Американская трилогия

Автор:  thett

Номинация: Лучший авторский слэш по аниме

Фандом: Katekyo Hitman Reborn!

Число слов: 46111

Пейринг: Каваллоне Дино / Хибари Кёя

Рейтинг: NC-17

Жанр: Action

Год: 2014

Число просмотров: 1003

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание:
- На самом деле не существует рукопожатий.
Гокудера Хаято сплюнул кровь и потер веснушчатый нос. Нос был на грани перелома, кровь пропитывала морщинки на губах. Кея не отличался жестокостью, совсем нет – просто у него были своеобразные представления о справедливости.
- Что за рукопожатия? – спросил Кея.
- Ну знаешь. Был такой чувак, ученый. Социолог. Придумал теорию шести рукопожатий. Это когда ты знаешь британскую королеву через пять человек. Первый знает тебя, пятый – ее, и те, что в промежутке, знакомы по цепочке.
- И что?
- А то, что нет никаких рукопожатий. – Гокудера глубоко затянулся. Они только что обсудили проблему курения в Намимори. Дышать пока еще получалось через раз. Гокудера затушил окурок в выбоине, оставленной тонфа. - Есть только взрывы.

часть первая
Теория шести взрывов


Теория шести рукопожатий — теория, согласно которой любые два человека на Земле разделены в среднем пятью уровнями общих знакомых (и, соответственно, шестью уровнями связей).

(На самом деле взрывов будет куда больше)


1.
О том, что существуют какие-то слова кроме «надо» и «нельзя», Кея узнал достаточно поздно. Критически поздно для того, чтобы можно было переучиться – или, по крайней мере, переучиться легко. К тому времени Кея обладал черным поясом, двумя железными палками простой конструкции и столь же простыми и непоколебимыми убеждениями о том, что надо и что нельзя.
Кее было шестнадцать лет. Роковые установки сочетались в его душе гражданским браком с подростковым максимализмом. Любое нарушение установленных им правил Кея почитал как личное оскорбление, а душа у Кеи была нежная. Ранимая. И нарушений правил он по этой причине не одобрял совершенно.
Намимори было тем местом, которое на карте его ментального тела занимало сердце. Не то сердечко, которое по виду напоминает круглую задницу какой-нибудь девчонки. Намимори, во всем богатстве анатомических аналогий, билось и пропускало всю его кровь через себя. И кровоточило, когда в него что-то втыкалось. Втыкатели находились постоянно. Каждый громкий крик и колокольчики смеха (в школе неположено проявлять эмоции), бег по коридорам, мальчишечьи драки, женские юбочки, затушенный о раковину окурок… О, этот окурок. Скольких курителей чая он отправил в травмопункт? Если учитывать, что владетель этого самого пункта врачевал только девушек, последствия курения в Намимори скатывались к фатальным.
Шамал был знатным нарушителем, но не Кеиной весовой категории. Пока. Пока не его. У них случился один-единственный диалог, по результатам которого Кея обзавелся неприятной болезнью хронического свойства, а Шамал – право делать что хочет на обозначенной им территории. Кея учел пожелания противника и прикинул, что когда Шамалу минет сорок, силы будут неравны уже в его пользу.
Его мир был покоен и прост. Недостижимых целей не существовало. Была система ценностей, своими очертаниями напоминавшая родовое поместье, которое пришлось покинуть, когда Намимори стало отнимать слишком много сил и времени на дорогу. Родители простились с ним почти равнодушно. Его мать была совершенная женщина. Она умела соблюдать приличия.
Родченковские линии его нового пристанища были даже жестче прежних. Мужчина не умеет хранить дом – и потому у Кеи почти не было мебели и одежды. Его полы натирала приходящая прислуга. Кея научился мыть посуду, готовить рис и покупать цветы. В его комнате отчего дома у изголовья футона всегда стояли хризантемы. Эта привычка оказалась тем, с чем он не захотел расставаться.
Все, что не касалось Намимори, Кею никогда не интересовало. Точно так же его не интересовали любые вещи, не укладывавшиеся в мировоззрение. Случись с ним беспокойство, его причину Кея либо избивал до полусмерти, либо выключал за рамки существовавшего.
Таков был мир Кеи и его законы, пока беспокойный итальянский мальчишка с выбеленными волосами не кинул в него взрывчатку, подожженную от светившейся в углу рта сигареты.

2.
- Для верующего человека не существует преград! Вы, синтоисты, черпаете силу в окружающем мире. Мы верим, что есть сущность превыше нас, выше земной природы во всех ее проявлениях. Наш Бог не происходит из природы – он порождает ее, и все окружающее является его творением. И когда мы пытаемся приблизиться к Богу, все земные ограничения становятся несущественными.
- Разрешите вопрос!
Кея поднимает голову со спинки кресла. Его лицо само собой расцветает в ухмылке. Он знает, что будет дальше… Мукуро меняет положение ног движением Шэрон Стоун из бесовского Голливудского фильма; Дино запинается на полуслове и, конечно, разрешает.
- Если самое главное – душа, и никакие земные ограничения не должны смущать мою безусловную любовь… Как католичество относится к гомосексуализму?
О, да.
Их непутевый предводитель краснеет и ерзает на месте, Гокудера и Ямамото держатся за руки за спинками кресел, Мукуро, развалившись, полирует пилкой ногти. Они похожи на сборище малолетних геев школы Намимори, а никак не на мафиозную группировку. Дино с лицом еще более одухотворенным, чем раньше, загоняет лошадку религиозного своего красноречия в гораздо более укуренные высоты, рассуждая на темы нестандартных половых отношений и их проекции на правую веру; Цуна лезет под стул, ладонь Ямамото забирается за пояс рваных джинс Гокудеры, Мукуро стреляет глазами в сторону Кеи.
Кея понимает, что, кажется, ему в этой компании весело. Впервые за многие годы ему доставляет радость что-то отличное от зрелища избитого в кровь противника. Посреди черно-белой геометрии его принципов расцветает ярко-красная хризантема, своей насыщенностью превосходящая все те цветы, что ставила подле подушки скромная, любящая мать.
Жизнь окрашивается в алый. Кея любит драки, как может только любить. Его война колец, его с Мукуро соперничество – все это оставляет едкие карминовые следы на безупречных половицах монохромного храма. В круговороте ножей Бельфегора проявляется первое физическое желание, первое чувство.
Он хочет.
Воспитанный в крайне строгой традиции, Кея знает, что жена не должна служить утехой мужским чувствам. Для эмоций, от которых кровь дымится и сужается взор, существуют распутные девки. Кея достаточно много времени проводит с Гокудерой на крыше по ночам – во всяком случае, проводил раньше, покуда Гокудера был одинок и влюблен, а Кея был одинок и равнодушен. Сейчас Гокудера ночами комкает простыни в радушном доме Ямамото, а Кея дерется на улицах. Он щеголяет синяками – это редко, а самый частый ночной пейзаж для него это вид разнообразно одетых бессознательных тел на темном асфальте.
Гокудера знал женщин. Воспитанный в крайне строгой традиции, он не позволял себе чувств, пока не встретил неисправимого (динамит и тонфа, по крайней мере, не работали в его случае) пацана, зацикленного на бейсболе, и юность провел в койках жарких девиц с восточного берега Италии. С клиентов те девицы брали немаленькую плату, Гокудеру любили по велению души. Предрассудков по поводу секса у Гокудеры было меньше, чем у Мукуро.
- Иди и трахайся, - распахнул глаза Гокудера, когда Кея через полчаса экивоков сквозь зубы объяснил ему суть проблемы. – Делов-то. Или ты еще никогда не?..
Следующие полчаса они провели на кухне, и Кея получил отличную возможность выговориться, пока Гокудера прикладывал к челюсти кусок сырого мяса. Через ширмочки ума Кея припоминал традицию католической исповеди, которой не преминул отдать дань уважения тупой конь, не столь давно читавший всей компании лекцию о святости своей веры, и оттого взъярился, по непонятной для себя причине, еще больше. Временно лишенный дара речи Гокудера вскоре перешел на язык жестов, выражая сочувствие судьбе Кеи, а на части про детство впал в перманентный фейспалм. Кея, отвернувшись в окно и постукивая тонфой по кафелю, что выражало на его языке предел откровенной нервности, повествовал об отце-полковнике, отсутствии задвижек на двери в ванную комнату, пропагандистских лекциях о недопустимости чувств и длинных черных синяках на своих ягодицах. У отца был тяжелый ремень, оставшийся со времени службы, и еще более тяжелые принципы, которые родились, должно быть, в то же время.
Гокудера, благоразумно сохраняя молчание, пожарил кусок мяса, который все это время прижимал нежно к себе, и достал из кармана фляжку. Рассказ пошел легче, а Гокудера после общения с Шамалом познал психотерапию, и к третьему часу ночи Кея уже вполне был способен смеяться над детскими травмами.
Кровь согревается на пару градусов от того, что разливает по чайным чашкам Гокудера, и от его рассказов. Эти описания лежат в степи влюбленности, которая Кее так же чужда, как абстрактная страна фей. Кея хочет трахаться, как хочет драться, как хочет спать, если не спал больше суток, как хочет есть, если не ел с утра. Гокудера говорит о других вещах. О совсем… других.
К утру Гокудера идет медитировать под окна известного всем дома. По дороге он провожает Кею в известный всем квартал. Кея помнит только ножки – изящные, красивые, вкусные ноги, которые ему почему-то хочется укусить, порвав красные чулки. Его первый секс – это быстро, сумбурно, пьяно. Общая нереальность ситуации позволяет думать о том, что раньше никогда не вспоминал; о том, чему не придавал значения. Кея кусает губы, ресницы мокрые. В стране фей можно думать даже о том, о чем нельзя. После того, как отец застал его за невинной игрой с мальчишками в онсене, исчезли задвижки во всем доме, и желание исчезло вместе с ними. Не исчезло: вот оно, прорывается многолетней злостью, недозволенной обидой, жестокостью движений, черно-белой формой геометрических построений. Кею бесит строгость, бесят нельзя, нельзя, нельзя, надо и один конкретный католический лось.
Чулки все-таки рвутся.
Взрыв.

3.
После войны колец жизнь Кеи обретает желанную рутинность. То течение, которое он видел единственно верным и правильным. Иной человек счел бы его скучным; нормальный человек счел бы рутину капитана Вонголы круговоротом безумия. Кее – в самый раз.
После долгого, бесконечного запустения он очищает свой дом от паутины. Методично приучает себя ночевать не в кабинете школы. Переходный период приближается к исходу; либидо успокаивается и больше не доставляет проблем. Секс по расписанию, так же как сон и еда. Все жизненные потребности вынесены за скобки и подлежат пересмотру только после медицинского осмотра. Кея находит собственного врача, проходит проверку раз в полгода.
Теперь вся его жизнь всецело отдана работе. Черный рэкет, которым он забавлялся в школе, из детской игры в монополию превратился в развлечение международного масштаба. Хибари крышует транснациональные корпорации. У него даже есть парочка своих. Сфера влияния – половина Японии, юго-восток России и некоторая часть Европы. То, что отдал Каваллоне. Противная белая лошадка, под шкурой которой прячутся коронованные демоны, старается не перебегать дорогу лишний раз, но стычки все-таки случаются. Не между домами – между ними. Хирурги Каваллоне знают последствия этих встреч наощупь; врач Хибари считает его извращенцем за следы от кнута. С детского возраста Кея недолюбливает католиков. На грани сознания маячит раздражающая концепция, слишком большая и сложная для того, чтобы с ней можно было покончить в одночасье. Кея ждет, пока эта рана нагноится, чтобы решающим ударом ее вскрыть. Сейчас ему в одиночку не справиться.
Гокудера с его даром молчаливой терапии отдалился. Теперь они всего лишь союзники в одной большой, серьезной и очень ненормальной игре. У него с Ямамото общий дом. Цуна с Кеко ходят к ним по вечерам и пьют чай. Рехей сношается с Варией. Скуало прилетает к Ямамото на праздники. Для их бурных встреч в поместье оборудован отдельный полигон. Занзас женился. Мукуро усовершенствовал талант теряться и заблуждается в Европе. Каждый раз после его кислотных трипов отряд Луссурии по две недели зачищает местность, а Кея греет в руках новый кусок собственности прогнивших европейских Рокфеллеров. Они отлично сработались.
Если это не семья, Кея не знает значения этого слова.
Его собственная семья была принята им как потребность в хлебе, воде и священной ежедневной тренировке. Прошлое – это не то, что ты можешь отрицать, сказал вдупель пьяный Гокудера в день своего двадцатилетия. Вообще-то, раньше Кея так и делал, но после начала общения с Мукуро как-то перестал. Мукуро вообще был неплохим примером уравнения «минус на минус дает плюс». Имея отвратительное прошлое и блядское настоящее, он умудрялся быть счастливым. В отличие от солнечно-стального счастья Гарцующего Пони, его счастье не вызывало у Кеи рвотных потуг. Возможно, потому что Кея сам не раз видел, как Мукуро закапывается руками в чужие кишки и какое у него при этом лицо; как он пытает на допросе пленных и как после этого подолгу пропадает в ночных клубах; как избегает разговоров о детстве.
Он приходил по ночам, нередко выдергивая Кею из постели с кольтом наготове. Кольт хранился под подушкой и никогда не ставился на предохранитель. Кея огнестрела не любил, но чужаков в своем доме не любил еще больше. Их разговоры были смешаны из обсуждения деловых тонкостей, юридических уловок и комбинаций, кровавых подробностей, похабных анекдотов (Мукуро), неодобряющего молчания (Кея), запаха дыма, саке и иногда виски. Мукуро уходил спать в облике Хром в ночнушке. В такие дни Кею по утрам ждал традиционный завтрак и приятный разговор, и это было немалой частью того, за что ему нравилась дружба с Мукуро. Хром была единственной, кто относился по-человечески к любому существу в их странной компании. Она трепала Ламбо по макушке, плакала на свадьбе Цуны и научила Кею пользоваться кольцами Тумана, за что он был ей искренне благодарен.
Намимори было его домом. Сейчас – без границ школы и апартаментов. Его личная территория начиналась с дачных предместий, обретала красный уровень защиты в черте города и стояла железной изгородью по порогу его дома. Деловые партнеры предпочитали встречаться в Европе с вылощенным Мукуро, а вызова в Намимори боялись как огня. На карте мира Намимори стояло выколотой точкой, недоступной для влияния каких-либо сторонних сил. Это был храм Кеи Хибари.
Поэтому однажды утром единственной эмоцией, которую Кея испытал, стоя на пороге своего дома после длинной рабочей ночи в поместье Вонголы, было удивление. Бесконечное, насмешливое удивление тому факту, что кто-то решился взорвать его дом, оставив от него лишь дымящиеся руины и порог.

4.
- Может, триады? Сунь Яо в последнее время сильно оборзел.
- Розенкройцы…
- ...русские? КГБ?
Кея сидел мрачнее облака. На самом деле ему было весело. Пятилетний застой близился к концу, кровь пела от предчувствия новой битвы; большой битвы. Много жатвы. Кровь хорошо. Поле костей, мостки связок, реки крови. Абырвалг.
Мысленный ряд сужался в невидимую прямую, испаряясь алыми реками. Слишком много времени он провел на месте, предпочитая оперативной работе аналитическую. Непозволительно воину задерживаться в одном окружении надолго. Теперь следовало все исправить.
Команда десятого Вонголы перемещалась вокруг политической карты мира со сдержанной осторожностью дрессировщиков. Они плохо себе представляли, до какого состояния мог дойти Кея, которому взорвали личную крепость. Они действительно плохо себе это представляли: весь диапазон эмоций Кеи уместился в одно-единственное нематерное даже «задолбало».
Другое дело, какие последствия это «задолбало», сквозь которое светилось самое настоящее изумление, обещало его врагам.
Тем временем Вонгола побушевала и определилась с целью. Совместными усилиями они сделали невозможное: за считанные дни объединившиеся группы Мукуро и Гокудеры отследили все перемещения и контакты, и вышли на базу дерзкого противника. Кея вновь обжил старый диван в кабинете школы. Покуда они искали, он утверждал проект нового дома и зачищал Намиморийские улочки – сам, по старинке. В конце концов Хром оттранспортировала его вещи насильно в дом Десятого, утверждая, что ему двадцать лет и чем он занимается. После здравого размышления Кея согласился, что в его возрасте спать в кабинете дисциплинарного комитета родной школы совсем неприлично, и купил квартиру. В доме Цуны по прошествии многих лет было все еще слишком многолюдно, а толп Кея не любил.
К тому моменту, когда Мукуро протащил в квартиру профессиональную кофемашину, на стол Хибари лег листок со всеми нужными координатами. К листку прилагался Гокудера, старо и добро сидевший на том же столе, и Ямамото, невозмутимо оглаживавший ножны в неудобном кресле для посетителей. Операция разрабатывалась как полномасштабная – столь резко дебютировавшая семья Джильо Неро наступила Вонголе на хвост еще в паре рабочих проектов.
Для того, чтобы сузить круг участников до себя, себя и еще раз себя, Кее пришлось обнажить тонфа. По итогам обсуждения Шамал был вынужден изменить своим правилам и все-таки взять на лечение лицо мужского пола, а Кея потягивал ледяную минералку в гордом и незыблемом одиночестве, пролетая над Средиземным морем. Скуало страховал с Сицилии, отряды Мукуро бледнели тенью на подступах, но застоявшейся энергии драки в Кее было столько, что он был уверен – все это не понадобится.
Он немного размялся и выпустил пар в разговоре с главной семейной парой Вонголы перед вылетом, и только одно это помогло ему сохранять хрупкую корку спокойствия, когда у трапа выстроилась цепочка черных Шевроле во главе с одной маленькой, но гордой красной Феррари. Маленький, но гордый Цуна стоял, как оказалось, насмерть: без эскорта в виде солидной части лошадиного клана Хибари было отказано в праве на бой.
Все это Кея выяснил в коротком телефонном разговоре, пока нерадивый пони выпутывался из подушек безопасности. Торжественная встреча любимого ученика была омрачена неловким торможением.
На обратной дороге Дино за руль не пустили. Его машину вел Ромарио, пока конь, раскинув колени по просторному заднему сиденью автомобиля кортежа, посвящал Кею в детали наступления. Две его группы под руководством верных капитанов атакуют резервные склады, в то время как Кея и Дино будут мило играть в рулетку в одном из принадлежащих цели казино. Когда все вражеские боеприпасы будут оттранспортированы в порт, чтобы пополнить запасы Варии и Вонголы, а склады распустятся огненными цветами в теплом свете итальянской ночи, спецы Дино вскроют нижний уровень казино, и Кея получит возможность поговорить с боссами, позарившимися на его святыню, с глазу на глаз.
Кея слушал эту ахинею вполуха и медленно закипал. Перед его внутренним взором сами собой проплывали отрывистые картины того ученичества; некстати вспомнился также и визит Каваллоне в Намимори. Дино был отвратительно раздражающ. Пока он играл роль тренера (не учителя; скорее бойцовской груши) для Хибари, его еще можно было как-то терпеть, преимущественно в полуизбитом состоянии, но на воле гарцующая лошадка становилась невыносимым существом. Все его проколы, неловкость и ужимки прятали под собой грубое, умное нутро. Он был контрастом, от него веяло другими ветрами и травами, совершенно непохожими на черно-белую геометрию простого родного Намимори.
Намимори со взорванным, выжженным бесцеремонно сердцем. Ярость на ублюдков, посмевших тронуть святое, подавила давнюю неприязнь к боссу Каваллоне. Сейчас он будет полезен Хибари. После того, как Дино сыграет свою роль и предоставит Кее тех висельников для заслуженной (гораздо более подходящей, чем виселица) казни, Кея разберется и с ним.
- …Юни, четырнадцати лет.
- Что? – очнулся Кея от стратегического планирования. Кажется, конь рассказывал про руководящую верхушку Джильо Неро… При чем тут малолетняя девчонка?
- Я говорю, - поправил Дино очки и прищурился на свет маломощной лампочки в салоне, - что после смерти родителей, их босс сейчас Юни, ей… четырнадцать. Странно. Подожди.
Комкая документы, конь набрал какой-то номер и стал трещать на итальянском, роняя очки, пытаясь их нащупать, теряя стопку распечаток и хлопая себя по карманам в поисках ручки. Кея отвернулся к окну. Вся эта нерациональная трата энергии и мнимая активность наводили на него тоску.
За тонированной гладью бронированного стекла плыли ровные пейзажи Тосканы. С одной стороны лиловатого поля садилось солнце, с другой уже виднелся острый месяц. Помимо воли Кея улыбнулся, не преминув отметить сходство своей улыбки с щербатой жестяной кляксой, которая подбадривала его с омерзительно розового горизонта. Этот приторный цвет как нельзя лучше подходил блевотно-правильному Каваллоне с его двуличностью и христианскими заморочками. Не небо, а сжеванный бубль-гам; даже та девчонка наверняка окажется противником посложнее. Ну и что, что четырнадцать; их Цуне тоже было четырнадцать, когда он выиграл у Занзаса битву колец. Все с чего-то начинали.
Эта Юни начала с серии последовательных взрывов оружейных складов Вонголы, атаки Интерпола на подставных лиц по всей Европе, набиравшей десятибалльную силу при подходе ко владениям Вонголы и Каваллоне, и крайне неосмотрительного плевка в лицо лично Хибари Кее. Она была достаточно умна, чтобы спланировать и организовать все этапы непростой операции, но недостаточно для того, чтобы понять: в дом к нему ей лезть не стоило. Что же; задетый за живое, Кея не будет смотреть ни на возраст, ни на пол, а несущий убытки с каждой секундой продолжительного рейда Каваллоне уже давно научился быть непререкаемым, сбрасывая маску доброго неуклюжего пони всякий раз, когда начиналась серьезная работа.
Иногда, в моменты помутнения рассудка, Кея восхищался этой его способностью. Живи и дай жить другим, так? По аналогии с Мукуро, Дино старательно жил настоящим, только его настоящее было соткано из гораздо более скучных, чем (как Кея мог предполагать) у Мукуро вещей: унылого большого поместья, спортивных вещичек и коллекции глянцевых автомобилей. Если уж тебе не светит попасть в Рай, декларировал Мукуро, складывая в чемодан крокодиловой кожи тряпочки Хром и свои дизайнерские шмотки, постарайся попасть хотя бы в Вегас. И он летел в Вегас, спуская немереные гонорары во всех по очереди казино, обнимаясь с ангелами в фонтанах, отводя их общее тело поутру в роскошные кафе, чтобы сонная Хром открывала глаза на запах настоящих французских круассанов в этом проклятом сердце американских мафиозных горок.
- Ничего не понимаю, - озадаченно позвал Кею итальянский болван, вырывая из чего-то, подозрительно похожего на грезу о покое, - они говорят, что Юни не вступала в права наследования. И там какая-то очень темная история с Аркобалено. Джильо Неро открещиваются от любых действий по отношению к нам…
Треклятый конь в какой уже по счету раз обламывал Кее все удовольствие. Многолетнее раздражение поднималось в солнечном сплетении, и Кея уже готов был заткнуть неиссякаемый поток недоумений, когда в Каваллоне, к счастью для него, проснулся босс, и Дино решительно отказался в трубку от изменений в плане, отстраненно сообщил Кее, что как бы там ни было, сегодняшняя вечеринка остается в силе, и на том замолк.
Поместье Каваллоне за годы ничуть не изменилось. Тот же нелепый колониальный шик; те же веранды и галереи легкомысленного южного стиля. Не знай Кея, какую крепость из себя представляет на деле семейное конье гнездо, он бы презирал это место еще больше; а к черту, он и так презирал. Что, впрочем, не отменяло того факта, что база Каваллоне, несмотря на обилие пафосных гаражей и конюшен, была готова держать оборону (и весьма успешно) даже в случае открытой войны.
Когда-то по личной просьбе Реборна Кея жил здесь пару месяцев, каждый день превращая незадачливого тренера в кусок прекрасно отбитого бифштекса. Дино быстро перестал учить Кею манерам, и их совместное времяпрепровождение ограничивалось арсеналом и полигоном. Но в первый вечер полный иллюзий о сотрудничестве и дружбе конь устроил Кее целую экскурсию по своему дому, и этот дом заслужил не быть уничтоженным по окончанию срока Кеиного в нем пребывания.
Потратив пару часов на сон и подкрепившись (необыкновенно приятным было воспоминание о том, каково было есть полупрожаренный стейк за одним столом с Каваллоне, отбитым по кулинарному канону), Кея отправился в тир. Когда он отстрелял в яблочко три обоймы, полночь была совсем близко. В холле его уже ждал одетый по всем правилам высшего света Каваллоне. На миг Кея испытал крайне абсурдное ощущение невесты, которую, облокотившись на мраморную вазу, ждет под венец жених, но незадачливый Каваллоне так удачно и красиво вазу свалил, что Кея не счел нужным даже отчитать себя за идиотскую аналогию. Хотя стоило признать, что маскирующийся под крутого парня конь на несколько долей секунды достиг своей цели.
Это бесило.
Впрочем, сегодня пони везло. Весь котел едкой смолы, который бережно копил внутри себя Хибари, должен был излиться на другую голову. По дороге Каваллоне умудрился не раздолбать машину и вел себя молодцом, очевидно собранный и каменно-спокойный под сканирующим взглядом Кеи. На его талии ясным очертанием будущей драки проступал кнут.
Накуренные залы и речь на трудно поддающемся пониманию языке ожидаемо взвинтили нервы до предела. Конь невозмутимо просиживал штаны над рулеточным столом; потом сгреб фишки, и, растеряв по дороге половину, добрался до блэк-джека. На улыбку Кеи, волчьим щуром светившуюся на нетипичном для здешних краев лице, реагировали потенциальные бляди в дорогих бриллиантах. Им повезло, что Кея не учил итальянского из принципа.
Наконец, подводя терпению Кеи цветным воском осязаемую черту, пони встал. В руке он грел мобильник и вид имел самый что ни на есть деловой. Кея, гладя рукояти сложенных телескопически тонфа, последовал за ним. На коня работали неплохие оперативники, и со своей работой они справились, не оставив Кее ни единой шестерки, пребывавшей в сознании, и ни одной запертой двери, кроме последней. Конь все не отрывал мобильник от уха, собственноручно засовывая в рот охраннику кляп.
Кея уловил, что что-то не так, еще по интонации его голоса. Задумчивые мастера отмычек вполголоса переговаривались, пробуя на своих космических приборах новые комбинации; в руке у одного из них, кажется, мелькнуло глазное яблоко.
Ощущение неправильности нарастало. Дино встал и быстро, холодно разговаривал – да нет же, отдавал приказы, на его поясе мерзко выводила инструменталку вторая трубка, опера медленно пятились от дверей. Двери дрожали.
Кея успел поймать его взгляд прежде, чем эти двери – три тонны стали и высоких технологий - взорвалась изнутри.

5.
- Уходите! Уходите, мать вашу, быстро! – орал заполошный Дино в обе трубки разом (Кее резко, ебать его в ухо, вспомнился непознанный вроде бы итальянский), закрываясь локтем от падающих осколков штукатурки. По всему казино гремели промежуточные вспышки, не жалея публики. Из недр кулуаров – оттуда, откуда пришел взрыв, раздавался громкий, неприятный смех. Этот смех пытался вывести Хибари из себя, но ему не удалось; полностью владеющий собой, Кея шагнул через порог, оставляя за собой двух мертвых солдат Каваллоне и самого Каваллоне, спасающего тонущий ковчег операции. Тонфа грели руки.
Вот сейчас, за этим поворотом…
И в очередной раз Дино подписал себе смертный приговор, и был на месте оправдан – ударом в челюсть, но сжатым кулаком, а не беспощадной сталью. Большая, забеленная крошкой лепнины ладонь Каваллоне вовремя удержала плечо Кеи. По паркету змеилась тонкая, незаметная на пестром наборном узоре проволочка, и в пылу страсти своего возмездия Кея непременно задел бы ее, не брось бедовый пони вовремя свои разговоры и мертвых людей, не пойди он за пылким учеником (идиотом, непререкаемо припечатал внутренний судия) вглубь бархатной пещеры.
- Неплохо, - довольно мурлыкнул смеявшийся неизвестно откуда голос, - но не то, чтобы это могло вам помочь. Десять.
И с грацией профессионального диктора-убийцы он начал отсчет.
У Каваллоне с ориентировкой на поле все было в порядке. Он развернулся на сто восемьдесят, сжал локоть Кеи и побежал.
Голос заливался истеричным смехом изо всех динамиков, всех колонок огромного здания, которые раньше крутили лишь только классику и джаз, пока непонятно четкие губы Каваллоне, бежавшего рядом, неслышно отсчитывали простые числа. Девять, восемь, семь,
сверху падает красивая муранская люстра, разбивая стол для бильярда и разбиваясь о него сотней брызг-осколков,
шесть, пять, четыре,
Кея инстинктивно толкает Каваллоне вправо, уберегая его легкие от летящего куска красного дерева перил,
три, два,
Дино на бегу стреляет в окна, сложносочиненный сплав пробивается только с расстояния в три шага, миг растрепанных волос над белым воротником, и его ноги мелькают за рамой,
один.
Кея погружается в толщу воды, и над его головой небо озаряется красным. Кея ненавидит плавать и ненавидит Каваллоне, но жить он хочет больше, поэтому позволяет тому удерживать себя под тремя метрами жидкого огня, прижимая всем телом ко дну бассейна – потому что огня жесткого, металлически-бетонного, над их убежищем не в пример больше. Второй приход не заставляет себя долго ждать; взрывом бассейн разносит на кусочки. Волна воды вырывается из-под волны пламени и осколков, пока Каваллоне обнимает Кею руками и ногами, вцепившись в разорванную спинку фрака. Их выносит на газон.
Несколько секунд подряд Кея награждает ребра коня хуками той или иной степени проникновенности, пока не понимает, что грудная клетка, к которой его голову прижимают сцепленные в замок руки, не движется.
**
Давно забытое ощущение.
Регулярное здоровое питание, медитации и изнуряющие тренировки отбивают охоту к реальным чувствам, заглушают, как могут, порывы драки. Пять долгих лет Хибари играл в прятки со своей суженой, с младых ногтей знакомой ему невестой – ненавистью. Когда-то, будучи подростком, он ненавидел страстно и сильно; то, что он мог и умел тогда, теперь кажется ему детским лепетом. То, как он ненавидит здесь, сегодня, сейчас – это небывалое достижение, это гребаный мировой рекорд, и Кея не взрывается на сиденье только потому что человеческая физика слишком тупа и примитивна для того, чтобы принять на себя силу его эмоций.
О, как же он ненавидит.
Он ненавидит глупую Юни. Очевидно, что малявкой лишь кто-то манипулировал. Дочка Аркобалено, как могла она позволить провернуть с собой такой фокус? Тупая женщина. Они все такие. Девчонкам не место в мафии. Мягкие окончания имен итальянок не выговаривает закостенелый японский язык, их податливые тела не может описать Омерта.
Кея ненавидит того, кто пленил дочку боссов Джильо Неро. Как сообщили ему обгорелые останки информации с заднего сиденья каваллоневского джипа, клан Джильо Неро занимался финансовыми махинациями и в конфронтацию с интересами Вонголы не мог вступить в принципе. Зато их сервера подвергались множественным атакам за последние три месяца – компьютерщики у покойной Арии были ни к черту – а тупая лошадь, как всегда, не читала данные ему сводки.
Кея жарко, страстно, со всей доступной ему силой ненавидит звук того голоса, но тупую лошадь он ненавидит все-таки больше. Сейчас – больше.
Когда бессознательный, одетый в одни брюки Каваллоне не просыпается больше двенадцати часов, некрасиво упаковавшись на заднем сидении.
Когда Кея, не умеющий водить, не имеющий прав и документов о собственности на черную огромную тачку, уже половину суток катит их двоих в феерический трип по Европе.
Когда он проснется, и задаст вопрос: «что я пропустил», моргая стеклянными медовыми глазами, Кее придется умолчать о том, как чертовски здорово было валяться с ним перед останками казино, делая искусственное дыхание (которое Кея делать не умел точно так же, как и водить машину) и непонятно зачем надеясь на то, что сейчас скрутит его живот судорога, сейчас отблюет он всю проглоченную воду и начнет заново дышать.
Надежды оправдались. Техника оживления наглотавшихся воды мертвецов, прочно забытая со времени школы, особых плодов не принесла, но удар поддых, многократно отрепетированный в подвале родового гнезда, пробудил в Каваллоне жажду жить и мстить, и он, не приходя в сознание, подарил Кее шанс на счастье.
Счастьем будет заставить его расплатиться за все это дерьмо!
**
Проснувшись, Каваллоне часами не отлипает от телефона. Его лошадиное здоровье не подводит и на этот раз; отоспавшись вволю, он приходит в себя на Монмартре в километровой пробке, когда Кея, по горло сытый красотами дороги от Сиены до Парижа, отрубается за рулем. Сквозь сон Кея помнит запах тех самых круассанов, и это нехорошая, дурная шутка из серии любимых Мукуро анекдотов. Каваллоне говорит по вновь обретенному мобильнику, не отрываясь от трех подряд чашек эспрессо. Он не теряет трубку, зажатую отвратно-трогательным жестом между ухом и полуголым плечом, когда получает от Кеи в челюсть при попытке измерить портняжным метром ширину плеч и обхват талии. Он рассчетливо, жестко рубит фразы, ошиваясь за порогом примерочной, пока Кея за гранью сна меряет шмотки в каком-то заслуживающим своего взрыва местечке неподалеку от Галлери Лафайет. Последнее воспоминание Кеи – это вспышка профессиональной камеры в сыром закутке и светящийся под глазом Каваллоне фингал.
Когда Кея просыпается в герметично-пустом номере портовой гостиницы, у Дино уже есть вся необходимая информация, и она совершенно не похожа на добрую весть.
Невидимый противник хорош, как тень. База Каваллоне ушла в автономный режим, вокруг конспиративных законсервированных флэтов неброско и скромно засела наружка. Защищенные линии связи с Вонголой взломаны. Пока Гокудера, куря одну пачку за другой, переписывает протоколы, конь может надеяться лишь только на собственные силы. Слава предусмотрительности, они у него есть – но нет Ромарио, который слишком ценен для того, чтобы связываться с ним по красному коду.
Отгоняя подозрительно похожие на уныние воспоминания о том, каков бывает Каваллоне без наблюдения пристальных очей своего крестного, Кея затыкает себе рот мысленным носком и слушает дальше. В нынешнем положении было бы дурным поступком забить Каваллоне до смерти: Кея не забывает своих усилий. Каждая секунда, положенная на то, чтобы вытащить Дино со дна смерти, оценивается им на вес чего-то намного более дорогого, чем золото.
Дино продолжает. Он ворошит уже не напечатанные на лазере листы – сегодня у него эксклюзив из первых рук, врачебно-неразборчивым почерком исчерканные линованные страницы. Скуало обороняет своими тремя рядами наточенных зубов границы Сицилии. Ему Занзас голову оторвет (хотя это спорный вопрос, кто там в этом семейно-рабочем тройничке кому что оторвет) за любого увиденного в радиусе пятидесяти миль вражеского агента. Мукуро схоронился на резервной базе, не желая до поры до времени рисковать драгоценной вилкой и своими разведчиками. Общая обстановка по Италии до боли напоминает взрывную волну. Европа в целом – куда более безопасное место, и Кея был чертовски прав, когда по неизвестной автостраде увез бессознательного своего мафиози, руководствуясь единственным принципом: «куда подальше от эпицентра». Франция оказывается относительно удачным убежищем для подготовки будущей атаки. Интуиция, на которую Кея полагался только в исключительных случаях, подкинула преимущество перед сладковатым формалиновым смехом.
До Японии Дино добраться вообще не удалось, и они сидят в темнеющем номере вдвоем и просчитывают варианты того, как будет действовать Вонгола. Усилием тренированной, в железо и сталь закаленной воли Кея подавляет любые эмоции по поводу дома. Если ублюдок посмел прикоснуться к Намимори еще хоть одним пальцем… Ему не выяснить этого сейчас, видит он по глубоким теням под глазами Каваллоне. На светлой коже, до странного незагорелой для жителя солнечной Тосканы, мгновенно отражаются усталость и боль. Кея отметает резонный вопрос: с какого черта я вообще думаю о фасаде этого смертника, и единственное заключение, которое его волнует, это незыблемое «я отомщу».
Отомщу поганой падали за мой разрушенный дом и за каждую стену, к которой он еще может попробовать подступиться.
Предложения Каваллоне становятся, чем ближе к утру, тем короче и короче, и наконец он засыпает. Неслыханная дерзость: в присутствии бодрого как палач Кеи конь затыкается на полуслове, пускает слюни на обивку дивана, ерзает и наконец устраивается удобно. Укладывая в голове информацию, крутя комбинации и продумывая экстерминантус, Кея не отрывает взгляд от нелепого, свернувшегося костистым клубком тела коня. Ненависть к нему – что-то вроде инкубационной уютной среды, родной и знакомой теплой чашки Петри, в которой любой безумный план, полный кровавых подробностей, обретает гриф «safe». Когда оттенок слабой электрической лампы начинает резать глаз своим несоответствием с холодным светом утра, Кея выходит на улицу. Ему нужна его ежедневная доза тренировки.
Только стоя под душем, он замечает на плечах недозволенные синяки. Неприятные ощущения преследуют его с момента пробуждения; с трудом он вспоминает, что причиной резкого подъема послужили они же.
Мокрый, не завернутый даже в полотенце, он расправляет в руках свитер и корчится от смеха. Дурень Каваллоне, наваливая в его примерочную разнообразные шмотки, не учел одного-единственного фактора: чертовой молодежной моды. Должно быть, консультант в бутике был неплохим стилистом и оценил склонности Кеи, не приходя в сознание.
Плечи черного свитера украшают кожаные вставки. Сквозь кожу продеты во множестве стальные шипы, топорщащиеся наружу подобно иголкам ежа. Если спать в таком положении, железки приминают кожу, а уж если спать долго… Давя в себе предчувствие того, что будет, если в компании подобных штук не спать, Кея лезет обратно под душ и выкручивает воду до холодной.
Утром свежий как майская роза Каваллоне забирает паспорта. Тональник и фотошоп маскируют его синяк на фото, а распонтованные рейбаны – в жизни. Кея коротко сожалеет о том, что совершенно не помнит обстоятельств получения конем фингала, но затем воскрешает правило «надо относиться к жизни проще» и подбивает второй глаз - в здравом уме и трезвой памяти. Эта простая, незамысловатая драка без участия кнута и тонфа на полу гостиничного номера странным образом зажигает улыбку на его лице. Приятно вновь утвердить Каваллоне в качестве прикроватного коврика. Ему больше идет валяться, корчась от боли, чем изображать из себя крутого босса.
Формальным поводом к избиению служат билеты класса «эконом», лежащие на столе. Дино оправдывается, что его личный самолет находится вне зоны доступа; Дино сплевывает кровь и зло говорит, что им сейчас не нужно выебываться в зале виайпи. Дино звереет и скручивает запястья Хибари, методично отбарабанивая на ухо: глупый мальчишка, думаешь – подмял под себя Юнилевер с БиПи и ты уже крут? Да, именно так, отвечает ему Кея, не оставляя попыток выдрать прядь волос. Утро полно сладкой ненависти.
Ему никогда не хотелось впервые посетить Лас-Вегас под личиной пассажира эконома, но все-таки это случается. Каваллоне закрывается в туалете самолета на добрых пятнадцать минут, звеня колечками, и к вящему неудовольствию Кеи выходит оттуда, сверкая безупречным цветом лица, которое не омрачают никакие синяки. За время полета над Атлантикой Кея заслушивает всего Вагнера в мобильнике Каваллоне до дыр, а Каваллоне успевает склеить двух стюардесс и одного стюарда. Остаток пути после обнаружения сего интересного факта Кея посвящает пространному рассуждению о моральной гнили христианского католического сообщества – чего вообще можно ожидать от них, правых и светлых, если одна конкретная свинья, которую отделяет от Кеи только ручка кресла, умудряется нарушать абсолютно все заповеди и при том прекрасно себя чувствовать?..
В горячке предстоящего боя с превосходящим ожидания противником незаметно для сознания опухает и гноится безвременно старый нарыв.
Вегас встречает их жаркой, наркотической ночью. Древние обители зла – игорные дома, бордели, отели сверкают так ярко, что звезды кажутся потухшими лампочками. Кея, знающий толк в любовании цветением сакуры и лунным небосводом, помнящий карту звездного неба наизусть, презирает Америку еще и за то, что здесь так явно и красочно выносят природу за скобки жизни.
- Знаешь, - после часов взаимного молчания произносит Каваллоне, - в Техасе есть местечко, которое бы тебе понравилось.
Поскольку Кея не проявляет интереса к нему ни единым движением, конь вздыхает, прежде чем продолжить. – Оно называется Кровавым озером. Мне кажется, что ты иногда мечтаешь проливать кровь реками. А там ее целое озеро…
- Ты понятия не имеешь о том, о чем я мечтаю. – Холодно прерывает его Кея. – Не суй нос в чужие дела, Каваллоне.
- Но Кея…
- Рот зашью.
Температура в салоне недорогого такси падает на пять градусов, когда пони отворачивается к окну. Теперь Кея и сам смущен – о, глубоко, глубоко в душе, в зачаточном состоянии чувств, далеко в зарослях черных диких трав, произрастающих за километры от песчаного сада камней его дома-додзе. Дино не обижен, он не светится аурой «я хочу от тебя извинений», как умеют все дамы и некоторые мужчины (иначе Хибари казнил бы его на месте), но от его молчания становится почему-то неуютно. Конь, чертов конь – злится Кея, и то, что он вместо предстоящей операции думает о боссе Каваллоне, сидящем в двадцати сантиметрах, выводит его из себя. Дино не умеет не раздражать. Он бесит, когда неуклюж и дебилен, бесит, когда хорош в драке и когда спокоен. Его хочется убить, когда он лежит на мокрой траве бездыханный и когда смотрит большими карими глазами, накурившись травки (смотрит так, как будто увидел чудо неземное: веки распахнуты, зрачки расширены, углы рта поднимаются в неверящей улыбке… целовать я его, что ли, собрался, чему так радуется?). Да, этот его взгляд. Если не отвлекаться на двуличность и притворство (лжец! лжец!), то самое отвратительное в манере поведения коня по отношению к Кее лично – это тот взгляд.
Как будто Каваллоне что-то знает про Кею.
Как будто их связывают гораздо более близкие отношения, чем боксера и грушу для битья (глубина, серьезность, мерзостное христианское всепрощение, кокаиновая доля ласки и абсолютное принятие – груша на все это способна быть не должна).
Как будто Каваллоне знает про Кею что-то, чего Кея и сам не знает.
И тот голос. Формалиновый смех. Неизвестный рейдер, споро явившийся по душеньку осиротевшего семейства Джильо Неро. Сладкоголосый подрывник, стратег, манипулятор высшей лиги. Пожалуй, сам Реборн посчитал бы его достойным сражения.
…Вонгола стройным клином на синем небе;
…щерящиеся зубы Варии;
…Каваллоне на дыбах.
Кея проваливается в беспокойную дрему, в видения о желанной драке. Его личная развязка уже близка, в двух шагах. Европа, Америка, Азия – всюду пробки, везде часами стоят и сигналят безмолвным светофорам машины. В Японии-то он мог хотя бы на вертолете передвигаться… Сквозь сон ему мнится, что рука настолько же уставшего Каваллоне соскальзывает на сиденье и невесомо касается его ладони. Через несуществующее прикосновение передаются сухость кожи, запах розмарина, натертые мозоли. Откуда ты знаешь про то озеро в Техасе? В юности я сбежал из дома с кредиткой и бутербродом. И тебе позволили ею пользоваться? Нет, заблокировали спустя сутки. Еду я воровал, а Фиат угнал. Все деньги, что успел снять, я потратил на бензин. К концу трипа за мной охотилась полиция семи штатов.
Это было лучшее время в моей жизни.
- Эй, господа, приехали!
Если хочешь, я когда-нибудь возьму тебя с собой.
- Вегас!
Кея сглатывает горькую слюну и открывает глаза на ослепительно-яркий свет площади семи отелей. В своем углу Каваллоне правой рукой лихорадочно крутит четки, шепча едва слышно вода в море превратилась в кровь, как у мертвого человека, и все живое умерло в море; прости мне мои грехи, ибо я грешен.
Как будто их призрачного, сонного диалога никогда не существовало. И это прекрасно.
В лифте Каваллоне говорит служащему отеля: тридцатый. Они выглядят как два полных придурка: вечный черный костюм у Кеи, любимые треники фирмы «Коламбия» на Каваллоне. И два толстых серебристых кейса, в которых достаточно оружия, чтобы убить каждую живую душу в этом казино.
Этого Кее и хочется. Все правильно. Реки крови. Озеро Белладжио.
На двадцать девятом Каваллоне выстрелом в упор снимает лифтера, и они едут дальше – на тридцать шестой, последний. Его лицо не выражает ни единой эмоции, и это убедило бы Кею во всецелой порочности темной лошадки еще раз, но вот беда – в Париже они обсудили все детали, и Кея знает, что тут даже лифтер – шестерка невидимого клана; за поясом мертвеца он находит неплохой дезерт игл и автоматически сует оружие в пустую кобуру под сердцем. Камеры засняли каждое движение. Им уже не смыться. До цели один шаг.
На тридцать шестом пусто – как ветром сдуло. Под модно растянутой майкой Дино (так же, как и под тесной рубашкой Хибари) находится бронежилет неплохой серии – но разве спасет он тебя от выстрела в лоб? Дино несет драгоценные чемоданы, осторожно оглядываясь, ступая след в след за Кеей. Тонфа вновь в его руках – непонятно каким чудом спасенные в Сиене, ведь там, казалось бы, было совсем не до оружия. Хотя это оружие стоило того, чтобы его сберечь…
Кея отбивает стальной поверхностью первый выстрел. Чемоданы мягко опускаются на ковры, Каваллоне мягко скользит за спину и мягко вытягивает кнут из квадратного кармана на бедре. Он столь слащав и плавен в бою, что это вызывает оскомину на языке, но они сейчас в союзе, и дерутся спина к спине. По очереди выпады Каваллоне снимают скрывающихся стрелков, Кее приходится тяжелее, у него в руках оружие сугубо ближнего боя. Его шанс приходит следом, когда у пушечного мяса кончаются магазины.
Путь продолжается. Они продвигаются к компьютерному центру по метру, и враг совершенно не хочет их туда допускать. Здесь, в Белладжио, стоит сервер, с которого ломали Джильо Неро. Отсюда отсылали наводки Интерполу (да, в Интерполе у Каваллоне тоже имеются прикормленные овчарки). Здесь отдавали приказы об опустошении складов, в которых позже взрывали заманенных в ловушки солдат Дино. Здесь творилось все.
Здесь опять только голос.
Посреди железных коробок неглупый, мелодичный голос нараспев проговаривает детскую считалочку. Каваллоне не растерялся: у него за спиной сто трупов чужих оперативников, сорок метров коридоров, залитых теплой кровью, и двенадцать лет работы боссом. Он знает, когда время исчезнуть и оставить Кею в одиночестве. Его солнечный след растворяется в лабиринте холода и голубого света профессиональных кулеров.
- Четыре, пять – я иду искать! – счастливо, упорото произносит голос из в который-раз-невидимых динамиков, и только благословение шестого чувства уберегает Кею от удара сзади.
Кея молниеносно оборачивается.
Перед ним стоит фехтовальщик – и держит в руках (зубах… ногах?!) четыре катаны. Честное слово, это напоминает дурной цирк. Но мечей и в самом деле четыре; идиотская стрижка и ужасно глупо выбритые брови. Кея принимает базовую стойку. «Работай, - мысленно приказывает он Каваллоне, который в тридцати шагах назад путает проводки из второго чемодана, - я его задержу».
Генкиши атакует, и Кее становится не до Каваллоне. И не до серверов. Вообще ни до чего.
Он хорош как задница, наступающая в понедельник утром с похмелья – поскольку напивался Кея считанное число раз в жизни, ему чертовски есть с чем сравнивать. Он должен был встретиться не с Кеей, а со Скуало: дурная акула точно словила бы ментально-фехтовальный оргазм от эдакого противника. Но он атакует Кею, и по причине того, что активного арсенала в его руках больше в два раза, на черном безупречном пиджаке сверкают прорехи. Кея напрягает взгляд… на запястьях Генкиши сверкает лиловый дым.
Иллюзионист. Хипста иллюзиониста. Радостный смех отдалившегося на тысячи километров Мукуро. Хипстерские очки раздолбайского Каваллоне. Отлично!
На грани движения Кея вспоминает, что он – черт подери – в холодильнике серверной. И тут категорически нельзя употреблять для боя пламя Облака. Влажность, молнии, шипы и крупного размера разрушающие объекты совершенно ни к чему тогда, когда хочешь завладеть вполне секретной информацией. Ему остается только обороняться в полную силу: с голым мечником Генкиши он справился бы без вопросов, но драка с равным по уровню иллюзионистом без использования природных сил – все-таки слишком. Удар, удар, удар, контратака, удар, контратака, опять удар. Жаль, Каваллоне застремался учить его вальсу (от Ромарио Кея слышал, что были такие планы). Теперь знал хотя бы, как ноги переставлять. Соотношение двух к четырем, при учете переменной силы личности танцоров – в самый раз для него сегодня. Два такта, три шага.
Удар (гремит сервер), контрудар, Каваллоне жалобно вопит, подножка, удар. Генкиши рассекает поверхность щеки. Боль не стоит ничего по сравнению с жаром битвы – но дольше десяти минут Кея не сможет сдерживать свою природу. Каваллоне лучше закончить со сбросом данных в течение…
- Кея, НАЗАД
пяти…
- УХОДИ
минут.
Лицо Генкиши искажается пламенем; лицо Каваллоне искажается пламенем; кажется, оно перед глазами Кеи – пламя, и самым подлейшим образом искривляет все, что он видит.
Пожирает части тела Генкиши, они тонут в огне. Ломает великолепной закалки клинки, в том числе один из них, рапидом летящий в лицо Кее (его тупым мещанским красивым жестом отбивает на фут влево Каваллоне). Пламя, пламя, пламя, пламя
не открывай ему моего лица – во веки веков,
пламя, пламя, горят миллионы терабайт удачных сделок, формалиновый мальчик рыдает в динамиках, от трупа Генкиши пахнет шаурмой, а плащ пони совсем не прост – под ним не чувствуешь жара, руки прижимают лицо к груди, опять и снова, во веки веков,
аминь. Взрыв.
Да будет воля твоя – яко же на небеси и на земле.

6.
Мы рождаемся, чтобы умереть. Умереть. Умереть.
Эти строчки почему-то крутятся в голове Кеи, когда он просыпается – обгорелый, целый, непорубленный – на неизвестной кровати в непонятном месте. Через атласные шторы не пробивается ни лучика света. Судя по мягкости койки и шелку покрывала – это люкс. Люкс – это ерунда. Родные тонфа на соседней подушке, вот что по-настоящему успокаивает.
Голову Кеи забивает ужасающая американская попса. Наслушался в такси. То родиться, чтобы умереть, то благослови твою душу ибо голова твоя в облаках… Что это вообще за хрень? Что было после такси? Откуда такси-то взялось? Пуркуа де па? Ду ю спик? Си, камикорос, андерстенд?
На тумбочке стоит стакан. Кея рад его видеть как старого друга. Голова кружится, и в ней по-прежнему нет ничего, кроме текстов девчачьих песен. Божественный голос не желает ему рассказать, как он тут оказался. Детка, а ты уверен, что ты точно этого хочешь? – вкрадчиво спрашивает неизвестная певица внутри черепной коробки. Ей подпевает целый хор и аккомпанируют цимбалы.
…если я любви не имею, то я медь звенящая или кимвал звучащий.
Черт подери, еще и Библия. Ее не хватало.
…Каваллоне, вслух молящийся в такси. Черного дерева четки в побелевших пальцах. Сцена искусственного дыхания. Взрывающийся бассейн. Выстрел в упор в лифте. Слащавый смех. Стишок-считалка. Летящий кнут. Ледяная пещера серверной. Генкиши. Взрыв.
О, Господи…
Целую минуту Кея сокрушенно сидит, сложив голову на руки. Чертова провальная операция. Хренова идиотская Вонгола. Гребаный мудак Каваллоне.
Зачем он вообще тогда не выбросил серебряное колечко? Обвенчаться с небом сильно хотелось? Вот, получай, Хранитель облака: ты единственный разумный человек в непреходящем бедламе. Везде, где замешаны итальянцы, начинается чертова буря. Это еще в детстве было понятно, спасибо дорогому другу Гокудере Хаято. Кто просил коня активировать бомбу? Она была заказана специально на крайний случай, как пояс шахида. Радужный, мать его, поток. Осколки шрапнели и винтиков. Нахрена было серверную взрывать? От них требовалось войти, забрать данные и выйти.
Да что за цирк он там вообще устроил?!
Кея поднимается на ноги. За окном ночь и ливень. В голове Тот Самый Голос считает: раз-два-три-четыре-пять, я иду тебя искать.
Кея крутит тонфа в руках и ногой интеллигентно толкает ближайшую дверь.
Каваллоне лежит на каменной полке – размякший, расслабленный, теплый. Левая стенка комнаты кажется сделанной из сплошного бока метеорита. Сквозь неровную текстуру прорываются лучики света, такого же мягкого и обтекающего, как вся эта пафосная ванная, как Каваллоне, как вода, льющаяся на него сверху.
Тонфа с легким, неприятным глухим звуком падают на пол. Каваллоне поднимает голову, заслоняясь ладонью от потоков воды. В его беззащитном жесте, во всей этой обстановке – душной, полутемной, плавно-твердой, хранится столько чужой в данный момент Кее энергии, что в голове мгновенным взрывом складываются все детали, взор плывет красным маревом, ноги дрожат от ярости, и тело вдохновенно освобождает накопившуюся за миллион лет нестерпимую…
Как же я тебя ненавижу! Как смеешь ты, католическая свинья, с такой легкостью играть своими принципами? Как смеешь верить в Бога и говорить про него высокие слова – и торговать оружием, стирать целые семьи с лица земли, вырезать наследников? Кто тебе позволил, кто разрешил, как только может твоя извращенная голова верить во всю эту ложь? Насквозь порочное, проклятое создание! О какой вере, о какой гармонии ты говоришь – ты, погрузившийся по макушку в ледяное озеро Цит, предававший, убивавший, обманом захватывавший континенты? Как можешь ты наслаждаться отдыхом, покоем, теплой очищенной водой здесь, сейчас, когда в твоей голове здесь и сейчас должен бушевать ад, от которого не спасет ванна ни из воды, ни из крови?..
Когда яростный речитатив внутри его головы замолкает, Кея тяжело дышит, удерживая шею Каваллоне в захвате. Дино не понимает, в чем дело, еще пару секунд назад он был полностью расслаблен, плавая во влажных клубах отдыха; сейчас же оживленно крутится, сопротивляется, он тренирован не хуже Кеи, пока еще выше и немного сильнее, и он голый, скользкий, мокрый – выворачивается из рук, запонка рассекает его щеку до крови.
Кто, кто позволил тебе быть счастливым? Кто разрешил? Разве в детстве не говорили тебе, что вся жизнь, вся эта жизнь насквозь – боль, труд, старания и страдания? Кто научил тебя другим словам, кроме «нельзя» и «надо»? Кто не бил тебя по спине за любую промашку, вынуждая стать совершенным?
Кто позволил тебе быть счастливым?
Кея болезненным рывком впечатывает кулак в живот Каваллоне. Дино уворачивается, и в результате Кея просто разбивает костяшки об пол. Тонфа недосягаемо далеки. Ему и не хочется металла сейчас: это животная, глубокая ярость, воспитанная кровью самых потайных запретов, и для того, чтобы ее выразить, ему нужны его зубы и когти. Он кусает, бьет коленями, рычит и выкручивает руки.
Кто не позволил быть счастливым мне?
Дино непонятно как выкручивается из очередного захвата; прижимает грудь коленом к полу, ловит и держит обеими руками сжатые добела кулаки.
Я ненавижу твой вид с самой первой встречи.
Кея кривится под ним, не смея открыть глаза. Он боится, что его лицо мокрое не от воды.
Я всегда хотел быть таким же свободным, как ты.
Под неловкое бормотание тупого коня Кея усилием воли расслабляет руки.
Его стыд – это Вавилонская башня. Позорный истерический срыв после сложной незавершенной драки; Каваллоне просто попался под руку, хренов подрывник-неудачник, а впрочем… это же он во всем виноват. Точно. Огреб на свою лошадиную голову. Все правильно. Кея выравнивает дыхание, старательно забывая обо всем на свете…
и не сразу замечает теплую волну под животом. Ощущение согревающего комфорта, вполне неродное его существу. От рук и груди Каваллоне, успокаивающим теплым весом накрывающего его, распространяется какая-то приятная дрожь по всему телу, и спустя некоторое, очень короткое, слишком короткое время Кея понимает, в чем дело. Он не успевает ужаснуться: тупая лошадь шестым, седьмым, десятым чувством узнает то, что сам Кея не знал годами: что драка была долгожданной прелюдией. Дино целует его.
Многолетняя, тысячами дней созревавшая жажда прорывается золотыми всполохами. Полость вскрыта, гнев и боль выплеснулись; Каваллоне целует его, как будто по открытой ране, и это больно так, что нельзя представить, и это же – сладко, завораживающе страшно, заполняюще. С потолка льются в рот Кее золотые потоки, расплавленное золото блестит мокрыми насквозь тяжелыми волосами Каваллоне под руками. Впервые в жизни Кея открыт для мира и не держит перед грудью свою непробиваемую броню: это причиняет боль, но Каваллоне обращается с ним как с фарфоровой статуэткой на этом каменном скользком от воды полу, он не делает ничего, ничего вообще, от чего можно было бы защищаться – и Кея тает.
Каваллоне целует его губы, шею, грудь – когда-то он успел расстегнуть рубашку, и теперь пальцы электричеством скользят по запястью, выкручивая запонки. Кея прижимает его голову к своей груди, Каваллоне покорно смеется, Кея смежает веки крепче. Раньше Каваллоне казался ярким как трехсотваттная лампочка, теперь жжет как солнце, Кея боится надолго открывать глаза, чтобы не получить ожог сетчатки. Каждый его вздох, каждый дрожащий поцелуй, искрящийся чем-то непонятным, по капле заменяет кровь в венах на напалм.
Рубашка снята, голая спина на незыблемой тверди, Каваллоне – горит кустом, сидя на бедрах. Кея сам как распятый между ним и каменной неизбежностью, ему некуда идти, некуда смыться, его наручники сняты – он волен делать что хочет. Хочет. Хочет.
Он берет Каваллоне за талию и уволакивает под себя, как подводный змей. Гладит переломанные когда-то им самим ребра. Каваллоне тяжело дышит. Кея трется о татуировки щекой, целует кромку ребер. Каваллоне на выдохе стонет. Итальянские мальчики не умеют молчать.
Это выносит Кею в океан. Их руки путаются, губы разбиваются от нетерпения, Каваллоне блаженно гладит языком нёбо Кеи и издает какие-то непонятные, тихие звуки, когда Кея повторяет за ним. Это что-то совершенно новое, невероятное, неоткрытое: такого раньше никогда не бывало, чтобы от легкого движения ногтями по сгибу локтя Кея был готов прямо здесь… Не бывало. Ничего. Никогда такого.
Он стелется по Каваллоне сверху, сам как волна, притираясь невнятным движением, покусывая сильную шею, ища языком, каковы на вкус золото и загар. Каваллоне откровенно обнимает его коленями, толкается бедрами вперед и вверх, туда, где целое море тяжелого расплавленного металла стеклось вниз живота.
Кея открывает глаза только затем, чтобы сразу же их закрыть. Он хочет трахать Каваллоне здесь, пока не изойдет на золотые атомы – а не кончить сейчас, на нем. Зрелища трепещущих ресниц Каваллоне ему бы хватило. Нет. Не сейчас…
Сильные руки ложатся на задницу, прижимая вплотную. Кея утыкается в изгиб шеи и хрипит, пока Каваллоне растискивает его между собой, окружает со всех сторон. Как будто уже отдался. Он не сбивает темп лихорадочной схватки, вжимается бедрами снизу, давит ладонями сверху, такой сильный, непреодолимо желанный, что Кея едва не сворачивается в клубок, царапает его грудь, тянет волосы, и стонет, стонет. Краем глаза он видит кровоточащую скулу и цепляется к ней губами, выцеловывает кармин; Каваллоне болезненно перекатывает голову набок, и Кея вновь ставит засосы на его шее.
Одной рукой Дино пытается пробраться между их сплавленных тел, чтобы избавить Кею от брюк, но они так тесно сплелись, ничего не получается, и Дино отпускает его от себя, поднимается на локтях. Садится, отыскивая ближайшую стену, тянет Кею за руку на себя – Кея на коленях между его расставленных ног, Каваллоне просто гребаное совершенство, это совершенство тянет руку Кеи в рот, облизывает пальцы, а сам с таким трудом расстегивает все-таки промокшие насквозь брюки, и вдвоем они наконец стаскивают их вместе с бельем вниз по перенапряженным ногам.
Они оба не могут ждать. Кея падает в объятия, притирается ближе-
дааа!
- соприкасается везде, как только может, садится сверху, руки на спине прижимают еще ближе,
да, пожалуйста, да,
Каваллоне железной рукой держит подбородок, на момент – взгляд в глаза, целует,
- я так этого ждал.
Его пальцы такие нежные, пересчитывают позвонки – а вторая рука уже скользит по шее, ложится на грудь, лицо заливает вода и румянец, и рука неотвратимо ползет вниз, Кея кусает изнутри щеку, губу, это ни на что к чертям не похоже, прикасается…
ах.
Из него будто выдернули стержень, его держит Каваллоне в своей руке, Кея лежит лбом на его плече, по спине хлещет вода, Каваллоне задыхается и дрочит им обоим, наконец-то, наконец-то, золотая вода танцует вокруг, и Кея чувствует, что волна-королева уже близко, его дыхание становится неслышным, а Каваллоне, наоборот, все громче, и где-то глубоко внутри Кея знает, в какой момент это случится, и все правильно, Каваллоне шипит, изгибается через несколько мгновений, запрокинутой головой упирается в стену, ужимая Кею в объятии, быстро, быстро,
пожалуйста, еще,
и кажется, Кея говорит это вслух, Дино смотрит на него, широко распахнув глаза, от него не убежать,
в его глазах – миллион кельвинов света, и еще абсолютно зеркальное что-то, та же жажда,
и он сжимает крепче, и все,
да, да,
да!
Чернота накрывает с головой.
Чернота накрывает с головой. Видно только фракталы под веками; слышно только шум воды. Постороннее дыхание и прикосновения не нарушают личных границ.
Кея медленно, неуверенно поднимается на ноги. Он не знает, сколько просидел в расслабленном объятии – пять, пятьдесят минут или десять. Колени дрожат. В животе плескаются холодные рыбки.
Он не оглядывается. До поры до времени он просто глаз не открывает – как будто чувствует, какими рецидивами это чревато. Он не отрекается от последних тридцати минут/часа/пятнадцати лет жизни; ему просто надо все обдумать. Не глядя на статую все так же сидящего на полу Каваллоне-Аполлона, Кея споласкивается под душем. Что толку на него глядеть. Его абрис светится на обратной стороне век.
Кея собирается думать. Он правда, честно хочет подумать обо всем. Ему определенно нужно заключение относительно хотя бы принципиальных вопросов: пока что он не может решить, жить Каваллоне или сдохнуть. Или это тоже из американской попсы? Шелковое покрывало мягко, матрац проминается как шлюха, спать хочется, жизнь прекрасна. На грани сна Кея решает, что пони будет жить, и выход Дино из ванной этот вывод только подтверждает.
Он является только через полчаса: чистый, благоухающий и в одном полотенце на бедрах. Проходит из одной двери в другую, не бросая и взгляда на Кею. На плечах подозрительные красные пятна. Кея тут не при чем. Он вообще спит.
Его сознание говорит: ты попал. Монохромные фотки признаются золотым пылинкам в любви и слагают танка. На центральную площадь внезапно солнечного Намимори выезжают танки и палят в небо. Его дом взрывается во второй раз: теперь не только наяву, но и во сне. Странно, обычно бывает наоборот. Странно, обычно живот не сводит от этого сладкой медовой судорогой. Черные балки рушатся в белое небо. Алые маки наполняют воздух запахом героина.
В конце концов, Каваллоне появляется в спальне во всей своей славе: точно по его любимому христианскому канону. Он одет в безупречный костюм. Его запонки отомстят Кее по полной программе (отлично; он очень ждет этого момента). Его глаза – фраппе капучино с ванильным мороженым, вкуснотища. На ноздрях застыла сахарная пудра.
Он сжимает двумя пальцами распечатку и сует ее в лицо Кее. На фотке изображен белобрысый пафосный мудак (Кея таких пачками косил). У мудака на скуле татуировка. У Каваллоне лучше. Кстати, Кея ее еще не до конца распробовал на вкус.
Каваллоне говорит.
- У нас серьезная проблема.
Крутой босс, типа. Призрак рейбанов на переносице. Кея таких крутых пачками косил.
Кея говорит.
- Снимай костюм.
Проблема, подумаешь.
Подождет.


часть вторая
Лемма Лема


Некрасиво устраивать публичный конец света для устройства своих личных дел.
Станислав Лем


Любить, ненавидеть, веселиться и мстить. Это отличное правило. Лучше многих, что были у него за годы жизни. В ярких глазах Каваллоне нет света, когда его пиджак падает рядом с Кеей на смявшееся покрывало. Кея протягивает руки и хватает добычу, хватает за волосы и за шею и за запястья, смыкает зубы на полуотмытом, но все еще бескомпромиссном загаре, вплетает пальцы в золотую вязь прядей близко к коже. Дино беззвучен. Он смущен, возбужден и несколько подавлен: то ли самой ситуацией, то ли телом Кеи, вжимающим его вниз.
- Какого черта ты творишь? – выдыхает Каваллоне, больно и вкусно закусывая губу. Этот его жест хочется повторить. Многократно, пока не начнет кровить.
- Черти – твоя специализация, - отвечает ему в рот Кея. – Тебе виднее.
И терзает губу, и расчеркивает спину ногтями, выдернув заправленную рубашку и запуская под нее жадные руки, наклоняясь ближе. Каваллоне дрожит под ним, как море. Как шестнадцатилетний подросток, которого в первый раз прижали к стенке в темном коридоре: Хибари неведомы эти ощущения, но он все равно узнает их. Первый – дрожь. Первый, кого я так сильно – ненавижу? хочу? неважно – возьму с собой за грань.
Кея не подозревает, сколько в нем сокрыто чудовищной темной ласки. Он по очереди заполняет собой все чакры Каваллоне. Христиане не верят в чакры. Да плевать ему. Волосы, захваченные на макушке – Кея отводит его голову назад очень медленным, протяжно-тяжелым жестом, любуется изгибом губ и бровей. Ему больно. О да, ему больно, да так, что член упирается в живот. Обрисовать точку-выстрел между бровей. Думай обо мне, дыши мной, целуй только меня. Нежный поцелуй в уже припухшие губы. Язык скользит вниз по горлу, засос отмечает угол кадыка. Говори только мое имя – Кея, Кея, кеякеякея. Посмей сказать его без уважительного суффикса за чертой постели, и я загрызу тебя до смерти. А так – мне даже нравится этот задыхающийся речитатив…
Опусти руки. Удар поддых. Бессильный стон. Раздевайся. Подчиняешься? Хорошо. Мне нравится, когда подчиняются. Субординация, вот ключ к пониманию.
…Рука смыкается на члене. Пониманию. Именно. Продолжим. Мы уже вполне близки к цели нашего путешествия (пальцы непристойно дразнят головку; Каваллоне жмурит глаза и кусает губы, не смей, да, вот так, правильно) – Кея вытаскивает из скользкого рта пальцы и захватывает последнюю чакру. Дальше – только в ад. Или в рай. Как повезет.
Кея не мастер сексуальных игр, но начальные знания в некоторых областях у него имеются, а что важнее – Каваллоне хочет его, хочет так, что это видно (и слышно тоже). У них все получается. Дино стонет и метет длинными спутанными прядями по простыне. Кея, глядя на него, с трудом не теряет разум. По идее, так быть не должно (или должно; он не знает), но от демонских едва прикрытых глаз Дино двойной бит долбится где-то в горле и в пятках одновременно.
- Сердце забыл, - одновременно с этой мыслью вышептывает Каваллоне, и Кея чувствует победу. Дурацкое травоядное не только понимает значение ритуала, в котором участвует (правила Кея придумывает – вспоминает? – сам, на ходу), но и делает поправки, стало быть, отдает себе полный отчет…
Отдается.
Его чуть ли не вырубает от силы ощущения. Погружение в ледяную ванну или бочка кипятка на голые нервы - хорошо так, что страшно. Потому что Каваллоне разводит колени. Склоняет голову к плечу, поднимает бедра, нащупывает рукой свой пиджак. Так долго Кея не надевал презерватив ни разу в жизни.
Каваллоне открывает глаза. И он лучше, лучше всех шлюх во сто крат, и лучше тех нескольких мальчишек, которых Кея ни разу не вспомнит, раньше не вспоминал бы от стыда, теперь – от того, что никакого сравнения, Каваллоне живой и жаркий как сунуть руку в огонь смотри как тебе доказательство моей любви вот оно вот она
И Дино ему отвечает, отвечает бессловесными, задушенными стонами, откровенными криками, сжигающими кожу ладонями – вот она, я чувствую ее внутри себя, и снаружи тоже, ты само чудо, ты черт из ада, пусти меня в свои вены, раз я пустил тебя в свое тело – плотно прижимает руками сверху спины. Ты моя сказка, в жизни не видел я историй страшнее, я могу сжимать тебя еще крепче, чтобы ты ощутил,
и здесь Хибари кладет ему руку на сердце,
то, что называется словом-табу,
сто двадцать в минуту,
ты и я, только вместе.
Мы.
Кея слышит боль – из сжатого до синевы плеча, он слышит смех ангелов и видит сияние золотистого цвета, во всем огромном здании вышибает пробки, а Кея прокусывает себе губу, чтобы не заорать. Отвратительная, ужасно сильная эмоция – она побеждает любую ненависть и заглушает всякую боль, Каваллоне воет ему в ухо, и это как ничто похоже на симфонию драки, и как ничто отличается от нее. Кея кончает – сильно и долго, ему видятся облака черного цвета и оргазмирующее голубое небо, которое трясется и шепчет свои бесконечные признания в любви под его ладонями. Пятки сжаты у Кеи за спиной, колени чуть не ложатся на плечи, в глазах блестит янтарь, а потом они закрываются, и видно только шею с синяками.
И стон.
Сердце полыхает под рукой.
Все. Вот ты весь мой.
Не страшно ли тебе?
Нет, нет и еще раз нет.
Все.
**
Каваллоне сидит на кровати с ноутбуком. Кея многократно обходит его по периметру хищным зверем, не зная к чему придраться. Путь: кухня, налить себе стакан дистиллированной воды – ванная комната, подобрать тонфа – туалет, взять сухое полотенце и тонфа протереть. Опять кухня, забыл кинуть льда в минералку.
Вид Дино, спокойного и сытого как толстяк-нэцке, раздражает. Это глухое раздражение, плавно переходящее в колюще-острое желание, никак не хочет отклеиваться от Кеи, грозит остаться с ним навсегда, мучая подобно ржавой иголке в стогу сена. Огромном таком стогу…
Волосы его похожи на сено. На переносице – съехавшие очки, Кея не уловил момент, когда тупая лошадь заработала себе близорукость, но за такое пренебрежение своим здоровьем его следует казнить. Каваллоне не отрывается от экрана, с бесподобным терпением сносит все шевеления вокруг себя. Он вновь одет в привычный костюм – не тот, что для азартных игр и деловых встреч, а в повседневные брюки цвета охристой живописи и в мягкую фуфайку. Так не должен одеваться босс мафиозной семьи. Так может одеваться любовник Кеи, будучи у себя дома в спокойной обстановке. По иронии, любовник Кеи – это и есть босс мафиозной семьи, захватившей четверть мира (еще половина отдана Вонголе с Варией вместе), и он носит глупые штаны (больше грязи - больше связи, девиз русских полиграфистов) всегда, особенно любя их за вместительные карманы. Если в потайном кармане приталенного черного пиджака, который Кея слегка примятым убрал на вешалку, помещаются только кольт и презервативы со смазкой, то в непристойных брюках таятся еще кнут, спичечный коробок с травкой, штуки три флешек с конфиденциальной информацией и стопка кредиток на разные имена.
По иронии, парень во фланелевой рубашке сидит в люксе отеля своего на данный момент злейшего врага (Кея не сомневается, что уже через год на поле игры будут совсем другие ориентиры) и сосредоточенно с кем-то переписывается, левой рукой (отвратительно отвлекающие татуировки) доламывая базу данных, а правой – заказывая какие-то билеты. Кея виснет над ним темной гибкой тенью уже добрых пять минут, не отрывая взгляда от оправы, которая висит на пять миллиметров ниже, чем надо. Когда Кея хватает Каваллоне за ворот, тот щелчком мышки подтверждает какую-то транзакцию и поднимает глаза. В них бездна терпения, христианское сострадание и перечеркнутый крест-накрест азарт.
Они замирают в патовой ситуации. Спектр действий, которые Кея теперь может произвести с лошадью-имбецилом, стремится к бесконечности - исключить драки со смертельным исходом, каннибализм и продажу в рабство; включить сексуальные извращения и жесты непристойного собственничества. Или собственничество тоже исключить? Кея не знает. В промежутке между поцелуем (умереть от нежности; не позволено) и ударом наотмашь (беспричинная агрессия пятнадцать минут спустя после оргазма – немотивированно) он выбирает дернуть ласковую ткань еще раз и поправить очки так, чтобы сидели ровно. Уходит полировать гладкую фаллическую сталь своего оружия.
Через полчаса расслабленно-сосредоточенного щелканья клавиш Каваллоне начинает говорить. Он откашливается (голос сорван плюс длительное молчание) и тоном босса выдает информацию – словно бойцам на брифинге. Если закрыть глаза, Кея может представить, как заводной пони Дино бодро и сосредоточенно указывает цель очередной группе, а в окна его поместья лезет двадцать лет нестриженый тополь. Весна. Голову заполняет запах тяжелый как свежесваренная арабика – запах вересковых холмов, полей лаванды, плантаций маков, грядочки гидропоники на подоконнике спальни.
…утром Дино встает и, сонно жмурясь, теряя по дороге простыню, сворачивает косяк из оторванных высушенных соцветий. Путается пальцами в закатывательной машинке, молочно-загорелая кожа светится под лучами солнца, в восемь утра заглядывающего в его покои, где Кея прячет голову под подушку и ругается, требуя задернуть прозрачные светлые занавески. У Каваллоне есть все сорта афганского кокса и амстердамской травки, но на подоконнике в железных кадках стоит помесь «черной вдовы» и «секса на пляже». Какой после этого утренний секс, можно даже не представлять.
Кея коротко встряхивает головой, ментальным нокаутом выбивая из нее непрошенные мысли. Он не подозревал в себе настолько живого воображения. Каваллоне может сдохнуть в ближайший месяц. Какие, к чертям, плантации травки и подушки в свежих наволочках?
Если отбросить все ненужные подробности, то Гокудера починил сетку, их цель в Аризоне, а Мукуро будет ждать в Лос-Анджелесе через сутки. На руках у него – колода Тота, очередные паспорта и оружие Бовино. Кея проглатывает вопрос, причем тут Бовино, и с вынужденной покорностью складывает тонфа.
Судя по загруженному лицу Дино, семья Джессо наступает экспоненциально. Вылезши из тины небесной, они берут под контроль Европу, тесня границы Каваллоне. Нюрнбергский филиал трещит по швам, Вонгола выстраивается боевым клином. Бельфегор и Левиафан ждут вылета из Сиракуз; Гокудера и Ламбо присоединятся к ним в Финиксе через несколько часов. Все системы в полной боевой готовности. Кее хочется трахаться.
Спустя один завтрак в номер, полтора часа дорожных пробок и парочку незабываемых долгих поцелуев, в результате которых галстук Кеи оказывается полуразвязанным, а губы Дино навевают своим вынужденно-искусанным объемом воспоминания об Анджелине Джоли, они оказываются в аэропорте опять, только в этот раз все как нужно: вип-зал и золотые носилки для извечных двух чемоданов багажа. С тех пор, как они прилетели сюда из Парижа, прошло меньше двадцати четырех часов: в общем три часа на дорогу, час на захват Белладжио, полчаса на драку с Генкиши, десять часов на сон и три на секс. Вполне правильные пропорции. Все это время Ромарио, не кладя трубку с Кусакабе, держит акции предприятий Каваллоне на прежней высоте. Кеко и Луссурия на параллельной линии строчат сообщения для прессы. Ямамото контактирует со СМИ непосредственно. Вооруженный конфликт остается закрытой темой. Реборн и Бьянки пьют вино и обсуждают перспективы; возможно, к ним присоединится Верде – как только выйдет из лабораторий. На данный момент подвалы Вонголы – это самое горячее место, мониторы показывают невероятные вещи. Рехей прибыл на Сицилию, чтобы прикрыть тылы Варии. Скуало матерится по квипу открытым текстом; его изредка прерывают отрывистые, увесистые сообщения Занзаса.
Кея и Дино сидят каждый в своем кресле, уткнувшись каждый в свой гаджет. Вокруг них сонные бизнесмены обжигают губы о чашечки с эспрессо, их леди-болонки баюкают своих императорских собак на руках, редкие дети в игре задевают мосластые коленки Дино. Дино не до них: у него вся Италия на ладони, и всем его капитанам нужны распоряжения. Трансфер из Вегаса в Лос-Анджелес займет пятнадцать минут, плюс три часа на контроле и в залах ожидания. В двадцать первом веке вай-фая и планшетников (а также чертовых макинтошей, которые держат зарядку до десяти часов) Каваллоне может работать все это время, исключая ту самую четверть часа полета. Его личный маленький Боинг, близкий к перевесу от концентрации взрывчатых веществ на борту, в данный момент перевозит бойцов через какую-то границу. Голова Кеи кружится, как будто бы он под кайфом; да к черту, он и есть под кайфом, его кровь на пятьдесят процентов заменил коктейль Молотова. Лучше сочетания боя и любви не придумано еще ничего в жизни. Тридцатиградусная жара Лас-Вегаса заперта за сплошным стеклом зала ожидания; до посадки остается десять минут, в зале пусто, и Дино наконец убирает мак в рюкзак.
На стойке контроля их уже ждут.
Ну да, трудно было бы остаться незамеченными, когда они взорвали головной центр чужой сети. На самом деле трудно. Камерный зал предпосадки нашпигован чужими бойцами по маковку – даже девушка, мило улыбавшаяся всем предыдущим пассажирам до появления Дино и Кеи, теперь невозмутимо достает из-за загородки дробовик… К тому моменту, когда они разбираются с проблемой, Джамбо Джет Американ Эйрлайнс поднимается в небеса, Дино, запыхавшийся, звучным щелчком стряхивает кровь с кнута и выкидывает пустую обойму, а в предусмотрительно запертые двери долбятся очередные идиоты, жаждущие быть пошинкованными в капусту.
Кея оглядывается на Дино и берет тонфа наизготовку.
Дино берет Кею за плечо и служебными коридорами уводит куда-то вниз.
- Пацифист, - скрывая восхищение, выплевывает Кея.
- Каким уж мама родила, - пожимает плечами Каваллоне. У него в руке болтается неизвестно как и откуда выцепленный чемодан багажа. Белая ткань рубашки усеяна крошкой стекла и осколками крови. Плечо рассечено.
Наверху агенты Джессо отпирают наконец-таки двери. По всему зданию аэропорта разносится: код тысяча, всем сотрудникам явиться на вахту. Кея вслед за Каваллоне выбирается через вентиляционный люк на пустошь обширной парковки. На то, чтобы вскрыть понравившуюся машинку, у Каваллоне уходит пятьдесят две секунды. Отошедший от возмущения и ярости Кея обретает дар речи уже за пределами города.
За их спинами второй чемодан раскалывает аэропорт Маккаран на куски.
Вокруг них – спереди, сзади, справа и слева – сияет пустыня.
****
В первый раз увидев письмо, датированное на конверте две тысячи двадцатым годом, Дино отложил его в стопку спама и руками опустил в мусорную корзину. Как руководителю и боссу, ему по-прежнему часто приходили бумажные письма. При наличии смекалки и смелости (а особенно – налаженной и верной курьерской сети), запечатанные листы все еще можно было доставить в целости и сохранности, тогда как электронная почта по любым каналам подвергалась немалому риску инспирации. Даже протоколы Пентагона не были совершенными (в этом Дино, упражняясь на спор, убедился лично); бумажный конверт размером десять на пятнадцать же было несложно передать в давке метро или забыть на столе заправки за сто сорок километров от Сиены. Обычно письма от важных партнеров несли на себе следы дальней дороги: захватанные полусотней рук, спеленатые тайной, с фальшивым адресом и именем адресата, они, оставленные до востребования в главном почтамте родного города, были очень непохожи на ровный непомятый белый конверт. Вероятность наличия взрывчатки была исключена, штаммы вирусов давно пребывали вне моды, и замотанный рутиной Дино выкинул конверт в мусорку.
Второй пришел через две недели. Не в правилах Дино было дожидаться третьего контрольного: он открыл письмо и налил себе порцию виски после прочтения. На белой бумаге почерком, который Дино узнал бы среди тысяч образцов, были выведены три строчки, узнать которые поперек его воли в этот день не смог бы никто, никак, никогда.
Даже Ромарио не знал, в какой час и в какой аэропорт прибывал сегодня Хибари Кея.
Эту информацию за час пятнадцать до доставки бумажной корреспонденции Дино получил от десятого Вонголы по крайне шифрованному номеру в кратком разговоре, и отправитель, с поправкой на время написания и доставки, никак не мог ее узнать. В рекордно сжатые сроки поставив раком айтишников и курьеров, Дино не добился ровным счетом ничего: отправитель был все так же неизвестен, охрана системы поддерживалась на обычном уровне, а Кея был безупречно (за исключением нервно-короткого тормозного пути) встречен в пять тридцать пять на территории «Галилео Галилея».
Зачитывая отвлеченно-мрачному Хибари наспех распечатанные сводки по семье Джильо Неро, Дино комкал письмо, написанное совершенно несомненно его собственной рукой.
**
- Четыре часа пути?
- Ну.. пять.
Каваллоне пил мерзотную холодную колу. Кея уже отчаялся объяснить ему всю вредность газированных напитков и теперь просто молча терпел. Ему самому хотелось пить, но если конь почитал свой желудок каменным к вредной воде, а скулы – непоколебимыми к ударам Кеи, то Кея на такие жертвы пойти был не готов. Драться до полусмерти одно, а травиться изнутри совсем другое.
Обладая крайне консервативным воспитанием, американской промышленности Кея не доверял. Совсем. За исключением гамбургеров.
Гамбургеры были его секретной, тайной слабостью. Одного, одного-единственного визита в Макдональдс хватило ему в детстве, чтобы обрести обсессию на всю жизнь. Будь его воля, Кея питался бы только дьявольским фастфудом - и будь проклят и забыт здоровый образ жизни. К счастью, в половине случаев ему было лень поднимать трубку и посылать кого-то посреди ночи за заветным пакетом, а в другой половине вмешивалось воспитание, до обидного хорошее. В юности Кея презирал Каваллоне еще и за то, что при всей своей раздолбанности Дино умудрился не сводить его в Бургер Кинг. О, обида детских дней, о безупречная котлета. Дино кормил его пиццей и лучшей пастой на побережье; возил в цирк дю Солей и на море. Учил стрелять и драться. И так и не додумался вместо кофе и апельсинового фреша принести в постель желанный сверток.
В итоге к цирку Кея был равнодушен, пиццу не одобрял, завтраки в постель метко отбивал подносом в нос Каваллоне, а к морю так и не потеплел. Черт побери его… завтраки в постель. Он что, еще тогда клеился?...
Кея косо посмотрел на Каваллоне, безупречно сутуло устроившегося в водительском кресле. Каваллоне вел машину до странности ровно и с блаженным щуром смотрел перед собой. К его виду хотелось прицепиться. К сожалению, Кея был взрослым мальчиком и уже давно все на свете понимал. Вегас и окрестности заполняют агенты Джессо; им двоим будет куда быстрее добраться до Эл-Эй по трассе. Крохотный аэропорт Жан в получасе езды от центра города закрыт для гражданских ровно с того момента, как гребаный Каваллоне взорвал Маккаран; впрочем, и тут было не к чему придраться: концентрация людей из враждебного клана среди мирного населения составляла в эпицентре взрыва девяносто девять целых и шесть в периоде. Даже взрыв в компьютерном центре не вызывал нареканий: не запусти Дино отсчет, стихийная ярость Кеи разметала бы его пятью минутами позже. Все, что глупая лошадь делала, было кривым, косым и безупречным.
Два взрыва за одни сутки. Этот идиот, кажется, возомнил себя Гокудерой, - подумал Кея и невесело усмехнулся. Его теория шести взрывов оправдала себя в конце концов, спустя сколько-то лет. Это было странным и смешным.
Ладонь Каваллоне легла на коленку.
Кея неверяще уставился на нее и приподнял бровь. Если бы глупая лошадь смотрела на Кею, а не на дорогу, этот жест послужил бы предостережением и своеобразным бронежилетом – но Дино смотрел вперед, спидометр показывал за сотню и служил ему оправданием. На взгляд Кеи, недостаточным.
- Какого черта ты приносил мне завтрак в постель? – задал вопрос Кея и удивился. Кажется, он хотел сказать что-то совсем другое. Что-то из серии «загрызу тебя до смерти».
Ладонь невозмутимо поползла вверх по ноге. Каваллоне невозмутимо не отрывал взгляда от вишнево-алого кузова впереди. Кея мимолетно восхитился его неожиданно хорошей выдержке и мысленно стегнул себя плеткой по спине, чтобы не испытывать ненужных эмоций.
- Мне так хотелось, - пожал Каваллоне плечами.
Кея задушил вспышку тепла в животе, скинул руку с бедра и продолжил экзекуцию; точнее, ее легкий вариант.
- Мне было пятнадцать лет.
- Это был всего лишь сок.
- Можно подумать, ты приходил лишь для того, чтобы принести мне сок.
- И только.
Кея вспомнил мягкий жест, которым Каваллоне ставил поднос на столик, его непонятно-темные глаза и его неистощимый запас терпения на тренировках. Из колодца памяти выплыли все те ковано-солнечные рестораны, в которых они проводили часы сиесты; невыносимая легкость пустоты безупречно убранной его двуспальной постели. Щеки незаметно для него самого залил румянец. Кея закрыл глаза, стараясь припомнить какой-нибудь убийственный аргумент наиболее четко, чтобы сразить Каваллоне – не на поле боя, так хотя бы в словесной пикировке.
Вот Каваллоне на полигоне – быстрый и ловкий, в руках его кнут. Бешеные танцы посреди зарослей. Тогда Кея не знал иных эмоций, кроме раздражения и злобы. Любой красивый выпад он встречал продуманной контратакой, любой стратегически просчитанный ход, рассчитанный на обоюдоострую комбинацию, прерывал в зародыше – и почитал это за мастерство. Каваллоне катает его на своей красной никогда не выходящей из моды машине по улицам старого города Монтериджони и что-то рассказывает тихим, зачарованным голосом; угощает национальными блюдами в кафе. Сок окрашивает его рубашку за случайное неловкое слово. Каваллоне натянуто улыбается официанткам и говорит что-то такое, отчего они разом прощают ему все нелепые выходки Кеи и бросаются с салфетками вытирать стол, пол и мокрую испачканную морду. Вот Каваллоне, рано утром разложив долговязое тело на брусчатке, чинит возлюбленный мотоцикл. Полоска голой кожи между ремнем и майкой режет глаз даже с высоты второго этажа.
Ряд случайных видений можно продолжать до бесконечности. В полусне (второй раз – это уже не случайность) рука Дино наконец находит пальцы Кеи и сжимает их нетерпеливо. Призрачный разговор продолжается так, как будто с ночи в такси не прошло ни секунды.
- Я же говорил, что возьму тебя, если ты захочешь.
- Пока что ты этого не сделал. – Двусмысленный смешок.
- В путешествие по Америке! – Лошадь смеется. В нем нет ни грамма пошлости или пидорских замашек. Он просто трахается с Кеей так, как будто хотел этого всю жизнь.
- Зачем ты приносил мне чертов кофе? Мог бы послать служанку.
Силуэт Каваллоне под неплотно сомкнутыми веками отсвечивает оранжевым огнем. Он все так же смотрит на дорогу. Все правильно делает.
- Сам подумай, Кея.
Вокруг была пустыня. И как назло – ни одного Макдональдса.
**
Все кончается тем, что они целуются в машине на обочине. Каваллоне умудряется ровно припарковаться. Он молодец. Он молодец, потому что не глядя отстегивает оба ремня безопасности и сразу же лезет охолодевшими пальцами Кее на поясницу. Кея не против; если говорить честно, то даже эти неловкие, тесные прикосновения его заводят. Закат светит в лицо; кактусы отбрасывают длинные, фантасмагорические лиловые тени. Дино не глушит мотор, и ветер кондиционера достаточно острыми ощущениями касается обнаженной груди, которую тщательно зацеловал мокрыми губами и острым, подвижным языком Каваллоне.
Кея останавливает его бедовую голову в считанных сантиметрах от кромки брюк. Как бы там ни было, трахаться в машине он пока не собирается, несмотря на то, что шоссе пустует, а солнце в исключительно американской манере бесцеремонно прожигает веки насквозь. На то, чтобы поменяться местами, у них уходит двадцать минут, и это не преувеличение. Кея ненавидит водить с прежней силой, но неотрывные руки Каваллоне скрашивают поездку как могут. Это бессвязная, лихорадочно-быстрая езда, полная неровностей и замедляющаяся каждый раз, когда Дино вздумается опустить ладонь ниже пупка. Заставить его не приставать невозможно. Непонятно, как он держался первый час. Преимущество в росте дарит ему бонусы: на целых несколько минут он присасывается к шее Кеи, пока Кея как может держит руль ровно. У него стоит колом. Это болезненно – особенно когда на границе штата они в очередной раз попадают в пробку. Голова Каваллоне пропадает из зоны видимости остальных участников спонтанной очереди под яркими лучами ночных прожекторов, в то время как Кея краснеет и белеет под его ртом на переднем сиденье. Белый неестественный свет слепит глаза.
Кея уже готов выучиться автомобильной камасутре, когда они наконец пенетрируют Калифорнию. Обещанные четыре часа обращаются в десять-в-перспективе, а с учетом отдыха – во все двадцать; они останавливаются в первом попавшемся мотеле. Ища среди стопки кредиток подходящую именем и фамилией под фальшивый паспорт, Дино просит два одноместных; Кея однозначно и вслух замечает, что не пойдет обратно к себе посреди ночи. Этим он мстит за особенно яркие двадцать минут предграничной прелюдии.
Брови портье взлетают вверх, лицо Дино заливает краска, кажется, что он искренне изумлен такой откровенностью Кеи. Кея и сам удивлен. Да что там; последние сутки он находится за гранью удивительного и невероятного. Извращенцы нашего городка. Должно пожаловать в Калифорнию. Страна абсентовых фей приветствует вас и желает приятного отдыха.
Ненадолго пустив Кею в смежную ванную комнату, Каваллоне запирается в душе. Щепетильный, он привык мыться как минимум пару раз в день; опустошенный и голодный в нескольких смыслах, Кея успевает перепутать простыни и выпить половину бутылки сладкой холодной минералки, дожидаясь его появления. Он ждет не зря. Каваллоне не хватает даже на то, чтобы толком вытереться: мускулы перекатываются под теплой, влажной кожей. Они судорожно целуются и катаются по кровати, сталкивая и одеяло, и подушки на пол. Равномерная, поделенная на двоих и умноженная на пять лет ожидания жажда не дает отдышаться. Ночной воздух бредовой Калифорнии наполняет легкие безумием и пейотом, а вены – чистым героином. Кея горит и шипит в черной закопченной ложке на газовой горелке пламени Неба. У Дино сбивается дыхание. Непонятным жестом он укладывает Кею под себя.
В минуты неловкой подготовки Кея клянет дневные разговоры и все свои дурацкие фантазии. То, что Каваллоне делает с ним, беспрецедентно и моментами великолепно, но сейчас… Скользкие пальцы на пояснице: дрожь, рефлекторная судорога, глубокий вдох, неприятие. Кея на взводе уже несколько часов, и только поэтому позволяет Дино делать все это с ним. Прерывающиеся поцелуи в шею. Твердые пальцы – там, где их быть не должно. Кея делает попытку вырваться, но Дино пресекает ее с неожиданной и неприятной ловкостью. Как будто в самые ненужные моменты он мобилизует все свои силы и становится таким, каким иногда бывал на поле – черным, быстрым и неуловимым. Воспоминание поднимает незваное мягкое тепло, и Кея с жертвенной покорностью поддается. Решение принято; в то время, как Каваллоне сзади двигает его бедра под нужным углом, Кея мрачно и решительно продумывает все девять кругов, что его ожидают.
Дино по-девчачьи проникновенно стонет, проникая внутрь. Это терпимо, но совершенно не вызывает восторга. Кея приходит к выводу (что обещает Каваллоне плаху), что быть снизу ему не нравится. Возбуждение, метавшееся на пике с раннего вечера, нежданным и больным обломом падает почти до нуля. В короткий промежуток взаимной настройки Кея успевает пожалеть обо всем, что он успел пережить благодаря двуличной лошади.
Пока Каваллоне не показывает ему, что он на самом деле хороший любовник.
Сначала его действия незаметны и кажутся горячкой упоротого, дорвавшегося до желаемой цели влюбленного придурка. Это случайные поцелуи в ухо; руки, тянущиеся через грудную клетку, неуловимые изменения в градусе наклона тела.
Пока очередное движение не прокатывается грозовым эхом от живота в ноги.
Кея прикусывает губу, недоверчиво прислушиваясь – не к тихим выдохам Каваллоне, но к себе. Раскат электрического удовольствия повторяется вновь, еще более ощутимый и сильный; если отбросить выдержку, от него дрожат колени. Когда Каваллоне задевает нужную струну в третий раз, Кея не сдерживает этой дрожи и какого-то приглушенного звука; почти видимо за спиной расцветает почти страшная почти-улыбка, и акт самопринуждения превращается в страшную сказку.
Он находит. Находит. В который раз находит защищенную колючей проволокой страну фей; старательно скрытое в глубине разума Кеи дикое, неудержимое либидо. То самое, которое сам мог открыть, только пролив реки крови, в полушаге от отключки, в пролонгированном кокаиновом трипе; Каваллоне находит его наощупь, и ему теперь можно все.
Все, что хочет Кея. Потому что этого он хочет.
Чтобы кто-то подмял его под себя, вздернув за волосы голову, открывая для поцелуев-засосов подбородок. Заломил руки за спину. Гладил невозвратимыми ладонями. Кусал плечи. Чтобы трахал, не давая вырваться, заставляя елозить коленями по жесткому матрасу и стирать кожу; тереться спиной о грудь, прижимающуюся сверху. Чтобы глядел своими уходящими в черный ноль глазами из-за плеча, запечатывая губами тайну: сейчас им обоим можно все. Позволено упираться и рычать, без зазрения совести хвататься руками за руки, мимолетно пролетающие по шее душащим движением, кусать пальцы, едва заметно задевая языком подушечки. Можно хотеть продолжения на разрыв нервов.
Его ногти снимают кожу с груди Кеи, оставляя красные полосы. Это недобрая, но желанная ласка. Это обнажает его суть: никаких неуклюжих мальчиков-карамелек в спортивной форме, никаких добрых католических священников, непринужденным жестом протягивающих сладкую конфету. Только чистое, обнаженное как голые провода желание. Старое доброе ультранасилие. Кея хватается руками за столбцы кровати и стонет. Каваллоне кладет свои ладони поверх его.
Котел адовых демонов порождает внутри Кеи нестерпимые по силе эмоции. Никто и никогда не вызывал в нем столько желаний сразу: ни одного врага не хотелось уничтожить столь же сильно, ни одного так не хотелось покорить. Ни единому существу не хотелось подарить такое количество смертельно опасной нежности и открыть кипящую черной смолой душу.
Каваллоне не опускает рук, вздергивая Кею как на дыбе. Раскаленный прут его присутствия внутри вышибает искру. Ноги подгибаются, вызывая противоречивый порыв расстелиться и отдаться. Гордость не позволяет признаться в стыдной слабости хотя бы жестом…
со стоном Кея падает под ним. Горячее дыхание, в котором солнце мешается с лавой, прожигает шею насквозь. Стальные руки скрещивают и удерживают запястья, ставя синяки; одна из рук отделяется и скользит в тесном и темном пространстве между сжавшимся прессом и тканью покрывала. Стараясь хоть чем-то прикрыть ответные движения бедер, Кея ругается и шепчет проклятия, но затылком чувствует: Каваллоне это только заводит. И Кею заводит тоже.
Поэтому рука, (наконец-то!) обхватывающая член, приводит его в яростный восторг. Каваллоне слышит, знает об этом, и поскольку он тоже не хочет кончить здесь и сейчас, его ритм замедляется. Эта неспешная качка взламывает ребра и заливает легкие и живот скользким медом. Кея хрипит и стонет. Каваллоне медленно перетирает всего его в тонкого помола муку.
Его язык скользит по хребту.
Кея вздрагивает всем телом и силой заставляет Дино ускориться, непрозрачно намекая на то, что его терпение близко к исходу. Каваллоне рад мучить Кею еще несколько секунд, пробуя на вкус границы дозволенного, но он не переступает черту, -
пока не переступает (холодная дрожь предвкушения), -
и Кеино сиплое «загрызу» тонет окончанием в новом невольном стоне.
На этот раз он идет до конца, это точно конец, когда звук столкновения бедер ужасающе неприличен, и что самое страшное – любые рамки, суждения и приличия теряют свой смысл, и хочется только одного, здесь, под ним, скорее, быстрее, ещеее,
сейчас! -
Каваллоне падает лбом в шею, лихорадочно цепляет зубами загривок, и слабая, но горячая боль последней каплей вышибает Кею прямо в сладкое темное нутро его котла.
Демоны пляшут по грани, удовольствие пробегает по позвоночнику вверх и вниз, и, как электрический импульс, его ловит жадно открытым ртом Каваллоне – хриплый, тяжелый, быстрый и громкий. Он дрожит нескладной, искренней дрожью, распластавшись по Кее, и вновь его двоякость выводит из себя, и это почему-то усиливает ощущения до предела, его ненависть вспыхивает белым, накрывая второй волной, созвучной сочному вскрику Каваллоне.
Кея корчится на смятой постели. Выкручивается под Дино Каваллоне, передавая огонь, горящий по всему телу, через объятые пламенем ладони в его подставленные руки. Вжимается щекой в жаркую ткань отельного белья, ловя и привязывая к горлу свое дыхание. Ему удается; в следующую минуту он сбрасывает с себя блаженного Каваллоне и припечатывает его к кровати несильным хуком. Право, это небольшая плата за все, что он заставил Кею пережить. Обычная минералка еще никогда не была настолько желанной.
Каваллоне вытягивается на простынях. Кея оставляет ему глоток. Это высший акт благородства с его стороны.
****
Для начала, чемоданов было два. Хотя нет – для начала, они вообще были! Такому оружию было неоткуда взяться в Париже в разгар лета новой войны; оно приближалось по своему удельному весу к той информации, которая поступала новыми порциями от загадочного, так никем и не опознанного отправителя. Приходили ли домой письма на его имя, написанные от руки на слегка помятой бумаге в клетку, Дино не знал. Переступив тем вечером порог виллы, он так и не вернулся туда – а оставленному на хозяйство Ромарио должно быть совсем не до корреспонденции. Виллу атаковали тихо и незаметно для всего остального мира, всей Италии и Тосканы. База под Монтериджони пока что прозванивалась. Это одно не давало Дино сорваться в панику.
Отправитель же определенно держал контакт: вечером в Париже, когда упрыгавшийся как пони Дино сидел и накачивался белым полусухим на набережной Сены, ему на стол упала бумажка. Дино приподнялся вслед смутно знакомой синьорите-мадемуазель, чтобы вернуть выпавшую из сумочки визитку, когда дама, пригнув голову, искала в шелковой коричной глубине громко звонивший мобильник… Девушка исчезла, как и не было, хотя Дино почти узнавал строгие, мягкие плечи и ровно вычесанный темный хвост. У него в ноздрях застыл запах туалетной воды – горький, не девичий шлейф, так пахнут годы настоянной на водке любви, упорства и печали.
Он уже все понял. Еще вставая, понимал. К столику торопилась на закаблученных ножках в сеточку низенькая официантка с тряпицей наготове, вытирала, оглядываясь на красивого высокого болвана-блондина, лужицу недурного белого (по счастью, бокал не разбился) – Дино вертел в руках сложенный четыре раза подряд бумажный лист.
Заказав ужин и шот-дринк, Дино развернул очередную записку. Этому почерку не нужна была печать клана и заверительные подписи – все было страшно и понятно. Во второй раз знакомство проходило легче: ему уже не хотелось выпить залпом полбутылки подаренного Скуало скотча из ящика лично закупленного Занзасом Лафройга. Занзас потом злился. Скуало, в принципе, был не против. Лафройг был хорош, и Дино его берег в баре, а перед встречей с Кеей вылакал сразу… страшно сказать сколько, и красиво не вписался в последний поворот.
Со здравомыслием у Дино все было в порядке. Его учителем был заколдованный младенец, и он лично знал синьорину, которая мечтала быть женой этого младенца. По воле Дино зажигалось пламя, и не он один имел подобный диагноз. Словом, Дино жил в магической реальности. Если и были вещи, с которыми он не мог сразу смириться, то их он запечатал в памяти тремя высокими стаканами – и отправился будить Хибари Кею, чтобы обрадовать его официально проверяемыми новостями.
Официально непроверяемые (записку Дино сжег: зажигалку с собой носил всегда, хотя сигареты не курил) данные хрупко, страшно дублировали всю картину того, что успел за день узнать по своим закрытым каналам Дино, что само по себе уже было невозможным, добивали номерами заказанных на завтра билетов и под конец сообщали адрес мастерской по ремонту автопокрышек. В подвале, куда Дино явился уже слегка танцующим от разыгравшегося в крови невроза и обилия приятно сладкого алкоголя, правил не от мира сего механик, который с неземным терпением объяснил откровенно обалдевшему Каваллоне назначение всех девайсов, содержавшихся в двух серебристых чемоданах. По помещению шустро носились маленькие, по колено, роботы-искины, которых мастер собрал из двигателя советского грузовика и деталей каких-то ракет, дожидаясь прихода Дино.
В первом чемодане было столько взрывчатки, сколько нужно для взрыва защищенной серверной и центрального аэропорта игровой столицы мира. Во втором находились отличные пушки, пули с маркером Бовино и примочка для взлома все той же многострадальной серверной – отлично защищенной, к слову, не только физически, но и интеллектуально. Каваллоне бы такой сервер не взломал. Без примочки. С примочкой он взломал бы что угодно, и уже раскатал губу, но флегматичный технарь, перекатывая во рту леденец, строго-настрого наказал уничтожить примочку из первого чемодана взрывчаткой из чемодана второго.
- А она сгорит? – делая большие, невинные глаза, спросил Дино, гладя ладонью неестественно идеальные грани приборчика.
- Сгорит, - не обратил на его гримасы внимания техник.
- А если не сгорит?
- А если не сгорит, - серые рыбьи глаза воткнулись Дино прямо в мозг, - то ее захватит Джессо и миру наступит капут не через десять лет, а через десять месяцев.
Учитывая, что технологии были не этого года и не планировались быть изобретенными даже в ближайшие пять, а то и те самые десять, лет, Каваллоне испытывал печаль. Сколько он не пытался развести загадочного парня в комбинезоне насчет хоть каких-нибудь подробностей, парень был тверд как скала, все время смотрел на часы и через час выпроводил Дино железной рукой. Выходя через двойные двери, Дино краем уха услышал как механик со вздохами печали прощается со своими свежесобранными роботами, а потом кучу звуков: как будто одновременно кто-то протыкает жесткий диск дрелью, молотком разбивает системник и испаряется в концентрированном облаке пара. Списав все это на концентрированные глюки алкогольных паров, Дино направился в порт, прокручивая в голове последовательность действий, которую его, Каваллоне, почерком озвучивала сожженная записка: взять Белладжио, взорвать аэропорт и добраться до Лос-Анджелеса.
Записка не учитывала одного. Это одно звалось Хибари Кеей и уже пять чертовых лет умудрялось нарушать планы Дино, не поведя и глазом… Убийственно красивым азиатского разреза глазом.
**
- Отлично. Просто прекрасно. Великолепно.
Каваллоне причудливо ругался, натягивая одновременно носок, мокасин и трусы. Кея с удовольствием обсмеял бы его, но обстановка располагала только к армейскому «одеться за сорок секунд» - нормативу, который Кея, кстати говоря, умел выполнять на две секунды меньше положенного. Три стены их номера очень способствовали быстроте реакций. Четвертую снесла ракета «воздух-земля», и это послужило крайне, крайне действенным будильником.
Синее небо Калифорнии светилось белыми крестами следов истребителей. Крохотный мотель дрожал дымкой побелки и бетона. Снаружи было плюс сорок – и плюс три, по меньшей мере, истребителя, навряд ли управляемых асами вооруженных сил США. Это база Неллис. Это пилоты Джессо. Пара машин сошлась в одном кульбите и высоко в небе прицелилась носами в открытую всем ветрам комнату, из дверей которой Каваллоне в одном ботинке вытаскивал Кею. Кея не любил, когда его рано будили. Ему нравилось в полусне вминать ладони в задницу и спину Каваллоне: Каваллоне сладко дышал через рот, выражая не то неудовольствие, не то довольство действиями Кеи. Кею разбудил чертов взрыв. Он хотел мстить.
Каваллоне вполголоса увещевает, что против трех истребителей тонфа хреново сработают, лифт надрывно трещит тросами, зажатый в татуированной руке мокасин наконец оказывается на ноге. Подхватив заветный чемодан (содержимое неизвестно, предположительно – оружие) и закинув рваный рюкзак на плечо (содержимое: ноутбук, зарядка, мобильник, зарядка, наручники, три кольца: солнце, настоящее кольцо неба, липовое кольцо ада, презервативы, смазка, белье, антисептический гель для… пусть будет для рук, линзы, очки, контейнер, вода для линз, клановые девайсы, ключи от дома, пара записок самому себе, бумажник с наличностью и дубликатами карточек из кармана) Каваллоне выкатывается на подземную стоянку с калашом на вытянутой руке. Отвлеченно отмечая, что он хорош – вот так, сбросившим сон в секунду, полуодетым, непричесанным, раненым, покусанным, зацелованным, сосредоточенным, самонадеянным, живым – Кея подбирает чемодан, который отработанным движением падает на асфальт. Кея находит в кармане своих брюк ключи, и это по меньшей мере странно. Ах, ну да – это же он вел машину до чертова отеля. Каваллоне скулил на пассажирском после первого же поцелуя, слабак.
Кея находит и заводит машину. Последний залп не повредил их черного монстра, и это если не чудо и не судьба, то точно удача. Каваллоне замирает на коленях посреди полусбитых автомобилей. Взрыв пробивает дырку в небо. Дино палит в страшно близко замершие хромированные тела истребителей из своего смешного автомата, но его пули абсурдно, великолепно разрушающе достигают цели, направленные пламенем Неба. Силуэт Каваллоне горит костром в серой, мигающей мгле стоянки. Пламя прорывает землю и стремится вверх, вперед и до конца.
В растянутом мгновении, когда Кея переводит рычаг на нейтралку и жмет на газ, видно всю его мощь и силу – силу, которую Дино никогда не являл открыто, которая непонятно зачем была сдержана и закрыта во время их поединков. Костер расцветает посреди неба и посреди ребер Кеи, который впервые видит это. Это страшное, поглощающее пламя, родственное тому, что брало Кею себе и отдавалось ему – но теперь без лимитов, направленное на врага, его ничто не сдерживает, полудышащий Каваллоне сжигает цель, забыв про скрытность и про себя.
Кея обнимает ручник, готовый выскочить и затащить лошадиное тело внутрь, когда шатающийся, бессознательный Каваллоне делает нужный шаг, хлопает дверью и отрубается, едва воткнув вилку ремня безопасности. Его рюкзак отработанным, автоматическим жестом взлетает на колени, голова касается спинки, и пожалуйста – он уже без сознания, а со всем этим дерьмом в очередной раз разбираться будет никто иной, как Кея. Мысленно приписав десятый ноль во взаимном счете, Кея летит вверх. Позади проминают тонкий свод трупы истребителей. Взрыв катится по пятам. Киношная классика.
Кею не волнует взрыв и рассыпающийся позади асфальт. От его ауры смертельного облачного спокойствия смесь битума и камней застывает прямо посреди огня. Третьему истребителю не везет: пламя облака, стихийно вырвавшееся из-под контроля Кеи, задевает его крыло, двигатель прекращает работу, и он медленной звездой падает за спиной, пока Кея увозит повторно вырубившегося Каваллоне прочь и от Вегаса, и от Лос-Анджелеса.
Кея ненавидит водить машину. И ненавидит Каваллоне, у которого, очевидно, развилась наркотическая потребность рисковать своей шкурой.
**
Температура за бортом показывает сорок один градус. В Америке отвратительно жарко. Кея едва выдерживает десять минут за пределами кондиционированного салона, когда вялый служащий заправляет полный бак. Одна из найденных в кармане Каваллоне кредиток покрывает расходы на минералку, бензин и готовые теплые бутерброды. Придорожные туалеты внушают Кее отвращение, как всегда и везде; пока его нет, Каваллоне меняет положение тела и добирается до кольца Солнца. Он застывает в целебном сне до городка Барстоу. Это всего пара часов; Кея будит Каваллоне нежной пощечиной на центральной улице, Каваллоне помогает припарковаться и жадно поедает непривычную пиццу в какой-то забегаловке.
Несколько звонков – Кея видит ситуацию ясно как никогда. В Италию и Японию вторгаются человекоподобные механизмы. Американские беспилотники патрулируют Аризону, Неваду и Юту. Скоро они заполнят Калифорнию. Гокудера уже в Финиксе, и ему не выйти из конспиративного коттеджа: по улицам гуляют патрули. Мир замирает на грани личной катастрофы – Кея побеждал людей и нелюдей, только с роботами он никогда не дрался. Он уверен в победе, будь их даже сотни. Только их десятки сотен. Верде и Шамал, сидящие под отличной охраной в бункере Намимори, радуют новостями – клонированные толпы имеют одинаковые чипы, управляющиеся из аризонской пустыни. Гокудере одному туда не добраться. Самолет Мукуро изменил курс и сел в Чикаго.
В считанные часы эпидемия механизированной угрозы захватила все ключевые точки. Базы Каваллоне и Вонголы ушли под землю. О том, чтобы впрямую добраться до Аризоны и покрошить базу Джессо, можно даже не думать. У Кеи немного кружится голова: это самое продуманное и красивое нашествие, что он видел за все эти годы. Ему учиться и учиться до такого – начать с грубого террора, выманить капитанов на чужую территорию, прижать, устроить рейд и захватить стратегически важные точки, а потом наконец выпустить тихо спланированную атаку по всем фронтам. Кея горит от ярости. Он ненавидит татуированную гниду Бьякурана Джессо как никого в жизни.
Вонголе известны координаты его базы, откуда ведется наступление. Белладжио было не главным, а вспомогательным центром для его атак; мыслями Кея погружается в пустыню и взрывает, разрывает, загрызает чужака на куски. Каваллоне белеет на лавке напротив; целый час он стойко держит оборону, убеждая Кею в том, что им совершенно необходимо добраться до Чикаго, прежде чем атаковать Джессо.
В Чикаго спрятался Мукуро. Без иллюзиониста идти на базу – безумие, и это бесит Кею, бесит невозможно, его холодный стальной доспех идет трещинами. Слабый кондиционер кафе не остужает потоки расплавленного металла. Не слушая аргументов, он бьет Дино в лицо, Дино ловит запястье и они выходят на задний двор, чтобы не превращать в щепки гостеприимную забегаловку. Лошадь едва стоит на ногах, но кнут держит цепко и своими холодными глазами высчитывает удары. Кея мечущимся вихрем нападает на него со всех сторон, запутывает, так что в конце концов Дино оказывается под самым замахом, Кея не думал о возможных переломах, что последуют непременно, если его удар придет – а он придет – куда нужно. Но в один короткий момент он понимает (руку не остановить), что не хочет ломать Каваллоне ни челюсти, ни носа (сталь блестит под опаляющим солнцем), и никогда не хотел – потому что (у Каваллоне в уличной духоте все то же белое лицо с лихорадочными синяками румянца) он хочет убить главу семьи Джессо. И только его.
Это как трещина в самом центре. Очередной надлом. Выплеск ярости настолько велик и силен, что оставляет Кею бессильным в тот же момент – осознать, что вовсе не весь мир ненавидишь, и некоторым людям не хочется…
Каваллоне дергает кнут, замотанный вокруг левой руки Кеи, поддевает тонфу, она выстегивает Кее пальцы, вырывается, нужный виток сплетенной кожи освобождается – и Дино блокирует удар снова, давно отработанным и многократно приводившим Кею в исступление жестом. Конечно, он отбил. Это же Каваллоне.
…не хочется причинять боль.
Кея одномоментно познает истинное значение слова «исступление», относительно которого он обманывался без малого десять лет: у него сводит живот, и случайный взгляд на сухие губы Каваллоне переводит проблему совсем в другую плоскость. Их драка отодвигает босса Джессо на третий план. Джессо – труп. А здесь и сейчас Кею интересует Каваллоне. Дино, с его перебеленным лбом, каплями пота, сжатыми губами, сжатыми глазами, недоверчивым взглядом и совершенно нездоровым румянцем; непонимающий Дино, все еще готовый обороняться и атаковать, растягивающий кнут меж руками, решивший принимать на себя агрессию Кеи, пока не упадет прямо здесь.
Кея опускает руки и отпускает тонфа; поднимает руки и опускает их на плечи Каваллоне. Пока еще выше. Ему это не мешает; кнут и мышцы постепенно расслабляются, Дино нужно совсем немного приглушенных шумом автострады, пыльных, пряных поцелуев, чтобы оттаять и посветлеть. Кее удается втиснуться в тонкую грань между нежностью и страстью («хочу тебя прямо тут») и отлепиться: дурной пони едва стоит на ногах. Кея захлопывает его дверь и садится за руль. Вся ненависть отправляется доброй телеграммой седовласому владыке Аризоны.
- К морю греби, - очень тихим голосом, но отчетливо произносит Дино и застывает в кресле.
Кея едет в Чикаго.
****
Это не была влюбленность. Никогда, совершенно точно. И ненавистью то чувство, которое Дино испытал к малолетнему ученику, тоже не являлось – ненавидеть Дино со своих пятнадцати крепко разучился, предпочитая здоровую еду, спорт и медитации. Это не было чем-то выходящим за рамки, по крайней мере, не казалось им. Дино не отказывался признавать, что Кея бесит его и время от времени втихомолку раздвигает границы мыслимого. Но та нежность, с которой он размахивал кнутом, та уверенность в своей правоте, когда раскатывал (пытался раскатать, во всяком случае) его в пыль по тренировочному залу своего поместья, та радость, с которой водил по присвоенным ресторанчикам и возил на побережье – это было что-то превосходящее обыденность. С первого взгляда, с последнего взгляда. С извечного взгляда.
Умение пользоваться кольцом Солнца, давшееся ему как мало вещей дорого (на первом месте, конечно, стояли тренировки экспресс-курса «как быть боссом» с Реборном), стоило своих жертв и потерь. Месяцы уроков с Луссурией, ехидная рожа Скуало и довольный оскал Занзаса; миллионы уловок и ударов в челюсть, сотни увенчавших успехом попыток уклониться от домоганий. Луссурия был открытым геем и некрофилом. Сочетание страшненькое, что и говорить. Теперь, баюкая на пальце колечко Солнца и чувствуя, как с неприятным ощущением восстанавливается перегруженный организм, Дино отдавал себе отчет, что он слишком уж часто стал попадать под удар, прикрывая невозмутимо спокойную спину хранителя Облака, который вообще-то принадлежал к клану Вонголы и вообще-то в защите не нуждался, что и показывал с раздражающей регулярностью.
Необходимость защищать Кею была не требующей своих доказательств леммой. Рядом с ним, в драке с ним, в постели с ним Дино переживал непреходящую уверенность в своих силах, сравнимую лишь с тем состоянием, когда он был один и уж совершенно точно непобедим. (Ромарио за скобками – неизменная постоянная). То, что Кея пожелал стать его любовником, приукрашало и сглаживало существующую действительность, но весомой роли во всей истории пока не играло. Дино чувствовал ответственность – и это было страшным.
Записки из будущего роль, напротив, играли. Благодаря им Дино нес на плечах тройной, десятитонный груз: осознание того, что от его поступков будет зависеть не только его и его семьи судьба. Этот факт давил и прижимал к земле; душа стремилась, как всегда, в небеса. Нездешняя покорность Кеи в определенные моменты и его страстная, граничащая с ненавистью любовь исподволь меняли состав крови, математически точно и интуитивно, безупречно успешно исправляя реальность под себя. То состояние, в которое он одним взглядом, случайным жестом приводил Дино, было идеальным для того, чтобы грешить и совершать подвиги – а большего от него и не требовалось.
**
Словно почуяв запах моря, Каваллоне проснулся ровно в тот момент, когда Кея вырулил на набережную Вентуры. К морю так к морю; единственным, чего он сейчас избегал, были крупные города, а до призрачно-опасного Лос-Анджелеса было теперь так же далеко, как и в начале пути. Первые два часа Кея еще держался, но потом с мысленным стоном отвращения ткнул в кнопку на приборной панели, включая магнитолу. Молчаливый безвольно мотавшийся на поворотах профиль Каваллоне и собственные выкладки порядком ему наскучили.
Под неожиданно терпимый хриплый женский вокал – на радио был удачный час – систематизирование протекало если не веселее, то хотя бы в каком-то ритме. Ныне в тренде были относительно спокойные, сдобренные басами и нечетко рифмованные мелодии в духе психоделических шестидесятых. Бьякуран Джессо труп. Труп. Труп Бьякуран Джессо. Потому что я его убью – ведь мне целого мира мало, траляля. Проигрыш.
Труп Бьякурана Джессо ныне здравствовал в целом виде на базе в Аризоне. Его предохраняли от смерти приближенные последователи – «Погребальные венки», какая пошлость – и семь колец Маре. Что за насмешка, учитывая пожелание Каваллоне двигаться вдоль моря. У него было великолепное техническое оснащение и запредельно крутой научный отдел, судя по тому, какую атаку он смог подготовить. Это выводило Кею из себя: месяцами, если не годами скользкая гнида сидела в своей норе, невозмутимо строя планы и армию. Его создания балансировали на тонкой грани совершенного интеллекта и неземных технологий. Вся акция была спланирована с точностью безумца-аутиста. Годы подпольных разработок, игры на бирже (финансовое крыло тоже не подкачало), опущенные в соленую воду Атлантики концы оффшорных сделок. Его предприятия проходили раньше под грифами совершенно иных, отдельных семей. Как Цуна и Реборн умудрились проглядеть такую кампанию у себя под носом – оставалось только гадать. Сокрушения (чужих черепов?) по этому поводу Кея решил оставить на потом. Он не был роботом. Он не мог контролировать все, хотя чего скрывать, стремился.
Победоносное появление Бьякурана меньше недели назад было его дебютом на международной арене. Судя по всему, мелкие семьи его попросту не интересовали, и благо: прижатые к ногтю (без маникюра там точно не обошлось), боссы бежали к Вонголе. Чужие отряды помогали отбивать атаки в Италии. Без сильной крыши поглощающая волна оставила бы черный рынок без взаимной конкуренции. Работать в таком мире было бы неинтересно – Кее, по крайней мере. Что за жизнь, когда некому и горло перегрызть.
Кее нравилось играть и охотиться, а в четко расчерченном плане Бьякурана было нечем дышать и негде развернуться. С прибитым к креслу пони Кею роднило по крайней мере одно свойство: они оба играли лишь по установленным ими правилам. Игрой Бьякурана были танки – он был как танк, с притворным липким смехом раздавливая людей на своей доске. На каждый танк, считал Кея, найдется свой еж.
План Бьякурана завершался поворотом циркуля в точке захвата семьи Джильо Неро. Что-то у них было – технология, источник энергии, данные – благодаря чему в считанные дни после того, как Юни пропала с радаров, его атака вошла в заключительную фазу, и машины развернулись по всем фронтам. Кее было холодно, и не только от злости, холодно в салоне тачки, которая рассекала нагретый до ряби воздух: ему не нравился искусственный интеллект. И тот факт, что при удачном стечении обстоятельств какой-нибудь чертов беспилотник может засечь упомянутый автомобиль и устроить двум пассажирам демонстрацию превосходства машины над человеком, во всем богатстве огневой мощи, не мог не огорчать его каменное сердце. Имевшиеся кольца позволяли предугадать исход битвы, но истребителей на свете было много, роботов расплодилось еще больше, а хранителей колец на побережье Америки было двое.
И все-таки побережье.
Шум океана по левую руку, немыслимые скорости хайвея, отполированные дорожной пылью тачки, то и дело проносящиеся по обе стороны. Секвойи и кактусы. Ровное дыхание Каваллоне, уже начинающегося просыпаться. Золотая дымка впереди – солнце в зените, оно тут из него не выходит, прерываясь только на сон. Закат падает резко и как-то сразу, не оставляя времени передохнуть, успокоить себя сумерками кьяроскуро. Привыкшему к медитациями, неспешности, полутоновым состояниям Кее здесь тяжело. Калифорния вся на контрастах. Быстро темнеет, быстро светает. Ритм ударных. Хриплый голос. Черная ночь с огнями автострады. Дыхание полной грудью. Горячая кровь, равно готовая к бою каждую секунду. И вместе с этим – убийственно синяя гладь океана, не менее (а может, даже и более) глубокое небо; песок и солнце. Здешнее спокойствие имеет вкус транквилизатора. Дерись или сдохни. Трахайся или лежи в отключке. Никаких компромиссов.
У спятившего коня странные принципы. Между Вентурой и Санта-Барбарой, вполне оклемавшись, он уламывает Кею остановиться. Последние минуты дня сыплются сквозь пальцы; наметанным взглядом Дино указывает на ответвление с трассы, кончающееся тупиком. Конь ловко пробирается через непроходимые заросли и выкатывается на камерный пляж. Последние лучи солнца купают голого коня дистантным приветом от выручавшего его кольца; затем песок окрашивается красным и солнце исчезает в чернеющей листве.
Не оглядываясь на Кею – знает, наверное, что Кея стоит с занудным лицом и обломает ему весь кайф – Дино влетает в воду, жадно ныряет, плескается, пару раз зовет к себе и наконец уплывает куда-то. Он радуется морю, как родной стихии; его тело подобно золотому, загорелому и ушлому водяному. Он общается с морем так, как будто у него нет страха, и это спускает курок, и на Кею черным пакетом дегтярной ночи падает свобода.
Кея опускается на песок. Океан, тихо рокочущий полуштилем, хочет облизать ему пятки… Когда он успел разуться? Песок просачивается сквозь ворот, это ерунда. Семья Джессо ерунда. Разве может истеричный психопат победить Каваллоне, который обращается с морем как с конем на выездке? Серебряный бриз овевает лицо, твердь песка, к которому все тело Кеи прижимает земная гравитация, горяча и бесконечно устойчива. Волна смывает все мысли. Кея отпускает их и смотрит в звезды.
Он лежит, раскинувшись сам как звезда – морская – в одиночестве вечность и еще половинку. Дыхание спокойное и ровное. Ноги холодные и мокрые. Ноги теплые и мокрые. К тому моменту, когда интернациональный дзен овладевает душой, из волн появляется Каваллоне. Он пыхтит, отплевывается и выкручивает волосы; наверное, это удивительно, но его появление Кея чувствует издалека, еще когда не слышно никаких звуков. Небо втекает в вены, и Кея забывает любые мысли и границы, говорящие ему об абсурде ситуации; он позволяет Дино упасть рядом с собой на песок, лишь формально скалится на нарушающую его гармонию лучистую физиономию и разрешает себя раздеть. Только отборные, настоянные в мареве жаркого дня и смешанные с амфетаминовой ночью наркотики можно обвинить в том, что Кея соглашается зайти в воду. Теплую, соленую как кровь воду западного побережья Тихого океана. Лежать на спине, позволяя воде держать тело – это еще сильнее бьет в голову, чем раньше; под спиной маячат руки Каваллоне, не касаясь кожи, но Кея все равно чувствует, и ему почти хочется, чтобы он уже прикоснулся.
Его губы просолены, а кожа скользкая, вылощенная водой. С ним можно целоваться, уводя с лица мешающие пряди, и даже прижимать его к себе, и даже обнимать ноги ногами. Вес тела удерживают руки и волны – в конце концов Кея и на ногах не стоит, закинув руки ему на плечи, Каваллоне охватывает ладонями спину и задницу, и все это длится еще черт знает сколько времени.
**
Кованые решетки смотрятся естественным продолжением ночи. Мягкий ночной ветер, россыпи огней, веселые женщины с голыми плечами – такие вещи обычно только раздражали Кею, но сейчас он не против. Выглаженный небом, пропитанный солью морской, проведя за рулем весь день, Кея мечтает только об одном – о еде и о сне. На ненависть к людям совсем не осталось запала.
Каваллоне выбирает совершенно итальянского вида ресторанчик на самом берегу. Здесь все должно напоминать ему о родине – решетки эти, вьющийся плющ, неплохое вино, ароматы специй. Он бодр и силен, выспавшийся, накупавшийся, заласканный Кеей под прикрытием ночного моря; его кожа словно светится изнутри тем светом, который раньше бесконечно раздражал Кею. Теперь Кея привык. Он пробовал этот свет на вкус.
- С тобой даже боевая операция – как прогулка по пляжу, - отчитывает Кея. Дино невозмутимо поводит плечами (белая рубашка, загорелая кожа, ужасное сочетание – хочется разорвать и укусить), крутит в руке бокал и отвечает:
- Конец света не повод отменять медовый… Не повод не радоваться жизни. Кушай, Кея.
У коня отличный вкус. Он совершенно не умеет есть палочками и обычно ведет себя за столом как свинья, но сейчас все эти детали проскальзывают мимо взгляда Кеи. Кея очень устал (и счастье Каваллоне, что гамбургер на время забыт). Аромат стейка возбуждает в нем звериный голод. Они сидят на террасе пафосного ресторана; Кея не имеет понятия, где Каваллоне откопал рубашку; за третьим слева столиком расположилась какая-то кинозвезда – о, вечера попкорна и голливудских фильмов, спасибо Мукуро, – Каваллоне добивает бутылку, выглядя уверенно и благостно, к пристани причаливает катер, хлопает шампанское и Кея вырубается. Его желудок полон. Его миссия выполнена.
Сквозь сон ему мерещится плед, по щелчку пальцев Дино накрывающий колени, и сам конь, подтыкающий тряпку под вечно мерзнущие чертовы ноги, и звук чего-то падающего, извинения и неловкий смех. Примерно в полночь (контроль-фрик, вот еще: время отслеживаешь в любом состоянии, а Каваллоне тебя чуть ли не в обнимку несет) голова Кеи касается кожи заднего сиденья, и все остальные перестает иметь какое-либо значение.
Этой ночью ему снятся разноцветные голоса, поломка колеса и счастливая его замена – благодаря неожиданно остановившемуся глубокой ночью около черного джипа самаритянину, – бесконечная рябь дорожных фонарей, чистый кондиционированный воздух и конопляное, фруктовое дыхание Каваллоне, которому ноль семьдесят пять выпитого не мешают ровно выжимать сто двадцать по хайвею; ведь все итальянцы рождены от виноградных лоз, малыш, и вместо крови у нас – перебродивший виноград.
****
Ты можешь не верить в судьбу, не верить в Бога, не верить вообще. Дино верил и в судьбу, и в Бога, и еще в себя – иначе было бы трудно выживать и брать ответственность за чужие жизни, которых на его счету имелось в количестве, затрудняющем дыхание. Ты можешь, в общем, не верить, но верить лучше – иначе в какой-то момент удар в спину на ночной трассе ты можешь и не отразить.
Дино умел отражать удары голыми руками, кнутом и рукоятью кольта. Той ночью это был удар иного рода: когда добрый незнакомец заменил ему шину, на обратной стороне протянутой визитки с каким-то серым и обычным именем оказалась очередная записка. Несмотря на то, что возраст неуклонно бежал к тридцатнику, в какие-то моменты выручала только вера. На этот раз что-то про светлое будущее и про то, что все будет хорошо. Рассказ о событиях, которые еще только должны были случиться, не поддавался бинарной и хотя бы какой-то логике. Проглотив горький ком, Дино проверил бумажник. Чека за сегодняшний ужин среди бумажек не было – он вывалил путаное содержимое на сиденье и добрых пять минут перечитывал всю стопку. Квитанция за ремонт байка в Палермо (в конце концов Дино бросил попытки разобраться в механике самостоятельно и вручил коня в руки профессионалов), счета за свет и воду в поместье, расписка, нотариальная бумажка, сложенная вчетверо, чек на розы, миндаль в шоколаде и шампанское, счет за шмотки Кеи в Париже.
Ресторанный счет был правдив по номеру кредитки, дате и времени. Он был прикреплен к визитке невнятного растворившегося в ночной трассе незнакомца и выглядел так, как будто провалялся где-нибудь в бардачке лет десять.
Дино скрутил косяк из чека, включил ненавязчивый рок, оглянулся на хмуро-безмятежного Кею, все так же дрыхнувшего на заднем сиденье, и двинул к Сан-Франциско. Им стоило поторопиться – так говорил здравый смысл, и нездравомысленные строчки на обороте клочка плотной бумаги сей факт только подтверждали.
Вскоре быстрая езда ослабила струны, которые каждый раз с появлением записок из будущего натягивались между солнечным сплетением и горлом. Позволив сознанию витать, Дино растворился в дороге – в пыли, в небе, в цикличном движении колес, уводивших серую ткань под себя, в ветре, обретавшемся за стеклами. Двигатель надежной работой поршней и валов расстукивал каменную глыбу, заменившую этой ночью сердце; невидимый ветер уносил крошки в непоправимую безвозвратную даль, пока не унес все до последней. Рассвет Дино встречал, подпевая каким-то неожиданно любимым песням. С приходом солнца сам мир пришел в себя; отступили черные призраки его мрачного, оборотного неба, светившего в будущее военным прожектором. Привычная ясность неба дневного разгладила морщины на лбу. Оставь прошлое прошлому, будущее – будущему, сожми рукоять в руке покрепче и будь что будет.
Кривая настроения ползла вверх пропорционально движению стрелки на спидометре. Скользнув на сотне с лишним миль между Сциллой и Харибдой Сан-Франциско и Сакраменто, Дино перекусил и вымылся на заправке. Он уходил от берега вглубь страны; ландшафт не менялся ни черта, но Дино с детства бредил пустотными пустынями, колючками сухоцветов, плоскими шапками деревьев, далекими горами. Это была жажда, которую приглушило, но не утолило его детское путешествие. Америка – как сладкое суфле на рекламе в трубочном телевизоре: чем больше ешь, тем больше хочется. Отстроенная система дорог не требует от водителя применения головы. Пустыни сменяются низкими долинами, где от жары сохнут маки.
Дино прошивает насквозь сотню мелких деревень с одинаковыми домами известного, вечного вида мечты; старого образца кассирша с густо накрашенными голубым веками (оттенок «Калифорнийская волна», блестки подчеркнут натуральное сияние ваших глаз) выдает ему пакет, заполненный чипсами и колой. Дино жует провинциально-жирный гамбургер и держит руль одной рукой. Он безупречно встроен в плетенку вечных путешественников, беспонтовых авантюристов, искателей золота и счастья на просторе мечты о Дани Калифорнии. На бесконечно ровном отрывке безголового пути теряет значение босс Каваллоне с глазами черными, жесткими сухими руками и весело написанным будущим – остается только Дино, только скорость и неслышное сквозь добрый рок дыхание двадцатилетнего японца на заднем сидении; его пульс Дино чувствует как второй бит в венах, слышит грудной клеткой.
Спустя двенадцать часов любви с трассой – двенадцать часов безупречного хода, вибрации басов в колонке у левого колена, пьяной крови пустошей – Калифорния кончает. Кончается. Начинается Орегон, Калифорния кончается, любовь – нет.
**
Эти трое суток Кее запомнились как ад, но в таком веселом аду он не бывал никогда, не думал, что когда-либо побывает, и на исходе пути он уже не верил себе, что был там. Привыкший к распорядку дня, разглаженным простыням и монохромным структурам, он был как в шоке все это время. Его вынули из родной обвязки дома, точнее – он сам вышел, держа тонфа обеими руками, готовый мстить и ненавидеть. К чему он оказался не готов, так только к этому безумию.
Раскаленный воздух, оседающий пылью на лице. Каваллоне в шортах – в шортах! – в шортах, в коротких джинсовых, мать его, шортах, которые не на всяком гей-параде встретишь. Жара, вынуждающая снять костюм и прохлаждаться в майке, купленной в каком-то ковбойском магазине на краю вселенной за один доллар девяносто девять центов. Бесконечное море фастфуда, в котором, как назло, как по древнему заклятью, не удавалось разыскать ни единого гамбургера. Тошнотворная еда всех видов и составов – чипсы картофельные, чипсы кукурузные, чипсы со вкусом бекона, сыра, сыра и бекона, бекона с петрушкой, томатов с килькой, без вкуса вообще; сладкая газировка пополам с минералкой, с газом, без газа, мерзотно-теплая, обжигающая льдинкой на дне минералка из морозильника. Сендвичи, бутерброды, слойки, неожиданно съедобный бифштекс в пивном баре. Каваллоне, заряжающий мобильник на фанерно-пропыленной заправке с винтажными (хотя, скорее, просто старыми) вывесками; хаотичное движение чемодана в багажнике. Рваная майка, горячее солнце, нескончаемые кактусы, которые были Кее единственными соратниками в те часы, когда Каваллоне, упаковавшийся с дивной компактностью, отсыпался позади. Рваные джинсы, присвоенные лошадьи солнцезащитные очки, изумительно-непозволительно растрепанная прическа в зеркале туалета на заправке. Наручники, заткнутые за ремень после того как Кея умыкнул их из рюкзака с некой коварной целью. Бестолковый, смешной, упоительный секс. Редкие минуты, когда Каваллоне вел, а Кея сидел рядом и переводил взгляд с его невозможно довольной рожи на локоть, выставленный за борт: в такие моменты он вел одной рукой, и был одновременно простым и уверенным, желанным и недоступным, что заводило Кею несравнимо, он требовал остановить машину и, едва щелкнув брелоком, тащил в кусты, валил на землю, расстилал и впивался. Нередкие минуты, когда Кея оставался один и смотрел только на трассу перед собой, потирая прокушенную шею и улыбаясь – совершенно непонятно чему.
И, конечно же, трассы, десятки и сотни трасс и дорог, картинка черного асфальта, плавящегося под солнцем (ничего, кроме земли, неба и черного потека дороги, ничего, ничего), расчерченная по середине желтым пунктиром. Эта дорога стояла перед глазами Кеи, когда он отключался на заднем сиденье, куда предприимчивый Каваллоне приволок подушку в форме какого-то животного; смыкая веки, он видел отпечаток пунктира, и все то время, что он спал, он вел во сне машину, мелькали стрелки, столбы и указатели, и когда он просыпался, все, что ему оставалось наяву – это бесконечная дорога.
**
Спустя шесть штатов, шестьдесят девять часов тридцать две минуты, одну остановку в мотеле – оба вымотались вконец и заснули, едва переступили порог номера – они прибыли в Чикаго. Новостей об истребителях в Бьякурановом треугольнике (Аризона-Невада-Юта) больше не поступало; или это Дино не озаботился тем, чтобы включить мобильник? В любом случае, дорога в объезд была нелишней предосторожностью и заняла кучу времени, и своеобразно отдохнувший, опухший от джанк-фуда Кея сидел очередной чрезмерно жаркой ночью в назначенном ночном клубе и старательно отводил глаза от Каваллоне. Кее порядком измотали нервы придорожные кульбиты – он хотел жесткого секса, мягкой постели и своих двенадцати часов сна. И уничтожить Бьякурана Джессо, конечно.
Мукуро пять минут орал и матерился в трубку. Он ждал их четыре дня; у него на хвосте висели какие-то разукрашенные парни с ненатуральной легендой (впрочем, насчет этого ему, хранителю и скользкому типу, волноваться не стоило), отряды Вонголы сидят по стойке смирно, Бельфегор терроризирует Финикс, где вы пропадали? Кея пожал плечами и двумя пальцами передал трубку Дино. Спустя еще десять минут ора – теперь уже на итальянском, два горячих парня, ну да, Мукуро успокоил разыгравшуюся сучность и сообщил адрес и время. Четыре часа Кея потратил на то, чтобы отмокнуть в ванне и выспаться на настоящей кровати, спихнув безмятежную лошадь на пол.
Каким бы дорогим ни был ночной клуб – вся суть его сводится к беспорядочному сексу, наркотикам и танцполу. Не имеет значения, какова плата за вход и средний годовой доход клиентов: входя в ночную жизнь, человек желает только одного – развлекаться, и способы не различаются в корне. Каваллоне привлекал внимание вылизанно-прекрасных малышек, в своих костюмных-то брюках – до того, чтобы одевать шорты в такие места, он еще не скатился, и теперь расплачивался. Кею, который душевно прикипел к рваным джинсам и майке, клеили безостановочно. В какой-то мере это даже помогало ему чувствовать себя в форме: приятно знать, что его взгляд все так же обезглавливающее действует на людей. Опять-таки, глаза Каваллоне видимо темнели и теряли доброжелательность с каждым новым претендентом на руку прекрасного юноши (пока юноша не поднимал изуверский взгляд, будущее претендентам представлялось вполне радужным), и Кея уже предвкушал момент, когда ладонь ляжет на поясницу, и они проберутся мимо танцпола в туалет, будто самой судьбой предназначенный для того, чтобы в нем жарко и быстро…
- Салют, мальчики. Не хотите потанцевать?
Кея поднял изуверский взгляд. Рука Каваллоне легла на поясницу.
- Неужели такая роскошная леди не нашла себе незанятого парня на ночь? – одной короткой фразой умудрившись сказать сразу многое, а такое с ним нечасто бывало, Каваллоне уставился вверх.
- Ну я даже не знаю, - отвечала ему и в самом деле роскошная девица, моментально съев его жест глазами, покачав широкими бедрами и поведя обнаженными плечами, - а ты жадный, Каваллоне!
Дино с хорошо скрытым вздохом поднялся, бросил клубный пиджак на спинку барного стула и приобнял Мукуро за талию.
- Все для леди, - в тон ответил он, - знаю я тебя, настучишь еще на всю Италию, что я жадный, старый и к тому же еще импотент…
- Выбиваешься из стиля, - следя за безупречно счастливыми глазами фигуристой обладательницы разума Мукуро, прокомментировал Кея хмуро.
- Я - могила. А этому неулыбчивому мальчику джин с ананасовым соком за мой счет, - махнул Мукуро наманикюренной ручкой бармену и той же рукой цепко утащил Каваллоне на танцпол. Кея уставился в быстро поданный стакан. Мукуро, толпы и рейвы оставались все так же раздражающими – хоть что-то не менялось.
Они танцевали минут пятнадцать – целую вечность для ревнующего, заведенного Кеи, и это было достаточным временем для того, чтобы голова (при участии сладкого коктейля, который Кея выпил в два глотка, кривясь от отвращения) сумела переключиться на деловой лад. К тому моменту, когда Каваллоне подвел разрумянившегося Мукуро обратно к бару, Кея с отложенным садистским чувством, но не без доли мазохистского прямолинейного наслаждения неторопливо смаковал второй стакан. Каваллоне заказал виски, Мукуро ограничился очередной сладкой дрянью, сославшись на то, что у его тела низкая устойчивость, и, мол, «от одной стопки уже ведет». Легкомысленный взгляд не скрывал острой сосредоточенности, и из глаз Каваллоне полностью ушла темная нега. Можно было заняться делом.
Чикагский бармен не поймет тихого разговора на японском. Мукуро чертит план атаки на салфетке.
- Самое главное – это компьютерный центр. (Да, в этой истории компьютерные центры определенно играют решающую роль). Им займутся Гокудера и Бельфегор. Если Бовино не сольет, то проблем вообще не будет. Каваллоне и я пойдем внутрь прямиком к букету; на Кее и Леви массовка, как закончите, присоединяйтесь к нам, будет весело.
- Точное количество целей известно?
- Вообще-то нет. У нас мало данных. По меньшей мере пятьдесят человек гарнизона плюс шестеро капитанов; Генкиши вы, насколько мне известно, устранили. Плюс неизвестно сколько этих роботов… Верде называет их Големами… нет, подожди, не то… Моски. Моськи. Идиотский нейминг.
- Это не будет проблемой.
- Не скажи. Вонгола с Варией уже неделю почти отбиваются, все никак добить не могут. Хотя их там тысяча, не меньше…
Кее будет в радость спалить эту гниль.
- Кстати, насчет Варии. Они пока ведут по очкам, Занзас не признает искусственных форм жизни и, кажется, в ярости. Ну вы сами знаете, что это значит, - Мукуро с наслаждением усмехается и отпивает глоток. – В общем, если они закончат в ближайшее время – будет и на нашей улице праздник. Но сильно на их помощь не рассчитывайте.
- Ясное дело, - вздыхает Каваллоне; трет виски. Вид у него чрезмерно загруженный.
- Как-то маловато для центральной базы, - проявляет бдительность Кея. Все это пахнет большой подставой.
- О, нет, дорогой. Бьякуран может оказаться могущественнее, чем мы предполагаем. Насчет его силы и силы этих, - губы кривятся, - Погребальных Венков данных вообще не существует.
Кея презрительно смеется.
- Вот не надо только. Генкиши был один, а их там шестеро. В общем, все понятно?
Каваллоне кивает, не отрываясь от стакана с виски. Слизывает каплю. Когда он поднимает глаза на Кею, смертельной сосредоточенности в его глазах как не было.
- Вылетаем завтра с рассветом. И кстати – за вами следили, и я не советовал бы возвращаться в отель. Мне тоже каждую ночь приходится менять квартиру, тут у Джессо неплохая сеть. У вас есть, где переночевать?
- Мне кажется, - стреляет Каваллоне глазами, - ты мог бы помочь решить эту проблему.
Мукуро переигранно возводит очи к потолку и смеется.
****
- Сегодня на улице ко мне подошел странный человек.
- Не знал, что ты ходишь по улицам.
Мукуро хмыкает и укладывает голову Дино на плечо. Тесно прижимается всем телом – насколько может тесно, потому что его бюст сегодня крайне внушителен. Дышать-то хоть получается? Диджей как по заказу врубает медляк, и Мукуро ничто не мешает шептать на ухо слова, от которых у Дино все холодеет в животе.
- Он ждал меня на парковке. На этих шпильках так неудобно ходить, - с искренним чувством вздыхает, - в общем, он выиграл свои пять секунд. И странный человек не завалил это роскошное тело на тачку. Нет, Каваллоне. Он ткнул мне в морду кулаком, но его ладонь не коснулась моего лица. А на пальце у него, Каваллоне, было кольцо Ада.
Поворот, Мукуро ломается в объятиях, и приходится покорно нагнуться за ним. Выходя из прогиба, Мукуро кладет ладонь на плечо и кокетливо спрашивает:
- Кстати, а мое колечко ты принес?
Дино вытягивает из кармана его кольцо. Одно из его колец. Мукуро надевает пафосный перстень на палец; через мгновение иллюзия уже скрадывает любую память о нем, и Мукуро продолжает.
- И ты знаешь, что? Я этого кольца в жизни не видел, но оно смотрелось весьма убедительно. Странный человек сказал, что у него есть информация для тебя, которую в высшей степени в моих интересах передать. Когда я попросил доказательств, они у него были.
Пламенный взор как будто меркнет за решеткой переживаемого воспоминания. Ясно, теперь Отправитель перешел на устную форму… неужели трудно было опять подбросить бумагу? В Чикаго не так уж и опасно. А сейчас Мукуро тоже замешан, его вон как потряхивает; интересно, какими новостями из будущего его порадовали. Но Мукуро хорош одним (Мукуро справляется с собой и задевает упругим телом бедра Дино) – он умеет держать язык за зубами.
Дино холодным изваянием держит его в руках. Мукуро успешно делает вид, что все в порядке – или же понимает суть дела и не комментирует деревянную скупость движений, так как сам находится не в лучшем положении. Они, как два идиота, переступают по танцполу, жаркие снаружи и замерзшие изнутри. Мукуро делает паузу в разговоре, будто давая Дино право на откровенность; Дино ждет. Его груз не предназначен для заточенного в стеклянной банке человека, чей разум сейчас несет пышущее девичье тело.
- На Мелоне никого нет, - наконец через силу выдавливает Мукуро; сладкий, притворный шепот падает камнями в грудную клетку. – Точнее есть, но его убивать нельзя.
- Кто? – говорит Дино в круглое ухо. Его па безупречны; Мукуро дрожит под руками, но это отнюдь не дрожь томного возбуждения.
- Главный инженер. Рыжий зануда. Это он спроектировал всю армию – он и еще один парень, но тот сейчас в Париже. Мы их завербуем. Этот рыжий вроде как командир подразделения; у них повсюду камеры, он будет делать вид, что все еще верен Джессо, и бросит на нас все силы. Нет другого выхода. Придется всех покрошить. Уничтожьте всех до единого, это важно. Всех. Ты меня понял?
- Exactly, - чеканно отбарабанивает Медный Конь Дино. – Так кто будет на базе?
- Этот парень, взвод охраны и Погребальные Венки. Они фальшивые. Джессо с настоящим кругом скрывается совсем в другом месте. Эти координаты Вонгола не получала, какой-то заурядный бизнес-центр в Нью-Йорке. Если бы у меня была возможность не поверить информатору, я бы ею воспользовался.
- Что он тебе сказал?
Мукуро долго, долго молчит. Медляк кончается, и он пробуждается от своих мыслей; подвисает на локте, уводя Дино обратно к барной стойке.
- В общем, - очень спокойно и даже весело говорит он, - не слушай ничего из того, что я сейчас буду заливать Кее. Все совсем не так.
В его непроницаемых черных глазах Дино мерещится еще что-то несказанное.
**
Мукуро снимает им комнаты. Со свойственным ему всегда и везде чувством юмора – себе отдельную, им общую. «Ужин в номер», небрежно бросает Дино. Он мгновенно осваивается в ситуации. Мукуро свистит и улыбается в сто ватт. Дино приподнимает на него бровь. Мукуро дергает углом рта. Кажется, эти двое понимают друг друга. Это как минимум странно.
Трапеза проходит в точности по правилам. Кея знает азиатский, европейский и даже русский этикеты. Он умеет есть палочками; ножом и вилкой; ножом и вилкой, не опуская ножа – европейский стиль. Больше всего он любит есть гамбургеры. Руками. Но гамбургер - очень страшная тайна, и Каваллоне (карпаччо из акулы, стейк средней прожарки, красное полусладкое) об этом не узнает.
Стол сервирован посреди президентского (помиловать Мукуро) двуспального с одной кроватью (все-таки убить) люкса. Каваллоне подливает вино. В ведерке за его спиной стоит вторая бутылка. Это очень, очень хороший выбор, несомненно подходящий к стейку и рукколе. Каваллоне страшно дрючили всяким официозом в детстве – как и самого Кею. Только по причине солидарности он молчит; точнее, отвечает. Они ведут неспешный и темный разговор, не имеющий отношения к текущей операции. Если учесть, что Кея и Каваллоне одни в номере, ужин должен проистекать совсем не так. (Два варианта: либо бутылка разбита о голову Дино, свечки прожгли атласное покрывало кровати, торчащей из оконной рамы, либо Каваллоне на атласном покрывале на кровати, а бутылка и свечи забыты).
Все оборачивается совсем по-другому. Терпение дано Кее не зря. Каваллоне встает, чтобы убрать пустые тарелки со стола, и вознаграждает Кею за полтора часа ожидания. Он умеет быть очень быстрым, когда по-настоящему хочет (и в половине случаев за его нетерпением даже не следует катастрофа). Запястья Кеи схватывает кнут, вот они уже привязаны к каркасу вполне устойчивого обеденного стула.
Каваллоне становится перед ним на колени. Добровольно. Это заводит. Голова у Кеи путаная, мягкая. Сейчас он мог бы долго целоваться и красиво медленно трахаться. Дино лишает его всего этого: ни разу не прикасается к губам, пока раздевает. Как ему удается снять майку, при том что руки связаны, остается для Кеи загадкой. И многое другое тоже.
Губы горят. Кея облизывает их и следит взглядом за темной своей лошадкой. Дино одет целиком, только верхняя пуговица рубашки расстегнута. В свечном свете он снимает пиджак и кидает на кресло; закатывает рукава сорочки, усердно не смотря на Кею. Его глаза кажутся черными. Кея чувствует жар в животе. Его взгляд преследует Каваллоне, наверное. Наверное, именно поэтому Каваллоне завязывает Кее глаза.
- Вот зачем был галстук, - вот первая реакция Кеи. За ней следуют еще вторая («ты сдохнешь») и третья (сдохнешь в муках), но Каваллоне затыкает ему рот сразу после первой. Кея не хочет думать, чем. Если носки – то Каваллоне и вправду сдохнет в муках…
Затыкает рот. Запястья связаны. Он прикручен к стулу. Все это можно разрушить здесь и сейчас. Они оба это понимают, но зачем лишать себя игры?..
Каваллоне сидит на коленях перед Кеей. Лишенный зрения, Кея ощущает это телом, внутренней поверхностью бедер. Когда Дино протяжно целует шею-грудь-живот, Кея терпит. Когда горячий воск льется на ключицу, он уже не может сдержаться. Его сдерживает тряпка во рту. «Ах вот зачем был ужин при свечах».
Каждая капля ему хуже удара. Удары предсказуемы. Свечи в руках Каваллоне – нет. Наверное, ты приучал меня к этому с детства. Кнут, ха. Орудие извращенца. Ты дрался так всегда, и я стал принимать его за данность. Думать не буду, что только ты можешь им вытворять… Старая, извращенная лошадь. Повтори вот это.
Стоны сквозь кляп слышатся глупыми. Учащенное дыхание сидящего напротив Дино отрицает всякую глупость и нелепость. Широко разведенные ноги Кеи почти не стремятся вжаться в бедра Каваллоне. Бедра Каваллоне почти не трахают его. Губы обводят обожженную шею и ухо на грани ощутимого. Кея запрокидывает голову назад.
Перед его глазами черно, только танцуют золотые, оранжевые фракталы. Сотни выражений лиц Каваллоне – от невозмутимо-садистских до сладостно вовлеченных – мелькают под веками. Никогда не узнать правды. Перед глазами черно. Старающийся сохранить контроль Каваллоне пыхтит на ухо.
Его ласки медленно, уверенно уводят Кею за грани мыслимого. Когда по коже сначала воск, а потом губы – это больно. Когда сначала язык, раздражающий и возбуждающий, а потом горящая черным золотом капля – это нельзя описать. Мышцы по очереди поджимаются; Каваллоне усмехается, оценив судорожно вобранный пресс, погружает язык в ямку пупка. Прикасается щекой к стоящему члену. Воск капает на соски.
Дино остро чувствует момент, когда Кея теряет значение слова «сопротивление». Он поворачивает Кею на стуле, умело действуя своими слишком сильным ручищами. В его руках неизвестно откуда берется штука, которой можно стегать по спине. Он слишком давно знает, что Кею заводит боль.
Кея проваливается в пуховую перину дрожащего ожидания – такую обманчиво-мягкую, что воздух застывает в горле, лопается пузырями кипящего масла в животе. Удар. Выдох с пеленой хрипа. Первый приходится по лопаткам; это ужасно, но Кее нравится. Его кнут всегда нравился. Когда руки успели оказаться связанными перед Кеей, а не сзади?
Он выплевывает кляп и не стесняется своих криков. Джин и вино подмывают весь фундамент разума до последней песчинки, оставляя на месте только незыблемые инстинкты, произрастающие из самой хребтины. Он хочет Дино, как только может; он хочет все те вещи, которых не может получить. Кея падает на деревянную спинку стула и закрывает глаза - на его лице прочно застыла затемняющая взгляд повязка, но от тех видений, что мелькают под веками, Кея теряет дыхание. Не находя сил, причин и поводов, и главное – желания сопротивляться ничему из того, что с ним происходит, он горит меж двух огней, зажатый в тиски своим вожделением и страстью Каваллоне, самой сутью своего существа – контролем – и беспрекословным, прогибающимся подчинением чужой воле, между деревом и огнем.
Сбивающееся контральто ударов заменяет ему стук сердца. Кислород поступает в кровь только благодаря тому, что Кея стонет, не смыкая пересохших губ. Миг между тем, когда он чувствует движение воздуха обожженной кожей спины, и раскатом черных хвостов по этой спине – каждый раз как откровение, и каждый удар подстегивает его к нирване. Боль теряет свое значение; смерть теряет свое значение. Взор заволакивает кровью, и связанному по рукам, с закрытыми глазами, Кее только и остается – стелиться да прогибаться. Ритмичное чередование шлепков и ожидания удара подобно позвоночнику древнего хищного ящера, чьи шипы упираются в небеса, а кости черны. Кости Кеи горят и поют цимбалами, вибрируя от сгибающего спину ощущения. Каваллоне играет на нем обеими руками.
Он останавливается только когда у Кеи садится голос, а ладони начинают кровить, исцарапанные его собственными ногтями. Огненная волна привычно тянется вслед за его плеткой, жаждущей падения и слияния с кожей, и Кея готов выть когда удара не происходит. Пустота и желание достигают пика – и вот это больно по-настоящему. Каваллоне торопливо распускает кнут, Кея на ватных ногах оборачивается к нему и откидывается в бережно подставленные ладони. Эти руки держат его все то время, пока Каваллоне бесцеремонно, быстро, жадно ласкает его ртом. Здесь уже не нужны никакие прелюдии. Дино берет в рот столько, сколько только может, двигается в установленном ритме, наращивая его без подсказок и просьб, и это хорошо, потому что Кея еще нескоро сможет говорить. Он заведен до предела, заведен за предел, его время не исчисляется в секундах; в нужный момент все пережитое уходит в точку, оргазм сминает Кею в раскаленных щипцах, запечатывая ожоги и следы ударов мгновенным, сильным, тяжелым взрывом. Кея сжимает торс Каваллоне коленями и чувствует в себе вместо плоти расплавленную сталь, смешанную с кровью и золотом.
Руки поднимаются сами, поперек воли и разума. Каваллоне послушным молчаливым телом-свечой застывает в объятии Кеи. Притираясь к нему ближе, Кея хватает ртом воздух и ощущает: нет, не кончено; выплеск понизил его температуру, но не совсем, сталь не застыла. Вены чешутся изнутри. Сенсорная жажда осталась при нем и требует тепла и крови, живого тела под его телом.
Кея получает (берет?) все это: и давно желаемые поцелуи со сбитым дыханием, и тепло тела, и ногти в кожу. После сессии Дино становится сам покорным и мягким; он явно обессилен десятибалльной качкой, этиловым безумием. Он не хочет Кею – мечтает о нем, его рот влажен и упоителен как родниковая вода. Кея вплетает себя в сильные податливые изгибы его тела на кровати, наконец-то кожей к коже, его мускулы живые и осязаемые. Кея мнет, гладит, терзает, как будто осваивает неоткрытые раньше территории. Терра инкогнита. Пересушенная Авзония стонет и встречает азиатское нашествие с жаждой покорившего; отдается, желающая быть захваченной и покоренной.
Зуд в ладонях успокаивается только когда каждый сантиметр его кожи оказывается в собственности Кеи. Плеть и свечи на время отняли его тело; теперь Кея добирает свое, наслаждаясь грубой, полнокровной сладостью контакта. У Каваллоне, кажется, совсем нет сил сопротивляться: он пережил каждое мгновение с той же силой, что и Кея. Он хочет невыносимо, больно. Кея дарует ему облегчение не раньше, чем сам насытится; заколдованный динозавр рвет свежее мясо и скалится сквозь зубы. Желание Кеи уже пережило сексуальность, проникло глубже, как отравленная вода, как порошок, растворявшийся в вине. Пропитало мышечные ткани. Кея возвращается прикосновениями, пока не чувствует себя цельным, живым как никогда и заполненным реальностью. Его руки избавляют Каваллоне от боли, скользя по животу и в крепком объятии завершая крещендо.
Кея дрочит Каваллоне – полулежа, оперевшись на локоть, прочувствованно. Ему приходится облизывать ладонь только раз: Каваллоне на грани, мечется на тонкой струнке, выдернутой из подреберья Кеи. Пальцы танцуют по плоти. Дино вьется, вжимается, все точно в такт, он скусывает губу (это на удивление приятно наблюдать) и распахивает рот, выпевая стоны. Его – их – общий кайф на вкус как горячий песок пустыни. Раскрытые ладони дрожат на плечах Кеи и на покрывале, язык застывает на полу-крике, глаза жмурятся, крещендо нарастает…
Кея содрогается.
Дино встает на лопатки.
Струны обрываются с его потерянным хрипом.
Кея, и Дино, и рука Кеи, и выгибавшиеся ноги Дино – все рушится на земную твердь кровати. Дино заполошно дышит и прижимает Кею вниз, к себе. Туго натянутые нити нервов разорваны – они вновь два отдельных существа, не связанных ничем, никакими контрактами, кровью и кнутами. Грудные клетки движутся в ассонансе, когда они сплетаются руками и ногами в тесном клубке.
Кея засыпает, уложив голову ему на плечо.
**
С Мукуро жизнь становится очень быстрой – хотя Кея не думает, что что-то может сравниться с седьмой скоростью по восьмидесятой трассе в Небраске. С рассветом его сапог стучит в дверь номера; через пятнадцать минут их уже поглощает кондиционированное нутро синего Порша, через полчаса глотает аэропорт. Кея косится на неизменный серебряный кейс в татуированной руке и скрипит: не вздумай взрывать еще и этот. Они проходят регистрацию без очереди, Кея отходит за чашкой кофе и слышит: «не забудь, что тебе в женский»! Кея думает, что за исключением некоторых моментов путешествовать с иллюзионистом очень удобно. Все проверки они проходят без нареканий.
Рейс Чикаго-Финикс в полете три часа пятнадцать минут. В десять утра они уже получают чемодан Каваллоне с рук на руки от прикормленного работника. Рюкзак исчезает где-то по дороге. Горячая блондинка в обтягивающем платье вновь становится собой в автомобиле - за рулем Гокудера в непременных солнцезащитных очках. Они обмениваются всего парой фраз: никаких изменений в плане, Скуало ночью вылетел с Сицилии. Занзас сжигает машинные трупы на заднем дворе виллы Варии.
На крыше высотки их ждут остальные участники вечеринки, пара пушек Бовино и вертолет. Путь до пустыни Мохаве на вертолете преодолевается в считанные минуты. Каваллоне и Ламбо, предусмотрительно выстреливший себе в голову, зарываются в недра серебряного чемодана. Кея медитирует на ровно расчерченные квадраты предместий и на волнистую поверхность песка. Он знает этот ландшафт вдоль и поперек; его тошнить скоро будет от обилия песка в крови. Сейчас бы к морю.
В этот момент начинается высадка.
Белая черепаха базы ждет своих пациентов в уютной пустынной лощине меж трех гор. Гокудера, управляющий вертолетом (чертов Нео), виртуозно держит высоту и выжимает рукоять огневой мощи в черепаший панцирь. В черном провале исчезают по очереди Леви, Бельфегор и Каваллоне. Мукуро следует за ним. К тому моменту, когда ноги Кеи касаются пола, их уже не видно – но тут и так есть, чем заняться. Бесконечные коридоры стерильного лабиринта заполнены чертовыми механизмами, среди которых попадаются живые (ненадолго) бойцы. Кея обходит базу по периметру, в какой-то точке пересекаясь с Левиафаном, но армия клонов сюжетно бесконечна. Теперь у Кеи нет времени даже смотреть на часы – поэтому он не знает, через какое время его сбивает с ног взрыв. Одной проблемой меньше: и здесь, и в Японии моски падают, лишенные руководства. Кея идет вглубь в поисках настоящего врага, попутно добивая скромных автоматчиков. Весьма скоро враг находится.
Вход в зал, где весело машется целая толпа народу, преграждает высокий мужик с бильярдным кием. Все-таки очень странный выбор оружия у этих погребальных… Кея не успевает закончить мысль. Гамма атакует. И он не хуже, чем фехтовальщик с четырьмя мечами; по факту, он не хуже Кеи. Если раньше время бежало быстро, сплющивая минуты в секунду, то теперь оно ускоряется до немыслимой скорости. Электрический щит непробиваем. Тонфа едва справляются с натиском. Удары сверкают со всех сторон. В конце концов противник прошибает собой стенку и больше не двигается; Кея идет к нему, чтобы добить, и обнаруживает узкий черный силуэт. Скуало Суперби, успевший к обеду, дожидается окончания боя, чтобы присоединиться к остальным в главном зале. Не стал рисковать здоровьем, пытаясь пробиться к дверям через круговорот тонфа и молний. Кея делает шаг к бессознательному телу побежденного врага.
- Там белобрысый мчится на улицу, - лениво смахивает Скуало пылинку с клинка, - говорит – у вас вертолет угнали.
Кея замирает. Логика говорит ему всадить тонфа в засыпанный мраморной крошкой лоб и пройти к столу. Наверняка там остались неразобранные оппоненты. Его шатает от усталости и концентрации адреналина в крови; проем зала манит как магнит. Скуало отклеивается от стены и протягивает Кее ключи от машины.
- Потрепанный он какой-то, пони.
Центростремительная сила затягивает его в общую мясорубку. Кея бросает последний взгляд на круговерть и разворачивается на каблуках, и не думает, не думает, не думает.
Он успевает вовремя. Почти. От вертолета остается только след в воздухе, от машины Каваллоне – пыльное облако вдали на песке. Кея отпирает очередной внедорожник – сколько их было, сколько еще будет – и вжимает педаль газа до упора. И, конечно, не думает.
Каваллоне заплатит по своему счету позже. Когда Кея убедится в том, что он жив и в состоянии платить по счетам.
Впереди грохает взрыв.
Машину ведет на песке; обеими руками держа руль, чтобы как-то управляться с заносами, Кея приписывает новые и новые нули. По крайней мере, это хоть как-то успокаивает. Потому что пожар, приближающийся с каждой секундой мучительной езды, не успокаивает ни черта. Кея ненавидит пустыню и босса Каваллоне всеми фибрами души, всей оцарапанной поверхностью тонфа.
Тонфа пригождаются очень скоро. Живой, но порядком шатающийся босс Каваллоне изничтожает, хотя скорее отбивается от тридцати бодреньких бойцов в светящейся белой форме. Он измотан критически, настолько, что явления Кеи почти не замечает. Солнце в зените и невыносимо жарит макушку, и повсюду – опять, снова, всегда – только выцветший песок, непроглядное солнце, белые мечущиеся фигурки и безоблачное небо. Пора добавить этому небу цвета, думает Кея, вскидывая руки, светящиеся пламенем Облака. Вокруг него рушатся люди; это же шестерки, с изумлением думает Кея, нахрена ты за ними погнался? Кнут летает за спиной, за спиной что-то падает, и через бесконечно растянутый промежуток сжавшегося времени убедившись, что ни единый враг не выжил, Кея оборачивается.
И тут оно останавливается.
Потому что тело Каваллоне неотличимым призраком присоединилось к лежащим тут и там агентам Джессо.
Потому что у него дырка в груди и кровь пропитывает губы.
Потому что его левая рука сомкнулась на автомате с исстрелянным магазином, а кнут клочками лежит в радиусе трех метров.
Кея думает, что либо недооценил Каваллоне, либо переоценил. Догадываясь о том, кто сбил вертолет, он понятия не имеет, с кем и как развлекался бедовый конь до этой погони. Прошедший час был жарким для Кеи, но для Каваллоне он оказался обжигающим.
Каваллоне выплевывает кровь и пытается что-то сказать. Это получается у него с неприятным хрипом, и слов не разобрать. Кея очень быстро падает на колени рядом с ним – пожалуй, коню следовало бы оценить жест и немедленно срастись ранами!
Облака рассеиваются, и опять везде вокруг только синее обморочное небо, настоянное на крови. Песок прожигает брюки насквозь и пожирает колени. Голову мутит: не разобрать никаких слов. Каваллоне поднимает руку, хватается за Кею. В его разжатом кулаке оказывается кольцо Неба, неизвестно зачем снятое. Обвенчаться решил? Отличный момент! Дино одевает кольцо Кее на палец, его губы пузырятся кровью, Кея сжимает руку, костяшкам больно от жесткости непобедимого металла… Песок поднимается вверх по горлу, из-за него трудно и больно дышать: воздух с трудом огибает попадающиеся тут и там камни в трахее, песок скрипит на зубах и мозолит глаза стеклянной крошкой; от резкой боли рот сжимается в полосу тоньше неразличимого горизонта. Песок высыпается через веки, поднять взгляд не поднять. Общий абсурд ситуации изломал шкалу, речитатив в голове не прекращает зло звенеть: ты с какого раёна, эти люди на песке вокруг – всего лишь колода карт, просыпайся; Каваллоне кашляет песком.
А потом Кею словно что-то дергает за пупок, и Кея исчезает.
Из этой пустыни, из этой страны и из этого времени.


часть третья
Бушидо оловянного солдатика


Существуют три Аристотелевых единства:
1. Единство действия — пьеса должна иметь один главный сюжет, второстепенные сюжеты сводятся к минимуму.
2. Единство места — действие не переносится в пространстве, площадка, ограниченная сценой, соответствует в пространстве пьесы одному и тому же месту.
3. Единство времени — действие пьесы должно занимать (в реальности, предполагаемой произведением) не более 24 часов.


Посреди пустыни было, в общем-то, пусто. За исключением далеких гор и кактусов, своим примером вселявших надежду на жизнь, здесь наблюдались тридцать трупов, один полутруп и останки вертолета. От вертолета отвалилась лопасть и упала на песок. Рядом стоявший кактус был бы рад уйти отсюда – в точности как сам Кея. У Кеи был выбор; у кактуса нет.
Ирония ситуации заключалась в том, что уйти Кея не мог. Когда дымок, сопровождавший его появление в этом странном месте, рассеялся, под ногами у Кеи обнаружился безошибочно узнанный бы в любом возрасте, градусе подпития и стране действия обморочный босс Каваллоне, который цеплялся за голые Кеины ноги (которым, кстати, было очень неполезно стоять на раскаленном песке).
Кея нахмурился. Поглядел направо, оценивая остовы горящих джипов. Черт их дери, неужели всегда и все люди во всем мире будут ездить исключительно на черных внедорожниках? Кея посмотрел налево. Отсутствие Хиберда огорчало. Огорчало едва ли не больше, чем полное отсутствие понятия о том, как и почему он здесь сейчас оказался.
Последним, что Кея помнил, было то, как он ложился спать в своем новом доме в Намимори. Дом был едва-едва отстроен; Кея еще не привык к нему и к сну на новом, слишком мягком футоне. Дизайнер самовольно решил, что Кея захочет причаститься к западной толщине матраса (странно, с чего бы). В честной битве отстояв свое право спать на полу, Кея не смог противиться позорной мягкости матрасов, на которых сон приходил столь быстро. Его мать решила, что сын покинул дом ради западной культуры и капиталистических ценностей, и сопроводила прощальный поцелуй шелковой пижамой. В непривычной обстановке Кея опасался спать нагишом, и только этому обстоятельству был, очевидно, сейчас обязан тем, что в неизвестной пустыне на краю света был хоть во что-то одетым.
Если пижама цвета темного вереска считается за одежду, конечно.
Поскольку Каваллоне был единственным, кто подавал какие-то признаки жизни среди всей этой безрадостной обстановки, Кея сел на колени, приглядываясь. Ноги жег раскаленный песок. Каваллоне едва дышал. Его руки были содраны в кровь; пафосного перстня семьи нигде вблизи не наблюдалось.
Каваллоне захрипел и сплюнул кровь.
Кея оглянулся.
Вертолет тлел в пятидесяти шагах от них; два джипа уже догорели. Бойцы в подпаленных белых костюмах не подавали признаков жизни. Тонфа остались в Намимори. При ближайшем рассмотрении Каваллоне оказался как минимум на пять лет старше того, кого знал Кея.
Ну, как знал. Пара недель прошла с того момента, когда они впервые встретились на крыше. Кея видел этого дурня сегодня днем; его челюсть еще светилась гематомой от ознакомительного удара Кеи. Сейчас он (если исключать превеликую вероятность того, что это сон) щеголял порванной слишком глубоко – хорошо, если не до легких – одеждой и морщинками у глаз. У закрытых глаз.
Кея не имел медицинского образования; его учителем была уличная жизнь. Он знал, как выглядят люди, которым пора вызывать скорую. К сожалению, Каваллоне в эту категорию уже не попадал. В тотальной тишине звук его дыхания выписывал ему однозначный диагноз и вызывал уже не скорую, а коронеров. Сбитые пальцы, уцепившиеся за щиколотку Кеи в момент его здесь появления, теперь пусто перебирали воздух. Кея автоматически протянул ему ладонь. Нагревшиеся до температуры песка пальцы судорожно сжались.
Растерзанный кнут валялся ошметками нимба вокруг его головы, цепляя своими краями шеи ближайших костюмированных клоунов.
Вся ситуация стала на этом жесте окончательно абсурдной, и Кея расслабился. Каким бы ярким не был сон, утром Хиберд разбудит его своим пением; гимн Намимори, родного, прохладного, близкого, вырвет его из этого странного видения. Он пойдет в школу и будет там править; а вечером, в лучах заката, Кея пожалеет бестолкового Каваллоне и не станет забивать до клинической смерти сегодня – вот, наверное, к чему ему снится сейчас этот странный сон.
Так Кея думал, пока не осознал, что уже две минуты смотрит на свои ладони. Кея читал всех пророков современной и не очень философии; в попытках познать истину (впрочем, об этом позже) он добрался, страшно сказать, до Карлоса Кастанеды. Пейотовым монахам Карлоса Кастанеды очень подошел бы текущий сеттинг. И здесь же, в этот момент, наполненный сухостью во рту и подавленным беспокойством за Дино, Кея с ужасом осознал, что это не сон. Потому что смотреть на свои ладони во сне ему никогда не удавалось; а удайся, он вряд ли бы заказывал такое зрелище в своем первом осознанном сновидении. Каваллоне бы в этом сне точно не было. Только он был.
Пока Кея новым взглядом окидывал пространство, тело Каваллоне заволоклось подозрительно знакомым дымом. В этот раз странный дым имел отчетливый запах дыни и блестел золотым…
Не имеет значения. Потому что из клубов, беспокойно ерзая и оглядываясь, возникло очередное бредовое видение Дино Каваллоне – уже третьего, что видел Кея за сегодняшний день, и поскольку это видение выглядело вполне живым, Кея с облегчением ему врезал.
***
Ирие метался за стойкой, Скуало сжимал плечо. Дино знал себя, свои таланты и способности, но даже и предположить не мог, что просчитанная одна тысячная вероятности все-таки поймает свой джекпот. Из-за какой-то мелочи, взгляда, жеста, недосказанной фразы – сценарий пошел по худшему варианту (летальные исходы Шоичи, Мукуро и Цуна в свои карты не включали). Его ранили, его кнут валяется жеванной тряпкой; Кея послушно исчезает в лучах, не в силах противиться неизвестному ему пока плану. Нынешний Кея – тот, что невозмутимо следил глазами с другого конца зала, тоже пропадает, и так же детка-Кея оставляет постель стыть в далеком прошлом. Их будущее в сотый раз подвергается смертельному риску. Видеть, как умирает Вонгола, и видеть свою смерть – что больнее?
Скуало орет в гарнитуру: в интерактивном зале ужасно шумно, переговариваться можно только через наушники. Занзас и Фран в роли стелс-пихоты уничтожают партизанов Миллефиоре в лесах к западу от базы. Дино выключается из разговора, краем уха он слышит какие-то быстрые фразы на родном языке, но сознание в отрыве от слуха, он может только смотреть, Дино смотрит, смотрит на монитор…
В мониторе непонятным технически, но ощущаемым самым нутром образом Дино Каваллоне (версия двадцать восемь) дохнет в пустыне Мохаве. Перед ним на коленках свежедоставленный Кея Хибари, версия шестнадцать, держит за ручку, прелесть моя…
- ЗАПУСКАЙ, - орет Скуало над ухом и в динамик так, что Дино невольно скривляется от громкости звука. Помимо воли и поперек картинки на мониторе он вспоминает будущее на еще десять лет вперед. Дино помнит, что случится потом, если он сегодня сдохнет – красивая картинка роботизированного Джессо мира никак не выходит из головы.
Ирие последним ударом жмет «энтер» на клавиатуре; медики зачем-то вкатывают в зал каталку, рушатся капельницы, капельницы, все рушится…
В переэкспонированной пустыне Дино открывает глаза.
***
Дым рассеивается.
Кея готов рыдать от смеха. Кокаиновый дым рассеивается; в Кеиных руках возникает очередная проекция клятого Каваллоне и недоуменно крутит головой. Он вполне бодр и уж точно жив, это радость; он старше Кеи где-то в три раза, и это непонятно; он жив. Это главное. Кея совершенно, абсолютно не понимает в чем дело. И будь тут тонфа или нет – он заставит Каваллоне объяснить весь этот цирк. Удар по челюсти не может быть лишним.
- Твою мать, - говорит Каваллоне.
- Ты ничуть не изменился, - восторженно признается он.
- Мы в полной жопе, - констатирует, потирая солнечное сплетение.
Они идут по пустыне. Кея в пижаме и глупый конь с нерабочей гарнитурой на ухе. Когда уху становится жарко, Дино разламывает гарнитуру и выкидывает прочь. Песок заметает ее частички, и вскоре ничто уже не напоминает о технике из будущего.
Этот конь – почти сорокалетний почти старик. Его можно бить со всей силы, не стесняясь в выражении отвращения. Смешные удары он терпит, серьезные блокирует с таким знанием, что становится страшно. Откуда только узнал?
Дино покорно объясняет – откуда, на всем протяжении дороги из «сердца пустыни» (полтора километра от асфальтовой полосы) до трассы. Он рассказывает о том, как десять лет назад подобный трип по штатам Америки окончился полной победой их двоих. Кея слушает и не верит. Каваллоне утверждает, что не верить – в порядке вещей, и с опьяняющим упоением рассказывает, как они захватят (захватили?) Мелоне, как Кея выносил фальшивые Венки Бьякурана Джессо.
Кто такой Бьякуран, устало спрашивает Кея. У него пальцы уже побаливают бить Каваллоне. Каваллоне в нужных местах прямо-таки каменный, а на то, чтобы вытаскивать тонфа из шелковых карманов, у Кеи нету сил, слишком жарко. Складные тонфа, подумать только. Их вдвоем нашли вокруг воронки, где возник конь; у Кеи сложилось впечатление, что штук пятнадцать опытных бойцов точно было забито насмерть именно этим оружием. Пути, которые привели Кею-спустя-пять-лет к этому инциденту, по-прежнему неясны: Каваллоне плохой рассказчик. Кея вновь бьет его. Каваллоне вновь уворачивается и отвечает на немой вопрос: «как тебе это удается».
- В будущем мы с тобой много… тренировались. Я знаю все твои фишки. Знаю то, чего ты еще не изобрел.
Кея вспыхивает и бьет его давно до безупречности отработанным ударом в лицо. Каваллоне не считает нужным полностью сливать удар; на его щеке расцветает маковый отблеск. В его улыбке опять что-то постороннее, чужое, развратное. Что-то смущающее. Кея не привык видеть такое выражение на лицах тех, кого он избивает. Это совсем не то выражение, которое он хотел бы видеть на лице толстого коня, который и во времени Кеи, будучи моложе на двадцать лет, проявляет отвратительную непокорность принятым правилам.
Жгучая ненависть пульсирует в горле. Явившись в Намимори, Каваллоне успел порядком взбесить Кею – и этот конь не лучше. Кажется, с годами он не утратил неуместной безалаберности и не приобрел мозгов. Опасное сочетание. Для него. Кея пристукнул его бы прямо здесь, на месте, но вот беда – в чертовой пустыне слишком жарко, жарко, и солнце переливается грядущим перегревом на макушке, отдаваясь ритмом-близнецом в груди, где горячо от бешенства. Будь ему двадцать или сорок, какие демоны не перенесли их обоих в клятую пустыню – от тонфа его черепушке не спастись.
Дурной сон не прекращается долгие минуты, смазываясь дорогой. Конь замолкает, чтобы сберечь дыхание, и наматывает мятую рубашку на голову. Помедлив немного, Кея следует его примеру. У них нет ни капли воды. В горле уже давным-давно такая же терка, как под ногами. Ботинки, снятые с одного из трупов, велики и болтаются на ступнях, и мозоли уже близко…
- Вот мы и пришли, - голос коня болезненно громок в окружающей пустоте. Кея щурит глаза на солнце.
Впереди, на грани видимого, змеится тонкая серая полоса.
***
К счастью, попутка находится быстро. К счастью, американские водилы так же легки на подъем, как и десять, как пятнадцать лет назад (все это бесконечно огромные, неизмеримые величины времени) – здоровяк Бен не отказывает странной парочке, голосующей на обочине в сердце пустыни, где из общеизвестных объектов только кактусы да песок. Бен водит старый форд. В машине нет кондиционера, но это пустая ерунда: ветер из открытых окон раздувает золотое гало над головой и холодит кожу. Кея вырубается на заднем сиденье, – дежа вю такое сильное, что Дино лыбится добрых пять минут, пока развлекает водителя беседой.
Память поддается со скрипом. Кажется, десять лет назад его предупредили о возможном неблагоприятном исходе… Тащить рюкзак с наличностью и лэп-топом на операцию он в любом случае не стал бы. Дино делает ставку на хранилище аэропорта. Это было бы логично. Кея спит, что и спасает от планового допроса здесь и сейчас. Дино оглядывается за спину и наблюдает взрыв там, откуда их уносит ржавая тачка.
- Надо же, - лениво удивляется Бен, смоля сигарету, - сто лет не видел, чтобы здесь что-то взрывалось. Испытания там, что ли, проводят?
Дино знает всю правду об этих испытаниях. По времени этого мира он сам взорвал вертолет полтора часа назад. За час до этого Гокудера и Ламбо раздолбали главный процессор – а это не шутки, помещение площадью в квадратный километр, резервная база Бьякурана… Сейчас взорвали все здание. Отсчет пошел.
От красной точки, зарницы теплового удара в центре ума, расходятся пунктиры векторов. После штурма Мелоне Шоичи и Спаннер вступают в колоду Вонголы. Тонкие вены вероятностей. Он не в силах помнить все – но, кажется, их усилия не приведут к мгновенному коллапсу в ближайшем будущем, и то хлеб.
Пропажу Дино и Кеи обнаружили. Они не стали бы подрывать базу, не будучи уверенными в том, что их там нет. Одна из версий, которые Вонгола станет разрабатывать – это плен, но Скуало будет держаться и отрицать до последнего, цепляясь за непотопимую храбрость Гарцующего пони. Мукуро частично осводомлен о всем плане, и в крайнем случае он обеспечит прикрытие. Первым делом убраться из Аризоны. Если их еще не ищут, то начнут искать в ближайшие минуты, а радиус Вонголы Дино знал неплохо. Сам участвовал в разработке программ.
Бьякуран обо всем знает. Дино частенько думал, не спланировал ли он всю эту игру от начала до конца – включая измену Шоичи. Против этой версии говорило то, что Шоичи был не только ценной фигурой, но и близким другом Бьякурана. За – тот факт, что после размена Миллефиоре только выросло в объеме и силе, оправилось так быстро, что это казалось дьявольским коварством, просчитанным ходом. Бьякуран был гением. И психом.
Но самое главное – его кольцо Неба доставлено на базу, где на десять лет вперед катастрофически быстро приближается конец света. Через неделю все так или иначе закончится.
Либо Бьякуран захватит базу и наступит пиздец.
Либо их найдут и пространственно-временная карта упадет, реальности разнесет на противоположные концы Хокингова пространства, стабилизаторы перегорят, связи порвутся, и Дино не вернется домой, что автоматически значит что?
Пиздец.
- Пиздец, - вырвалось вслух.
- Почему?
Дино повернул голову. Водитель – Бен - смотрел на него с искренним недоумением и интересом.
- Да испытания эти, - нашелся Дино, - чертовщина. Раздербанят планету своей техникой.
Бен сочувственно покивал и протянул сигарету. Дино принял дар со скорбной улыбкой – ему такие хорошо удавались.
- Тебя оттуда погнали? – осторожно осведомился Бен, открывая свободной рукой бардачок. На колени Дино выкатилась бутылка воды, что было лучшим подарком в такой ситуации. Дино присосался к бутылке.
- Ага.
Щелкнула зажигалка.
- Вон видишь, - кивнул Дино на заднее сиденье, где с выражением лица обделенного дитятки спал хмурый Кея, голый по пояс, - сыну даже пижаму переодеть не дали.
Бен цокнул языком. Дино буквально слышал шелест картонных карточек – десять, десять, десятку за роль сломленного отца.
- Куда вас забросить? Деньги-то есть?
- В аэропорт, - ступая на зыбкий мост памяти, решился Дино. – Если повезет, то будут. Не пропадем. Спасибо.
Бен рассмеялся и хлопнул Дино по плечу.
- Вот это по-нашему! Не пропадем. Все правильно. А если и подорвут нашу грешную землю, то и там найдется выход.
Америка, - подумал Дино. Обожаю Америку. Эти дороги, кактусы, эти люди… Эти люди.
***
Жажда. Вот что чувствует Кея, проснувшись на следующий день. Он не позволяет пульсу ускориться, а дыханию сбиться; лишь легко скидывает покрывало, чувствуя волну необоримого жара. Это сигнал тела, его знак: тело выспалось, тело восстановилось, все системы приведены в боевую готовность. Тело голодно. Едва ощутимый в душной топке ветер полоточного светильника-вентилятора а-ля шестидесятые дрожью будоражит покрывающуюся мурашками кожу.
Кея лежит смирно, смотря невидящим взглядом в потолок, и анализирует ситуацию. Он не помнит, как оказался в этом номере, на этой кровати. Смутные осколки разговоров, ощущений, запахов ничего не дают. Неизвестно, насколько крепко спит Каваллоне, свернувший руки под лохматой головой на диване; неизвестно, что он предпримет, если Кея попытается отстоять право на свободу действий в честной, как он это называет, битве. Что же – придется действовать нечестно. Кею изнутри жрет жажда свалить отсюда к чертям. Возможно, будь он старше, Кея мог бы признаться себе в том, что это предвкушение путешествия. Сейчас он не различает оттенков. То, что он чувствует, от этого дрожат ноги и руки и крутит живот; одновременно он испытывает страх и заинтересованную ненависть к этому новому, старому Каваллоне. Обстоятельства складывают себя как паззл. Кея не дыша соскальзывает с кровати. В животе страшно и сладко пересыпается песок.
Ему не нужно получаса, чтобы собраться. Ему много и десяти минут. Вода из-под крана в туалете холодная и невкусная, но он не пил тысячу лет. Язык медленно приобретает привычную мягкость. Финальным штрихом Кея обшаривает карманы чужой одежды в коридоре, засовывает в рот мятную жвачку, а в свои пижамные штаны – найденную двадцатку наличности. Ему шестнадцать лет, и мир на ладони. Двадцать долларов как стартовый капитал сойдут для начала. Кея не может удержаться и оглядывается, пока вскрывает замки. Дино мирно спит на диване. Кея усмехается – честное слово, углы рта сами разъезжаются в стороны, - широко и от души, и проскальзывает в дверь.
Дино – тот самый, который мирно спит на диване - едва дожидается щелканья замка, чтобы рассмеяться в ответ.
***
- Хороший мальчишка. Сколько ему?
- Четырнадцать, - выпустил Дино струйку дыма. Ему было уже почти хорошо. Скорость и курево оттягивали его сколько он себя помнил; конечно, лучше феррари и шишечки, но форд и листики тоже подойдут, ничего страшного.
- Мать была японочка? – похабно подмигнул Бен, выкидывая щелчком окурок за борт.
- О да, - выдержал тон Дино, мгновенно и остро припомнив Кею, развязывавшего на себе оби. Японочка. Нрав тяжелый, характер – страшный, повадки невыносимые… - Дивно хороша.
- К ней поедешь?
- Да некуда, - почти без притворства вздохнул Дино. И японочка его, и оби, и общая в редкие моменты затишья спальня были от него на расстоянии в десять лет, в сотни тысяч световых миль.
- Значит, в аэропорт. – После долгого молчания все-таки сказал Бен.
- Пожалуй.
Дино не раз расписывался в своей любви к людям, не отказался от нее и в этот раз. Добрый водила одолжил Дино очки и панаму, чтобы не палиться, и даже посторожил спавшего крепким сном Кею, пока Дино вызволял свой рюкзак из камеры хранения. Обретя деньги и документы, Дино окончательно воспрял духом – настолько, что чуть не вписался в Гокудеру, разгромным шагом спешившего прямо наперерез. Степень невезения мгновенно вознеслась к высотам небытия, подвесив на тонкой нитке все его настоящее-будущее… И рухнула обратно, когда Гокудера из всего вида Дино выцепил непривычный костюм и сорокалетнюю руку, протянутую в помощь, вскочил на ноги и побежал дальше, ругаясь почем свет стоит на старых тупых американцев.
Дино даже немного обиделся, но из аэропорта смылся все равно очень быстро. Так близок к провалу он не был давно, хотя последние годы все чаще ходил по краю.
Прощались они добрых полчаса. В классической киношной забегаловке с алыми блестящими диванами подавали классическую американскую пиццу – толстый корж, сыр гауда, салями и совершенно зубодробительно пережаренная кукуруза. Дино был счастлив. Бен наотрез отказался от любых денег. Он подарил Дино очки – старые добротные авиаторы, панаму в полоску и визитку со своим номером, и канул в лету бесконечной сети хайвеев, оставив щемящее чувство где-то под горлом.
Ну, будь здоров, береги сынишку. Хороший ты человек.
Хороший человек.
Сынишку береги.
Сынишку…
Дино рефлексировал все то время, пока ловил такси с «сынишкой» под мышкой, пока снимал номер в самом захудалом и нелегальном притоне (женщина за стойкой насчет сынишки иллюзий явно не имела), пока располагал Кею на кровати, плюхнув на лоб мокрую тряпку и поя из стакана холодной водой. Этого сынишку он хотел так давно и надолго, что это казалось если не проклятием, то данностью, леммой, не требующей дополнительных доказательств.
Поэтому ему даже немного полегчало, когда Кея сбежал следующим же утром. Дино любил охотиться, играя в их книге джунгей роль не хищника и не козы на водопое, но злого парня с автоматом (и кнутом в кармане). Все-таки хорошим человеком он бывал не каждый день.
Хотя что врать – иногда бывал.
***
Заниматься рэкетом – это как кататься на велосипеде. Раз научившись побеждать в уличных драках, никогда не забудешь. Учителя у Кеи были хорошие. С воображением было не очень, но образ Маугли настойчиво болтался на грани памяти, вызывая непрошенные ассоциации: учителя в семейном додзе, отец, старый волк морской пехоты. Реборн, мудрый советник-змей. Толпа пасущихся в высокой траве антилоп. Зубастый мальчишка вгрызается в свежее мясо.
Первые сутки ему было конкретно не до отдыха. Отлично выспавшись в тухлой гостинице, Кея чувствовал прилив сил и злобы. Крепкая настойка ненависти поднималась вверх по позвоночнику, отличаясь от привычной нормы только силой жара. Если Каваллоне хотел зачем-то удержать Кею при себе, ему не стоило оставлять тонфа в пределах доступа.
Со своим оружием Кея мог все. С этим – все и немного больше.
Мелкие лавочки сдались еще до двенадцати. В двенадцать десять группа, приехавшая на стрелку, полегла полным составом. В час Кея провел переговоры с мелким боссом – и остался недоволен результатом, так что в три часа весь малый бизнес трущобного района перешел в его собственность. Кея тщательно вычистил тонфа, попутно обнаружив пару дополнительных любопытных механизмов в их строении. Запомнив на будущее клеймо изготовителя, Кея перекусил и двинулся дальше.
К исходу вторых суток у него была квартира. Засыпая на мягкой приятно пахнущей кровати в подвале некоего увеселительного заведения, крышуемого ветеринарной клиникой, Кея чувствовал себя уверенно. Его покой охраняли неплохие уличные бойцы, он был сыт и у него уже были деньги в обороте казино, захваченного сегодня днем. Бывший владелец уехал в пустыню в багажнике. Профессиональные игроки каждую секунду увеличивали активы.
Двадцатка ему не понадобилась.
***
- Да вы вконец охренели, - Мукуро был бледен и укольчат, и щеголял немалой коллекцией трофеев с разбитой базы: рука перебинтована, на ребрах под рубашкой просвечивает фиксирующая повязка, щеки впали. Руки, которые непривычно было видеть без перчаток, смотрелись нездорово жилисто и сухо – как реклама мужской анорексии.
В сухой изъеденной венами ладони Мукуро крепко сжимал чашку с кофе. Дино напрягся и спросил интуицию, не является ли кружка замаскированным трезубцем – уж больно знакомо, по-боевому, пальцы стискивали тонкие фарфоровые стенки. Выражение лица у Мукуро (точнее, его медиума; но так как все тела физиологически мутировали, со временем подлаживаясь под настоящий облик, разница не представляла интереса) было зверским.
Мукуро одним глотком ополовинил чашку и громко стукнул ею о стол.
Точно трезубец, понял Дино.
- Что за фокусы, Каваллоне? Что вы там еще удумали в своем десятилетнем будущем?
- Меня задели… Меня в этом времени подстрелили. Сильно. – Покаялся Дино. - Все пошло не так. Пришлось спуститься.
- Спуститься. – Мукуро усмехнулся, - вот как вы это называете.
- Ну да.
- А мелкий Кея?
- Он-то был прописан в плане. Но предполагалось, что мне удастся установить какие-то сносные отношения.
- Да брось. Ваши отношения могут быть исключительно орально-генитальными. Ты ведь с ним живешь?
- С ним, - признался Дино и закурил. Общение с Мукуро на него до сих пор так влияло: слишком много тяжести, спрятанной под легким искристым настилом, необъятное желание жить, выбраться из Вендиче любой ценой - или хотя бы так, в искусственных чужих телах, урвать от этой жизни кусок. Подробности их с Кеей истории войны и дружбы Дино были известны, но что сам Мукуро по этому поводу думал, он желанием узнать не горел.
Мукуро расфокусированно смотрел куда-то в стену над плечом Дино. Дино с облегчением отметил, что в глазах медиума не сияет красный огонь, а сами глаза как-то расслабленно прищурены, обнажая морщинки – его тело вдвое старше разума; по лицу расплывается улыбка.
- Но шестнадцать лет, - сказал он и совершенно неожиданно подмигнул.
- Шестнадцать лет, - с чувством откликнулся Дино; выдохнул. Понял, что выдох получился прерывистый.
Мукуро заржал.
- Вот еще скажи, что ты не мечтал его трахнуть. Он такой ершистый, миленький. Челочка эта. Глаза горят, ухх. Я как увидел его тогда, завис. Мне казалось, такого не бывает. Это же андроид. Человек с урезанной эмоциональной гаммой. На панели управления один тумблер, да и у того – два варианта.
- Угу, - подтвердил Дино, - только он еще сломан. Застыл в положении…
- Загрызу до смерти, - это они сказали хором.
Отсмеявшись, Дино высказал просьбу. Ему нужно было прикрытие – хотя бы на те два-три дня, пока не схлынет первая волна поиска. Тогда Дино сможет взять Хибари за шкирку и отправиться по делам, тем самым, с которыми следовало разобраться ему из этого времени. Прибывать на точку раньше шестых суток с момента взрыва смысла не было: если все пройдет успешно и он уберет цель, прятаться очень быстро станет негде, а конспиративных хат Дино в этом городе не держал.
О том, что случится на седьмые сутки в том случае, если он не уберет цель, или если уберет и их накроют, или если в будущем не сварится победа – он предпочитал не думать. Ну явно это будет не воскресение.
- В целом, я могу тебе помочь.
- Останусь в долгу. Не забудь напомнить мне об этом, когда я вернусь.
- Сочтемся, - вздохнул Мукуро, - все не так просто, златовласка. Это была сложная битва. Я буду творить иллюзии только в крайнем случае.
- Этот – крайний.
- Я знаю.
Мукуро помолчал еще, тыкая вилкой пасту.
- Вот что. Я возьму этот округ на себя. Его не будут проверять, поверив мне на слово. Но в таком случае тебе придется лечь на дно и не вылезать все то время, что ты захочешь оставаться в городе.
- Какие отпускные?
- Максимум час, и то если я сразу же обо всем узнаю.
Отпускными на жаргоне называлось время, за которое нужно было убраться за городскую черту. Час в этом случае был бюджетным вариантом, хотя случались в жизни Дино гонки и по пятнадцать минут. Вертолет очень выручал, пока его не отжал Кея, отговорившись «нуждами Комитета».
- Если вас не накроют наши, то Миллефиоре точно подоспеют.
Мукуро как в воду глядел. Через одну ночь после разговора к Дино заглянули гости в белых костюмчиках. Он как раз выходил из душа – и, пожалуй, это точно можно было характеризовать словом «подоспели».
***
Кею разбудило торнадо. Малодушно греша на Гокудеру, как самого вероятного устроителя взрыва, Кея потянулся к тонфа даже прежде, чем открыть глаза. Тонфа спали под подушкой. Вместе им троим было хорошо.
Как известно, хорошо долго не бывает. За двое суток бизнес-активности Кея немного устал, и потому его не потревожили далекие выстрелы, как и звуки, подобные тем, с которыми ломаются стены и кости. Его грезы были фатально недалеки от реальности: фаза быстрого сна перед пробуждением упорно показывала, как Кея дерется с каким-то врагом, дерется красиво, долго – и неуклонно побеждает. Во сне кости ломались у его врага, каждый звук приписывался воображаемой реальности, и стены падали в результате столкновения спины и несущих конструкций, совсем как в Матрице. Во сне Кея открыл для себя весь потенциал своих облачных тонфа, полученных в результате причудливого единения прошлого и будущего этого мира, и результат был таким захватывающим, что смерти подобным казалось открыть глаза, стереть призрачный бой…
Пока Кею не схватили за волосы.
Надо сказать, Кея вообще не сильно любил, когда его трогают – по им самим неизведанной причине. Ну противны ему были людские прикосновения. С животным и растительным миром он, как духовно продвинутый воин, находился в гармонии, а вот с людьми запара вышла. И потому описать то, насколько Кее не понравилось раннеутреннее (средненочное?) прикосновение к голове, возможным в принципе не представлялось.
Кея выдрал из-под подушки руки с тонфа и ударил.
Торнадо укусило в ответ.
Торнадо кусало квадратными злыми зубами, лягало задними ногами, металлом подкованными копытами, прибивало к земле ударами передних копыт. Почерк коня узнавался мгновенно, даже спросонья, даже спустя много прошедших для последнего лет. Кея не раздумывал, зачем недобрая лошадь пробралась (вернее будет сказать – ворвалась) к нему в логово глубокой ночью; Кее было некогда думать. Удары летели звездами со всех сторон – челюсть, увернуться, затылок случайно по касательной наискось, а вот по скуле попал. Он не сдерживается. Теперь Кея представляет себе, какую силу он скрывал раньше, с нескладной грацией уклоняясь от его исполненных ярости нападок. Каваллоне из далекого будущего оказывается не по зубам шестнадцатилетнему Маугли – медленно, но верно (очень хотелось думать, что все-таки медленно) оборона пала, бархатная пелена ударов застлала его поле боя, и с финальным неуклюжим, но от того не менее доходчивым апперкотом Кея потерял возможность дышать.
Каваллоне присел на его спину, осторожно регулируя силу перетягивания кнутом ребер, подкинул в руке гранату и сказал.
- Кея. Ты произвел такую кучу проблем.
Вслед за этой репликой в дверь вежливо постучали сапогом.
Каваллоне то ли хмыкнул, то ли вздохнул – и зубами, поскольку руки были заняты, выдернул чеку.
***
Дино ладонью ткнул своего ученика (любовника, соперника, делового партнера, неделового партнера, список продолжать пока хватит фантазии, вставить нужное?) носом в коленку. Почти все полицейские кордоны они преодолели на раз. Пожалуй, это была самая сложная часть сегодняшней операции (впрочем, Дино уже настолько давно жил в подобных условиях, что можно было смело переименовывать «операции» на дни недели) – и было воистину стремным то, как удачно все до сих пор складывалось. Кея складывался на сиденье без особого сопротивления, будто фигурка для рисования из класса истории искусств поддаваясь в руках. Кордоны из американских солдатиков складывались в коробочки. Мама сказала убрать игрушки. Левой; левой; раз-два-три. Мистер, мы въезжаем в пустыню.
На этот раз Мукуро не орал и не матерился в ухо. Точнее, матерился, но не орал. Мукуро скрывал подробности золотого детства, но детали выдавали все: так изящно, по делу, вворачивали трехэтажные конструкции только в лучших семьях Италии. Втихомолку Дино уже давно понял, из которой ветви произошло путево-непутевое дитя, и даже просчитал родство по коленам. Получалось в самый раз, чтобы качественно отделаться от всяких притязаний на наследство (с правами в Евросоюзе было все в порядке), но при случае не чувствовать угрызений совести за бессовестную эксплуатацию. Для Мукуро быть бессовестным было делом чести, для Дино – делом тяжелым и муторным. В три утра он набрал номер и потребовал транспорт.
Мукуро не орал вообще. Но очень ругался.
- На углу семьдесят пятой и west cactus road, не перепутай с доном Хуаном и его наркотой, Каваллоне. Через полчаса тебя будет ждать серая Импала. За рулем профи, он не имеет отношения к Вонголе – самое дорогое от сердца отрываю.
- Спасибо, - бросил Дино в трубку, вылетая на первой космической из номера. Мобильник потерянно шуршал посреди одетых в белое тел на полу.
Каваллоне не любил немецкое кино. Даже всем известное. Ему и в жизни хватало ебли – договора, переговоры и акты полностью его удовлетворяли, а Кея Хибари добавлял, когда мало было. Тонфа его острого и непримиримого ума, обогащенного паранойей идей и собственничеством по отношению к вещам и людям, метили прямо в мозг. В редкие (но оттого лишь более приятные) моменты расслабона Дино смотрел Содерберга и «Во все тяжкие», развлекаясь развенчанием мифов о мире мафии. Ему нравилась испанская музыка и итальянское вино с родных просторов – даже парочка его собственных фирм умудрялась производить на свет неплохое Ламбруско, несмотря на полную потерянность в вопросах управления винодельней замотанного владельца.
Дино не любил немецкое кино, но в эту ночь чувствовал себя героем одного из фильмов. Не в том смысле, что его кто-то трахал – нет, скорее это он всех выебал. Просто этой ночью Дино бежал, как никогда не бегал. Было такое кино, снятое по следам, оставленным в лесу мировой культуры незабвенным Форрестом Гампом – «Беги, Лола, беги». Его Дино посмотрел еще в юности. Там были забавные анимированные титры и неплохой экшеновый саундтрек, и опять-таки игра со временами. Девушка по имени Лола бежала по прямой траектории во имя спасения пакета с баблом и своего бойфренда, от сохранности этого пакета напрямую зависевшего. После каждого неудачного забега кино начиналось сначала, вновь повторялась гонка за жизнь, и в конце уже начинало мерещиться, что смысл вовсе не в бойфренде и не в деньгах, а просто в беге. В точности как слоган спортивных разводил из будущего. Just do it. Just do it yourself, motherfucker. Все с нами.
С Каваллоне были верные руки, пушка и кнут. И пара гранат, чего греха таить... Первые пятнадцать минут ушли на ураганную езду в такси по ночному Финиксу (примеры из мирового кинематографа не требуются, от аналогов трещит голова), еще десять – на прямую обезображенную насилием дорогу к покоям спящей красавицы, и наконец Дино достиг цели. К этому моменту здание уже облетали первые пташки Миллефиоре, и времени на уговоры у него не оставалось ну совсем. Таща под ненатуральным желтым светом ночных фонарей к тачке полубессознательного подростка, чьи руки были предусмотрительно скованы, Дино преисполнялся раскаянием – и история могла бы принять совсем другой оборот, не заметь он в упрямых пальцах согнутой булавки. Удар ребром ладони поставил резолюцию вето на все вопросы, что были подняты и еще только могли возникнуть, и Дино вместе с теперь уже окончательно покорным и понятливым Кеей на руках загрузился в автомобиль.
Однако жопа все-таки настала. Через полчаса мирной езды невозмутимый, как скала, водитель высадил их около крохотного отельного комплекса. Копы водилу не пугали совершенно – не пугало и то, что светило впереди прожекторами вертолетов. У Дино мелькнула абсурдная мысль, что этот парень мог провезти бы их и сквозь границу, и сквозь поисковые группы семьи Миллефиоре, но тот наотрез отказался ехать в Калифорнию, даже не просто ехать, «возвращаться», сказал водитель, застегнул белую куртку и свалил в просиженный копами Финикс. Договор был дороже денег, и настаивать Дино не стал. Водитель вывез их на границу терра инкогнита. Дальше скрывайся как хочешь.
Хотелось упасть на кровать и заснуть: весь долгий предыдущий день Дино по защищенному каналу руководил действиями своих групп, рассыпанных по Италии. Будущее, не будущее, а о семье заботиться нужно всегда. Приход белоснежных мальчиков-цветочников застал его на волоске от одеяла… Дино оглянулся – впереди, там, где бесконечно далеко светилась невидимым пунктиром граница штата, подвывали ментовские сирены, повстречавшие на своем пути интернациональных боевиков. Чуть позже туда подкатит еще и японо-итальянский состав Вонголы. Им там будет и без кавалерии весело, решил Дино, нежным захватом обнял трудного подростка и двинул к ресепшену.
***
- Будешь сидеть здесь. Дернешься – голову снесу.
- Не снесешь. – Смотрит Кея ему в глаза с неоспоримым апломбом.
- Не снесу, - Дино соглашается с неприличествующей мужчине мягкостью, - но коленку прострелить могу, принцесса. Будешь жить у меня на руках. Хочешь?
Вот это уже больше похоже на правду. Настолько похоже – ведь не могло Кее показаться, как блестит оружейная сталь в податливом и топком как расплавленная шоколадка взгляде, – что он застывает, не делая и попытки вырваться из сухожилистых рук. Каваллоне уходит неэффектно, мягко прикрывая дверь в ванную комнату. Почему-то это бьет по нервам сильнее, чем любой силы удар дерева о косяк. Как будто кредит доброжелательности; и это действительно страшнее, ведь правда – вот так вот тихо прикрыть за собой дверь, приковав своего ученика к батарее в коридоре и преспокойно уходя отмокать в ванне с пеной?..
Кея сидит и злится первые две минуты. Шум крови в ушах загадочным образом не заглушает шороха одежды. В дерьмовой гостинице нет замка на двери в ванную комнату, дверь закрывается не полностью, и Кее отлично слышно как Каваллоне с довольным стоном садится в полную ванну. Кея отчетливо припоминает все матерные слова, что ему известны, и тупо смотрит в тонкий просвет; едва-едва виднеются швы между голубыми кафелинками. Его озаряет вполне скоро: ключ от наручников не может быть далеко, а джинсы Каваллоне сбрасывал где-то чуть ли не на пороге. А это значит, что…
Пять минут у Кеи уходит на то, чтобы неслышимо подняться. Он елозит спиной по батареям; ноги сводит судорогой. Ни звука, ни шороха, ни лязга, ни единого чертыхания. Голые металлические трубы горят желанием сплестись с цепочкой наручников в сладостно-громком лязге. Кея концентрируется только на том, чтобы быть тише; последние крохи усилий обвивают шелковой ниткой горло, чтобы сбитое дыхание казалось ровным и спокойным. Останавливаясь и переполняясь ненавистью на каждом звуке из ванной, Кея наконец утверждается на ногах. У него есть минута на передышку. За эту минуту бешеный адреналин отступает и Кея слышит, что в ванной включили душ.
Кея разогревает мышцы. Несколько тренировочных упражнений из серии «убить Билла» - разминка в замкнутом, очень замкнутом пространстве. Он едва заметным перекатом тянет плечи, связки рук, и подбирается ближе к двери. Носком двигает ее по миллиметру, – такой выдержке любая балерина позавидовала бы – открывая, выпуская пар, ища глазами джинсы Каваллоне, опасаясь раскрытия, не опасаясь.
Какое Дино до него дело, если он дрочит?
Какое Дино до него дело, если он дрочит – в ванной комнате с открытой дверью, с отсутствующей по причине крайней бедности отеля занавеской, сидя под душем, какое ему к чертям дело до Кеи?
И какое Кее дело до ключей.
Кея отступает от двери. Он был бы рад уткнуться в ладони и погрузиться в успокаивающие глубины фейспалма, но увы – ладони скованы за спиной, и Кея только и может вцепиться в трубу и не смотреть. Не смотреть. Не смотреть.
Он смотрит.
Любопытство пересиливает. Сквозняк довершает начатое Кеей, и дверь медленно, зачарованно, бесшумно открывается нараспашку. Заветные джинсы лежат на полу в метре от Кеи, но они его уже не интересуют.
В лучах душа Каваллоне раскидывается в тесной стандартизированной ванне, как может. Стенка ванны закрывает от Кеи все самое интересное, но так даже лучше – иначе было бы неинтересно. Всегда интересно, когда что-то скрыто. Кее, во всяком случае. Давно забытые воспоминания о каких-то совместных мальчишечьих купаниях эхом отзываются где-то на дне живота…
Каваллоне раскидывается в ванне. Положив голову на бортик, широко, насколько можно, разведя колени. Покрытый загаром и новой, незнакомой Кее картой шрамов и ранее невиденных татуировок. Он знает лишь часть. Он не знал о том, что у Дино татуировка через весь торс, вальяжно обегающая грудь и спускающаяся вниз за преграду посеревшего фарфора – вниз, туда, где его правая рука движется быстро и ритмично. Мосластые коленки дрожат. Бегают напряженные мускулы на руке. На изнанке другой руки – и так забитой по самое не могу - мелькает черный типографический прямоугольник. Дино подносит эту руку ко рту, закусывает основание ладони, перебегает языком на сбитые костяшки. Сбитые сегодня костяшки. Сбитые сегодня о скулу и ребра Кеи костяшки своих пальцев. Факты заваливают Кею неумолимым тетрисом. Составные фигуры погребают его под собой.
Конь не убил его, хотя Кея дал ему достаточно поводов. Допустим, ему Кея зачем-то нужен. Квадрат тетриса летит вниз. Он не переломал Кее кости и обращался – Кея с отвращением сглатывает горькую слюну – да, черт подери, никак кроме как нежно это и не назовешь. Вытянутая длинная фигура. Случайные взгляды суммируются в один. Долгий, серьезный, темный, непривычный; язык облизывает губы. Так смотрят на любовников.
На его пальце нет обручального кольца и он ни разу не упомянул, в каких отношениях они в будущем состоят. Еще фигура. Судя по тому, что конь жив вообще – отношения замечательные. Совместные, мол, тренировки. Отлично. Тетрис фактов валит с облачных небес с невыносимой скоростью. Все его недвусмысленные жесты и слова отпечатываются по новой на пленке доказательств. Я знаю все твои фишки, Кея. Мы много… тренировались.
Stage clear.
Конь сводит брови к переносице и перекатывает голову с одного плеча на другое. Татуированная ладонь сдерживает возможные звуки, шум душа затушевывет тяжелое капельное дыхание, Кея как в замедленной съемке движением ноги заставляет дверь закрыться обратно. На это уходит минута. Под сомкнувшимися его веками Каваллоне продолжает стесненно танцевать ладонью вокруг…
…интересно, каким бы он был на самом деле. Жестким, суровым, настоящий черный мафиози, который заламывает руки за спину и трахается без смазки и презервативов? Нежный и добрый давно выросший из жестокости любовник, который заласкает в край, извращенец, которому нравится слушать, как ты просишь? Допускает ли он, старший, сильный, опытный, только свое первенство, или позволил бы – загорелый, с мягкой кожей, паточный такой весь – быть сверху над ним, кусать ему губы, вталкиваться в него, выместить всю страсть и силу, Кея не хочет этого знать, не хочет, не хочет, но как хочется.
Как хочется.
Как хочется его, и это ужасно, потому что теперь Кея знает, что стоит ему сказать пару слов, и он узнает точно, проверит все свои гипотезы и познает, наконец-таки, истину – и возможно, что не в одной даже позе.
Всего два слова.
Кея жмурится и кусает губу. У него стоит. Он не может даже подрочить. Ему остается только перебирать пальцами скованных рук пустоту и думать о несбыточном; думать о несбыточном Кее не нравится, его это просто бесит. Каваллоне за стенкой дышит так громко, что слышно хрип связок на выдохе, – или это мираж слуха? – его случайные стоны скрадывает надежно закушенная плоть ладони, и он все верно рассчитал – Кея никогда не скажет ему тех слов.
Каваллоне кончает за хлипкой дверью. Кея дергает наручники в бессильной ярости и опускается на пол, пристраивая горячую голову на стояк холодной воды. Какой стояк, господи.
Ему удается успокоиться до того, как Каваллоне небрежным пинком открывает дверь ванной. Все мысли остаются запертыми в упрямой голове. Если Кея не владеет собой – покажите ему того, кто тогда владеет. Кея разорвет его в клочья.
Два слова.
Дино выглядит посвежевшим и благодушным, пристегивая запястье Кеи к батарее в спальне. В чертовых американских отелях на редкость крепкая система отопления. Если бы Кея мог оторвать чугунную батарею от стены, он обязательно сделал бы это, но Кея не может; измученный долгим днем, истерзанный эротической качкой, он засыпает, едва приняв более-менее удобную позу на заботливо придвинутой к стене кровати.
Каваллоне смотрит на него, не затрудняя себя снятием полотенца с бедер. По факту, он неприлично долго пялится на Кею из кресла, прежде чем упасть рядом на постель. По счастью, его католическая нравственность берет вверх: пижама и халат с васильковым узором надежно охранят утро Кеи Хибари от соблазнов.
***
Католическая нравственность вообще была заразой.
Нет, Дино отдавал себе отчет в том, что трудновато будет жить с парнем после того как пятнадцать лет жил с Церковью. Пять лет добросовестного труда боссом Семьи несколько снизили градус религиозного рвения в его душе, а потом он влюбился, еще через какое-то время вообще полюбил, и все посты и обеты пошли побоку.
Как оказалось, во всей этой ситуации подвижная психика умудрилась найти индульгенцию. К моменту начала греховной связи Хибари был совершеннолетним – и никакие небесные и земные законы не могли помешать Дино творить с ним все, что заблагорассудится. Удобным примечанием шло также и то, что формальным инициатором связи был никто иной, как Кея, а значит ни о каком совращении и принуждении речи не шло. Через десять лет обоюдоострых относительно верных отношений понятие греха вспоминать было как-то даже неловко.
Шестнадцатилетний Кея Хибари из надежно заархивированного прошлого представлял собой искушение, грех и угрозу спокойному сну совести – и все в одном флаконе. Вот где отыгрались все с материнским молоком впитанные заморочки Дино. Ясно как белый день, что ему нужно; его разрывает на клочки, у него постоянный нервный тонус от желания драться, а Дино давно не испытывал иллюзий по поводу того, откуда у Кеи берется желание драться, по крайней мере в их локальном случае. Подростковый максимализм вносит свою приятно острую нотку в отношения – страшно представить, как будет ржать Кея из будущего, узнав про наручники, но ведь этого даже на месте не удержать без их применения!
И так далее, и так далее.
Но что самое хреновое – при всем своем желании, которое не погасло как-то само за десять лет, а сейчас и вовсе всколыхнулось до небес, подкормленное темными мечтами – Дино не посмел и пальцем бы прикоснуться к нервному, аж заходящемуся подростку. Он мог представлять, стонать, пыхтеть и дрочить сколько душе угодно. Мог даже признаться себе в том, что всегда мечтал укротить именно того вздорного невоспитанного мальчишку, об которого обломал зубы в двадцать с небольшим – только ничего сделать не мог, ничего.
Католическая нравственность была та еще сука.
Она бинтовала руки с уверенностью врача локальной психушки, и говорила: это ребенок, Дино. Дино, это ребенок. Унесите Дино. Ты не тронешь его и будешь терпеть все его подначки, провокации и приставания – славь Бога, что они еще не начались, потому что когда начнутся, тебе станет совсем не до смеха. Тронь его, и ты запрешь себя самого в клетке из сожалений и стыда.
Темная сторона его личности распинала церковную душеньку на дыбе и отправлялась прямиком в сны Хибари Кеи, чья голова покоилась на соседней подушке, и отрывалась там до утра со всей сопутствующей страсти Дино атрибутикой, акустикой и на редкость достоверно срежиссированными подробностями.
Ну, навроде того, как Кея будет в первый раз стесняться – на свой железобетонный лад, скрытно, заносить руки для защиты, огрызаться и отводить глаза. И какие у него будут красные, маковые щеки и пунцовые уши. Все-таки шестнадцать лет – это не двадцать. Сама невинность, выросшая на костях и на крови. Смерть в твоих руках. Смерть, которая узнает впервые вкус секса – лучшего, что можно попробовать в жизни (особенно если грамотно накуриться перед употреблением). Какой он будет ершистый и стойкий. Какие у него будут глаза из пуленепробиваемого сплава и стальных треугольных ферм – и наверняка он будет ломаться гораздо дольше и страстнее, чем было на самом деле.
И как будет выкручиваться, наконец сдавшись на твою милость.
И что ты, с твоим опытом и совершенно отточенным знанием его тела и души, мог бы с ним сделать. В какие дали завести. Сколь многое показать, сколько дать и сколько – не позволить.
Господи, помилуй; Каваллоне, тебе мало еще?
Продолжим.
Ему же шестнадцать – уже вполне взрослый по законам всех стран, юридические сводки к чертям, это момент полной физической зрелости. Посмотри на него, посмотри, обернись, не трусь – взгляни через плечо. Он готов, еще чуть-чуть – и он перезреет, он давно уже на грани, и он хочет тебя. Его никто не учил. Еще немного, и научат. А сейчас ты можешь быть первым, сорвать плод, сжать крепкие зубы на неподатливой плоти, брызнет сок и потечет по твоим губам, и он был бы таким соленым, острым, терпким…
Дино стискивает челюсти и идет в ванную опять, по дороге роняя халат. Он дрочит, до умопомрачения прокручивая в уме картинки, которым никогда не суждено сбыться – Хибари под ним, Хибари над ним, растрепанная и детская прическа, яростные глаза, ярость, преобразующаяся во что-то другое, сжатые губы, трепещущий язык, несжатые губы, неумелые поцелуи, разбитые руки, след от кнута, след поцелуя, исчерченное ласками тело, удивление на дне зрачков, сомкнутые ресницы, запрокинутое искаженное лицо, первый оргазм от рук другого человека, от его рук, от его рук, от его рук.
***
- Я хочу знать.
- Что ты хочешь знать?
Голос у коня низкий, спокойный. Сел за те годы, что прошли от реальности Кеи до его протраханного мирка. Курево, наркотики, рок-концерты? – предполагает Кея, в подростковой ненависти накручивая себя сверх меры. Переговоры, операции, бессонные рабочие ночи – отвечает он сам себе, проявляя рассудительность, срисовывая ярко видные в утреннем свете морщины в углах глаз, носогубную складку. Бессонные нерабочие ночи, - ехидно посмеивается Кеин внутренний бес.
- Как я здесь оказался и когда смогу вернуться. И про будущее – что ты пытался сказать в пустыне, я ничего не понял. Твой японский по-прежнему отвратителен.
Конь ласково улыбается и подливает Кее еще чаю, с раздражающей заботой пододвигая чашку ближе к левой руке. Не то чтобы Кея левой рукой дрался хуже, чем правой. Но драться даже левой реально сложно, когда правая по-прежнему пристегнута к батарее…
Утро выглядит пасторально за исключением этого неприятного момента. Каваллоне корректен и даже не слишком растекается сахарным сиропом при общении с Кеей. Эта его манера уже начинается не сколько бесить, а настораживать – быть таким приторным на словах, смотреть влажными коровьими глазами, а чуть что, проявлять хватку и делом показывать, каков он на самом деле. Это именно то, что всегда раздражало в нем. Двуликий Янус. Моральные принципы гибкие, как хлыст. Больно бьют и мягко гладят…
Кея уводит мысль подальше от опасной зоны. Каваллоне намазывает тост малиновым вареньем – как он его терпит, невыносимая сладость – и начинает рассказ. Если отбросить все скрипы, которые издают зубы Кеи, и непрекращающиеся ремарки, ситуация выглядит так.
- Когда-то давным давно, когда ты был маленьким, ходил пешком под стол и писался в пеленки, а твой тренер по кендо бил тебя палкой по спине…
- Меня никто не бил палкой.
- Бил. В четыре года. Ты мне рассказывал.
- Черт. Сдохни.
Без ремарок, видимо, не получится.
- Слушай. По времени твоего мира двадцать лет назад родился мальчик. В детстве его тоже били палкой, а за малейший проступок оставляли без сахара, а сахар он очень уважал. В общем, у него было тяжелое детство. Настолько тяжелое, что когда он вырос, то захотел захватить мир. Мальчика звали Бьякуран.
Время шло. Бьякуран пошел получать высшее образование, но вместо этого получил сообщника. Там с этим сообщником тоже не все так просто, но в конце концов благодаря ему Бьякуран прозрел. Зрение его оказалось космическим. К двадцати годам он уже не только этот мир пожелал захватить, но и все остальные.
- Ты хочешь сказать, что в четыре года я продолжать писаться в пеленки? – только тут до Кеи дошло.
- Конечно. Ты что, не помнишь? – поднял на него кристальной честности очи Дино.
Кея не выдержал и кинул в него чашкой.
- Шучу! Шучу. Это я образно сказал. Ну где твое чувство юмора, Кея?
Кея выразительно посмотрел в сторону стола, на котором лежали тонфа. Дино перехватил взгляд и усмехнулся, и тут произошло что-то странное: в его улыбке, в изгибе губ, в одном чуть выше приподнятом углу рта или в сощуренных глазах Кея моментально поймал что-то созвучное ему самому, его природе. Что-то из рода темных насмешек, суровой дисциплины и ее потайных глубин. Что-то не вполне пристойное.
Молчание длилось дольше, чем нужно.
- Тебе не понравился чай? - осведомился Дино, поднимая с ковра чудом не разбившуюся чашку. Его голос просел еще на неощутимую величину тона.
- Понравился, - от неожиданности Кея сказал правду. – В моем вкусе.
- Я знаю, - сказал конь с усилием и отвел глаза.
Кея понял, что он действительно знает, представил себе откуда, и с трудом сдержался от того, чтобы не попытаться вырвать батарею из стены. Придушить Каваллоне хотелось невероятно – непонятно, почему, ведь чай был действительно в Кеином вкусе. Конь сидел, рассматривая чашку, и гладил пальцами ручку. Кея не стал ничего говорить. Ему очень хотелось жить без браслетов, а это требовало адекватного поведения.
Через минуту конь то ли справился с собой, то ли выплыл из счастливых воспоминаний (по перелому за каждое, утешал себя Кея) и продолжил рассказ.
***
Голос был откровенно хриплым.
Воздух казался жарким.
Чесались руки.
Историю прихода Бьякурана к власти, изобилующую неинтересными, но важными подробностями, Дино отбарабанил не приходя в сознание. Кто, ну кто мог подумать, что одного взгляда – черт подери, взгляда! – вздорного ребенка хватит, чтобы перехватило дыхание? Вот оно, начинается. Кея ведь все понял. Пройдет еще немного времени, и он начнет этим осознанно манипулировать.
Хотя это он к тридцатнику манипулировать научился. Травоядное, говорит, принеси мне чаю. В постель. Ты мне все коленки отбил, неуклюжее копытное. Расплачивайся. Да не так, тупица… Через час заветная чашка была все так же далека от Кеи, как и с утра, но градус настроения неизменно повышался. Но это тот, его. Десять лет итальянского разврата с дурью в крови. Так что может и пронесет. Этот-то еще из пеленки той самой не выполз толком, максимализм играет в голове, а принципы свежи, как майская роза.
- И здесь мы плавно переходим к теории времен. Если захочешь понять физику, советую тебе почитать Хокинга. Межгалактическое Оно, Туманные болота Солнечной системы и прочие сказочки. Ты оценишь, непременно. В общем, тот мир, в котором мы находимся, по сути уже является не твоим будущим или моим прошлым. Это параллельный мир. В тот момент, когда осуществляется любой выбор, вилка миров расходится, и так происходит миллиарды раз в секунду.
- Это уже не твое прошлое.
- Именно. В тот момент, когда я из этого времени оказался в… ну, моем будущем, изменилось будущее меня из этого времени. Когда я вернусь сюда, - Дино непроизвольно сглотнул, - я уже не вырасту в того себя, который сейчас сидит здесь. И ты тоже.
- Почему ты сюда пришел? – Кея заметил заминку и не преминул ударить по больному. Да, подумал Дино, узнаю. Эта черта была жестким свойством Кеиного взросления: становясь старше, он научился эстетике спора и некоторую долю поединков воплощал в словах, умудряясь даже аргументами драться с упоением рукопашного боя.
- Я доберусь до этого места. Слушай дальше.
Примерно месяц назад в этом времени Бьякуран захватил семью Джильо Неро. Ирие и Спаннер построили ему отличный реактор, для запуска которого не хватало только соски Неба аркобалено. Месяц назад Бьякуран заполучил Юни и сразу начал массированную атаку на Вонголу и на меня. Так получилось, что меня и тебя выманили сначала в Европу, а потом в Штаты. В этой пустыне у Миллефиоре – так называется объединение семей Джессо и Джильо Неро – была резервная база, но мы думали, что основная. Мы собрались здесь половиной состава и разнесли базу, но Бьякурана среди убитых не было. Был его клон… Ну, точнее копия. Версия, выуженная из другого мира. Но этого мы тоже тогда не знали. И последние десять лет все скатывалось под откос. Очень медленно, незаметно, но верно.
В конце концов он добился своего. У нас – Вонголы, Варии, Каваллоне, недобитых ЦЕДЕФ – осталась последняя база, и в ней сейчас сидят все, кто живой. Бьякуран может захватить ее со дня на день. – Тут Дино покривил душой. Время, тикавшее до остановки центральной подстанции, было выжжено у него в голове красным лазером прикроватных часов. Он знал это время до минуты.
- И что случится тогда?
- Тогда упадет магнитный щит, созданный на основе колец грозы и облака, - просто сказал Дино. – Мы все выйдем за стены и будем с ними драться. Если мы проиграем, свободное сознание в этом мире перестанет существовать.
Кея фыркнул.
Дино обиженно нахмурился. Потом вспомнил, сколько ему лет, и усмехнулся.
- Он не стал держаться за Тринисет. Собрал ученых, подняв архивы нацистов. Харизматичный такой… Второй Гитлер, только красивый еще. За ним уходили целыми семьями… да что там, целыми странами. У него был целый земной шар энергии и мировая экономика денег.
Я не просто так говорю о сознании, Кея. Он зомбировал весь земной шар.
***
Кея подумал, что ослышался. А потом ему, к величайшему и необоримому стыду, представились зомби, классические киношные зомбаки, смердящие и разваливающиеся на куски, и семья Вонгола, под саундтрек фильма «28 недель спустя» сидящая в подземном бункере.
- Нет, нет, - Каваллоне заржал, глядя на него. – Конечно, это выглядит не так. Это знаешь… как телевизор.
- Как телевизор? – поднял бровь Кея.
- Ну да. – Каваллоне задумался, глядя как будто бы сквозь Кею. – Они смотрят на него и у них происходит обнуление мыслительных связей. А смотрят они на него постоянно, потому что он везде. И в телевизоре, и в интернете, и в магазине на упаковке йогурта. Такой крийэтор-копирайтер, блин. Закопирайтил весь наш мир. Нетеневой властитель.
Кея не нашелся, что ответить.
- Ну и вот. Когда мы потеряли кольцо неба Варии – у Занзаса поди забери, ха – то поняли, что без вмешательства в прошлое нам не обойтись. У нас, видишь ли, вообще не осталось к этому моменту колец неба, а без них противостоять их атакам в известной мере сложно. А когда мы с Ирие просматривали этот год, чтобы выбрать лучший момент для вмешательства, то нашли очень интересную вероятность. Ирие прокрутил эту ветку до конца – он такой мозг, я сам не понимаю, как он это делает – и выяснил, что при определенном стечении обстоятельств можно повернуть здесь горизонт событий так, что Бьякуран совершенно необъяснимым образом придет в себя и не станет устраивать кровавую баньку.
Тут Каваллоне, сидевший за столом, уронил лицо на сложенные руки и принялся трястись. Кея растерялся: у него под рукой не было даже чашки, чтобы кинуть в рыдающего коня. Потом Кея удивился, что конь уже давно вырос из неуклюжего долбоеба, а привычку рыдать как ребенок не пресек; а еще чуть позже Кея его возненавидел, потому что конь поднял буйную голову и стало видно, что он ржет.
- Так что мы здесь, чтобы убить Микки-Мауса.
Что?
***
Это была последняя ночь, когда на базе напивались.
Когда живешь полгода с одними и теми же людьми, многое прощаешь и со всем смиряешься. Гокудера становится продолжением правой руки – причем абсурдным образом не только для Савады, но и для тебя. Более того, ты даже чувствуешь через него Ямамото, который болтается в районе ног, и оттуда резко врастает в Скуало, чью правую руку ты сжимаешь рукой левой. Его рыбный хвост сжимает Занзас, и в жаркие вечера можно услышать как гневно и сильно бьется его сердце. Кея прирастает к спине своей спиной, и под его ногами целая толпа народу, за которую Кея молчаливо, скрытно беспокоится и которую защищает. Люди, с которыми ты сражаешься бок о бок и рука об руку, за которых ты и сражаешься. Больше, чем семья. Последние живые, - хотя нет, живых-то много – последние настоящие на Земле.
В ту ночь они рассыпались снова на самих себя. Абсурдная радость, если помнить про механику миров, но все же – если судьбу одного мира можно было изменить, оно того стоило. Теорию бабочки Ирие даже раскапывать не стал, цепочка там была миллиардная, но факт оставался фактом: если бы Дино в свой медовый месяц догадался завезти некоего азиатского киллера в Диснейленд и грохнул бы там мужика в костюме Микки-Мауса, являвшегося ни много ни мало агентом британской разведки, через три года Бьякуран исчез бы с политической арены мира надежно и навсегда.
Это требовало трех ящиков чего-нибудь сорокоградусного, немедленно. Так Ирие и сказал, а потом напился первый раз с института прямо в монтажке вдвоем со Спаннером. Степень абсурдности была так высока, что Занзас расщедрился на припрятанный абсент, пытаясь перебить идиотизм ситуации градусом выпивки. Сорок градусов не катят, сказал Занзас, грохнул стакан об пол и пошел искать Саваду, чтобы выпить с ним на брудершафт. Поджигать абсент пламенем Неба. Стильно.
Каждое лицо, которое Дино встречал в эти часы, казалось ему новым, он узнавал их заново. Вот эта заморенная жесткая леди, похожая на главу ордена протестантских рыцарей – она когда-то была Орегано с мягкими щечками. Вот привычно сумасшедшая фигура Бельфегора, у которого впервые за долгое время горят глаза, хотя казалось бы – не увидеть из-под челки. А вот это Хибари Кея, который ловит падающее тело и награждает хуком по ребрам за неуставный вид…
***
На то, чтобы смирить эмоции, у Кеи ушел весь день. Примерным поведением добившись у коня снятия наручников, Кея тупил в кресле до вечера. По телевизору показывали чудовищные мультики про поней – индульгенция Кеи состояла в том, чтобы подучить английский и вдоволь посмеяться над Каваллоне, представляя его в этом сериале главным жеребцом с гривой из жвачки, розовыми крылышками и волшебным рогом. Выглядевший озабоченно конь сделал телефонный звонок, и результат его не обрадовал. Обнародовав тот факт, что им придется провести в номере еще как минимум ночь, он завалился на кровать с книжкой, мусорил чипсами на простыни и вел себя в целом отвратительно.
Чего не скажешь про Кею. Джентльменское соглашение выглядело так: если Кея не дерется и не дерзит, конь не держит его прикованным к батарее. Драться и дерзить было в природе Кеи, и сдерживать себя стоило огромных душевных сил. До сумерек Кея сидел и обдумывал ситуацию, суммировал факты и пытался найти несоответствие. С первыми фонарями несоответствие нашлось.
- Каваллоне, - позвал Кея довольно. Он предчувствовал победу.
Каваллоне запихнул в рот то, что оставалось от вишневого пирога, и открыто посмотрел на Кею. Кея стиснул зубы, чтобы не двинуть ему прямо сейчас. Кее начинали нравиться схватки, аргументированные не только тонфами. Каваллоне вполне мог держать удар, но против логических доводов он пасовал, это Кея успел почувствовать.
- Скажи, Каваллоне. – Кея развернулся к нему всем телом и удобно расположился в кресле. – А что меня здесь держит?
- В смысле? – справился с крошками Каваллоне.
- Ну в прямом. Вот есть ты. Ты накрываешь цель, решаешь эти свои проблемы. Кольцо неба ваши уже получили, мир спасен, финальная схватка не за горами.
- Да, - нахмурил Каваллоне брови. Жест был милым до рвотных позывов. – Но мир не спасен. Мир на волоске.
- Ты сделал все, что мог. А что не мог, сделаешь в ближайшие дни. Сам. Я уже вырос из возраста, в котором детишек возят в Диснейленд.
- Что-то я не пойму, - тихо ответил Каваллоне, - к чему ты клонишь.
- Я клоню к тому, - очень тихо сказал Кея, - что мне ничто не мешает отсюда уйти.
Каваллоне не двинулся с места, оставаясь лежать на разворошенной кровати в вольготной позе. Кея не шевельнул и мышцей, смотря на него в упор. Молчание шевелило волосы на загривке.
Каваллоне медленно, недобро усмехнулся. В один короткий момент Кея был почти готов к тому, что сейчас его опрокинут на пол – и непонятно, то ли ударом, то ли поцелуем со вкусом разбитых губ.
Каваллоне усмехнулся еще раз. А потом еще. А потом… он просто заржал.
- Ну надо же. Какой прогресс, подумать только. Всего пара дней в моем исцеляющем присутствии, и ты учишься договариваться. Прямо как взрослый.
- Каваллоне, - предупреждающе сказал Кея. Его терпение было все-таки очень далеким от бесконечности.
- Чего ты хочешь? – конь сел на кровати, спустив ноги на пол и глядя Кее прямо в глаза.
Кея задумался.
- Если бы я тебе не был нужен, ты не стал бы забирать меня из Финикса. Значит, мое присутствие для тебя принципиально. И если ты не хочешь шантажировать меня браслетами все время, пока наше общение не закончится – заинтересуй меня.
Лицо напротив вспыхнуло улыбкой.
- Иными словами, ты хочешь подраться.
В паузах между словами помещалось по сотне две-три чертей. В каждой.
- Иными словами, да.
***
Приличных слов по поводу поведения Кеи у Дино не находилось. В голове крутилось какое-то дурацкое «да, спасибо» - произносить исключительно свистящим шепотом, на выдохе, обдавая горячим дыханием ухо, и почему-то восторженное «Кея, скажи это еще раз!». Кстати о восторге, Дино иногда волновали вопросы кризиса среднего возраста и потери интереса к партнеру, и пару мирных осеней, пока Кея был увлечен своими делами, хандрящий конь провел в гостиной с книжками. Позднее он понял, что только это уныние и имеет право называться кризисом, встал с дивана, книжки пожертвовал психфаку и построил себе в Намимори дом, и больше эту тему для себя не поднимал.
Вообще все это не было связано с их веселыми буднями. Было, если точнее, но крайне опосредованно. В книжках популярным языком с грустью рассказывалось, как Дино к седьмому году отношений должен был потерять весь интерес к Кее, начать бегать за двадцатилетними девчонками и «строить из себя жеребца с ними в постели». Еще книжки прогнозировали полный отказ от секса вне постелей двадцатилетних девчонок и даже отвращение к некогда любимому лицу. Был там такой яркий пассаж, очевидно срисованный автором со своей неудавшейся жизни. «Возможно, случится такое, и ты будешь смотреть на нее – ту, которую всегда боготворил, и ее словно выточенное из мрамора тело будет вызывать у тебя одну-единственную реакцию. Этой реакцией будет паническое омерзение, и оно выразится в словах «не хочу, не хочу, НЕ ХОЧУ».
«Хочу, хочу, хочу» - билось то ли в голове, то ли во всем теле, и пальцы немели, не с первого раза попадая в кнопку подвала в лифте. В подвале был спортзал. В двенадцать часов ночи спортзал обещал быть если не пустым, то хотя бы пустынным.
Что касается остальных аспектов популярной психологии, Дино тоже имел что сказать. Во-первых – почему у него к сорока годам должна быть именно женщина? Вроде бы, с гомосексуальностью в Евросоюзе разобрались уже давно, и книжки пишут, и исследования проводят – словом, Италия не далекая северная страна. Почему тогда женщина, если заключают гей-браки, и помилуй Господи, мраморное тело… Мало того, что терапевт хуевый, так еще и пишет как тринадцатилетняя девчонка.
В третьих, эвфемизм «трахаться как жеребец» относился к Дино прямо и без метафор. Каваллоне он и есть Каваллоне. Бывал он иногда и пони, и мерином – как сказал один миллиардер, с мужиками это вообще случается, примерно один раз из пяти – но в целом поддерживал репутацию семьи, и было решительно непонятно, почему он вдруг должен стать жеребцом исключительно с девами постпубертатного возраста, а не с парнем, который его заводил с пол-оборота.
В общем, много было непонятного в книжках тех. Хорошо, что Дино их забросил…
***
Все худшие гипотезы Кеи подтвердились, и Кея не вполне понимал, что с этим делать. По факту, Кея растерялся – а растерянным он не чувствовал себя очень, очень давно.
До начала боя все шло нормально, если не сказать прекрасно. Конь, старательно изучая пол, двигался привычно неловко и даже не сразу ткнул узловатым пальцем в нужную кнопку. Кея широко улыбался, чувствуя тепло в животе, спускавшееся дрожью по ногам и поднимавшееся обратно к рукам, золотистой приятной дрожью щекотавшее ладони. С достойными противниками, как ни крути, ему нечасто удавалось схватиться – а тут еще и хотелось…
Его не смутило неровное нервное предчувствие на грани ума. Кее было шестнадцать, и абстрагироваться от неясных сигналов того, что люди обычно называют интуицией, он умел прекрасно – «чего не скажешь о драке, кретин… кретин». В залах было пусто, минеральный курорт не пользовался спросом. Каваллоне включил свет в танцевальной студии, лучше всего подходившей для их целей, и запер дверь.
С какой-то точки зрения происходящее даже было красивым. Очень даже очень красивым, наверное. Конь как будто танцевал партию, и этот танец навевал четкую ассоциацию с небезызвестным Брутом, хорошо хоть без поцелуя Иуды обошлось… В длинных непрерывных рядах зеркал, развешанных по стенам, отражался эпический балет, медленно завершившийся полным поражением Кеи.
Конь сдерживался – вот что выводило из себя и заставляло харкать кровью с особенной злостью, как будто замаскированная попытка назло ему выблевать легкие. Конь медленно, красиво уделал Кею за двадцать минут, и это он еще сдерживался. Сей факт был неотрицаемым, несомненным – ясно как день из ограниченных движений, случайных взглядов, деталей атак. Неловкие падения, столкновения и пара разбитых зеркал, и все-таки его победа. Победа его.
В начале он еще позволил Кее искупаться в иллюзии собственной силы. К финалу иллюзия испарилась. Как бы Кея не дрался – а против него был человек из плоти и крови, вооруженный всего лишь кнутом, куском сплетенной кожи! – этих вещей он знать не мог, не мог угадать тактики, а Каваллоне будто видел его ходы на шахматной доске, и не то что на ход вперед, а до самого конца партии. Конец был ошеломляющим – стянув совершенно ковбойским приемом Кею поперек туловища, конь раскрутил его с неизвестной откуда взявшейся огромной силой и отпустил, доверяя гостеприимным объятиям зеркал. В ярко освещенном зале блестели в свете софитов осколки, наполняя душу смирением и яростью.
Когда Кея отдышался, конь сидел в другом конце зала и вытирал лицо майкой. Его тело, на котором рельеф мышц почему-то был больше виден сейчас, чем в двадцать лет, светилось разноцветным узором, и это вызвало в памяти совершенно нежеланные ассоциации. Горячий узел в животе, ослабший с головокружительным ударом, затянулся вновь. Кея подошел к Каваллоне и сказал:
- Еще давай.
Конь повесил майку на балетный станок и встал.
***
Ночной чай получился куда более мирным, чем утренний. Трех поединков хватило Кее, чтобы успокоиться, еще одного, на бис – чтобы даже несколько подобреть. После пятого он устал, и вместо шестого Дино пошел в аптеку за бинтами, а Кея в номер.
О том, чем будет заниматься оставленный в одиночестве подросток, принимая душ, Дино старался не думать. Получалось плохо. Если быть честным, он думал об этом постоянно, а уж последние сутки так точно. Трудно представить себе мучения человека, оказавшегося в такой ситуации. В приступе жалости к себе Дино купил фиолетовых таблеток, которые до сих пор срубали его из любой кондиции.
По дороге в номер ему в голову пришла грязная мысль. Среди прочих грязных мыслей она выделялась как пастух посреди овец.
На Кее это снотворное работало, Дино точно знал. Католическая нравственность взвыла. Привычно избитое тело недоумевало, где продолжение – за годы совместных тренировок рефлекс выработался вполне безусловный. Сознание от такой нагрузки (причем неизвестно, что тяжелее – драться с этим Кеей или же сдерживаться) ушло в фоновый режим, и погруженный в одну-единственную дилемму Гамлетовского толка Дино заказывал ужин и готовил чай совершенно отрешенный от реальности. Есть хотелось зверски. Вместо головы клубилась сахарная вата, сдобренная образом разбитых Кеиных губ, кнута, железной перекладины кровати и незакрывающейся двери в ванную комнату.
Кея, выглядевший резко повзрослевшим – наверное, оттого что как следует вымотался – спокойно смотрел новости. Об облаве суточной давности там говорили вскользь, хотя на заднем плане встревоженного репортажа даже мелькнул профиль Мукуро (Мукуро обернулся и показал прямо в камеру выразительный жест, Дино похолодел, а Кея ничего не заметил). Засмотревшись на профиль, давно изученный в мельчайших деталях и все-таки неуловимо чужой, Дино не особо осознавал, что делает. Шершавые губы, ресницы, чашка, чайник. Ровный лоб, влажные пока еще волосы, капля стекает на шею, обожженая кипятком рука.
Ужин прошел как во сне, и только когда Кея отрубился прямо в кресле, держа в руке чашку, Дино понял произошедшее до конца – понял то, чего не помнил в упор. Мелкая моторика стерлась из памяти о происходящем фоновым шумом приготовлений к ужину. Пустая Кеина чашка с чаем – не только с чаем, ха – покатилась по ковру. У Дино на пальцах застыла сиреневая дымка раскрошенных в мелкую пыль таблеток.
***
Горячий язык - то ли в полусне, то ли в бреду, то ли наяву - вылизывал шею. У него заходилось дыхание, загнанное, скрытое-потаенное, ощутимое, прямо в ухо, по мочке, вдоль раковины. Пальцы отводят прядь волос. Поцелуй смазывается по виску, едва касается разлета бровей, уходит, прерывающийся, опять вниз. Единственный жест приводит в мгновенное исступление. Он продолжает, кубарем скатываясь куда-то за черту, уволакивая Кею за собой.
Не опускаясь языком ниже ключиц.
Взлетая куда-то в небеса.
Совсем не по-взрослому застенчиво, неуклюже шаря рукой под майкой, задирая ее на грудь, обводя неясно-знакомым жестом пресс и ребра, пересчитывая их в странном узнавании, заново запечатывая пальцами. Дымка сна не позволяет открыть глаза, не пускает ускориться дыхание, вообще никакой реакции не дает выхода. Каваллоне свечным огарком, соляной статуей застывает над ним. Жадный, сдержанный, пошлый. Он целует шею и гладит торс руками, еще и еще, пока что-то в нем самом не перегорает (а Кея твердит закрытым векам, которых нет сил поднять – убью тебя, убью, за каждый сантиметр моей кожи прочерчу рану на твоей шее), и исчезает в тот ровно момент, когда Кея собирает в кулак всю волю и уже почти готов открыть глаза.
Воля тает призраком, оставляет только смутную память. Дымка блаженства испаряется вслед за ней. Кея пытается уцепиться хотя бы за что-нибудь, оставить хоть какой-то якорь, открыть глаза, -
Он засыпает вновь, не уверенный до конца даже в том, что на самом деле просыпался.
***
Чашка. Чашка. Ложка. Вилка. Сполоснуть.
Дино мыл посуду и думал о вечном. О том, на каком углу он потерял четки. Обидно – хорошие четки, любимые. Надо купить новые. Без четок было тяжело успокаиваться и приходилось мыть посуду, чтобы занять руки.
Чашка убежала из скользких пальцев и наконец – на третий раз – разбилась. Дино вздохнул и полез искать тряпку. Собирать осколки ему было не привыкать. Кафельный пол крохотной кухни, больше похожей на бар-переросток, убирался легко и без особого напряга. Вилки и ложки легли на полотенце.
Надо купить четки. И еще одежду Кее. Свою пижаму он оставил где-то на пути к власти, а в Диснейленде не принято, чтобы подростки расхаживали в деловых костюмах. Если ему и правда удастся заманить Кею в Калифорнию, пригодятся джинсы и майка. И бейсболка. У самого Дино была панама такой феерической степени нелепости, что это не оставляло никаких шансов на ствол за поясом. Ствол, тем не менее, был.
О чем я думаю, подумал Дино. О чем угодно, только не о том, о чем следовало бы, назидательно ответила ему католическая нравственность смутно знакомым голосом. В христианскую концепцию Ада и Рая Дино не верил давно и прочно. Ад вполне воздавался ему по поступкам прямо здесь, не отрываясь от жизни, так сказать – онлайн. Радости же были настолько полнокровны и ценны, что вполне могли засчитаться за райские кущи. Расплачиваться за свои грехи было привычным, искать грешных радостей – тоже; словом, это утро не было для него чего-то кардинально новым. Но оно было.
Ночи – это такое особое время. Ты то ли наконец являешься самим собой, то ли становишься кем-то другим. Так или иначе, расплата неминуема. Этой ночью Дино позволил себе все, что только мог, не заходя за границы сознания. Вытащив себя с самого дна порока за миг до потери контроля, он до утренних сумерек сидел в ванной, попеременно пытаясь подрочить и побиться головой об стены. Это было хуже, чем похмелье. Похмелье хотя бы кончалось. Ночь кончаться не собиралась.
Уснув, в конце концов, на диване, Каваллоне дал себе все мыслимые и немыслимые клятвы совершенного не повторять. Пережитый опыт стоил всех часов ужаса и раскаяния, ведь Кея оказался тем самым, на самом деле таким, каким мечтался когда-то очень давно. Все, что могло описать его, не могло быть вербальным по определению. Кто может описать спящую силу, ток крови под кожей, кожу, покрытую синяками - теми, которые оставил ты сам, еле сдерживая себя от худших поступков? Как описать одержимость, которой нет выхода? Кто еще на земле может знать боль от невозможности овладевания тем, кто уже твой, невозможности попробовать на вкус целиком, до конца, узнать достоверно? Кто может описать неузнанное? Никто. Дино сам не мог.
Расплата была полноразмерной. На рассвете силуэт в белых простынях стал видным, и в какой-то прекрасный момент Дино долбануло так, что он не мог двигаться, и так и лежал, пока веки сами собой не сомкнулись и не пришел наконец запоздалый сон. Глубоко в голове плескался один-единственный кадр, срисованный в полдвижения случайного поворота головы: Кея, не потерявший хмурости, и в этой хмурости трогательный для чужого взгляда болезненно, до спазма, спит, просунув руку под подушку и сбив одеяло в пол. Вторая ладонь лежит рядом на простыне. Обычная мальчишечья ладонь, по-восточному охристая на белом хлопке. Костяшки припухшие, оцарапанные, сбитые.
Headshot.
***
- Кея, с тобой все в порядке?
Кея не уверен был, что с ним все в порядке. Вот конь точно был в порядке – а значит, что-то было не так с Кеей.
Еще пару раз позвав Кею взволнованным голосом, конь протопал прочь от ванной. Замок на двери по-прежнему не работал, но интеллигентский такт из Каваллоне было не вытравить и камикоросом: он безукоризненно молча ждал Кею уже добрые пару часов. Из-за двери доносился запах горелой яичницы. Кея сидел в ванне (ванна этого номера - реликтовое излучение таинственных энергий, место Силы) и думал.
Он думал о том, что не помнит, как разделся и оказался в кровати. Думал о непривычно тихом коне. Думал о вчерашней драке – точнее, серии драк. О голом торсе и жилистых руках Каваллоне. О том, что было интереснее всего, думать получалось плохо. То, что было интереснее, не пропечатывалось с негатива ясной картинкой памяти. Великим усилием воли получалось выудить из головы только смутный образ, а вот относился этот образ к реальности или к подростковому сну, Кея определиться не мог. Он уже искал в зеркале материальные доказательства. Ничего, похожего на засосы, на шее не наблюдалось, и рассыпанные по всему телу синяки говорили только об отличной драке.
Ощущение сна суммировалось в один до омерзения короткий миг. Кее было тяжело заниматься препарированием своих эмоций, но без подробного анализа картина мира отказывалсь вставать на место. Разложить одно целое ощущение-воспоминание на части казалось почти невозможным; Кея все же пытался. Если была возможность выразить это одним словом… Секс. Секс – это грязное дело. В забытом сне он был, но не как холодный скользкий из телевизора, а что-то настоящее и жаркое, нелепое, живое. Секс как «приятно», как приятно может быть прикосновение другого человека и ощущение близости к нему. Надо ли говорить, что от одного этого волосы дыбом вставали? Отдельно Кея ненавидел свою реакцию – ведь там, во сне, он ничем не мешал происходящему. Потому что ему нравилось. А тот факт, что ему нравятся человеческие эмоции, ставил жирный крест на идее робота-андроида. Кее очень нравилось про себя думать, что он железный и всесильный; у железных всесильных чувств не водилось, а от такой концепции восприятия себя он отказаться был пока не готов. Пришлось отказаться от воспоминаний.
Из ванной комнаты Кея выходил со скрипящими от чистоты подушечками пальцев и с кристальной чистотой в голове.
***
Весь день Дино погружен в свои мысли. Ясное небо возвращает ему ясность мышления, и данные самому себе клятвы уже не кажутся чем-то невыполнимым. Кея ведет себя тихо, ему подстать. Утром Дино видел, как он пристально рассматривает себя в зеркало, и очень смеялся. Нехорошо смеяться над сирыми и неопытными; должно быть, Кея и понятия не имеет о том, что можно целовать, не оставляя следов.
Это единственный раз за день, когда он смеется. Голос Мукуро в трубке мрачный и усталый. Мукуро держит отель вне зоны поиска, и это одно позволяет Дино тут скрываться. Не будь такой крыши, их накрыли бы в считанные минуты. Дино задумывается, чем он обязан подобной милости, и его совершенно не радует ответ. Он размышляет о том, на сколько десятилетий повиснет над ним неоплатный долг. Он размышляет о том времени, когда Кее и Мукуро было по шестнадцать лет, и один вполне законно – для детей закон не писан – ставил другого на колени под курчавой сакурой, и понятно, что они там не пиво на рваном диване распивали.
Кее страдания старого Каваллоне по барабану. Он выговаривает себе еще один бой – продолжительный и жесткий, поскольку Дино сублимирует свои неясные мысли в драку. После боя Кея становится ленив, доволен почти до неприличия, он утыкается в телевизор так, как будто не видел его тысячу лет, и в развязной позе бесконечно мотает каналы. Чаще всего мелькают подростковые мультики, нарисованные в непривычной глазу графике яркими кислотными цветами.
- Кея, что это? – вдохновенно-взрослым тоном осведомляется Дино, надеясь переключить непостоянного подростка на серьезный лад.
- Мультипликация, - отвечает Кея и без того предельно серьезным тоном. За шорами слышится детское: остань, замолчи, ты мешаешь смотреть и слушать, а мне интерено.
- Но Кея, - трагично тянет Дино, - это мультики про поней!
Кея молча кидает в него пустой упаковкой чипсов.
Они покидают отель глубокой ясной ночью. Часы тикают, голос Мукуро темнеет, время подходит к концу. Ждать больше нельзя. Следующим днем таймер на базе остановится, и Дино должен покончить со всеми земными делами, чтобы чистым, с кровью на руках, предстать перед судом Вонголы во времени своем. Пора двигать в Анахейм.
Кея соглашается следовать с ним, поставив единственное условие. Непозволительная роскошь, козырь из рукава: Дино обещает научить его секретам из будущего, раскрыть технику боя этими тонфа. Нынешнему Кее неизвестно, какую мощь скрывает в себе усовершенствованное оружие. Он мог бы узнать все сам, но на это потребовалось бы куда больше времени, а до поворота часов остался всего день.
Проблемы приходят на дороге. Обещанной машины нет и в помине. Через полчаса ожидания (недовольное лицо Кеи, которого судьба в лице Дино обрядила в неформальные джинсы; резкий свет фонарей с трассы) приходит смс. Водителя накрыли. Вонгола схватилась с Миллефиоре. Мукуро разрывается между полицейским участком и конспиративной хатой, пытаясь одновременно вызволить своего человека и не сдавать карты Каваллоне соратникам. Он вполне осведомлен об опасных последствиях раскрытия операции. Молчать как можно дольше – это в его интересах, у него рисуется отличное будущее в случае успеха. Разбирайся сам, говорит Мукуро в ухо. Связь потеряна.
Дино садится на обочину типичным движением отца-одиночки, потерявшего свою долю акций предприятия. Кея не обращает на него ровным счетом никакого внимания, типичным жестом эгоистичного ребенка крутя тонфа в жухлой траве неподалеку. Желтая луна состязается в яркости с окрестными фонарями. Дино думает минут пять, вдыхая блаженно прохладный сухой воздух полуночной пустыни, и вновь достает мобильник из кармана.
- Бен, это Дино. Ай нид хелп.
***
- Здесь воняет скотиной.
- Мне кажется, я даже знаю, от кого.
- Заткнись, Каваллоне. Конь здесь один.
- И он чисто вымыт. Единственный кандидат – ты, Кея.
- Я вообще не про нас. Здесь пахнет дерьмом от гребаных коров.
- Единственное, что мне хочется вымыть – это твой рот. С мылом. Хозяйственным.
- Я загрызу тебя до смерти.
- Заткнись, Кея, - передразнивает его Дино, - и дай мне поспать.
Кея очень хочет ткнуть его под ребра, но увы – конь недосягаемо далек на другом конце трейлера. Их разделяет ряд прелестных йоркширских коров, которых старик Бен перевозит из Аризоны в какую-то калифорнийскую ферму. Часом ранее Кея сам настоял на том, чтобы разделить спальные места: идея спать с Каваллоне под боком почему-то его не воодушевляла. В данный момент это вызывает у него досаду. Вообще же он рад, потому что наручники Каваллоне непримечательной опасностью блестят из-под широкой футболки, свисая с ремня.
Кея ругается сквозь зубы и подтыкает под бок убегающую солому. Его жизнь превратилась в гребаный театр абсурда благодаря гребаному Каваллоне. От гребаных коров несет дерьмом, в самом деле. На противоположном конце контейнера мирно спит Каваллоне, и теперь Кея точно знает: полжизни этот мудак провел в стойле на конюшне, иначе с чего бы ему так спокойно спать посреди животных на блоке прессованного сена?
Неделю назад у Кеи было родное Намимори и его священная школа. Три дня назад у Кеи был бизнес и костюмы от дизайнеров, о которых даже распонтованный Гокудера не мог мечтать. Сейчас у него есть джинсы подросткового фасона и двадцать голов скота, которые являются его прикрытием для контрабандного проникновения в Калифорнию. Завтра его ждет Диснейленд.
Непрошибаемый Кея испытывает чуть ли не страх – что же будет послезавтра? Конец света, не иначе.
Чертов Каваллоне зацепился за единственное, что волновало Кею. Неостановимое стремление к совершенству было тем, что вело его в бездну абсурда и жизненного разврата. Драться с ним было классно, окей – но Каваллоне знал, что Кея не знает, с какой стороны даже начать работу с тем оружием, которое ему по воле неба досталось во владение. Кея хотел драться в полную силу, и чем скорее, тем лучше. Каваллоне обещал научить.
Послезавтра я вернусь домой, наконец отвечает себе Кея, и начищу тому (юному, неопытному по сравнению с этим сухим жилистым монстром) коню длинноносое рыло. Эта мысль – второе, за что он держится, и она успокаивает Кею как ничто другое, когда он представляет себе будущий поединок в мельчайших деталях. Кея засыпает, укачанный ровным ходом. Мимо летит граница штата.
***
В боевых операциях хорошо одно: ты не думаешь ни о чем, что может жить за ее пределами. Секс и любовь, ласки, объятия, невыносимое стремление получить свое и рассчитаться по всем желаниям, все остается в стороне. Тревога за будущее, семью и соратников, ежеминутный страх получить расплату, блестящее безукоризненным интеллектом личико Бьякурана, шепот и разговоры с базы, иногда долетающие фантомным шумом в ушах даже сюда, за десять лет назад.
В боевых операциях плохо одно: ни на чем, кроме операции, ты не сможешь сосредоточиться. Сколько не пытайся, разум упорно концентрируется на линиях будущего, просчитывает веер вероятностей. Даже в такой узко обозначенной ситуации остается простор для всевозможных трудностей. Ум Дино – колесо Сансары, бесконечный полет по неслучившимся вариантам. Казалось бы, часы, проведенные с Шоичи за пультом, должны были отучить его от этой дурной привычки. Какое там. Они ее только укрепили.
Дыхательные техники помогут. Обязательно. Когда-нибудь. Дино лежит на сене, вслушиваясь в звуки ночи и пытаясь от них заразиться спокойствием. Он действительно нередко проводил ночи на конюшне в детстве, когда умер отец. У животных есть потрясающее свойство (которое, как бы ни скрывал, очень созвучно понимает Кея): они успокаивают все человеческие волны, своим присутствием гася метания глупого зацикленного ума, настраивая на какой-то вечный лад. Дино выруливает из коридора адовых мук и попадает в блаженное ничто спокойствия. Он не уверен до конца в том, что спит или не спит; он лежит, сложив руки на груди, и слушает пространство. На десятки миль вокруг дальнобоя, который ведет Бен, спит пустыня, вдыхая низкими горами и выдыхая кактусами, шевеля дыханием остывающий песок. В одном помещении с ним невозмутимо спят в стойлах коровы, распостраняя вокруг себя мощный транквилизирующий импульс; затихает движение руки Кеи, который, вооружившись фонариком, откопал себе в кромешной темноте мухобойку для защиты от мифических мух. Дыхание Кеи, которое не самым понятным образом слышно Дино, выравнивается и тихнет. Кея засыпает. Он одет в глупую майку с агрессивной крысой, на нем джинсы из захудалого магазина для подростков. Челка падает на лоб.
Дино медитирует на черты его лица, безупречной репродукцией всплывающие в памяти по щелчку пальцев, и всеми силами старается не допустить в голову мысли о сексе, войне и будущем. Мыслительный процесс, тихой сапой проистекающий в голове, принимает таким образом фаталистский уклон, и на грани сна Дино чувствует вместе с заглатывающей сердце волной нежности что-то новое. Что-то очень страшное. Он как будто стоит на пороге какого-то открытия, совершенно ему ненужного и неприятного всей его природе, но в то же время это открытие вырастает из его опыта самым логичным и естественным образом. Дино как будто бы тормозит на пути полета мысли, всего себя выставляя вперед поперек ненужному течению, только это не помогает, смертельный ужас схватывает кулаком, двусторонний как монета, одновременно любящий кого-то снаружи и убивающий что-то внутри.
Нежность побеждает, и убийство происходит незамеченным на ее затмевающем все остальное фоне. Дино погружается в сон, преследуемый ощущением звенящего облачного серебра, которое, будучи остро наточенным, невыносимо колет пятки.
***
Гигантский термометр показывает девяносто пять по Фаренгейту. Перед Кеей развалился необъятный парк развлечений. Парковка излучает жар, от асфальта по ногам поднимается ощутимая материально тяжесть. Одежда непривычна к телу; вокруг орут дети, у которых исполняется мечта всей жизни; тридцать пять Цельсия; Кея проснулся без малого десять минут назад. На припаркованную у ворот Диснейленда фуру показывают пальцем и смеются. У кабины лобызаются Каваллоне и его закадычный друг, который к десяти утра доставил-таки их к точке сборки.
Дино сказал, сегодня на закате все закончится. До заката еще дожить надо, ответил Кея. Дино усмехнулся и признал, что Кея прав.
В животе пусто от голода, а рукам пусто без тонфа. Идиотский конь забрал их и спрятал в свой волшебный рюкзак. С этим рюкзаком они проходят арки металлоискателя незамеченными. В кабинке туалета тонфа перекочевывают за пояс Кеи, а Каваллоне затыкает за свой ремень пушку. В кабинке тесно и очень глупо. Конь задевает Кею плечом, но не извиняется, а Кея не требует извинений. Потом они идут завтракать.
За все утро они не говорят друг другу и десяти полных фраз. Что-то происходит в эту ночь – Кея понимает, что ему больше не о чем спорить с серьезным, чрезмерно взрослым Каваллоне, а Каваллоне почему-то не снисходит до Кеи со своими обычными подначками и шутками. На вид он все тот же, что и двадцать лет назад, легкомысленный и небрежный; что-то меняется внутри. Кея недоуменно припоминает похожие сцены из своего времени: бывало так, что когда он вел себя чересчур гордо и свысока смотрел на неуклюжего учителя, его привычное свечение утихало, и как будто обрывались все тонкие нити их несуществующей хрупкой связи. Кею смущало такое поведение, и он начинал дерзить в разы хуже, открыто нарывался и провоцировал. Обычно такая тактика помогала: Каваллоне оттаивал, покаянным смехом и взмахами кнута отгоняя холод. Не в этот раз.
Раньше Кею это бесило. Безразличие Каваллоне было последней вещью, которая его устроила бы. Сейчас ему тоже, кажется, все равно.
Пончики и чай на редкость безвкусны. Здесь делают неправильный чай. А чего ты хотел, вздыхает Каваллоне. Его пальцы дрожат вокруг чашки с кофе какой-то неприятной мелкой дрожью. Кея вспоминает, что видел такое у наркоманов, трудоголиков и переутомившихся качков. Каваллоне прекрасно вписывается во все эти категории, даже маскироваться не нужно. Его черные синяки под глазами скрывают веселенькие желтые очки, а белая панама придает шарм безрассудности; цветные тату роскошно смотрятся на тененой коже под светлой майкой, и таким фасадом можно обмануть кого угодно, но не Кею.
Каваллоне устал до полусмерти, отдает себе Кея отчет, и сидит молча. Он тоже устал. На дне души плещется осознание, которого раньше там не наблюдалось. Забавно – начать осознавать себя здесь и сейчас только в последний день захудалого трипа. Неделю ему было плевать и на будущее-пять-лет-вперед, и на старого заюзанного пони, и на всю эту ситуацию с падением мира, и на американскую укуренную экскурсию. Сегодня утром вес ответственности начал ощущаться. Ненадолго. Кея оглядывается и впитывает ощущения – в девчачьем кафе прохладно, кондиционер пашет на совесть, белая кованая мебель напоминает что-то средиземноморское. Окружающая архитектура подобна сахарным замкам и кисельным рекам: это сказка для настоящих детей и поддельных взрослых. Сказка Кеи заключается в другом – он сидит здесь с сорокалетним киллером-педофилом, у которого ствол за поясом на пояснице и холодные кофейные глаза. Улыбка Каваллоне настолько явственно рисованная, что Кея невольно задается вопросом, с какого черта ему различать улыбки Каваллоне. Мысль неведомым образом уплывает в это стремное партизанское будущее, коктейльно-синее небо сияет оттенком ежевики, Кея думает: а сиди здесь тот, будущий я, вел бы ты себя так же? Так ли холодно и оценивающе глядел, расслабленно положив забитые избитые руки на подлокотники кресла-трона какой-то там диснеевской принцессы? Так ли отводил глаза?
***
К тому моменту, когда до Кеи начали доходить какие-то базовые истины, Дино все это было уже побоку. Дино мучили дурные предчувствия: то ли насчет сегодняшней операции, то ли по поводу неясных ночных грез, которые упорно не желали вспоминаться и принимать хоть какие-то конкретные очертания. Битый час Дино смотрел в себя и видел там только бездну. Интуиция загадочно молчала, но какая-то ее часть ощущалась вполне определенным и острым шилом в нижней половине тела.
Краем глаза отслеживая верчения Кеи на соседнем стуле, Дино пытался сосредоточиться хотя бы на деле. Получалось не то чтобы очень. Ночью обыденная успокаивающая практика завела его в какие-то очень интересные дебри, и тайна, пахнущая свежим сеном, паленым волосом и кровью, жглась как свежее клеймо на заднице. Дино не мог пройти в реконструкции воспоминаний дальше того, как Бен встретил их на трассе. Потом был очаровательный Кея, на коленках ползающий по полу фургона с фонариком, потом великое разделение спальных мест, и дальше – пустота.
В общем, Дино больше занимала занудная рефлексия, чем грядущие изменения в его судьбе, и это было неплохо. Кею явно впечатлило его поведение – напрягая память, Дино мог припомнить за ним восхищенное удивление в те редкие моменты, когда он заставал Дино полностью сконцентрированным на работе. Возможно, и из этого колючего мальчишки вырастет человек, способный на какие-то эмоции помимо ненависти и равнодушия. О том, сколько усилий ему пришлось приложить к сему прогрессу, Дино предпочел бы лишний раз не вспоминать.
Сухое напряжение сжималось долгие десятки минут. С присущей ему эмпатией Дино ощущал, как внутри головы Кеи просыпаются и начинают крутиться шестеренки, медленно запуская в ход машину чувственного восприятия. Внешне это не проявлялось, но природа связи между ними была такова, что (где-то на мысли про природу связи на сотую долю секунду вспыхнул фейерверк, но тут же погас) Дино все равно мог отследить динамику мыслей внутри Кеиной головы. Да и кто бы не смог? В шестнадцать лет Кея был еще непосредственным, открытым почти мальчиком, и любой желающий мог прочитать все его мысли на лбу. Проблема заключалась в другом: в обществе Дино несносный ребенок редко думал о чем-то, не относящемся к жестоким убийствам.
Впрочем, в одном Кея был прав. До вечера стоило еще дожить. После завтрака Дино немного отпустило, и на пять часов ему почти удалось стать человеком. Нравственность или не нравственность, а наслаждаться жизнью прекращать не стоило. В беспорядочном безумии Дино удалось протащить неулыбчивого спутника через всю волшебную страну. Кея терпеливо ожидал конца мучений, любуясь на притворно-сказочные виды и катаясь вместе с Дино на аттракционах. Они оба были здесь впервые, и Дино смел надеяться, полагаясь на отрывочно заметную улыбку, что его стойкому оловянному самураю даже в чем-то нравится этот бред. Он запоздало понял, что с Кеей, наверное, никто не гулял в парках развлечений, а уж про свидания и говорить не стоило. С восторгом осознав сей факт (про памятную потасовку с Мукуро в некой японской заброшке он предпочел не вспоминать), Дино приложил все усилия к тому, чтобы у Кеи не появилось времени, чтобы заскучать и начать думать. К пяти часам, уставшие и объевшиеся мороженым, они вновь вырулили на главную площадь, где толпа народа наблюдала за церемонией спуска флага. Круглые черные уши агента британской разведки было видно за версту.
***
Выстрел стал для Кеи неожиданностью. Долгая прогулка расслабила его нервы. Оттаявший конь гипнотизирующе рассказывал про технику боя усовершенствованными тонфа, попутно присовокупляя историю долгой эволюции оружия Кеи и их общих рукопашных серий. Рассказ получился длинный и чарующий. Цель путешествия затерлась коммерчески безупречно просчитанной магией Диснея, и к концу прогулки Кея уже чуть ли не висел на руке коня. Эта сторона открылась ему впервые: обычно Каваллоне не казался кем-то стоившим внимания и доверия, но эта его версия завоевывала (не иначе как с помощью секретных знаний о Кее) внимание играюче, не напрягаясь. Удачным детским фоном для недетского рассказа мимо проносились поезда, замки и тиры, Кея даже пострелял в одном, обнаружив в кармане неизвестно откуда взявшуюся двадцатку, и что-то выиграл. Настоящая магия Диснея заключалась вовсе не в вере в несуществующую вселенную: для Кеи она неждано-негадано обернулась возможностью почувствовать себя… Ну, не ребенком, но точно младше, чем он был. Ребенком Кея себя вообще никогда не помнил: вбитые с ранних лет принципы всегда поддерживали в нем личность взрослого, осознанного, сильного человека.
Магией было то, что Каваллоне почему-то показался Кее еще более взрослым и сильным. Настолько сильным, что с ним не позорно было кататься на крутящихся чашках-карусели или ехать в поезде через туннель страха. Кея много в жизни видел, и ему не было страшно, но Каваллоне так искренне пугался и смеялся своему страху, что Кея не счел позорным последовать его примеру. У него пух живот от пончиков с разноцветной глазурью, а губы слиплись от сладкой ваты; эйфория владения секретами идеального оружия срубала все сомнения на корню. Наступление заката Кея зафиксировал, но не осознал в полной мере до того, как Каваллоне отпустил его плечо и полез левой рукой себе за спину.
Сказка кончилась очень быстро. Явив вместо щедро улыбающихся губ миру тесно сжатый лук, Каваллоне прикрыл глаз. Плечи Кеи, которые Каваллоне без позволения обнимал последние полчаса, заметно стыли, а в ладонях взметнулся искренний, почти детский адреналин.
В затопившем площадь гвалте выстрела не было слышно. Микки-Маус сверкнул бархатистой черной шерстью и начал медленно заваливаться на бок. В изумленном недоверии обернулся из ряда спереди светловолосый господин с татуировкой. Кея автоматически потянулся к тонфам, но вместо стали ощутил ладонь Каваллоне. Конь сжал руку железным крабом, развернулся на сто восемьдесят градусов и целенаправленно потащил Кею к видневшимся вдалеке воротам.
***
Спустя пять шагов сзади закричали. Через считанные секунды парк превратился в ад: криков стало много, и люди побежали. Голова была холодной и кристально чистой, операция выполнена безукоризненно; встраиваясь в толпу и ускоряя шаг, Дино отслеживал не столько снайперов-контрольщиков, встрепенувшихся на крышах, сколько свои ощущения: в последние месяцы внутренний хронометр приобрел отточенный ход. Красные часы отсчитывали минуту. Дино сжал не оформившуюся до конца руку и, ощупывая костяшки, молился о чем-то. Солнце село.
Минуло сто двадцать секунд, когда Дино отчетливо осознал: все полетело к чертям. Обратный перенос не сработал. Он оставался в этом времени, бегущим рысцой к выросшим в полный рост воротам парка. В руке лежала ладонь Кеи, с приятной покорностью не отрывавшегося от коллектива. Впереди были ворота и арки металлоискателей. За поясом был ствол.
Остановиться и свернуть не получилось. Дино влетел в арку, и на весь парк раздался оглушительный визг.
Твою мать, подумал Дино. - Твою же мать… Приехали.
Впереди были полицейские, и их было много. Вместе с Дино на площадь перед вратами выплеснулось какое-то количество народу, но слишком мало для того, чтобы проскочить незамеченным. Вскрывать тачку под наблюдением полиции было бы не очень умно; рассудком Дино еще рассчитывал на то, что Ирие оклемается и вытащит их из этой реальности, но в глубине души понимал, что все пошло крахом.
Голова незамедлительно перестала прикидываться чистой и трезвомыслящей: напротив, Дино почувствовал себя как после знатной пьянки в пятнадцать лет, когда Скуало приходилось оставлять его спать в школьной конюшне, чтобы Дино не заблевал их комнату целиком. Запасного плана у Дино не было. Дино встал.
Сквозь беспорядочную толпу к нему стремились полицейские.
Прийти в себя Дино несколько помог удар под ребра. Разогнувшись, Дино посмотрел в глаза Кее, и внутренне скривился снова: с симпатичного лица исчезли все признаки доверия и расслабленности, появившихся за часы прогулки. Перед Дино была человекорубка, с решительным видом собиравшаяся отстаивать свое право на свободу перед всей полицией Анахейма. Дино подумал о том, сколько всего интересного Кея может сделать, обладая сакральной техникой боя, вновь перехватил запястье, устремившееся к рукояти, и побежал.
Далеко, впрочем, не убежал, вписавшись аккурат в некую леди. Леди отпустила руку ребенка; Дино выпустил руку Кеи. Локоть, ушибленный об асфальт, прихватило болью, но это было ерундой по сравнению с…
- О Мадонна! Это ты испортил нам с Клаудио праздник, негодный мальчишка?
***
Раньше Кея серьезно думал, что после триумфального появления посреди пустыни в пижаме жизнь его уже ничем не удивит. Дрочащий в ванне Каваллоне несколько раздвинул рамки реальности; коровкам старого Бена Кея уже не удивился, но был лишь раздражен. Оказалось, удивляться можно бесконечно.
Никчемный Каваллоне сидел посреди бушующей толпы, уставившись вверх нелепым взглядом. Над ним нависла строгая дама с прической типичных американских шестидесятых, безупречно, впрочем, стильная. У дамы были золотые выгоревшие седые волосы, подтянутая округлая фигура и татуировка на запястье. Дама была лет на десять старше Дино, но в этом возрасте европейские женщины непонятным Кее образом начинали выглядеть на тридцать с небольшим…
Мать Дино смотрелась моложе старого коня. И, кажется, она всерьез собиралась таскать своего сына за уши.
- Мама, - откашлялся конь покаянно, - это я. Я человека убил.
- Удивительно, - фыркнула леди и сильным движением вздернула коня на ноги. Рядом с ней он чудесным образом растерял всю свою взрослую грацию и казался неотесанным подростком. – Разберемся в машине, если не хочешь остаться здесь и разговаривать с этими парнями.
- Не хочу, - сглотнул Дино и посмотрел на Кею. Кея посмотрел на его мать. Мать Дино посмотрела на Кею, в одну долгую секунду просканировала его и, видимо, составила свое мнение; затем одним легким движением подхватила невозмутимого мальчика семи лет и мгновенно испарилась куда-то. Дино беспомощно отвел глаза, и они побежали за ней.
***
Десять лет. Десять лет. Десять.
Десять лет назад было еще возможно ее увидеть.
- И все-таки ты дерьмово выглядишь, жеребенок. Чем ты занимаешься, что тебя можно принять за моего старшего брата?
Да как тебе сказать, мама.
Когда ты развелась с отцом, я еще никак не мог тебя найти. Позже средства появились, но я был уже слишком далеко – не километрами, но умом – и решил, что не стоит трогать тебя, если ты решила уйти. Мафиозные семьи – это утопия. Савада и его Нана. Гокудера и его любовница, от которой прижился взрывоопасный плод. Отец и ты. Ты не пришла даже на похороны. Ты не ругала меня за первую, вторую и десятую тату: салон под названием «Прости, мамочка» так никогда и не увидел твоих истерик. Впрочем, ты не стала бы устраивать истерики, стальная дева. Ты привила мне церковь, или вернее будет сказать – привила меня к церкви? – кинула в сумку пачку наличности, стерла свой голос с автоответчика и закрыла деревянную дверь. Твою стальную феррари отец пустил с молотка спустя три года; четырьмя годами позже я купил такую же, только алую. Один раз ты видела Скуало и сказала, что этот мальчик далеко пойдет, но плохо кончит. Про меня и мне ты ничего не сказала.
Ты не видела моих парней, моих женщин, мою семью и моего сына. Ты решительно отказалась от возможности поддерживать меня, когда я был в упадке долгих пять лет. Ты не пила со мной шампанское, виски и водку в моменты моих побед. Ты не держала на руках внука. Ты не держала мою руку, когда я валялся избитым на больничной койке после после научений Реборна. Ты ушла раньше; так что же мне тебе ответить?
- Все хорошо, мама. Только работы много.
- Да я вижу. У тебя синяки под глазами такие, как будто ты не спал десять лет.
А я и не спал. Десять лет после твоего ухода, а потом еще десять, когда мы обрели Бьякурана. Кея и его тонфа парадоксальным образом утомляли меня так, что я научился забывать про бессонницу, но этого ненадолго хватило. Наша первая с ним встреча еще хранит память о моих синяках под глазами, их не было видно за улыбкой, но кто-то даже тогда понимал.
Я владею четвертинкой мира. Моя семья – вторая по влиянию в нашем негласном рейтинге; конечно же, ты об этом знаешь, ты всегда четко видела ситуацию, иначе бы не ушла от мафии тогда, когда это было возможно. Безупречный аналитик. Это с тобой отец просчитывал операции тогда, когда у него из ресурсов были кнут да отряд. Ты помогла ему подняться – и ушла, оставив меня бесконечно убегать от Ромарио в попытках найти тебя. У тебя на плече несмываемая печать клана Каваллоне, еще с десяток наколок по телу, золотые волосы и дымчатые серые глаза. Я не видел тебя почти тридцать лет даже на фотографиях и до сих пор узнаю аромат твоих духов.
Что мне тебе сказать?
***
Помимо того, что Каваллоне в конечном счете оказался тряпкой, были проблемы посерьезнее. Или все-таки нет? Обычно Кея не тормозил с анализом ситуации, следуя правилу «первое решение – лучшее решение», а его школа твердо настаивала на том, чтобы сначала стрелять, а потом разбираться. Но сейчас Кея метался.
Он ненавидел иллюзии за их свойство разбиваться, и потому всегда стремился к правде, холодной, горькой, стальной. В чем твоя сила? В правде. Правда – это сталь тонфа, железно накачанные руки и непоколебимая уверенность в том, что твоя точка зрения единственно верная. Иллюзии, подлые водяные змеи, могли оказаться сильнее только ложью; так и получилось, когда неоспоримо более сильный и правый Кея проиграл разноглазой сволочи с артефактом Тумана.
Впрочем, эту тему Кея не хотел поднимать. Вообще никогда.
Сейчас его волновали две вещи. Первая заключалась в том, что потерявший всякий стыд и самообладание еще после проваленной операции конь сейчас явственно сдавал крепости и умирал на укреплениях, ненамеренно подтачиваемый волной материнской любви. Там была какая-то семейная драма, и Каваллоне уже третий час не приходил в нормальное состояние, нервно и беззаботно посмеиваясь в диалоге с беловолосой женщиной. Его глаза были то мертвыми, то паническими. Таким его Кея еще не видел даже после самого унылого поражения. Это задевало.
Вторая вещь – Кея оставался в текущем времени, хотя календарный обещанный конем срок прошел те же три часа назад. Хронометр пошел по новому кругу. Кея сидел в кресле и наворачивал пиццу, в которой безупречно смешались итальянская и американская кухни. Гостеприимная хозяйка предлагала чипсы и выпивку, но Кея отказывался. Телевизор, по капиталистской привычке работавший на малых оборотах в любое время суток, показывал кино про старого наркомана и блондинку в красных лепестках. У наркомана была некрасивая дочь, а ее парень продавал травку отцу героини. Фильм добро близился к концу, некрасивая девочка рыдала в своей комнате, ее мать трахалась со своим конкурентом по бизнесу, Каваллоне с матерью напивались в кухне, отделенной от гостиной барной стойкой, и говорили о чем-то.
Кея признал, что настал момент определиться с дальнейшей жизнью.
Он не верил, но знал, что должен вернуться домой. Это стремление, силой загашенное с первых сумасшедших минут в пустыне, выросло и стояло перед ним в полный рост, но проснувшаяся взрослая расчетливость требовала продумать план Б. На коленях лежала книжка про депрессивную женщину, написанная на английском языке другой депрессивной женщиной. Мать Каваллоне была явно не из таких.
Что, если в невероятном будущем некому будет нажать на кнопку и перенести Кею в его родное время?
***
- Вам постелить вместе? – нейтрально осведомляется она ближе к полуночи, кивая на дремлющего в кресле Кею. Из колонок доносится выдроченный голосок Энни Леннокс, а Вирджиния Вульф доконала непривыкшего к эмоциональной прозе японца. Мама любит Энни Леннокс и Нину Хаген. Они с Ниной, кажется, дружили в юности. Возможно, что не только дружили.
Дино устало отвечает.
- Нет, мам. В разных комнатах.
Она пожимает плечами и встает.
- Я постелю во флигеле.
Дино бьется головой о косяк – несильно, впрочем. Во флигеле, как он успел увидеть, всего лишь одна кровать.
Бутылка скотча пустеет на стойке перед ним. Дино проходит в гостиную, падает на диван и досматривает конец «Красоты по-американски». Благородный Лестер баюкает свою красотку и получает пулю в висок. Все беды мира традиционно происходят от латентной гомосексуальности: а ведь хотя бы там, хотя бы в фильме, все могло бы кончиться хорошо. Годами Дино воспитывал в себе оптимизм, и это его в принципе не подводит. Он жив, Кея жив, мама жива. Дино не представляет себе, что происходит там, куда рвется сквозь все сраные законы Хокинга его душа. Возможно, на базе уже никого нет в живых. Возможно, самой базы уже нет. Ему хватало сил не ненавидеть Бьякурана, поскольку бессмысленно ненавидеть стихийные бедствия: феномен Бьякурана был предопределенным сутью того общества, которое все они совместными усилиями построили, и зомби-ворлд был вполне логичным и закономерным наказанием для людей, которые веками самостоятельно зомбировали себя жаждой денег. Жалко только, не успел в последний раз увидеть…
Дино роняет Кею на свежие простыни, берет ключи от машины из изящной ладони и полной грудью вдыхает запахи трав и ночи, пока родное чувство скорости уносит его из обители печали в Вентуру. В Лос-Анджелесе и Анахейме на каждом столбе наклеен его портрет.
***
Так вот, истина.
Цепляясь за правду, невозможно не искать истину. Кея и искал. Этот период его жизни только успел подойти к концу, и Кея понял, что в книгах он истины не найдет. Блестящие латынью и древнегреческим сленгом европейские философы писали вилами по воде, и разбирать их было сложно, даже неприятно. Американская школа оставляла желание пойти помыться. Вспомнив случайно высказывания некоего поляка, обменявшего историческую родину на пост цепной ищейки Белого Дома, Кея испытал непреодолимый порыв добраться до душа, чем и занялся. Когда-то его преследовало неприятное чувство того, что он упускает посреди гор лошадиного дерьма золотое зерно истины. Американцы продвигали капитализм, зарывая его в души до самого дна, европейцы строили пафосные нагромождения из слов, и душа под их конструкциями задыхалась и умирала. Русские духовники орошали воздух идеей своей избранности и святостью пути, который должен был соединить Запад с Востоком. Тем временем правда жила только на Востоке.
Кастанеда, даром что был американцем, в чем-то понимал суть. Расширение сознания, перья и кактусы были типичной коммерческой мишурой. Зерно истины заключалось в пути воина, который Кастанеда сквозь свой наркотический морок сумел-таки разглядеть. Впрочем, зачем углубляться в дебри непроходимого лингвистического дискурса западного вранья, если можно внимать светлому учению истины из родных, приятных уму и постижимых источников?
Если так можно было сказать, Кея следовал концепции бушидо. Путь воина – вот была та фраза, что отпирала, будучи произнесенной с любого континента, пусть даже и лежащего на ковбоях, его личную комнату правды. В этой комнате были белые стены и черные доски. Только идолов в святилище, как-то так получилось, не стояло.
Личный порок и морок, грязная с точки зрения восточных мудрецов истина Хибари Кеи заключалась в том, что он служил себе самому. Кея следовал бушидо во всем – но отказывался признавать над собой чью-то власть. Его борьба с отцом началась исподволь с самого глубокого детства: как бы Кея не пинал лошадь за неосторожные слова, спина отлично помнила удары палкой. И многое другое тоже.
В конце концов длительные поиски и книжные запои привели только к одному: Кея нашел своей сути вербальное выражение. Сама же суть оставалась той же самой, сформированной в далекой несфокусированной точке, которая растворялась в перспективе памяти. Закованный в стальной доспех оловянный солдатик обладал одной неделимой точкой зрения, и следовал главному правилу: никому не принадлежавший, он жил только свою жизнь, все в ней выбирал сам и устанавливал законы для себя, не руководствуясь каким-либо другим мнением.
Кея был готов умереть. Только ему этого очень сильно не хотелось.
Короткая рефлексия помогла вернуть расшатавшееся самообладание. План действий возник как будто бы из ниоткуда. Каким бы ни был тот мир, в который занесла его нелегкая, Кея твердо стоял на ногах. В Аризоне его ждали средства к существованию и потенциальный костяк личной преступной организации. Центр, конечно, будет в Намимори… Кея вернется туда, когда разберется со всеми делами здесь. В том времени или в этом, никто не отнимет у него его школу и его дом.
***
Жизнь без Ромарио каждой своей секундой была испытанием. Заменив своей фигурой и мать, и отца, крестный отец являлся для Дино кем-то вроде якоря, придававшим центр тяжести всей личности. Это родство началось и установилось так давно, что приходилось прилагать гигантские усилия, чтобы не путаться в руках и ногах каждый момент без его опеки. Должно быть, нелепо признаваться в такой слабости сорокалетнему мужику, но у Дино было достаточно других проблем, чтобы заботиться о своем имидже в глазах себя. С прочим имиджем у него все было и так в порядке.
Тем удивительнее было вести машину пьяным в дым и доехать до места без происшествий. Неразличимые взгляду обычного человека признаки безошибочно указали на нужные двери. Хардкорный конь без сомнений шагнул вперед; секьюрити без сомнений пропустили забитого наколками блондина в самый заюзанный притон не столь тихого американского городка.
Дино не развлекался в клубах тысячу лет. В голове шумел такой коктейль из событий и новостей, что подвыветрившийся градус требовал немедленного подкрепления. В нынешнем году как никогда модным казалось возвращение к корням панковских семидесятых с отстроченным оттенком роскошных гитарных риффов; недурная молодая группа перепевала старые хиты, изредка разбавляя бесты прошлых лет своими композициями. О мой Бог, я поверить не могу, я никогда не был так далеко от дома. Это в точности соответствовало мыслям. Водка с ежевикой провалилась в живот устойчивой инвестицией в недалекое счастливое будущее. Прогнав в сотый раз мысли о механике параллельного переноса и будущем несчастливом, Дино оглянулся.
Счастье бывает разным. Сейчас счастье выглядело точным отражением обретенного вертепа. В темном огромном помещении танцевали люди, го-го девочки и даже бармен. Раскалывалась светомузыка; все помещение пропиталось духом марихуаны. Музыка не была воплощением позитива, но она была настоящей – и от этого Дино чувствовал какую-то космическую причастность к окружающему, потому что под нее в одном ритме дышали все находившиеся в зоне слышимости. Началось привыкание. Через год Дино сможет не вспоминать каждый день, час и минуту о том, что когда-то жил по-другому. Дела найдутся и здесь. Дела всегда есть.
К тому моменту, когда он оттаял и уже был готов ступить на танцпол, Дино обнаружил на себе пристальный взгляд. Напротив него сидел мальчишка, выглядевший как типичный дилер – эти вещи Дино чувствовал сразу, хотя в юности частенько промахивался и смущался как девчонка, услышав деликатное предложение закинуться чем повеселее пива. Эта стадия минула невспоминаемо давно, и вскоре Дино уже сидел на ведре в подсобке, ожидая демонстрации товара.
Типичный брокерский портфельчик содержал в себе не аккуратную фасовку пакетов, но альбом для марок. Дино присвистнул: филателистов с такой коллекцией он не видел давно. Мальчик польщенно рассмеялся, Дино заржал в ответ и они неплохо обсудили классику американского кино, выяснив, что Дино нашел приют на Маллхоланд Драйв. Неприятного совпадения Дино не испугался: его жизнь уже давно представляла собой что-то поинтереснее придуманного Линчем триллера, но сам факт того, что его мать выбрала для жительства это место, представлялся забавным.
Он не контролировал сознание и не отследил момента, когда его повело. Просто в какой-то момент, услышав начало нового трека не ушами, но как будто самым сердцем, Дино пожал новообретенному дилеру руку и вышел из подсобки небу навстречу. Под отдававшееся в самой груди гитарное интро было легко идти, не разбирая дороги, и посреди танцующих молодых людей, в ритме ударной толпы, Дино увидел то, что искал.
Отчетливый, ясный на фоне серебристой пыли, застилавшей ум и углы клуба, в двадцати шагах танцевал черноволосый мальчик в короткой белой рубашке.
- Кея, - сказал Дино. – Кея.
Музыка и крики людей глушили звук в зародыше.
Глубоко вдохнув серебряную пыль, Дино пошел вперед.
***
Сон незаметно проистек из душа и философских выкладок. Дальние слои уже забылись и стерлись туманной томной дымкой, полные только смутных ощущений о чем-то приятном и долгожданном. Полуосознанность застигла Кею в интересной ситуации: он стоял рядом с ровной кроватью и оглядывал творение рук своих.
В том, что это было именно его рук творение, можно было не сомневаться. Свой почерк Кея узнал бы из тысячи. Мелкое хобби устойчиво занимало все более веские позиции в жизни; к тому же, память сна хранила подробности того, как он вязал все эти узлы. На кровати сидел в неудобной позе Каваллоне. Его руки были связаны за спиной. Он вообще весь был связан.
Во сне Кея испытывал спокойное, горделиво-деловое удовлетворение за эту инсталляцию. Ясно было, что он сделал то, что хотел, и сделал это отлично. Осознание появилось ровно в тот миг, который является кульминацией всего искусства шибари: Кея стоял напротив изогнутой спины и созерцал результат трудов. Это приносило колоссальное, но вполне переносимое удовольствие. Как дом строится не сразу, и не сразу становится ясным, что он хорош, вязка не делалась быстро, но в конце концов являлась абсолютным, космическим совершенством. Это было все вместе: жажда Кеи победить Каваллоне, размазать, поставить на колени; доказать ему, что Кея сформировался как личность и ему не нужны учителя; желание увидеть его поверженным и испить чашу до дна. Безупречные линии веревок, натяжение, которое оставляет свободу дышать, но каждый этот вдох контролируется Кеей. Власть. Красота. Технически прекрасные узлы, интересная схема – классическая, но не без новаторской игры.
Кея понял, что начинает возбуждаться. Пока он был занят вязкой, процесс отвлекал его от смущающих подробностей, ибо прав был Оскар Уайльд: для художника не существует запретных тем. Шибари было видом каллиграфии, только вынесенным за рамки двухмерного пространства и учитывающим все измерения, включая мысленные пространства. Вид стреноженной силы перебил дыхание и чуть ли не подкосил ноги: Кея впервые за непонятный, обратно замкнутый отрезок выдуманного времени осознал, насколько чудовищно красив и абсолютно неприличен этот Каваллоне. Такой.
Навязчивая фантазия подчинения и силы явила его Кее именно таким, какого хотелось: стоящим на коленях, обнаженным умом и телом, скрученным в изысканную фигуру. Под кожей его валами ходили мышцы. Кея сглотнул и присел на пятки за спиной. И медленно повел пальцами по веревке вниз.
Он не сразу понял, что попал в западню. Тогда как его ум лихорадочно метался в попытках причинить боль, тело и душа занимались любовью. Искусство таяло на коже. Грань шибари была пройдена; отныне все, что Кея делал со своей моделью, называлось совсем другим словом. Веревка из орудия красоты превратилась в какой-то… чертов девайс.
Кея гладил руками узлы и шершавую поверхность вязки, пытаясь заставить руки натянуть веревку и придушить – но этого не получалось. Молчаливо поддающийся Каваллоне дрожал, гнулся в пределах отпущенной ему свободы, и это заводило Кею до едких мурашек и непослушности рук. Он хотел, он жаждал причинить боль и отомстить – сам не зная, за что. У него не получалось. Пальцы скользнули по спине вниз, огибая татуированный локоть, надавливая на поясницу, минули ягодицы. Там тоже была веревка, экстремумом непристойности стягивавшая чувствительные зоны – и вместо того, чтобы сжать, Кея невесомо гладил кончиками пальцев съежившуюся кожу. Каваллоне гортанно, тихо застонал, дернулся навстречу рукам, как будто волна прокатилась по всему его сильному скованному телу в попытке прижаться ближе. Во рту было влажно, губам было сухо – Кея облизнул их и потянулся к плечу, чтобы укусить. Он хотел бы вырвать кусок плоти, он стремился к этому, но не мог. Зубы едва прикусили загорелое плечо, заслужив довольный вздох, но от этого совсем перестали слушаться губы, и начали целовать и плечи, и шею, щекоча кромку волос.
Молча. Страшно. Прекрасно.
Кея хотел ударить в бок – не смог, и его руки долго гладили торс, цепляли соски. Кея хотел вывернуть плечо из сустава, но вместо этого развернул коня вполоборота к себе, чтобы потом долго изучать великолепный изгиб его руки, заломленной за спину, перечисляя языком все татуировки. Открылся вид спереди; Кея был вполне поражен тем, что аккуратные витки грубой веревки виднелись даже на стоящем члене. Этот момент он совершенно упустил из памяти.
Каваллоне опустил голову на грудь, дыша низко и часто. Кажется, он старался молчать – но получалось из рук вон плохо, этот вид заводил Кею безвозвратно, так, что порывы избить его беззащитного исчезли совсем, ум выключился. Он доверял Кее – доверял всегда, с самого начала до любой, самой плохой концовки. В этой точке Кея сгорел и превратился в пепел, тесно прижавшись сзади, и тут Каваллоне поднял голову, глядя исподлобья, как-то хмуро, темно улыбаясь, его связанные руки неведомым образом расстегнули кеин ремень и сжали…
Кея кончил и проснулся – или проснулся и кончил, сохраняя вытатуированный на веках взгляд, полный полупустой жажды, подчиненной силы, страшного доверия. Сверху падали струи теплой воды, от пара ничего не было видно, сознание счастливо пребывало в отключке, и возвращаться было, что и говорить, неприятно. Вместо рук Каваллоне член сжимала его собственная рука – и впервые за все время знакомства Кее было этого мало.
***
Они целовались бесконечно. На танцполе, не обращая внимания на людей, не обращавших на них внимания; на втором этаже, теряя галстук и красную тряпицу с рукава, на лестнице, вдоль стены, в коридоре и прижимаясь к двери, в прихожей, на барной стойке и наконец прислонившись к кровати. Чудесное видение было тем Кеей, о котором Дино мечтал в пору непокорной юности – и этот Кея позволял Дино все.
В своей манере, конечно. Он почти попал по лицу, когда Дино протянул к нему руки впервые, но сдался в какой-то момент с секундной точностью, безупречно угадав момент, когда ощущение его расслабившегося тела тараном ударило Дино поддых. Он был совершенен – утекая по танцполу, одаривая через плечо взглядом своих неповторимых раскосых глаз, одновременно обещающим тебе райские кущи и забвение в песках.
Он был таким неуклюжим, как по-особенному неуклюж находящийся в расцвете юности и силы боец рукопашной, который раздевает другого человека в первый раз. Его руки сжимали слишком сильно, наощупь находя хрупкий баланс так быстро, что это казалось издевательством. На самом деле Кея просто быстро учился. Дино это всегда знал.
Кея был как контрастный душ: если он беспрекословно разводил колени и позволял усадить себя на барную стойку, прижимая бедрами, то немилосердно кусал, оставляя припухшие фиолетовые синяки на шее. Дино изумлялся, восхищался и возбуждался с каждой минутой все невыносимее. Когда-то давным-давно ему этой животной неограниченной страсти досталось меньше. Чуть-чуть, в деталях, в нюансах – но меньше. Поэтому ему было сладко.
Порой даже неклюжесть и неумение причиняют удовольствие. Было сполна видно, что этот Кея умел причинять только боль, поэтому попытки быть любовником Дино приветствовал с восторгом, не считаясь с синяками и ссадинами. Как прекрасен он был в попытке содрать рубашку, с детской необдуманностью не считая швов и пуговиц, как трогательно пытался ставить засосы не втягивая кожу, но кусая. От его ласк по телу расцветали настоящие боевые раны – и это Дино всецело устраивало.
Он терял голову с каждой секундой, словно падал в глубокий колодец. Когда Кея выгнулся на кровати дугой, обеими руками помогая снять джинсы, губы Дино уже были прокушены в двух местах. Этими распухшими губами он и скользнул по бедренной косточке вниз, Кея легонько ахнул; звук совершенно детский и невинный обрушил сознание и спустился вниз по гортани неясным затяжным поцелуем.
***
Она сидела одна. Вокруг нее метались в воздухе снежинки пепла от костра; разве жарят барбекю таким образом – руками итальянских эмигранток с безупречно фальшивым паспортом, в двенадцать часов августовской ночи, имея в соратниках лишь только бутылку пива?
Кея уважал старших, женщин и стратегических капитанов. Отдельно он уважал людей, которые смогли заставить прилипчивого как банный лист Каваллоне отвязаться от себя – и не одного, а со старшим поколением вместе, вместе со всем внушительным штатом семьи. Ему нужно было узнать этот секрет. Кея решил присоединиться, тем более что сон к нему больше не шел.
- Рано нынче начинают, - сухо проронила бывшая синьора Каваллоне, дернув в сторону Кеи плечом. Определенные вещи она видела за версту, как человек мафии.
- Сколько тебе? Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать? – окинула она его безусловно недвусмысленным взглядом. Как мать, она видела еще больше.
- И давно он тебя подцепил? – ошиблась она наконец.
Она была права – и насчет того, что в мафии нынче рано начинают, и насчет шестнадцати, и насчет крови на руках. И совершенно неправа относительно предполагаемой роли Дино в этой истории. Как твоя фамилия, китайский мальчик – Гейз или Паркер? Ах, японский, извини. Бонни, Кея, какая разница. Азиатские имена трудны для произношения. Кея мог бы здорово обидеться на подобное сравнение, но стратегия учила его не разменивать серьезные перспективы на краткосрочные эмоции. Кея ответил ей лаконично, но не без шпильки – скудное знание английского (языки Кея не учил из принципа) не позволяло разгуляться двойным смыслам и словесным уколам. Мадам, тем не менее, иронию ответа оценила. Три бутылки и полтора часа пролетели в деловом разговоре с ней прямо как во сне – в нормальном сне, не отягощенном преступлениями против своих принципов.
- Расскажи мне о сыне, - сказала она во втором часу, когда Кее стала прозрачно и окончательно ясна картина происходящего. Несчастная мать, которая десять лет по меркам этого мира и пять лет по меркам мира Кеи не видела коня, который успел прожить аж целых двадцать лет за свое время. С придурком-учеником, который отрицает ученичество и дрочит в душе на светлый лик учителя. Вдвоем. Ждут коня-мудака, который взял машину и уехал куда-то тусоваться. Домашняя гавань караулит Динушку-дурачка.
Почему Кея согласился рассказывать ей сказки, он и сам не понял. Наверное, это взыграло уважение к старшим, женщинам и стратегическим капитанам. Он выуживал из себя воспоминания по кусочку – как конь пытался его тренировать, все его эпик-фейлы и редкие вины на тренировках; их общие эскапады, неизменно кончавшиеся для коня очередной гематомой. На две недели знакомства (ну, может, чуть больше, если считать нынешние американские горки) курьезных случаев набралось немало. К тому моменту, когда собственные истории у Кеи закончились и пришлось начать вспоминать рассказы этого, будущего Дино, его мать уже клевала носом. В конце слов она заснула.
Обожженые о жареное мясо пальцы ныли, костер погас, за углом дома светильник прихожей не смешивал краски, и было видно все рассыпанные по черному небу звезды. Избавляясь от излишков пива у стены какого-то ровного деревянного здания, Кея услышал знакомое деликатное дыхание; подняв голову, он засвидетельствовал формулу сферичности окружающего мира. В стойле стояли доставленные стариком Беном на постоянное место жительство коровы, с которыми Кея успел порядком сродниться за прошлую ночь. Мир имел форму то ли коня, то ли чемодана; стул, двадцать восемь, где же тут флигель и его постель.
***
Дино стоял на пороге комнаты, привалившись плечом к косяку. Плечо саднило. Дино вздохнул и поплелся в душ. В комнате, пока еще более освещенной резким отблеском уличных фонарей, чем рассветом, в ворохе светлого льна спал Кея и своим видом ничуть не напоминал того человека, с которым Дино провел интересную и продуктивную ночь.
Он посмотрел в зеркало. Шея была девственно чиста.
Дино усмехнулся. Кому как не ему было знать о том, что можно целовать, не оставляя следов. Следам полагалось быть - хотя бы на шее. Уж ее-то Кея вдоволь успел погрызть.
Дороги и подробностей прощания Дино не помнил совершенно. Он очнулся здесь и сейчас – в дурном сумеречном свете, с четкой памятью и сыто нывшими мышцами. Он понятия не имел, какому несовершеннолетнему мальчишке-азиату принятая им кислота наклеила Кеино лицо; никакого прошлого, кроме затраханного номера на втором этаже, он не помнил, и помнить не желал. При попытке восстановить цепочку событий память замыкалась на одном из звеньев, и пластинка черного винила начинала проигрываться сначала.
Он не дал мальчишке отдышаться. Полез целоваться, полез руками, едва смолк придушенный вскрик. Надо отдать честь Кее: он не растерялся и не запросил пощады, опрокидывая Дино на спину. Ездил на бедрах долго, упоенно, бесстрашно. Дино прикусил губу в третий раз, уже сам, наблюдая за убойной силы прищуром знакомых глаз. Вокруг опускалась серебряная дымка, что-то шептала на ухо, но Дино ее не слушал. Ему был интересен только Кея.
Кее нравилось с ним трахаться. Он исполосовал грудь Дино ногтями, он улыбался своей страшной, безумной улыбкой, и запрокидывал голову – от одного только этого зрелища горячие волны стискивали живот. Пока еще нестертые коленки ровно двигались под ладонями Дино – вверх, вниз, вверх, вниз. Кея выгнул спину, позвоночник свился змеей…
У них не получалось остановиться. Стоило кому-то выдохнуть и замереть на спине, объезжая невидящими глазами потрескавшийся потолок, как руки другого находились на влажной коже. Не было ни невинности, ни греха. Текст его последней татуировки сошел с предплечья и воплотился в жизнь: Ад пуст, - говорила она, - и все демоны – здесь. Дино дергал Кею за волосы, жадно забирая их в горсть, зачарованное королевство приходило в руки Дино, королевство кончало.
Это было не раз и даже, наверное, не два. Бесконечная улыбка Кеи, которую Дино непереносимо давно не видел, слилась в один непрерывный блаженный ряд, из которого трудно было вычленить, кто, сколько раз и как. Колени были все-таки стерты, равно как и локти, их очаровательно-характерный розоватый привкус будоражил воображение и поныне. Наяву остались только саднящие губы, сбитые ладони (Кее нравилось жестко) и дрожащие ноги.
Сейчас ноги дрожали в дверном проеме.
Ну чего тебе стоило, с внезапно сильной болью подумал Дино. Ну что тебе стоило признаться себе в этом тогда. Давай ты признаешься себе на пять лет раньше, для разнообразия. У нас будет куча времени, и тебе будет со мной классно. Нам вместе нравится. Я умею, я люблю так, как ты любишь. Твоей коже нужны мои руки. В эти пять лет ты будешь искать другие; не найдешь; придешь опять ко мне.
Приходи ко мне сразу. Пожалуйста.
Невесомо устраиваясь позади Кеи на узкой кровати, укладывая руку поверх плеч и одеяла, Дино все-таки сделал то, чего боялся все это время. Он вспомнил сына. Наверное, это было отчаяние – насколько возможно отчаиваться, когда ты всю ночь имел объект своей страсти во всех возможных позах. До Кеи плохо доходили топорные истины, Вьеро тоже требовались предельно простые объяснения. Несложная расстановка на пап и мам в случае семьи Каваллоне приобретала оттенки данс-макабра.
- Это Кея, - говорил Дино сыну, - я его люблю.
- А маму? – спрашивал Вьеро, упирая в Дино незаконно серые глаза.
- И маму люблю. И Кею.
- Кея как мама?
Кея хмурил брови, но в драку не лез, и то благо.
Где они теперь.
***
- Вао, - сказал Кея тихо. Очень тихо.
Он пригляделся. Сомнений быть не могло.
Факт оставался фактом, не стремясь расплыться дымкой в резком непреклонном утреннем свете: устройство, которым дама Каваллоне истязала вишню…
Она сидела в просторной кухне своей урбанизированной фермы, и яркое приятное солнце заливало всю комнату светом. В этом свете ее уложенные волосы особенно смахивали на прическу коня. Каваллоне не было в доме; проснувшись, Кея пошел искать воды и транспорта, но вместо коня наткнулся на его маму. Мама сидела за кухонным столом и лущила вишню от косточек.
Кея сглотнул. Устройство в руке леди было старого образца пыточной машинкой. Он ее точно видел – если не в домашнем музее, тогда в коллекции Реборна. Реборн умел и любил мотивировать учеников и соратников всякой извращенной всячиной. Принадлежность устройства сомнению не подлежала – этот экспонат, помесь шприца и штопора с удобной дыркой для пальцев, Кея узнал бы из тысячи.
Милая хозяйка подняла глаза. Лицо Кеи самопроизвольно приняло наиспокойнейшее выражение из всех доступных.
- Доброе утро, милый. Хочешь молока?
Кея отказался, чувствуя как сохнет горло. Сейчас он скорее принял бы чашку чая из рук Дино. Или яду.
- Он в поле, - ответила дама на вопрос. – Еще утром взял коня и ушел. Приведи его к обеду – будет вишневый пирог.
Оттененные изящной татуировкой пальцы вновь принялись за дело. Она обращала теперь на Кею не больше внимания, чем на заблудшую в гости соседку (с чьим младшим отпрыском, Клаудио, Клаудом, если на американский манер, она гуляла вчера в Диснейлэнде) или кактус на подоконнике. Но это невнимание было новым по природе своей. Так не замечают поутру проснувшегося сына в раздолбанной европейской семейке.
Раньше Кею никто не принимал в свою семью.
Вонгола пытался сделать это тщетно, Реборн и не пытался, Ямамото-старшего отшить не составило труда, а Нана была слишком мягка. Отказать женщине, которая выковыривала косточки из вишни пыточным орудием, Кея не сумел.
Развернувшись на каблуках, он отправился на поиски коня. Конь был нужен Кее насущно. Он и в самом деле нашелся в поле – в куске дикой полуродящей пустыни позади дома и угодий. Белый конь на белом коне виднелся на горизонте, галопом выглаживая под собой великие и ужасные пустоши Калифорнии. Много героев здесь полегло, наверное – и если Каваллоне не хотел стать одним из них, вернуться ему следовало поскорее.
***
Дино проснулся на рассвете. Не в том его начале, которое тревожит сон хрупких барышень за хрустальным кружевом занавесок, но в полнокровном, цветном, радостном начале истинного дня. Его как будто толкнули: не помня снов и печалей, он скатился с кровати, уступая Кее место, чтобы раскинуться и доспать свое вволю.
Сна не было ни в одном глазу. Усталость исчезла – он был полон сил и радости, как не был уже сотни дней. Не было сомнений и разброда в мыслях. Голова работала отстраненно и четко, вечный совет переспать с проблемой помог, как бывало всегда. Накануне он переспал с Кеей. Сегодня Дино знал, что делать. Сегодня Дино вспомнил, какая мысль ужасным эхом скорой смерти привиделась ему в прошлую ночь, и сегодня эта мысль уже не отдавала могильным духом.
Он быстро нашел конюшню и привычно заседлал жеребца. Во дворике дымил углями потухший костер, на кресле лежал плед. Мать ушла спать еще недавно. Ее вкус к лошадям оставался безупречным: даже в Штатах она умудрялась выбрать себе лучшее. Чистокровный прекрасно выезженный скакун унес Дино в прерию. Солнце светило в глаза из-под низкого горизонта.
Я не хочу тебя. Вход в сердце света, в абсолютное счастье следует через самую черную из туч; темнейшее время для желаний есть светлейшее для души. В ту ночь я любил тебя, как не любил никогда прежде; я не хотел тебя нисколько, и это не было страшным: взрослого человека, которым я знал тебя, трудно было бы отделить от его тела и от его грехов, но у ребенка (пусть и такого, каким ты являешься, на грани взросления) на лице проступает сама его суть, и я теперь уже видел ее, и я не забуду. Не знаю, как подобная чистота дистиллировалось из моей всепоглощающей жажды, на самом деле бескрайней, потому что я хотел тебя многие годы, но знаю теперь, что это состояние – высшая мера для всех других переживаний, и однажды постигнув его, я уже не забуду. Что бы ни случилось впредь (а оно случилось уже и предельно скоро – в кислотном трипе в каком-то клубе); что бы ни случилось со мной и тобой в моем времени, я этого не забуду. То, что идет после первого взгдяда – каким я был маленьким и смешным, первый раз увидев тебя и подняв на тебя кнут; то, что идет после последнего взгляда, когда я уже прошел половину пути к старости и опустил руки. То, что идет после них обоих.
Кактусы таяли в голубой границе за горизонтом. Дино скакал к солнцу.
***
Они быстро договорились. Каваллоне полон был планов, и Кее даже не было слишком сложно учитывать его в своих. Им имело смысл держаться вместе – это мог признать даже он. Наверное, американский полдень действовал так расслабляюще, что Кее ни разу не хотелось Каваллоне ударить. Напротив, мысль блуждала в не очень далеких от смутных снов областях, и на этот раз Кея не пытался ее остановить.
Покаянно склонив голову, Дино общался с матерью. Кея хотел добраться до Финикса как можно скорее, а иначе как на белом коне он не ездил из принципа и давно. Дино – как будто и не было разделявших их годов – оправдывался и ныл, а его мать отчитывала и смеялась над ним строгим голосом. Упустить случая подстебать коня эта женщина не могла. Он пропускал семейный обед.
Зрелище получалось настолько увлекательным, что Кея не удержался и отпустил реплику; потом еще одну, и незаметно получилось, что он участвует в семейной травле глупых травоядных наравне с главой стаи. В какой-то момент до коня этот смутительный факт тоже дошел; Дино так удивился, что сразу разобиделся и расправил плечи, сверкнула его улыбка и дальше все провокативные реплики пролетали мимо. Ласково распрощавшись с матерью, он мигом домчал Кею до аэропорта.
Шея и щеки Каваллоне нежно цвели; он вел, выставив локоть в окно, небрежно, как царь, и чему-то опять удыбался. Едва прислушиваясь к музыке из будущего, ненавязчивым аллегро разбавлявшей пустоту салона, Кея краем глаза наблюдал за конем. Что-то в его облике изменилось, стало другим, тревожным, не опасным, но неправильным, непривычным. Какая-то несуразность, легкое несоответствие, подозрительная деталь: Кея ломал голову всю дорогу, но на ум ему шел один-единственный диалог. Недавно (недавно в его мире; безмерно давно) тот, молодой, смешной пони попытался в очередной раз разыграть свой любимый гамбит, изображая из себя умудренного годами, службой и тренировками Реборна учителя. Вполне очевидым было, что разговор рано или поздно зайдет о сексе, Кее было знакомо европейское бесстыдство в этом вопросе. У них даже уроки в школах были! Сексуальное образование! Надень презерватив на банан и наполни прокладку голубой жидкостью, гадость. Ничего подобного в своем Намимори Кея и вообразить не мог, а уж у него в семье за такие разговоры быстро бы палкой по плечам отходили… Конь как будто не смущался, разливаясь соловьем и задавая совершенно неприличные вопросы, кося на Кею прозрачным карим глазом. Когда Кея собрался с силами, чтобы подобающе ответить, ушат травоядных подробностей уже успел вылиться на его щепетильные уши.
- Секс – это грязь, - мрачно выдохнул Кея, когда Каваллоне устал развратно щебетать.
Каваллоне поморгал. Этот его жест безотказно приводил Кею в ярость: невинное как будто помахивание темными ресницами, а на дне глаз пляшут демоны, пишут перечень его грехов.
- Секс – это жажда доверия, сказанная через тело, - серьезность, с которой Дино это сказал, никак не вязалась с глупым и романтическим содержанием.
- Хотя вообще-то ты прав. – По щекам пробежали морщины едва сдерживаемого смеха. Секс – это грязное дело.
Кея задрал бровь, и конь безаппеляционно закончил:
- Любовь чиста.
Остаток дороги до города Кея думал об этом диалоге и о том, получены ли розовые пятна на шее Каваллоне при бритье. И где он пропадал ночью. И еще о чем он сейчас думает, светя блуждающей улыбкой на губах. Кея привык считать коня своей собственностью, своей личной грушей; судя по обрывкам фраз, дела в будущем обстояли примерно так же, и Каваллоне это устраивало. Возможность подлой его интрижки волновала кровь приятной близостью камикороса.
Билет на Финикс был куплен, до регистрации оставался час, портрет Каваллоне не виднелся на каждом столбе, а завтрак с обедом они оба проигнорировали. Как Кея понял, конь лег незадолго до рассвета, а встал не так уж много времени после; тем не менее, Дино напоминал энерджайзера из дебильной рекламы. Он молчаливо обогнул виайпи-зал и все крутые рестораны, ведя Кею в Макдональдс.
Сердце Кеи дрогнуло.
Кея нащупал в карманах тонфа; подумал, что их использование совершенно никак нельзя оправдать в текущей ситуации, успокоился прикосновением к металлу и сел за стол ждать Каваллоне. В животе варился голод разных сортов. Главная закусочная земного шара всегда отличалась неслабыми очередями, в аэропорте же они были просто космическими. К тому моменту, когда Каваллоне, нагруженный подносом с гамбургерами и картошкой, явился пред очи, Кея успел перетерпеть голод еды уже добрых три раза. Кея решился.
На стук подноса о стол он ответил поцелуем. Поднялся навстречу сосредоточенному лицу Дино, прижался губами – надеясь лишь на то, что конь сам сообразит, что нужно делать, потому что энтузиазм Кеи на первом жесте был вполне исчерпан. Потом, впрочем, появился снова: конь не повесил растерянно руки, он нутром знал, что Кее от него нужно. И черт дери. Он это умел.
Яркие сны всколыхнулись в его памяти рваным шелковым флагом – целовался Каваллоне в точности так, как было (где-то, когда-то) уже, как будто мало было Кее метафизических метаний, мало рассуждений о непрямой физике и стремных галлюцинаций. Он прижал Кею к себе всего, беспардонно загребая ладонями задницу, притягивая к себе вверх, ставя на цыпочки. Милая нерешительность слетела с него, как позолота со стали: он целовался упоенно, безусловно зная чего хочет, и получая это, и отдавая Кее. Ему плевать было на живой и дышащий фудкорт, в центре которого они стояли, плевать на разницу в возрасте, плевать вообще на все, кроме Кеи.
Похуй все.
Губы скользили, языки столкнулись, в животе мгновенно стало тяжело, тяжело и пусто; руки каменели и упали куда-то вдоль чужого тела, и не было сил сопротивляться притяжению. Кея въехал бедрами в бедра, Каваллоне вздохнул, глубоко забирая воздух, его рот отдалился на расстояние в десять тысяч световых лет.
Потом вернулся, и сны стали явью.
***
***
***
- Когда уже из-за того, что мальчиков в детстве мало любила мама, перестанут случаться войны, – устало проговорил Кея. У него болели рука и шея, а брюки порвались в трех местах. Еще вчера. Кея участвовал в боях Вонголы без права передыха: и он, и все остальные считали, что его возраст «минус десять» не повод отлынивать от дежурной борьбы с Бьякураном.
Савада вырос за эти десять лет; он дрался, храня на пальце новое кольцо, которое Талбот сотворил на основе кольца Каваллоне, принесенного Кеей. Таким же образом было клонировано и новое кольцо Неба Варии. Занзас был свирепее, чем прежде. У Хром вместо трезубца имелось копье, но привычку колоть словами она не приобрела и ночные диалоги с ней остались привычно приятными. Мукуро обрел собственное тело и усталость; остальные были не краше. В их внутреннем тотализаторе Кея за неделю сублимации успел выйти на второе место. С каждым днем атмосфера все накалялась, и последние сутки все на базе ходили на ушах – особенно после того, как какой-то талантливый мудак едва не оторвал Занзасу руку, а Скуало вообще чуть не убил. Скуало тогда положили на соседнюю койку с конем, он страшно дышал, а рядом сидел бледный Бельфегор и смеялся, приговаривая что-то навроде «опять убили», и дальше нецензурно. Поход в медблок вообще произвел на Кею тяжелое впечатление, и он очень ждал, когда Дино проснется – в том времени или в этом, но конь ответит за пропущенную пулю.
- Точно, - легкостью необязательного ответа выдохнул Каваллоне. Его вид окрашивал поле боя в морской берег. Волосы стихали по спине, как скатывается в ноль волна у твоих ног. Грива была уже по плечо. Раньше он этого не замечал.
- Пойдем домой.
- Пойдем.
Каваллоне в последний раз посмотрел на свое неслучившееся будущее, схмурив брови, и развернулся. На видеопроекторе он в точности - как сейчас иголки дождя и начинающие желтеть листья под ногами - видел, какое будущее обеспечила им прогулка в Диснейлэнде набоковской парочки. Британский агент не играл существенной роли, и его появление в рядах Бьякурана меняло часы и недели, но даже не годы. Дино не убил невинного человека, это понятно; но тому времени был необходим именно Кея и именно накануне своих семнадцати, который как архетипичный влюбленный мальчишка выстреливал себе приз в тире. История повернулась на сто восемдесят градусов часом ранее жестокого убийства, когда шедший на встречу со своим будущим агентом Бьякуран в единственные счастливые каникулы проплыл зефирным облаком в двух шагах от горящего азартом Кеи, и вид беспардонно мажущего по картонным мишеням киллера Вонголы поверг будущего властителя мира в неясное, недоступное ранее спокойствие.
Да, Бьякуран водил их за нос еще тогда. Его аризонская база была фанерной, его Венки были фальшивы, и он встречался с деловым партнером в десяти часах езды от кордонов Вонголы. Он смеялся над ними – смеялся долгие, долгие годы, и нужен был весь этот захваченный его волей мир, вся безвыходная ситуация, нужен тот самый маленький, милый, злобный Кея, чтобы в мозгах Бьякурана свершился локальный взрыв, чтобы для хотя бы того мира и того времени он отказался от своих планов, свернул производство клонов и отправился домой, творить любовь, но не войну. Пока Дино трещал по телефону, взволнованно затыкая второе ухо пальцем, а Кея тратил украденную у Дино двадцатку в тире, Бьякуран Джессо наблюдал за Кеей, и там тогда свершилось чудо.
До стабилизированного портала в березовой чаще было пятнадцать минут ходьбы. База развалилась сутки назад; за несколько часов до этого вышел из недолгой комы Каваллоне. Каталка со Скуало мило стояла на опушке, где тухлая рыба отсыпалась после встречи с наемниками. На соседней поляне кипел разбор полетов, рассыпавшийся изумительными подробностями, шокирующими откровениями и инфернальными прозрениями. Узнав, что Бьякуран превратил целую планету в зомбилэнд чуть ли не из-за недостатка кускового сахара в своем тяжелом детстве, Кея почувствовал ужас пополам с отвращением, и даже пообещал себе быть не таким придирчивым ублюдком как раньше.
Это будущее его не касалось.
За время дороги они успели поднять и похоронить одну совместную избирательную кампанию, пару заводов по производству коньяка Х.О. (один из них, опомнившись, Каваллоне потом отстоял) и три рейдерских захвата. Звуки битвы затихали и затихали за спиной; Дино понимал в фондовой бирже и увлеченно пояснял принципы черной накрутки. Его загорелое предплечье в закатанной до локтя рубашке через раз задевало руку Кеи. Кея без беспокойства, но с интересом делал ставки на то, когда его терпение подойдет к концу, и он зажмет дурацкую лошадь у ближайшего деревца. Впрочем, рассказ про гениальные пузыри американской недвижимости его вскоре зачаровал настолько, что раздражение пропало.
Будущее обещало много сделок, наездов, стрелок и выяснений отношений в масштабе разных континентов. Еще в нем была ни с чем не сравнимая радость победы (будь честным: Каваллоне называет это «наебательством») и много, много, много успешных проектов. Белая лошадка, выдаваемая будущим в нагрузку, зажгла пламя Неба на возвращенном кольце и унесла их обоих за десять лет, за тысячи километров отсюда – в Аризону.
В своем исконном времени они стояли посреди огромного торгового центра. Сверху было стеклянное небо, в небе летали крупные жирные самолеты. Кея полусидел на столике, огибая одной ногой бедра Каваллоне; Каваллоне выглядел не менее удивленным, чем себя чувствовал Кея. Их руки все-таки сплелись, но интересным было не это.
На столе стоял поднос. На подносе лежали гамбургеры – те самые, о которых Кея мечтал последний месяц, растянувшийся на годы, бесконечный, заколдованный месяц.
Кея схватил один из них и посмотрел на Каваллоне.
Дино рассмеялся.