доставляет мне особых хлопот. По большей части. Им занимаются слуги, я лишь иногда… Впрочем, к кошкам всё это.

Что-то булькает и льётся, потом слышен грохот разбитого стекла.

— Лэйэ Астрапэ… Бить бутылки — это не выход, Алва. Отправьте парня в Кэналлоа. У вас достаточно дел и без того, чтобы день за днём стучать лбом о глухую стену. Приставьте к Дику верных людей, хорошего лекаря — и пусть всё идёт, как идёт. Может, разум к нему и вернётся — со временем. Но вам нельзя наблюдать всё это, слышите? Просто нельзя. Это плохо кончится.

— И отчего же?

— Да… да чтоб вас! Оттого, что вас всяк долгие годы звал безумцем, и теперь, наблюдая воочию настоящее безумие, вы…

— Хватит!

Щенок в страхе утыкается мордой в лапы — бешеный рёв Чёрного страшен, как гром. Щенок боится гроз, он всегда забивается под кровать, а Габриэль вытаскивает его оттуда и треплет по холке, успокаивая… После долгой тишины Седой устало произносит:

— Подумайте хотя бы о мальчике. Он…

— Эпинэ, если вы сию же секунду не двинетесь в сторону двери, я за себя не ручаюсь.

Чёрный роняет слова медленно и тяжело. Слышен короткий вздох, затем стук сапог. Щенок торопливо забивается в стенную нишу. Скрипит дверь, стихают шаги на лестнице. Наступившую тишину прерывает неясный шёпот, а потом музыкальный звон — Щенок уже слышал такой, точно слышал… Он осторожно возвращается на прежнее место и так же осторожно просовывает голову в дверную щель. Звон стихает почти сразу же. Чёрный приподнимается в кресле и откладывает в сторону… лютню? Нет, это не лютня, это что-то другое. Но что?

— Однако. Похоже, у меня нынче день незваных гостей. Вот уж кого не ждал, Ричард, — говорит Чёрный, глядя на замершего Щенка, — да ещё в подобном виде. Хорошо хоть, Эпинэ не явился ко мне в ночной сорочке, этого бы я точно не пережил… Что ж, проходите, сделайте одолжение.

Щенок нерешительно переступает лапами, оглядывается вокруг. Ему нравится здесь — от горящего камина идёт тепло, ковёр мягкий и пушистый, всюду полно разных любопытных штук. Только пахнет неприятно — конечно, не так, как в отхожем месте в доме мэтра Пинеля, но тоже кислятиной. Во рту вдруг появляется пряный вкус — слабый, словно отголосок чего-то, что Щенку доводилось пробовать раньше… Он недоумённо трясёт головой.

— Гм. Попытаемся ещё раз, — говорит Чёрный себе под нос и добавляет уже громко:

— Садитесь в кресло, Ричард.

Щенок не слушает. Привлечённый блеском каминного огня, он тянется к нему носом, обиженно фыркает — горячо! — и укладывается неподалёку.

— Ричард, — повторяет Чёрный. — Сядьте же. Давайте… давайте попробуем поговорить. Ну?

Щенок опускает голову на передние лапы и жмурится.

— Ричард, вы меня слышите?

Щенок с любопытством обнюхивает ворс ковра.


— Ты меня услышишь наконец?! — рявкает Чёрный.

Перепуганный Щенок вскакивает. Что это, что он сделал? Ведь ничего плохого! Страх знакомо сменяется обидой, болью, бешенством… Сжавшись в комок, Щенок скалит зубы — а потом из его пасти вырывается злобное рычание.

Чёрный смотрит на Щенка во все глаза. В этом взгляде нет испуга или гнева, в нём что-то другое, тёмное и тяжёлое, как осеннее небо. «Опустошение» — слово выплывает само собой, Щенок даже не понимает, откуда. Он замолкает, глядя исподлобья. Чёрный медленно поднимает руку. Щенок вновь подбирается, ожидая удара, — он знает, что виноват, что заслужил своей выходкой наказание, — но Чёрный лишь отворачивается, хватает со стола кувшин и начинает жадно пить. Потом соскальзывает с кресла на ковёр.

— Хороший. Хороший пё… — он вдруг прикусывает губу. — Хороший мальчик. Успокойся. Тихо. Иди сюда.

Щенок, подумав, всё же подходит к протянутой узкой ладони и нерешительно обнюхивает её. Чёрный вздрагивает. Потом закрывает глаза и качает головой.

— Всё. Сдаюсь, — говорит он глухо. И треплет Щенка по шерсти. Тот, вмиг забыв обиду, пихает голову под ласкающую руку. Чёрный вдруг осторожно берёт его под передние лапы и тянет к себе — морда Щенка оказывается совсем близко к бледному лицу, и от неподвижного взгляда синих глаз становится страшно и неловко.

— Что же это было всё-таки? — медленно спрашивает Чёрный. — Что тебя доломало?

Жалобно взвизгнув, Щенок подаётся вперёд и торопливо облизывает его подбородок и губы. Горько… как питьё в склянках мэтра Фуко. Глаза Чёрного расширяются, темнеют, он резко прижимает Щенка к себе — и тут же отпускает. Щенок доверчиво кладёт голову ему на колени и слышит странный прерывистый смех.

— Какое, однако, утончённое издевательство, — хрипло говорит Чёрный. — Вы сами себя превзошли, герцог Окделл.

На загривок вновь ложится рука — гладит, почёсывает, перебирает шерсть. Пальцы холодные, но это даже приятно.

— Ладно. — Чёрный опирается спиной о кресло. — Ладно, пусть так. Делай что хочешь, а там посмотрим.

Щенок довольно вздыхает и жмурится.

ГЛАВА 3

С того дня, как Чёрный сперва накричал на Щенка, а потом приласкал его, жизнь неуловимо меняется. Нет, ничего особенного: Габриэль по-прежнему рядом, шалить на кухне или в курятнике запрещено, а если в доме появляются чужие, Щенка запирают в конуре, пока они не уйдут. Но каждый вечер Щенок забирается на стул и, упершись передними лапами в подоконник, напряжённо ждет, когда откроются ворота и во двор ворвётся огромный конь — морда у коня злобная, но это ничего. Главное, что на его спине сидит Чёрный.

Какое-то время Щенок терпит — а потом начинает скулить и скрестись в дверь. Габриэль вздыхает и уходит. Иногда он возвращается и качает головой — тогда Щенок убегает в угол и сидит там, пока не приходит время спать, — но чаще отводит Щенка туда, куда ему так хочется. Габриэль называет это место «кабинет соберано», а Щенок удивляется его глупости — как можно не понимать, что на самом деле это конура Чёрного?

Чёрный любит свою конуру. Он часто в ней сидит, охраняет от чужих и даже пометил — люди вроде бы не метят своё жильё, но Чёрный как-то умудрился. Во всяком случае, пахнет кабинет так же, как и он сам — пряным густым ароматом, который очень нравится Щенку. Иногда к этому аромату добавляется кислинка — в такие вечера Чёрный говорит громче, чем обычно, потом берёт в руки штуку, которая называется «гитара», и что-то заунывно бормочет, а гитара то подвывает ему, как старая волчица, то щебечет, как жаворонок на заре. Щенок любит слушать эти звуки. Правда, обычно в кабинете почти совсем тихо — Чёрный сидит за столом, чем-то шелестит и поскрипывает, время от времени зовёт то Хуана, то Луиса и куда-то их отсылает. А Щенок лежит у камина и сонно смотрит по сторонам.

Чёрный больше не заставляет его играть с лошадью или блестящими колючками-шпагами. И он больше не боится трогать Щенка. Можно подойти, ткнуть его лбом в бедро, и тогда загривок обязательно почешут прохладные пальцы. Можно игриво дёрнуть за край камзола — Чёрный усмехнётся и потреплет по шерсти. А можно просто уснуть, привалившись к блестящему сапогу, — всякий раз после этого Щенок просыпается в собственной конуре и не может понять, как он туда добрался.

Плохо только одно — теперь Щенок видит сны. Он не знает, откуда они пришли, и не знает людей, которые в них появляются, — он вообще не сразу понимает, что это такое. Но утром, пока Габриэль неслышно ходит по конуре, Щенок лежит под своим одеялом и тихонько скулит, подавленный ощущением тревоги. Люди из сна неприятны. Щенок жмурит глаза и видит их, как наяву. И совсем маленького человека: во сне тот осторожно перебирался с разлапистого дерева на какую-то крышу, залезал в окошко и слушал непонятные разговоры. И другого, побольше: этот рвался из чьих-то рук навстречу бредущей по темному коридору веренице людей. И третьего, который дрался с кем-то на шпагах — дрался умело и беспощадно, но, вопреки этой беспощадности, лицо его выражало жалость… Однажды Щенок вдруг понимает, что люди-то не разные — это всё один человек. И понимание отчего-то наполняет его страхом.


…В кабинете Чёрного опять кисло пахнет, а прямо на полу у камина стоит уже знакомый глиняный кувшин. Щенок суёт в него нос, морщится и чихает. Чёрный смеётся.

— Я гляжу, ты по-прежнему предпочитаешь белое вино, — говорит он, отпивая из прозрачного бокала, и гладит Щенка по холке.

Щенок охотно соглашается на игру. Он прихватывает зубами белую дырчатую тряпку, которая свисает из рукава камзола, и мотает её в разные стороны. Чёрный почти без усилия выдёргивает тряпку из его пасти. Щенок сердито тявкает.

— В чем провинилось перед тобой несчастное кружево? — с усмешкой спрашивает Чёрный, продолжая трепать его по загривку.

Щенок припадает на передние лапы. Чёрный вдруг ловко опрокидывает его на спину — Щенок весело визжит и пытается сбежать, но придавившая его к полу рука неожиданно сильна. Щенок затихает. Эта поза — с беззащитно открытым животом, с задранными кверху лапами — извечная поза подчинения, сейчас не вызывает в нём желания вырваться или укусить. Тяжёлая ладонь давит на живот, потом бережно поглаживает. Щенок чувствует знакомый жар меж задних лап. Он начинает дрожать и тихонько скулить. Если бы его погладили чуть ниже… Чёрный будто понимает что-то — он нагибается, сдвигая ладонь, смотрит с непонятной яростью. Испугаться Щенок не успевает. Он с шумом втягивает носом воздух — и чувствительное обоняние различает в привычном пряном запахе Чёрного совершенно новые нотки. Знакомые нотки. Злые. Тяжёлые. Горячие. Это запах силы, запах самца — жаждущего подчинить, подмять, стиснуть зубами загривок, любой ценой взять своё…

— Ричард… — шепчет Чёрный. — Ричард…

Щенок покоряется — он доверчиво раскидывает в стороны задние лапы и вновь тихонько скулит. Чёрного вдруг словно отбрасывает в сторону. Он вскакивает, опрокинув кувшин, проводит ладонями по глазам и бросается к окну. Грохочут тяжёлые створки, в кабинет врывается ветер — Чёрный жадно вдыхает его и что-то шепчет. Потом стремительно поворачивается и смотрит на перепуганного Щенка с бешенством.

— Ты… Ты… Каррьяра!

Щенок пятится к выходу. Чёрный бьёт кулаком по подоконнику и торопливо идёт прочь от окна — Щенок, спеша убраться с его дороги, забивается в угол. Чёрный дёргает за свисающий со стены шнур, и вскоре в кабинет вбегает Габриэль.

— Соберано?..

— Уведи его. Уложи спать… и дай немного сонного отвара. Фуко оставлял в прошлый раз.

— Соберано, что-то слу…

— Уведи, я сказал!

Растерянного, ничего не понимающего Щенка выволакивают в коридор — Габриэль осторожно прикрывает дверь, из кабинета тотчас доносится грохот. Щенок поджимается от страха. Ночью к нему вновь приходят сны, и в них впервые появляется Чёрный — он зло усмехается, а за его спиной стоит бледная женщина с дрожащими губами и взглядом лисицы. Щенок просыпается в ужасе. Когда его приводят в столовую, Чёрный уже там — он больше не кричит на Щенка, наоборот, разговаривает с ним подчёркнуто мягко. Потом уходит — и не возвращается несколько дней. Вокруг непривычная суета, в конуру приносят новые тряпки, со двора слышен стук, Габриэль ходит довольный и то и дело повторяет незнакомое слово «Алвасете». А Щенок каждый вечер смотрит в окно, надеясь увидеть там Чёрного. Наконец тот приезжает — но, сколько бы Щенок ни скулил и ни рвался, — из конуры его не выпускают. Должно быть, Чёрный на него сердит — вот только за что?.. Щенок забивается под кровать и рычит на Габриэля. Тот, впрочем, не обращает на это никакого внимания.

* * *

— Сударь, ну полно вам обижаться. Подите сюда!

Габриэль, пыхтя, тащит Щенка за лапу на середину конуры, где уже поставлен знакомый стул. Мэтр Фуко вертит в руках свой шарик, в дальнем углу копошится в сундучке Жак. Щенка усаживают, лекарь касается его лба, и Щенок недовольно скулит — противно, пальцы у мэтра Фуко липкие и холодные. И пахнет от него сегодня неприятно. Щенок вырывается, Габриэль хватает его за холку.

— Сидите смирно, сударь! Мэтр, прошу прощения, — что-то он беспокойный сильно последние дни. Должно быть, чувствует, что увезут скоро. Или такого быть не может?

— Отчего же… душевнобольные не любят перемен… м-да, — бормочет лекарь, поглядывая куда-то в сторону, — а господин регент нынче в отлучке?

— Нет, соберано скоро будут. Велели без него начинать.

— Хорошо, хорошо, вы, пожалуй, идите… господина герцога отвлекает ваше присутствие… Герцог Окделл! Взгляните на меня.

Габриэль послушно выходит. Неприятный солоноватый запах всё острее. Щенок исподлобья смотрит на лекаря. Не то. Что-то не то здесь… человек чем-то напуган — и напуган очень сильно. Он, как обычно, растирает виски Щенка, но даже мятный аромат мази не может заглушить запаха страха. Щенок осторожно пробует высвободить голову. Из коридора слышатся знакомые быстрые шаги. Пальцы лекаря вздрагивают, а звяканье склянок в сундучке становится громче — Щенок нервно косится на укрытую тёмным плащом сгорбленную спину Жака. Что же это… По загривку вдруг пробегает озноб, шерсть встаёт дыбом — и все эти запахи, звуки и ощущения собираются в колючее слово «опасность».

— Здравствуйте… господин регент.

— Доброго вечера, мэтр.

Чёрный входит в конуру, кивает мэтру Фуко и идёт к своему креслу. На Щенка он не смотрит. Всё дальнейшее происходит за секунды. Стук каблуков по полу. Скрип кресла — Чёрный берётся за ручки, чтобы подвинуть его ближе к стулу Щенка. Тишина — склянки больше не звенят. Поворот головы… узкий проблеск на фоне тёмного плаща… опасность! Опасность! Предупредить! Щенок вскакивает на задние лапы. Внутри всё дрожит, звенит, стучит, рассыпается осколками, вновь собирается в целое. Голову заполняет тяжёлая боль, сводит челюсти, горло дерёт — и вместо звонкого лая откуда-то из самых глубин вырывается хриплый незнакомый вопль:

— Сзади!!!

Движение Чёрного почти неуловимо — тяжёлое кресло летит в угол комнаты. Грохот. Крики. Ещё крики. Снова грохот. Два сцепившихся тела на полу. В воздухе мелькает чёрный рукав — на запястье пена кружев, в бледных пальцах тонкое стальное лезвие — и слышится странный булькающий звук. Тишина. Только сорванное дыхание… а потом громкий стук. Лекарь рухнул на колени.

— Господин регент… монсеньор… не погубите!!! Умоляю! Дома жена… дети… Рози только семь! Они сказали — убьют!

Стук сапог. Комнату заполняют люди — блестит сталь кинжалов и пистолетов, гремят кэналлийские ругательства. На полу корчится в последних судорогах окровавленный человек в тёмном плаще. Не Жак.

— Соберано!

— Как он вошёл? Кто сегодня на воротах?

— Не погуби…

— Соберано, вы ранены? Лекарь нужен?

— Охрану к воротам! И гонца во дворец — людей надо побольше!

— Господин регент, именем Создателя заклинаю — убейте, но спасите мою семью!

…Осторожно отступить за спины кричащей толпы. Выбраться в коридор, сбежать по лестнице, проскользнуть незамеченным через двор, оттолкнуть растерянного привратника. И выйти за ворота.

* * *

Оллария, Кабитэла, Ракана… Сколько слов, сколько ненужных и тяжёлых слов — зачем они вообще нужны? Город спит. В темноте дома выглядят молчаливыми скалами, а длинные фонари — скелетами обгорелых деревьев. Стучат по мостовой сапоги — долго, монотонно, постепенно дома становятся ниже, а фонари — реже. Темнота обволакивает, зовёт окунуться в себя, как в илистые воды Данара. Он идёт и идёт. Между домами мелькает луна, похожая на начищенное серебряное блюдо… в матушкином приданом было довольно много серебра, но королевские чиновники вволю пошарили в буфетной — после них почти ничего не осталось. Айрис горевала — ей нравились старинные фруктовые вазы с затейливым узором по ободку. Айрис. Сестрёнка… Следы твоих ногтей болят до сих пор — не на коже, нет. Где-то намного глубже.

Пахнет сыростью, по лицу стекают мелкие капли. Он так вспотел? Нет — это же всего лишь ночной дождь. Почему горчит на губах? Он же не любит «Чёрную кровь», она слишком крепка, после неё голову словно свинцом наливает, а слуги же всё видят, утром на ночном столике вновь окажется бокал с проклятым горичником — и это стыдно. Ноги заплетаются — он никогда не умел пить, да и ладно — ведь среди Окделлов не водилось пьяниц… нет-нет, он не пил сегодня. Он просто слишком долго идёт.

Булыжники мостовой скользят под подошвами сапог, горбят маленькие спины, как коты. Мурлычат что-то… или шепчут? Шепчут, конечно, — подсказывают путь. Это их долг перед своим Повелителем. Или они просто его жалеют? И пусть — главное, чтобы привели, куда надо. Вот только куда? В горле пересохло… ничего, напьётся из фонтана… какого фонтана? Из фонтана пить нельзя, кровью жажду не утолишь, да и не по-людски это — пить кровь… Ох! Больно, лоб болит — он на что-то наткнулся. На что-то деревянное. Надо приглядеться, куда его занесло. Ворота… За ними возвышается каменная громада — на фоне тёмно-серого неба торчит колокольня, за нею тени низких длинных зданий. Он с усилием отодвигает одну створку, пробирается во двор. Как тут тихо… Пахнет мокрой травой, можно глубоко вдохнуть, миновать пустые дворы и выйти на площадь. Мёртвый фонтан пуст — так и манит сесть на выщербленный, мокрый от росы бортик. Вытянуть ноги. Запрокинуть голову, глядя на равнодушные тусклые звёзды. Хорошо. Очень хорошо. Наконец-то он оказался там, где нужно, там, где это началось, — и там, где должно закончиться.

В Доре.

* * *

— ...Под мышку его возьми — придавят же ненароком. Толпища какая!

— Да ему побегать хочется. И ничего не придавят — у него зубки острые, правда, малыш?

Принаряженные горожане шумят, перебрасываются шутками и хохочут. Звонкий девичий голосок и не менее звонкое тявканье заставляют Ричарда отвлечься от поисков толстушки-ювелирши: он с удовольствием разглядывает высокую девушку в кружевном чепчике, у ног которой вьётся собачонка, лохматая и невыносимо смешная в своём желании казаться грозным сторожевым псом. Собачонка растопыривает тонкие лапки и заливается лаем. Девушка нагибается, треплет её за оттопыренное ухо. Взгляд больших серых глаз сталкивается с взглядом Ричарда — приметив улыбку знатного юноши, горожанка слегка розовеет и тоже улыбается — робко, но с явственным лукавством. Неожиданно это портит Дику настроение: серые глаза и вздёрнутый носик девушки напоминают о сестре. И что всё же на нее накатило, а, на дуру такую?! За подобное поведение благородных девиц полагается в монастырь ссылать… нет, к Леворукому. Не пойдёт он на это — хватит с неё Надора. Посидит, одумается. Ладно, надо выяснить, куда девался карас… Ричард поворачивается, пробивая себе локтями путь через толпу. Вслед ему несётся собачий лай.

— А ну посторонись!

— Смотри, куда прешь!

— Ой, придавили...

— Ребенка, ребенка пустите...

Воздух раскалён от солнца, пахнет гнилью и потом. Весёлый гомон толпы сменяется раздражёнными, а порой и откровенно злобными криками, тяжёлым дыханием, топотом множества ног. Кто-то орёт: «Винище!» — и люди слитной массой бросаются вперёд. Потное стадо волочёт Ричарда за собой. Попытки вырваться не дают ничего — под ногами вместо твёрдой земли что-то зыбкое, омерзительно дрожащее, и сапоги вязнут в этой гадости, как в трясине. Ричард слышит задыхающиеся вопли, детский плач, стоны и ругательства. Перед его глазами мелькают перекошенные лица. Теперь толпа ворочается медленно, как булькающая каша в котелке, только вместо котелка — окружённая каменными стенами площадь, с которой ни для кого нет выхода.

— Убейте меня… Ну убейте, что вам, жалко?!

Сумасшедший умолкает. Толпа мычит — глухо, будто подыхающая корова. Что-то трещит. Дик с ужасом понимает, что в этой давке у людей ломаются кости. Сонные лица сливаются в одно зеленовато-синюшное пятно, ужасно воняет рвотой и всё той же гнилью, помутневшее сознание не в силах воспринимать этот кошмар, Дик задыхается и хрипит. В горле у него пересохло, ноги заледенели. Где же Рокслей, где же хоть кто-нибудь?! Бьют, словно издеваясь над умирающими, часы Святой Терезы. Рядом кто-то плачет, тихо и безнадёжно, и Дик ничего не может сделать, чтобы остановить этот плач. Ничего. Ничего… Он не может помочь. Никому. Никогда…

Что-то грохочет неподалёку, потом ещё и ещё. Толпа начинает слабо шевелиться, откуда-то несутся крики, с чердаков взмывают в небо испуганные голуби, солнце застилает чёрный дым. Знакомый запах горящего пороха перекрывает гнилостную вонь. От каменных стен аббатства слабым эхом отражаются вопли. Толпа мерно покачивается — и Дик качается вместе с ней, впадая в странное оцепенение. Потом сжавшие тело тиски слабеют. Можно пошевелиться, можно вздохнуть, даже сделать шаг. Даже два шага… и три… Дик идёт, сам не зная, куда. Вокруг рыдают, стонут, кашляют, визжат. Из тумана выплывает знакомое лицо… Карваль?

— Герцог Окделл! Герцог, это вы?

— Да, — равнодушно отвечает Дик. — Это я. Наверное.

Карваль говорит что-то ещё, но Дик не слышит. Он идёт, внимательно глядя себе под ноги — порванный передник, детский башмачок с вышитым сбоку кривоватым цветком, лужица рвоты… Кровь на булыжниках. Раздавленное яблоко. Труп мальчишки в одежде мастерового — ослепительно сияет под солнцем медная бляшка с цеховым знаком кузнецов. Шляпа с переломленным пером. Снова кровь. Мёртвая старуха с растрёпанной седой косой. Кружевной чепчик, забрызганный серой слизью… чепчик? Дик останавливается, медленно поворачивает голову.

Девушка лежит почти у самого фонтана. Струйки дешёвого вина стекают по мрамору, заливая изорванное платье, забитые грязью волосы, скрюченные пальцы. В небо смотрят неподвижные серые глаза, а из-под расколотого черепа расползается, смешиваясь с вином, кровавая лужа. Задранная юбка обнажает ноги в сползших белых чулках.

Дик опускается на колени. Почти не понимая, что делает, он осторожно прикрывает исцарапанные ноги мёртвой — и руку вдруг пронзает острая боль. В ушах звенит. Он не сразу понимает, что это собачий лай — отчаянный, захлёбывающийся, жалкий. Наверное, послышалось… Равнодушно оглядев прокушенный палец, Дик поднимает голову.

Трясущаяся помятая собачонка отчаянно лает на него, припав к земле. Лает, из последних сил стараясь защитить труп хозяйки. Этот лай заполняет голову Дика — а потом взрывается где-то в самой глубине.

— Герцог Окделл! Окделл, встаньте же! Ей уже ничем не поможешь.

Не поможешь. Ничем.

— Отправляйтесь во дворец — здесь вы всё равно бесполезны. Вам сейчас приведут лошадь… вы меня слышите?

Он не слышит.

— Разрубленный Змей! Выведите его отсюда, у меня и так дел хватает!

Что-то топает, удаляясь в сторону. Он встаёт — идти отчего-то неловко, но, наверное, надо. Он ведь не поможет. Ничем.

Солнце блестит над головой, потом пропадает. Кто-то кричит и ругается, кто-то тянет за плечо. Потом снова крики. Долгая дорога. Дом — чужой дом, собственного дома у него вообще нет… или он где-то далеко, или он тоже чужой? Испуганные лица. Голоса — что-то спрашивают, раздражают… лучше бы они пропали куда-нибудь. Мягкое под щекой. В окне светится круглое и жёлтое, потом там становится темно, потом свет возвращается — и снова пропадает. Вновь чей-то голос — грустный, как вой. Темнота. Тишина. Есть хочется. Запахи — так много запахов… надо разобраться, чем это пахнет? И где здесь можно найти еды?

Человек бесшумно поворачивается, выскальзывает из-под одеяла, встаёт на четвереньки. Его ладони и ступни утопают в перине. Человек недовольно морщится и обнюхивает воздух — голова уходит в плечи, спина горбится, глаза недоумённо обшаривают спальню. Изо рта вырывается тихий скулёж.

С развороченной постели на пол спрыгивает Щенок.

ГЛАВА 4

…Стук копыт и крики разрывают тишину спящего аббатства так внезапно, что Дик вздрагивает. Едва не кувыркнувшись в фонтан, он поднимается на ноги — ужасно болят стёртые пятки, колени дрожат, а во всём теле слабость. Дик испуганно оглядывается. Почему уже ночь, куда подевался Карваль… откуда в Доре взялись кэналлийцы?! Это мятеж? Огни факелов мелькают и кружатся в его глазах, сливаясь в оранжевые кольца. Чья-то рука нагло хватает за плечо, Дика разворачивают, и он оказывается нос к носу с человеком, которого уж совершенно точно не ждал увидеть сейчас. Он с изумлением разглядывает знакомое бледное лицо. Алва. Как такое может быть, он же в Багерлее?!

— Эр Рокэ? — растерянно говорит Дикон. Губы будто чужие, в горле царапает. Алва на миг прикрывает глаза, потом усмехается — и Дика словно захлёстывает громадная мутная волна. Малышка в бутафорской короне, воющая толпа, изувеченный труп девушки, собачонка, гневные лица Альдо и Робера, собственное оцепеневшее тело во мраке спальни, карета без окон, полупустая комнатушка, миска на полу, слуга с веником, хлыст в руке лекаря, цепи… Ноги трясутся, и ослабевший от ужаса Дик падает, как подкошенный. Алва успевает его подхватить. Гортанные голоса кэналлийцев бьют по голове, как кувалды, потом отдаляются и тают в пустоте. Дикона накрывает тьма.

Он приходит в себя, лёжа в кровати — босой, в одном белье, с мокрым полотенцем на лбу. Первая мысль: позвать Джереми. Спустя секунду Дик понимает, что никакого Джереми тут больше нет, сбрасывает полотенце и садится, обхватив руками плечи. Его бьёт крупная дрожь. В комнате уже успели прибрать — кресло отодвинуто к стене, вытерта с пола кровь. Перед глазами появляется искажённое лицо мэтра Фуко. Лекаря, наверное, казнят, беднягу… Воспоминаний всё больше, голова словно распухает и болит, а в горле тугим клубком сворачивается омерзение. Дик бьёт себя кулаком в лоб. Что, что он такое творил, это же подумать страшно, он — герцог Окделл! Бегал на четырёх ногах, как животное, визжал, гонялся за птицами, выпрашивал сахар у Робера… Разрубленный Змей! Почему?! Почему он спятил… именно так?! Дик скрипит зубами. Потом безжалостная память бросает ему в лицо лужу на полу, злобное лицо надзирателя, корявую руку, вцепившуюся в воротник Дика, — и остаётся только одно: беззвучно зарыдать.

— Дор Рикардо… прошу прощения, вам дурно?

Дик вздрагивает. В дверях стоит Хуан. Стук колёс, чесночный запах похлёбки, связанные ноги… лохань с горячей водой, ладонь, скользящая по спине, «тошно на такое смотреть»! Дик в ужасе опускает голову. Стыд пожирает его, как пламя, щеки и лоб горят, на висках выступает пот. Если бы он мог умереть прямо сейчас! Тошно на такое смотреть, тошно смотреть… внутри словно лопается что-то. Нет, вот он-то как раз должен смотреть! В конце концов, о каком стыде может идти речь, после того как Хуан видел герцога Окделла в образе лающей и скулящей твари?

— Сударь?

— Всё хорошо, — с трудом говорит Дикон, бросая на кэналлийца осторожный взгляд. Он ждёт ухмылки, но её нет — Хуан кивает, подходит к кровати и протягивает Дику бокал.

— Попейте, дор Рикардо. Соберано приказали передать, чтоб вы с кровати до утра подыматься не вздумали.

Приказали. Это с какой, интересно, радости?! Дик больше не оруженосец Алвы, как смеет тот… ах да. Робер называл Алву «господин регент». Что же случилось с Альдо? Вероятнее всего, он мёртв. Дик сам не понимает, почему эта мысль не вызывает в нём ни горя, ни ужаса. Возможно, эти чувства придут позже… но отчего-то он совсем в это не верит.

— Где господин регент? — спрашивает он почти равнодушно.

— Допрашивают тех, что взяли в доме лекаря. — Хуан забирает пустой бокал. — Вы же помните, что случилось?

— Смутно. Вы можете идти.

Дик опускает тяжёлую голову на подушку и передёргивается, вспомнив, как цеплялся за эту подушку зубами, вырывая из рук Габриэля, а тот хмурился и тихонько хихикал. Хуан укрывает его одеялом.

— Всё будет хорошо, дор Рикардо, — говорит он в дверях — негромко, словно бы себе самому. Дик молчит.

Ночь за окном потихоньку выцветает, сменяясь предутренними сумерками. Дик лежит и лежит, бессмысленно разглядывая стену. Он вспоминает рулоны золотистого шёлка и треск, с которым обойщики срывали синюю обивку в кабинете. Как Наль тогда воскликнул с испугом: «Сюда? К Алве?!» Кузен уже тогда понимал, чем всё кончится. Если бы Дик согласился пройтись с ним по Нижнему городу, если бы смог разглядеть то, чего не желал видеть, если бы поговорил с Альдо… Нет, ничего бы это не изменило. Альдо слышал только себя самого.

— Верно сказано. Я рад, герцог Окделл, что вы решили к нам вернуться — да ещё и с такими мудрыми мыслями.

Дик вскидывается, поняв, что последнее умудрился произнести вслух. Проклятая привычка… Он с испугом смотрит на стоящего рядом Алву. Тот знакомо усмехается и вдруг приседает на край постели.

— Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, — хрипло отвечает Дик, отводя взгляд.

— Как я понимаю, вы вспомнили всё, что с вами случилось?

— Д… да.

— Отлично. Огласки можете не бояться — приютские предупреждены, как, разумеется, и мои люди. Вам ничего не грозит, и скоро вы сможете вернуться к обычной жизни.

— Благодарю вас… господин регент.

Алва небрежно кивает — словно отмахивается. Но он никуда не уходит, а Дик не знает, что говорить дальше. Алва молчит, ничем ему не помогая. Тишина в комнате становится почти неприятной.

— Вы выяснили, кто послал того человека? — спрашивает Дик — просто чтобы нарушить эту тишину.

— Вам любопытно, кем был тот господин, коему вы, по сути, обязаны своим… пробуждением? — Алва снова усмехается. — Всё просто, Ричард, — барон Хогберд заскучал у себя в Агарисе и для увеселения своей особы не придумал ничего лучше, как подослать ко мне наёмных убийц. Полагаю, это было сделано с целью скинуть с трона его величество Карла Оллара… впрочем, я намереваюсь выяснить это в скорейшем времени.

— Мэтр Фуко…

— Я не намерен преследовать этого несчастного — хотя в Олларии ему больше нечего делать. Подыщет практику где-нибудь в провинции. Что ещё угодно вам знать?

Слава Создателю, старику ничего не грозит… А Алва, стало быть, регент при малыше Карле, и Катари — королева-мать. Мысли о Катарине тоже не вызывают никаких эмоций — Дик вспоминает маленькие хрупкие руки, теребящие ветку, светлые глаза, нежный голосок… но всё это кажется выцветшим, как небо за окном.

— Молчите? Прелестно. — Алва знакомо кривит губы. — В таком случае, спрошу я: за какими кошками вам вздумалось удирать сегодня? Хуан чуть не рехнулся, когда обнаружилось, что вас нет в доме. Мы полгорода объездили. И что понесло вас в аббатство?

— Я не знаю, — устало говорит Дикон. — Я просто не хотел… не хотел здесь оставаться.

— Ох, — Алва морщится, — а можно без трагедии в голосе? Прежде вы, кажется, чувствовали себя хозяином этого дома?

Дик каменеет от стыда, вновь вспоминая косые взгляды обойщиков, лицо Наля и белое вино на столе — вино из Вороновых погребов… Алва безжалостно продолжает:

— Насколько я знаю, когда вашему белоштанному сюзерену пришло в голову сделать своему вассалу маленький подарок, вы были весьма довольны его щедростью. И что вдру…

— Не смейте! — Стыд сменяется полузабытой яростью. — Не смейте…

— Опять старая песня! А я-то уж был готов вознести Создателю хвалы за то, что к вам вернулся разум… Окделл, вы хоть понимаете, как рисковали, отправившись ночью, без оружия, туда, где вас могло подстерегать что угодно — от нечисти до тех, кто ещё прекрасно помнит близкого друга господина Ракана? Мечтали украсить ворота Доры собственной шкурой?

Ах ты… тварь злобная! В голове мутится от бешенства. Дик вскакивает с кровати и трясущимися руками сдёргивает со стула колет. Бежать, бежать отсюда!

— Ну и что это за пантомима? — лениво интересуется Алва. — Стойте. Ричард Окделл, я сказал — стоять!

Он стремительно пересекает комнату и хватает Дика за плечо. Знакомая сила его рук вдруг отзывается дрожью в груди, и из памяти выплывает горящий камин, щекотное кружево манжета на языке, шёпот и ласка чужой ладони — тяжёлой, и такой нежной… Дик на мгновение замирает. Он настолько поражён и напуган собственными чувствами, что выкрикивает Алве в лицо:

— Не троньте меня! Я вам уже не собака!

— Собакой вы были умнее, — цедит Алва.

— Умнее?! — Дик уже ничего не соображает от ужаса. — Вы меня поэтому лапали?

Алва отшатывается.

Бьют настенные часы. Где-то далеко кричат первые петухи, небо над темными крышами слабо розовеет — мгновение Дикону кажется, что на лицо Алвы лёг рассветный отблеск, но почти сразу он понимает: это румянец. Слабый, почти неразличимый в полумраке комнаты. Дик приоткрывает рот от изумления — и Алва, вздрогнув, быстрыми шагами идёт к окну. Створки гремят — так же, как гремели в тот вечер, когда… Алва стоит у окна спиной к Дику. Он молчит и стискивает ладонями край подоконника.

— Ступайте, — говорит он глухо. — Разбудите Пако, он даст вам лошадь — отправляйтесь в особняк Эпинэ. С собой возьмёте не менее трёх человек. Ступайте, Окделл.

Дик молчит.

Это странно, но ему до дрожи хочется увидеть лицо Алвы — не этот неожиданный румянец стыда, а глаза — просто глаза, ничего больше. Пальцы разжимаются, колет падает на пол. Дик медленно вытирает о рубашку вспотевшие ладони и делает шаг вперёд. Потом ещё, и ещё. Пряные запахи морисских благовоний и пота почти обжигают ноздри, а напряжённое острое плечо под рукой кажется твёрже стали.

— Окделл, немедленно убирайтесь вон, — говорит Алва очень тихо.

— Нет.

Развернуть его к себе оказывается неожиданно просто. Ещё проще — встретиться с взглядом знакомых глаз. Отвести со лба гладкую чёрную прядь. Голубоватая жилка под кожей такая тонкая. Узкие губы приоткрыты, бледный висок влажен от пота, и шея в воротнике рубашки кажется белее мрамора — а на скулах по-прежнему розовые полосы румянца…

— Ричард, — говорит Алва сквозь зубы. — Ричард, что мне сделать, чтобы вы ушли?

Дик не слушает. Только смотрит и трогает — очень осторожно, изучая тело человека, который был с ним рядом последние месяцы. Тихо щёлкают серебряные застёжки. Алва хрипло вздыхает — не сопротивляясь, позволяя стягивать с себя колет, распутывать узлы на завязках рубашки, скользить пальцами по груди. Шипит сквозь зубы, когда пальцы Дика неумело поглаживают соски. Откидывает голову назад, когда Дик робко целует его в шею. Марианна так не делала… при чем тут Марианна? Это другое же. Совсем другое… Дика вдруг обдаёт прохладой и одновременно жаром — под его сорочку проникают чужие ладони. Он подаётся вперёд — не для того, чтобы уйти от этого прикосновения, — чтобы ощутить Алву всем телом, — и слышит новый вздох.

— Вы понимаете, что я уже не остановлюсь? — спрашивает Алва медленно.

Дикон качает головой. Зачем сейчас нужны слова? Ведь без них гораздо проще. Они мало, так мало говорили прежде… и незачем начинать снова. Во всяком случае, сейчас — когда уж точно не время для слов.

— Ричард. Ричард, чтоб вас… Дик. Ох. Погоди. Ты меня слышишь? Ты слышишь хоть что-нибудь?

Вот же болтун. Дик, нахмурившись, прикрывает ладонью излишне говорливый рот, и Рокэ умолкает. Прихватывает губами кончик пальца — Дику нравится это ощущение, он робко просовывает палец глубже, ощущает тёплую влажность, твёрдые краешки зубов, мягкий язык. Алва вздрагивает, одной рукой нажимает на спину Дика, другой подхватывает его под подбородок, сближая лица. Их губы почти соединены — последней преградой остаётся палец, он мешает, Алва осторожно выталкивает его языком. Теперь между ними лишь воздух, согретый теплом дыхания. Первый поцелуй выходит коротким, почти целомудренным — просто соприкосновение, просто невесомая ласка — но даже этого хватает, чтобы Дика пронизала дрожь. Рокэ стаскивает с него рубашку. Дикон застревает головой в воротнике, сердито рычит, высвобождаясь — и его тут же втягивают в совсем иной поцелуй — долгий, глубокий и влажный. Голова у Дика идёт кругом, в низу живота всё плавится от жара, стук чужого сердца у груди кажется до странности громким. Рокэ что-то говорит, тянет Дикона прочь от окна. Дик послушно идёт, — почему-то долго, слишком долго — понимая, что конечной целью этого путешествия станет кровать, — и совершенно этого не боясь. Ему сейчас просто необходимо лечь, раскинуть руки, почувствовать на себе тяжесть и тепло чужого тела. Очутившись наконец там, где хотел, Дик даже стонет от облегчения.

Рокэ раздевается, стоя в изножье кровати. Дикон с жадным любопытством разглядывает его наготу — это немного стыдно, да и, что уж скрывать, страшновато, — но сила желания, впервые пришедшего к нему в тот час, когда разум не сковывали никакие условности, перекрывает все остальные чувства. Он думает, сколько силы скрыто под этой тонкой белой кожей, — и когда Рокэ встаёт на колени меж его бёдер, сам тянется вперёд. Губами по груди, языком по соску, пальцами по бокам… Алва нагибается, обнимает Дикона. По плечу и спине скользит шелковистой лаской прядь длинных волос. Дик, отстранившись, касается гладкого упругого члена, сжимает его в кулаке. Алва прерывисто вздыхает, бормочет что-то. Дик слишком увлечён, чтобы слушать. Это же совсем не так, как себе, когда в полусне запускаешь руку под подол рубашки, чтобы избавиться от утреннего возбуждения, это так откровенно и жарко — сдвинуть вниз скользкую кожицу, обвести пальцем тёмную, налитую кровью головку, вдохнуть острый запах… Рокэ стонет. Он хватает Дика за плечи, готовясь перевернуть лицом вниз, и вдруг замирает — а потом нежно, будто извиняясь за что-то, ерошит ему волосы.

— Ляг, — говорит он. — Ляг, Дикон. И не бойся.

«Я и не боюсь», — Дик не успевает произнести это вслух. Он послушно опускает голову на подушку, и губы Рокэ тотчас прижимаются к его губам. Поцелуи медленные, тягучие — они словно стекают по телу: подбородок, шея, грудь, живот… А потом Дикон вскрикивает — влажное, щекочущее прикосновение языка к головке члена кажется почти невыносимо восхитительным.

— Тш-шш… — Рокэ, на миг оторвавшись от Дика, разводит пошире его колени. Он словно вознамерился довести Дикона до безумия откровенностью ласк — поглаживает яички, скользит пальцем под них, нажимая так, что весь пах будто расплавляется от сладкого жара, и всё яростней сосёт член. Его губы то сжимают распалённую плоть — Дик словно взмывает в небо, то приоткрываются — Дик падает в головокружительную пропасть. Раз за разом, быстрее и быстрее… Дик, потерявшись в ощущениях, подаётся вперёд, головка проникает в узкое горло — и по всему телу проносится огненная волна, оставляя после себя тёплую пустоту небытия.

Отдышавшись, Дик приподнимается на локтях. Он краснеет, видя, как Алва с усмешкой стирает с губ его семя — и за этой усмешкой, и за тяжёлым взглядом синих глаз различает ярость неутолённого желания. Дик счастливо вздыхает. Как-то совсем просто получается притянуть Рокэ к себе, уложить рядом, обхватить ладонью твёрдую плоть. Дик ласкает торопливо, словно боясь опоздать. Он покрывает лицо любовника быстрыми поцелуями, а тот дышит всё громче, вжимаясь в его руку. Над верхней губой Рокэ проступают капельки пота. Дик жадно слизывает их — и Рокэ выгибается с коротким стоном. Пальцы теперь мокрые и липкие. Эту влагу тоже хочется слизать, и Дик даже непроизвольно тянет руку ко рту, но, застыдившись, просто утыкается лицом в грудь Алвы. В комнате наступает тишина — обволакивающая, тёплая, сонная. Дик закрывает глаза и улыбается, чувствуя знакомое прикосновение пальцев к волосам.

— Ричард, — слегка охрипший голос Алвы звучит задумчиво, — помните, я как-то сказал вам, что спать с собственным оруженосцем — дурной тон? Так вот, ещё более дурной тон — воспользоваться рукой этого оруженосца. Я…

— Бывшего оруженосца, монсеньор, — перебивает его Дик, медленно уплывая в дремоту, — бывшего…

— Это, — соглашается Алва, помолчав, — безусловно, меняет дело.

Эпилог

В приёмной военного коменданта Олларии тихо, только доносится из раскрытого окна топот марширующих солдат, сопровождаемый резким голосом кого-то из офицеров, и скрипит по бумаге перо. Теньент Окделл, адъютант генерала Ансела, старательно записывает в журнал сводку происшествий за вчерашний день. Работа унылая донельзя, но зато её немного — в последнее время в столице довольно мирно, разве что пьяные драки случаются, — да и спешить ему некуда. Сегодня вечером в патруль. Ричард часто вызывается объезжать ночные улицы во главе одного из отрядов, и выходит у него недурно — во всяком случае, Ансел, поначалу смотревший на него волком, теперь даже поговаривает, что если дело у теньента Окделла пойдёт так же хорошо, рано или поздно он возглавит полк патрульной стражи. А дальше будет видно. Робер же шутит, что Дикону очень пойдёт красно-белый мундир, и улыбается. Он вообще теперь часто улыбается, Робер. Это непривычно… но хорошо. Очень хорошо.

Подумать только, что прошло уже почти три месяца… Дик лениво помахивает журналом, чтоб чернила поскорей высохли, и вспоминает, как Робер ворвался в его комнату в то летнее утро — растрёпанный, с раскрасневшимся лицом, в криво застёгнутом колете. Алва вошёл следом. Он-то выглядел безупречно — успел привести себя в порядок после того, как на рассвете бесшумно выскользнул из Диковой постели. Дикон следил сквозь опущенные ресницы, как Алва одевается и идёт к выходу. В дверях тот обернулся. Он молча смотрел на Дика — должно быть, ждал, что тот откроет глаза, но не дождался и ушёл. А Дикон остался лежать. Не то чтобы он жалел или стыдился совершённого греха — после всего, что с ним произошло, ночные ласки не виделись чем-то страшным и непростительным — пусть это и были ласки мужчины, бывшего врага, кровника Окделлов. Но такое беззвучное расставание показалось правильным. Алве следовало уйти, Дику — остаться одному, а солнечным лучам — согревать просыпающуюся Олларию.

Потом было много чего. Счастливые глаза и торопливый голос Робера. Его предложение немедля перебраться в дом на улице Синей Шпаги, согласие Дика и молчаливый кивок Алвы. Визиты лекаря, восторг от ощущения шпаги в руке и отцовского кинжала на поясе — Робер сумел сохранить личные вещи Дика, когда тот поступил на попечение мэтра Пинеля, — и странная горечь при виде Караса. Робер, видимо, понял чувства Дика и поделился этим с Алвой: вскоре он предложил продать линарца, а тем же вечером в конюшню привели Сону. Дик обрадовался ей, как родной. При встрече с Алвой он поблагодарил, но тот лишь снова кивнул головой — с того самого утра он вообще говорил с Диком очень мало.

Да… Алва говорил мало, а Робер — без умолку. Сколько вечеров Дик провёл, сидя с ним у камина, то споря до хрипоты, то соглашаясь, узнавая всё, что прошло мимо него за истекший год, чему-то радуясь, о большем — горюя… Он нашёл в себе силы даже рассказать, что было с ним в Доре, — Робер обнимал его за плечи и гладил по голове, а Дик плакал, не скрываясь. Они говорили и о многом другом: о гибели Альдо, о беспорядках в столице, войне, о смерти Штанцлера от руки графа Литенкетте, о постриге Катарины Ариго-Оллар… По официальной версии, бывшая королева пожелала уйти в монастырь, не смирившись с потерей дорогого супруга, — по словам хмурого Робера, всё, увы, было намного хуже. После этого разговора Дикон впервые за долгое время напился, как мастеровой в субботу, а наутро они с Робером по-братски разделили между собой изрядную порцию отвара горичника…

Изредка к ним присоединялся Алва. Его слова врезались в разговор, как нож в масло, но Дик не чувствовал былого раздражения или обиды. Он просто слушал. Запоминал. И думал потом — думал очень много. Плодом его раздумий стали письма. Одно — в Надор, с обещанием навестить родных на Зимний Излом, — по совету Робера было решено объявить о долгой болезни герцога Окделла, вызванной ею временной потерей памяти и полном выздоровлении оного герцога на радость всем. Второе письмо — вернее, прошение, — было адресовано регенту. Теньент Окделл просил направить его на службу в гарнизон города Олларии.

Алва согласился не сразу. Для начала он сообщил Дику, что желает видеть его в числе своих многочисленных порученцев. Дик спокойно отказался. Алва явно не был этим обрадован, и почуявший злость и обиду господина регента Робер тут же сунулся с предложением взять Дикона на место помощника цивильного коменданта. Впрочем, стоило Дику напомнить, как блестяще он справился с подобными обязанностями в прошлый раз, Робер покрылся красными пятнами и торопливо подлил себе вина. Алва последовал его примеру. Уже на следующий день Дикон с нужной бумагой явился к генералу Анселу — и ему даже удалось не сорваться, когда тот пренебрежительно спросил, точно ли герцог Окделл оправился от своего недуга. «Возиться с вами тут никто не станет, теньент, — времена Ракана кончились, как ни печально вам это слышать…» Дику пришлось сосчитать до десяти, прежде чем он смог ответить с необходимой почтительностью в отношении старшего по званию. Впрочем, выйдя из комендантского кабинета, он дал себе волю и саданул кулаком по стене — вечером Алва и Робер, конечно, заметили разбитые в кровь костяшки, но промолчали. Только переглянулись меж собой.

— …Р-рота, стр-ройсь! На ужин — шагом мар-рш!


Вот это рык! Дикон смеётся, откладывая журнал. Надо же, за воспоминаниями даже не услышал, как внизу заиграл горн. Стоило бы тоже поужинать… но есть почему-то не хочется. Ладно, перехватит чего-нибудь по-быстрому перед патрулём. Он лениво поигрывает пушистым белым пером, думая, что сейчас делает Робер. Должно быть, снова поехал в дом госпожи баронессы Капуль-Гизайль — он зачастил к ней последнее время, при дворе шушукаются, и Дик один раз уже был вынужден поинтересоваться у какого-то барончика из Придды, не слишком ли длинный язык тот себе отрастил. Барончик выпятил грудь, но его компания резво уволокла дружка в сторону, бормоча что-то о «выученике господина регента». Дик задумчиво теребит перо. Господин регент, да… Он, небось, сейчас весь в делах государства — как обычно, впрочем, — а вечером поедет домой и опять возьмётся за гитару. Дикон-то сегодня в патруле — в такие дни Алва к Роберу не приезжает – интересно, почему? Или он останется во дворце? Или… нет, не надо других «или». Наверное, это смешно, но не надо.

Дик хмурится. Последние встречи с Алвой заканчивались долгим совместным молчанием — Робер уходил спать, а они оставались у камина. И совсем не разговаривали. Сперва в этом молчании не было ничего необычного, а потом оно вдруг сделалось тягучим и тёмным, как дикий мёд. Дику немного не по себе от этого — а ещё от воспоминаний, которые приходят всё чаще, и снов — в этих снах Алва тоже молчит, зато делает то, от чего Дикон просыпается с неистово колотящимся сердцем — и на перепачканной простыне. Интересно, а Алва… тоже… Тьфу, что за глупости! Придёт же такое в голову! Алва наверняка и думать забыл о том, что случилось. Просто они тогда… поддались порыву. Да, вот именно так — а что до простыней и всего прочего, то это личная беда герцога Окделла. Как и желание вновь провести ладонью по гладким прядям или уткнуться носом в шею над кружевным воротником регентской рубашки. А с бедами надо справляться самому.

Дик со злостью кидает перо в медный стакан, но промахивается, и оно улетает на пол. Ну и пусть… нет, через час явится дежурный с уборкой — вдруг решит, что господин теньент просто выкинул это перышко. А ведь оно, можно сказать, счастливое — из чернильного прибора, который Робер подарил Дикону перед его первым выходом на службу… Дик, вздохнув, отодвигает кресло и шарит по полу. Ну где же ты… ага, есть! Он вылезает из-под стола и вздрагивает — чуть ли не перед носом красуется пара знакомых блестящих сапог.

Дик так растерян, что несколько секунд так и стоит на четвереньках, таращась на ноги господина регента Талига. Потом вскакивает, торопливо щёлкает каблуками, готовясь доложить по всей форме… и замирает, приоткрыв рот.

Неподвижное лицо Алвы по цвету сравнялось с белёными стенами приёмной. На фоне этой маски живут только глаза — расширенные, с огромными тёмными зрачками, а губы у него тоже белые, и знакомая жилка на виске набухла так, что, кажется, вот-вот прорвёт кожу. Алва молчит и почти не дышит.

От изумления Дикон даже оглядывается по сторонам — может, в приёмной стряслось что-то страшное, чего он не заметил? Только через секунду он понимает, что так вывело Алву из себя. Это понимание заставляет Дика в три прыжка добежать до двери, осторожно прикрыть её, а потом со всех ног броситься обратно.

— Я… господин регент, я прошу прощения, — бормочет Дикон. — Я перо уронил… перо Робера, понимаете? Ну, то есть, это подарок Робера… Просто уронил!

Алва молчит. Дик, совершенно отчаявшись, хватает его за плечи и встряхивает.

— Со мной всё хорошо, монсеньор! Эр Рокэ! Ну правда же!

Алва по-прежнему не издаёт ни звука. Дик, всхлипнув, утыкается носом в его холодную шею, что-то твердит, захлёбываясь словами. Когда на плечи ложатся знакомые ладони, он с трудом удерживает себя, чтобы не выругаться — просто от облегчения.

— Теньент Окделл, — голос Алвы звучит спокойно, даже насмешливо — но Дика не обманывает это спокойствие, и он только сильнее цепляется за Алву. — Вы на удивление неловки. Впредь постарайтесь не допускать подобных вещей — офицеру следует встречать начальство на двух ногах, а никак не на четырёх.

— Я правда уронил перо, — шепчет Дик, не слыша его, — честное слово, эр Рокэ! Я здоров… не бойтесь!

Алва вдруг прижимает его к себе. Сильно — до боли в рёбрах. Руки жадно скользят по спине, дыхание обжигает висок и щеку Дика.

— Молчи, — выдыхает Рокэ прямо ему в губы. — Твари закатные… молчи, слышишь, Дикон? Просто молчи!

И Дик улыбается.

А потом — просто молчит.

fin