Имя гонки

Автор:  thett

Номинация: Лучший авторский слэш по аниме

Фандом: Katekyo Hitman Reborn!

Бета:  thegamed

Число слов: 14661

Пейринг: Рокудо Мукуро / Хибари Кёя

Рейтинг: NC-17

Жанр: Action

Предупреждения: AU

Год: 2014

Число просмотров: 1358

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Девяностые годы, где-то в Америке. Кея приезжает в город, живущий нелегальными гонками на ночных улицах. Он ищет ответы на вопросы, но находит несколько больше.

Примечания: Кроссовер с игрой Need for speed: underground.
Саундтрек можно послушать здесь
thett.diary.ru/p198229474.htm

image

1. Маленькая Нами и ее Кея

Эта заправка чем-то отличалась от других. Кея прищурился, сворачивая, – и смутное ощущение подкрепилось фактами. У него был наметан глаз на тачки, и здесь явно что-то было не в порядке. Среди обычных серийных моделей, отягощенных только женами и детскими сиденьями, светились две тюнингованные красотки.
Кея не особо разглядывал их, но на скучной провинциальной заправке они сами бросались в глаза: выкрашенная в голубой металлик японка со сложным орнаментом на боках и мерцающая синяя мазда. Пока Кея шел к кассе, причудливая эмаль успела блеснуть всеми оттенками лазури. «На что только не пойдут эти павлины, чтобы выделяться из толпы», – хмыкнул Кея, пропуская выходящего из дверей магазина парня.
«Жду тебя», – звучно крикнул незнакомец азартным, пьяным голосом и закатился в мазду. Машина взревела, заправщик отпрыгнул; под низким брюхом сверкнул кислотный синий неон, мазда полыхнула огнями и унеслась. Кея неодобрительно скривился. Он презирал пустые понты. Маленькая Нами не содержала в себе ничего лишнего: матовое черное покрытие и литые диски в восточном стиле, которые Кея (после некоторых колебаний) покрасил в алый. Двести лошадей под капотом. Только лучшее.
Заплатив за бензин и банку крепкого подогретого кофе, Кея вышел на улицу. Предзимний воздух приятно освежал голову, порядком уставшую за сутки без сна. Город близко; Кея найдет мотель потише и отоспится за день дороги. С первым глотком жизнь перестала внушать отвращение, но ненадолго. Когда он вставил ключ в гнездо, Маленькая Нами вместо мощного приятного гула выдала недвусмысленные холостые щелчки. Кея попробовал еще раз; результат не изменился, только щелчки стали громче, сообщая всей заправке о безалаберности владельца, уже который год ленившегося обновить электронику.
В окно постучался улыбающийся человек. Кея опустил стекло.
- Привет. Проблемы?
Улыбающийся человек располагал к себе; к тому же он обладал тем же разрезом глаз, что и сам Кея, а клановость мышления не давала просто так послать доброжелателя на хуй. Кея вел сутки, и у него только что сдох аккумулятор в тысяче миль от дома – словом, Кея ответил.
- Да. Что-то с аккумулятором.
- Ну так это и не проблема, – двинул бровями парень. Улыбка из просто радушной стала такой теплой, что все женщины в радиусе мили обязаны были пасть к его ногам. – Сейчас прикурим.
Кея не успел допить свой кофе: ярко-голубая тачка уже остановилась в дюйме от его капота, ее владелец шустро растянул проводки, и спустя минуту Нами завелась. Кея выключил автоматически заработавшую магнитолу (единственным его развлечением в дороге была классика, на полной мощности бившая из динамиков) и вылез из машины, чтобы обменяться ритуальным рукопожатием.
- Ямамото Такеши, – кивнул ему парень. – Ты к нам на чемпионат?
И подмигнул, как будто Кея просто обязан был знать, в чем дело.
- Нет, – отрезал Кея, – я проездом. Есть здесь, где переночевать?
Ямамото оказался кладезем информации. Мало того что он знал все ключевые точки – где переночевать, чем перекусить и во сколько это обойдется, – его отец владел лучшей, по его словам, автомастерской в этом городке. На вопрос о редкой серии аккумуляторов Такеши только расплылся в улыбке и почти силой заставил Кею взять адрес; Кея благополучно добрался туда к вечеру следующего дня.
- Готово, – хлопнул капотом бодрый старик, вытирая руки о халат, – пробегает еще пару лет. Эта серия вообще рассчитана на десятку, но ты гоняешь на убой. За победой приехал?
- Нет, просто по пути, – терпеливо пояснил Кея. Он стоял, прислонившись к стопе шин. В мастерской было еще темнее, чем на улице. Как в этом полумраке механики умудрялись что-то видеть, он не очень понимал, но работа кипела: здесь тоже готовились к чертову чемпионату. Кея за все время путешествия устал объяснять, что соревнования его не интересуют. Он априори был лучшим во всем, его Нами рвала соперников; к тому же Кея покинул родной город не затем, чтобы искать себе трассу.
Кусакабе неделю как не вылезал из Центральной Библиотеки, и дозвониться до него было просто нереально. Если Кее все-таки удавалось поймать его по межгороду, что само по себе случалось редко, он отделывался краткими фразами и обещаниями перезвонить. «Как ты собираешься перезванивать мне, дубина? – спрашивал Кея, – я же ночую каждый раз в новом месте». «Разберемся», – отвечал Кусакабе. Кея стискивал зубы и терпел: его разведка на местах пока не приносила результата. Вполне возможно, ему тоже следовало махнуть в архив вместо того, чтобы прочесывать окрестности в поисках неизвестно чего.
- Да ладно? – искренне удивился Ямамото-старший. Он встал рядом с Кеей; предложил ему сигарету, получил отказ, закурил. – В Атлантик только и приезжают, что погонять с нашими асами. Гоночный городок, понимаешь. Люди живут тут и не знают, что только стрит-рейс их и кормит, – он хмыкнул.
- Что вы, – поднял брови Кея.
- Только стрит, точно тебе говорю. Все под ними. Это… ну, как клан, что ли. И с полицией все улажено, чтобы наши мальчики могли гонять по ночам. Да и как тут не уладить, когда в управлении сидят отцы и дяди. А мастерские... У меня знаешь какие профи тут? С побережья тачки пригоняют мне на тюнинг. Мастера. Творцы. В последний раз тебя спрашиваю, прокачать твою малышку?
Он отеческим жестом похлопал по крыше Нами. Кея открыл рот, чтобы ответить резче (он терпеть не мог нарушения субординации, а Нами была продолжением его самого), но опоздал. По винтовой лестнице в глубине мастерской сбежал Такеши.
- Кея! Рад тебя видеть. Сгоняем разок за литр закиси азота?
- У меня нет нитро, – скривился Кея. Таким приемом его было не взять.
- А вот мы тебе и поставим, – ласково улыбнулся Ямамото. – Если выиграешь.
Старший смолил сигарету.
- Спасибо за помощь, – вынул деньги Кея. – Приятно было познакомиться.
Он положил на монтажный стол купюры, которые должны были покрыть стоимость аккумулятора и работы, и повернулся.
- Дело, из-за которого ты уезжаешь. Это в самом деле так важно?
- Да, – ответил Кея.
- Даже если так. Дела – не повод забывать все остальное, – голос за спиной вдруг стал резким и спокойным, как ледяная вода. На дорожке впереди техник закончил какую-то процедуру и бережно протирал тряпочкой голубую эмаль. На боках ниссана сверкали традиционные узоры; все это было так сыто и довольно, что Кея разозлился по-настоящему. Гоночный город, свои мастерские, дети-мажоры, дяди в полиции, говоришь?
Он обернулся.
- К тому же это вопрос десяти минут, – снова надел улыбчивую личину Ямамото. – Поехали.
- Ладно, – ответил Кея. – Я тебя размажу.
- С удовольствием, – взглянул Такеши ему в глаза, и хотя его доброе лицо улыбалось, во взгляде мелькали стальные пики.
***
Семь минут сорок пять секунд. Столько Кее потребовалось, чтобы это сделать.
Из них пять минут ушли на дорогу до начала трека. Условия были жесткими: два круга, «за первый ты освоишься, а за второй я тебя сделаю». Кея хмыкнул и проверил сцепление. «Не тяни».
Уже стемнело, но машин на улицах по-прежнему было более чем достаточно. Ямамото гонял по этому треку с пеленок – Кея не уступал ему, бок в бок загоняя до финальной черты. Ему ли было бояться проигрыша? Он был чемпионом, в его душе сверкал бассейн битого стекла, он едва ли нажал на тормоз хоть раз. На двадцать восьмой секунде второго круга он некрасиво и прямо подрезал шедший впереди обывательский седан и увидел в зеркале заднего вида, как голубая тачка вписывается в желтый обшарпанный бок. Вой тормозов и скрежет железа было слышно даже сквозь Шуберта. Гонку на этом можно было считать закрытой, но Кея любил доводить дело до конца – он нажал на газ. До финиша оставалось пятьдесят секунд.
За девять секунд до черты голубой ниссан вырулил с пешеходной дорожки и, задев Нами смятым крылом, вылетел на финиш первым. Кея не успел опомниться – самодовольная ухмылка стекла воском с лица, загривок прошибло холодным потом. Это было невозможно. Невозможно было избежать столкновения; невозможно набрать скорость так быстро; невозможно было…
«Размажу».
Невозможно было его превзойти.
Ямамото вылез из машины, раздраженно отмахиваясь от мешка безопасности. По подбородку стекала кровь, правая рука висела вдоль тела. Он хищно дернул головой, подходя ближе. На улице было пусто.
Кея молча рассматривал рваный серебряный след на обводе Маленькой Нами. Потрогал рукой и тут же ее отдернул: металл был еще горячим.
- Ремонт за мой счет, – отстраненным, слишком спокойным голосом сказал Ямамото. – Завтра здесь же. В десять тридцать.
Кея кивнул. Горло закаменело от ярости.
***
- Как ты тогда вырулил, – спросил Кея заплетающимся языком, – я думаю об этом сраных два месяца. Да я ни об одной гонке столько не думал. Как ты это сделал.
Кея и Ямамото сидели у телевизора в мансарде Такеши. Внизу грохотало железо – сутки напролет шла подготовка к Рождественскому турниру. Фразы становились все короче, глотки – длиннее; пинты не шли на счет.
- Два месяца? – зевнул Ямамото. – Ты гонишь. Ты ж хотел уехать еще тогда. Я думал, неделя прошла.
Иногда его непосредственность загоняла Кею в тупик, но пиво сглаживало неровности в общении. Кея улыбнулся.
- И я за неделю уделал тебя, белобрысого и Боксера. Отличный прогресс.
- Не удивляюсь, если ты смог бы, – сник Ямамото.
Кея пожал плечами: он не был злорадным, будучи просто честным, но констатация подобных фактов никогда не способствовала хорошему настроению окружающих. Он обогнал Ямамото через неделю после прибытия на том самом чемпионате. Местная тусовка впала в транс, из которого выползла едва-едва: никому не известный новичок, появившийся из ниоткуда на скромной по здешним меркам машине, обошел замыкавшего десятку лучших Такеши. Слухи про них ходили – загляденье: Кея был внебрачным сыном старого Ямы, вернувшимся, чтобы отомстить законному наследнику; Кея был альтер-эго Ямамото, который просто решил сменить имя, имидж и прическу; Кея был королем рейсинга из Гонконга, которого изгнали за чрезмерную чопорность.
Настоящая всамделишная правда заключалась в том, что Ямамото обманом завлек Кею на турнир. Сказал: «На четверых сегодня ночью, будет кое-кто новый». Когда Кея приехал на старт, отмазываться было уже поздно. «Сход с дистанции засчитывается как поражение. Ты готов мне слить?» – радостно спросил Ямамото, Кея ответил: «Размажу», Ямамото заржал, толпа завизжала, рефери сказал: «GO».
После этого был белобрысый на стиле, которого все звали Пианистом. «Он так водит, – мечтательно зажмурился Ямамото, – ты бы видел его руки на руле. Это не спорт, это искусство. Я кончаю от его заносов». «Пидор», – сказал Кея и сделал Пианиста на драге: белобрысый отличался буйным нравом и спалил движок, загоняя пятую передачу до предела. Ямамото месяц отпаивал дорогого друга, не отвечая на Кеины предложения отыграться за двоих; за это время Кея познакомился с Боксером на мощном фольксвагене. Боксер оказался душой-парнем: проиграв, он снес ударом кулака дорожный знак, а после этого они пошли выпить. Поскольку пили они в Чайна-тауне, там же вскоре оказался и Такеши, и мир был восстановлен. Возвращаясь к кому-то домой под утро, добрые друзья зажали Кею в тиски командного азарта, и Кея согласился участвовать в Рождественском Турнире. Да и куда ему было деваться?
За два месяца он между заездами успел перекопать подшивки всех библиотек в радиусе ста миль, и результат разрывал его душу на кусочки. Последняя нитка терялась в городке, из которого он прибыл в Атлантик. Нигде, ни в какой хронике больше не было ни единого упоминания о его цели; поиск зашел в тупик. Кусакабе оптимизировал свое расписание и стабильно радовал Кею звонками в шесть утра. Кея был жаворонком, и звонки его только радовали; раздражало содержание разговоров. «Ждите, ждите, ждите» – все слова, которые во множестве плодил верный друг, означали одно и то же, и в конце концов диалоги свелись к краткому: «Нет? – Пока нет, я позвоню».
Это огорчало Кею и в то же время радовало. Пока долг нависал кирпичом над головой, он занимался тем, что его увлекало, и чувствовал себя в чужом городе как рыба в воде.
***
Офигенно красивая девчонка прошла между центральной парой, качая бедрами. Несмотря на снег, сыпавший с неба, она была одета, как типичная богиня соревнований: короткая юбка и кожаная курточка, едва прикрывавшая поясницу. Девица провела пальцем по двери Маленькой Нами, плеснула волной рыжих волос и вышла на старт, открывая заезд.
По толпе прокатился шепот; согласно взвыли моторы.
Глядя на девушку, Кея испытывал смешанные чувства. Она была хороша, как чертовка, и он охотно нагнул бы ее прямо здесь. Она прикоснулась к его машине, и Кею не вывернуло наизнанку – это было нетипично и свидетельствовало о возможности нехреновой душевной близости.
Толпа болельщиков взревела, девица изящно пригнулась, и Кея нажал на газ.
Как всегда, первый выдох после старта выжал весь воздух из легких; горло обожгла ледяная волна предвкушения. Неторопливый Бетховен медленно набирал силу в динамиках, дышать получалось сдержанно, неглубоко. Нами мощно и ровно шла по обледеневшему асфальту – говорили, что летом здесь не бывает льда, но Кея прибыл в ноябре и этого чудесного времени не застал. Город вечной зимы и холода; город азарта, побед и скорости. Резонанс был идеальным. Круг Кея прошел, не задумываясь; на заносах Бетховена сменил Шопен, и стало веселее. Гокудера все еще давал прикурить в темном пространстве каткового недостроя, и победу у него Кея вырвал с трудом. «Тебе не хватает свободы, – поделился как-то Пианист, – какой-то… ну, раздолбанности, что ли». «С колодками у меня все в порядке», – согласно кивнул Кея. «Да не о том я! В тебе нет риска. Когда идешь на занос и не знаешь – впишешься в поворот или нет».
Риск или не риск, но второй сет тоже был Кеин; Гокудера показал фак, когда недобрал каких-то пару десятков очков до его результата. Гонку на вылет (тот же круг, но без права отыграться, пришедший последним выбывает – и так три раза подряд до полного исключения остальных участников) Кея минул с тем же чувством безысходного превосходства, которое преследовало его всю жизнь.
Ожидая сигнального свистка, Кея от нечего делать разглядывал толпу. Как назло, рыжей макушки не было видно среди татуированных амбалов. Какая-то неровность зацепила глаз, Кея пригляделся: слева ряд голов резко прерывался. Ярко освещенная трасса слепила глаза, но среди людей можно было четко разглядеть силуэт приземистой тачки.
«Что за черт, – подумал Кея. – Машине место на треке».
А потом он узнал ее.
Махнул флажок, Кея вжал педаль в пол, и тут все пошло наперекосяк.
Иссиня-черная эмаль блеснула в свете фонаря, и в паузе между музыкальными дорожками Кея услышал громкий свист. Владелец синей мазды стоял, облокотившись на свою машину, и совершенно неприлично свистел. Толпа подхватила его затею, зашумела вдали, потом пропала, Кея переключил передачу, снова заиграла музыка…
«Что за черт, – вернулась по кругу мысль, – Чайковский!»
Вот это его взбесило.
Кея очень любил фортепиано – и не признавал иных доминант в классике. Ему нравились мощные, уравновешенные композиции; это была идеальная музыка для его полетов, и тонкое равновесие было разбито вдребезги появлением Чайковского. Что он только делал на той кассете! Кея замешкался (третья передача, скрипичное «фа»), чей-то наглый нос показался справа – и не хватило рук выключить магнитолу, в левом зеркале раздражающе мелькал соперник. Длина драга – сорок секунд, и десять из них уже прошли; все внимание уходило на то, чтобы обходить несущиеся навстречу машины, нос справа висел как приклеенный…
Под оглушающий, чужеродный скрипичный запил Кея пришел на финиш вторым. Ламборджини, висевшая на хвосте слева, перестала притворяться скромницей и в последние пять секунд вышла на шестую передачу – а может, даже и смухлевала с помощью нитро.
На финише их уже ждала синяя мазда. Ее владелец скучал, лежа спиной на крыше – но когда ламборджини затормозила перед ним, выпрямился, приветствуя победителя.
Победителя гонки, но не турнира!
Из ламбо вылез юноша, еще мальчик – лет шестнадцати от силы. Он неверяще крутил головой, и к нему вальяжной походкой двинулся маздоимец. Он положил руку мальчику на плечо, это как будто дало сигнал остальным, злокозненную парочку обступила вся толпа гонщиков и болельщиков. Кея прислонился к ледяному боку Нами, сам холоднее ее обшивки; люди обходили его и кидались в центр тусовки, туда, где мажор с маздой от души поздравлял мальчишку. Сквозь обрывки музыки и шум голосов донесся его голос – Кея возненавидел этот голос с первой секунды. От единственного звука становилось ясно, что этот парень держит Атлантик за свою сучку, которая отдалась ему с потрохами, которая любит его всепроникающей любовью, взаимной любовью.
И не любит чужих.
В праздничном шуме раздался усиленный громкоговорителем голос судьи.
- Победитель – Хибари Кея по прозвищу… Без прозвища! На тачке, – он замешкался, – без прозвища.
Под конец объявления в его голосе уже мерцал смех, который легко подхватила толпа. Свистом раздалась шутка, грохнул раскат хохота; Кея боролся с искушением пойти и дать кому-нибудь по морде.
От смеющейся компании отделился никем не замеченный сгусток черноты и утек в сторону Кеи. Он откинул капюшон толстовки и оказался приснопамятным мажором; обвел Кею внимательным острым взглядом и произнес:
- Поздравляю победителя турнира.
Кея молчал, сложив руки на груди.
- Меня зовут Рокудо Мукуро. По прозвищу Мертвец, – передразнил судью мажор и сам рассмеялся своей шутке.
- Какой приятный музон, – оценил Мукуро Чайковского.
***
- Какого ебаного хуя, я тебя спрашиваю?
- Хибари, засри.
- Нет, блядь, я не засру!
- Хорошо, не сри. На, выпей.
Кея опустошил протянутую Рехеем стопку и продолжил избивать грушу. Кулаки уже даже не саднили, он их просто не чувствовал. В дырках гоночных перчаток виднелись синие костяшки. Рехей поначалу предлагал подраться с ним, но Кея все-таки был настолько в себе, чтобы не избивать до полусмерти хорошего знакомого. Он выбрал грушу и колотил ее уже добрых полчаса, пока не попустило настолько, что он смог что-то сказать.
- Ну какого хуя.
Ямамото отвлекся от толстого вкусного журнала, который они с Рехеем невозмутимо листали все это время. Гокудера качал ногой в кресле, обняв коробку с пиццей. В углу кто-то сидел и что-то писал.
Гараж Рехея в полчетвертого утра был тем еще оживленным местечком.
- Ну и вставило же тебя. Ты ж выиграл. Какие проблемы? – спросил Такеши. Его голос олицетворял мир и пустоту. Горный водопад. У него все было хорошо, ему было на все срать.
- Во-первых, я слил драг. А во-вторых, как зовут ту мразь с маздой?
Неприметный силуэт в углу обернулся и оказался мальчиком на ламбо. Кея остолбенел. Это просто в голове не укладывалось.
- Хочу выразить вам свое восхищение, – сонно проговорил мальчик. – Вы были трепещуще великолепны, мистер король турнира. Большая честь выиграть у вас. А что касается того ублюдка, это Мукуро. Он классный.
- Ты. Ты что тут делаешь. – Обреченно спросил Кея.
- Я? Я учу уроки, – с непередаваемой горечью в голосе ответил мальчик, кивнул и вернулся к писанине.
- Ему в школу завтра, – нежно вставил свои пять центов Гокудера. – Ламбо, не отвлекайся.
Ламбо? По прозвищу Ламбо, на тачке марки ламборджини по прозвищу Ламбо? В школу завтра тоже на ламборджини поедет? Кея сел прямо на пол – благо здесь все было устелено картоном. Кея резко устал. Ему был нужен отдых в этом царстве абсурда.
- Мукуро, – согласно кивнул Ямамото. – Он неплохой, но сука та еще. Надо было тебя, ненаглядного, на руках носить первым делом.
Он смерил Кею оценивающим взглядом.
- Не вздумай, – тихо предупредил Кея.
Гокудера встал с кресла.
- И правда. Ты снес уже второй турнир. Пора это дело отметить!
Рехей рассмеялся.
В гараже шпарил Оффспринг. Ламбо учил уроки. В полчетвертого утра Кею качали на руках трое его пьяных друзей, а он даже не мог им помешать: пальцы отнялись окончательно.
Почему-то он чувствовал себя довольным жизнью.
После, уже сильно после – когда Кея нашел необходимым сжать кулак, вмазать Рехею, огрести от него в ответ, покатиться по полу, отстоять право на нормальную музыку (на пару с Гокудерой, который недаром был зван Пианистом), сесть за стол и выпить – они отвечали на вопросы.
- Ну, понимаешь, Ламбо тачку подарили предки. Отец на бизнесе, вечно где-то в столицах и на Востоке, а он с матерью тут живет. Образование, типа, получает. Вот он приехал такой наглый… На ламбо. Но талантливый мелкий. Пробился. А кликуха прилипла.
- Мукуро на шестом месте. За ним только хардкор. Выебывается много и не по делу, но ты попробуй его на треке сделать, зубы обломаешь.
- Я жаворонок, – отвечал Кея после третьей, – у меня нет зубов. Я его раз-змажу…
- И пришел Спаситель, – серьезно отвечали ему расплывающиеся лица. – Мужики, он заснул. Врубайте Оффспринг обратно. Может, девочек позовем?
- Кстати, – проснулся Кея. – О девочках. Как зовут ту… с волосами?
Он изобразил руками нечто среднее между красивой копной рыжих волос, сиськами четвертого размера и зацепившей его сердце курточкой длиной до поясницы.
- А, – протянул Ямамото понимающе, – это Бьянки.
Повисло многозначительное молчание.
- Моя сестра, – мрачно добавил Гокудера.
- Иди ты, – сказал Кея.
- Она на четвертом месте, – сказал Ямамото.
- О.
- С чего ей приспичило вам станцевать… я уж не знаю. Она крутая.
- Богиня, – пыхнул сигаретой Гокудера. Кея решил не начинать разговор про юношеские инцестуальные влюбленности и спросил:
- Где ее найти?
- Не вздумай, она замужем.
- Чего?
- Замужем.
- Твою мать, – положил голову на руки Кея.
- Согласен, – вздохнул Ямамото и совершенно непонятно почему заслужил пинок от Гокудеры под столом.
***
Будни были скучнее. Кея нашел работу – какие-никакие деньги ему были нужны на жизнь. Он согласен был питаться лапшой и жить в машине, но жить на съемной квартире и заказывать еду на дом было все же приятнее. Хату сдавал один из многочисленного клана Ямамото, кафе с приличной этнической едой содержали те же люди, работу в налоговой предложил Гокудера. Как Кея когда-то успел между поездками и заездами получить образование, он и сам не понимал. С тех пор, как он в пятнадцать – десять лет назад, можно юбилей отметить! – вырулил на улицу, все потеряло значение. Все, кроме гонок и…
Решение уехать вызревало долго. Шестое место которую неделю оставалось за Мертвецом: чертов позер водил так, как будто родился с баранкой в зубах. Общие заезды случались слишком редко, и Кея остыл. Три месяца простоя тяжело били его в те минуты, когда градус адреналина спадал; как бы душа ни тянулась к скорости, а нога к педали газа, в его жизни главным было дело, а не гонки. Когда от последнего звонка Кусакабе прошло две недели, Кея собрал вещи и закрыл за собой дверь квартиры. Февраль скрипел снегом, Кея отмороженно читал себе нотации всю недолгую дорогу до поворота; он заехал на знакомую заправку и купил кофе, остро переживая дежавю и общую нереальность происходящего, разве что Ямамото прикурить не предлагал. За прошедшие месяцы Кея привык к Атлантику больше, чем к собственному дому.
В голове уже был просчитан путь до Нью-Йорка.
Синяя мазда стояла на обочине в миле от заправки.
Сначала они сгоняли крышесносный пятиминутный драг до Атлантика, потом четыре круга по «Терминалу», а потом Мукуро предложил шесть кругов по трассе «Стадион». В пять утра народу не было совершенно, по улицам гулял ветер, спидометр показывал нереальные сто тридцать миль. На втором круге Кея думал, что это совсем ненадолго задержит его в пути до Нью-Йорка, на шестом он думал только о том, чтобы успеть первым.
Чертов сукин сын добился своей цели. Кея остался в городе.
Как он узнал о том, что Кея уезжает? Кто ему сказал? Почему ему было не все равно?
Он вообще знал что-то или оказался на трассе случайно? Случайно – со своим простуженным голосом, в зимней куртке поверх растянутой майки и в незашнурованных ботинках?
Его стиль был квинтэссенцией той раздолбанности, о которой говорил Гокудера: сам воплощенный риск, и Кее не один десяток раз казалось, что его соперник просто обязан не вписаться в поворот, но Мукуро раз за разом не промахивался, синяя эмаль мазды насмешливо пела, пролетая в дюймах от стен, заграждений и других машин. Это была сама ирония, ирония над окружающими и над собой, он не единожды глупо ошибался, уходя далеко назад, и так же легко нагонял Маленькую Нами. Он неудачно подрезал десятки впереди идущих легковушек, снес пять дорожных знаков и уступил Кее множество промежуточных побед.
Он всегда первым приходил на финиш.
В его поведении читался интерес, но какой-то не тот, неправильный. Как будто клоуну было интереснее гоняться, чем побеждать; интереснее реакция Кеи, его сжатые кулаки и стиснутые зубы, чем причина этих телодвижений. Кея не понимал, в чем дело. Это заводило.
В середине февраля Кея поставил на Маленькую Нами нитро.
***
На танцполе в едином порыве прыгала толпа, зажигая под набиравшую популярность рок-группу. Кея протискивался к туалету: голова раскалывалась уже не от мусорной музыки, а от количества выпитого. На его пути возникло препятствие – целующаяся парочка, – и Кее потребовалось несколько секунд, чтобы распознать в девушке, повисшей на нестриженом блондине, Бьянки. Замужнюю Бьянки.
Горячая ревность скривила губы. Кея не забыл – ни того, как рыжая бестия смотрела на него в редкие моменты встреч, ни как она гладила его машину. Это было совершенно бессовестно, бесстыдно; бесы наполняли все ее поведение. Короткие юбки, резкие фразы, безупречный стиль. Кея только издали видел, как она водит. Бьянки держала четвертое место несбиваемо.
Кея завис, цепляясь за стойку. Они отмечали день Святого Валентина сначала на улицах, а потом почему-то сразу водкой. Ямамото увел блюющего Гокудеру на улицу проветриться; Кея и Рехей еще держались. Ламбо тряс хаером на танцполе.
Они были красивые. Они смотрелись вместе. Мужик держал Бьянки за задницу обеими руками, да она практически висела на нем, нежно скользя языком по губам. Блондин блаженно жмурился, стискивал руки, Бьянки закидывала ногу ему на бедро, и даже ревность смылась волной возбуждения.
У Кеи целую вечность никого не было.
«Вот стерва», – подумал Кея, но тут луч света скользнул по парочке и высветил кольцо у мужика на пальце – такое же, как у Бьянки.
Кея улыбнулся. Он был за семейные ценности.
От благочестивой радости за воссоединение рейсерской семьи (а может, от мгновенного стояка) блевать расхотелось, и Кея неспешно зашагал обратно к их столику. Рехей куда-то запропал. Может, тоже пошел на улицу. Кея накинул куртку и двинулся к выходу: у него не было настроения сидеть в одиночестве в баре, лучше было пойти домой, желательно – с кем-нибудь, но это уж как получится. Возбуждение давило, светомузыка забивала глаза и уши…
Чья-то рука аккуратно развернула его и прижала к темной стене.
- Как, ты уже уходишь? – недовольно выдохнул Мукуро, пьяно заваливаясь на Кею. Кее было нечего ему предъявить: у дверей была такая давка, что с трудом получалось дышать.
- Ухожу, – мотнул головой Кея. Он был вне этого веселья, жажды жизни и танцев. Ему хотелось спать и трахаться.
- Наркотики, секс, опасные развлечения? – предложил Мукуро на выдохе, будто читая мысли.
«Что-нибудь, чем я бы смог остановить тебя».
- Что именно из этого ты предлагаешь? – от неожиданности Кея сказал то, что думал.
А потом произошло что-то странное. Кея обнаружил, что Мукуро держит его за подбородок, что его колено раздвигает ноги, и что они смотрят друг другу в глаза уже пару секунд. И еще – что его глаза совсем, совершенно не пьяные. Это был трезвый, расчетливый, не от мира сего синий взгляд. Там не было опьянения, наоборот – там была жажда. Живот обожгло жаром – то ли отвращением, то ли ответом, Кея не стал разбираться, дернул подбородком, впечатал кулак в печень.
- Да ты совсем пьяный, – расстроенно констатировал Мукуро, откидываясь спиной в толпу и легко избегая удара.
- Сраный пидор, – проскрипел Кея.
- Что? – карикатурно приложил руку к уху Мукуро. – Не слышу тебя.
Кея выпрямился и снова выбросил кулак. Мукуро поймал его цепкими сильными пальцами; погладил запястье и тут же сжал железом, не давая вырвать руку.
- Я дам тебе денег на автобус… детка, – зло выплюнул он, сверкнул глазами и исчез, растворился в движении танцующих людей.
В крепко сжатом кулаке Кеи мялась десятка.
***
По потолку бродили тени. В три зазвонил телефон и звонил долго. Кея не стал отвечать. Кея был занят.
Мелодия из клуба шевелилась в уме. Ее не заглушили даже фуги Баха, и в конце концов Кея смирился, выключил аудиосистему. Кофе не помог: спать хотелось по-прежнему, крепкий чай не помог: Кея по-прежнему был пьян, и по-прежнему хотелось трахаться. Кея лежал на кровати и одной рукой думал о Бьянки.
Вот она, вот ее тело: прекрасное, податливое женское тело, мягкие изгибы, упругая кожа, плавные очертания. Нога с аккуратными пальцами, подъем стопы, круглая коленка. Вернуться мыслями обратно, ведь ноги так приятно целовать. Это такая эрогенная зона, что многим и не снилось, девочки тащатся когда им по очереди перецеловываешь пальцы. Только представить, как этой стопой, обутой в кожаный сапог, она давит на газ, – и можно кончить, но погоди. Есть еще место для раздумий.
Подхватить под колено, целовать и облизывать кожу. На внутренней стороне бедра она такая мягкая-мягкая, и задницу приятно сжать обеими руками, стиснуть. Рыжие завитки щекочут нос.
Синий взгляд плывет. В нем танцуют бесы. Нога жмет на газ.
Сжать задницу обеими руками, толкнуться в тесное нутро. Она давит выдох, не по-женски сильно расчерчивая спину ногтями, у нее коротко обрезанные ногти, сухие сильные руки. Плечи с разлетом ключиц, упругая грудь, соски – поддеть языком, быстро двигаясь. Насаживать на себя, удерживая за плечи. Она широко раздвигает ноги, притираясь ближе. Гладкая нецелованная шея манит своей белизной.
Есть вещь важнее: глаза. У нее такие выразительные глаза, яркие, синие. Взгляд как бездна. Поглощает внимание, не оставляя места мыслям, не позволяя оторваться ото рта (губы обветренные, щедрые), суживая все внимание до себя и только себя.
У Бьянки серые с прозеленью глаза.
У Кеи на бедрах сидит кто-то другой, кто-то другой принимает его в себя, кто-то другой бесконечно целует и отдает поцелуи; кто-то с голодными синими глазами не отпускает его все то время, что он толкается вверх.
Кея закрывает глаза. Остаются только ощущения – и его выдохи, и горячие простыни, и мягкие звуки.
Гладкие ровные волосы, которые было бы классно сжать в кулаке. Широкие плечи, шире женских. Сильная спина с красивым прогибом. Задница, недостаточно круглая и мягкая – но все равно идеальная, и бедра, которые так и хочется посадить на себя. Мерно двигающиеся колени. Неутолимо жадный рот. Нога жмет на газ.
Синие – незабывающие, незабываемые – глаза.
GO.
***
В семь утра он взял трубку.
- Алло? – сказал бодрый голос с неясным акцентом. Кея сразу возненавидел звонящего – и за бодрость, и за акцент, и за семь утра.
- Хибари слушает.
- Это Дино. Дино Каваллоне. Я хочу с тобой встретиться.
- Что еще за Дино? – не понял Кея. Он спал от силы два часа, все остальное время витая в неясных видениях.
- А… Мы незнакомы. Я муж Бьянки, мы вчера виделись в клубе.
- Ты был несколько занят, – вспомнил Кея. В трубке закашлялись.
- Это точно. Давно с ней не виделся.
- И что тебе мешает видеться с ней хотя бы до двенадцати дня?
- Мне рассказали про тебя, – затараторила трубка, – я даже из Италии прилетел! Говорят, ты гений. Я хочу с тобой поговорить, но у меня мало времени, у меня дела! Самолет вечером.
- В час у Ямамото, – купил себе Кея пару часов сна.
- В ресторане или на яме? – проявил смекалку Дино.
Кея бросил трубку.
В час двадцать, когда он допивал американо в близлежащем кафе и лениво думал над тем, куда сегодня поехать и кого прижать на деньги (в финансовых сводках эта работа значилась как «аудит»), снаружи раздался визг тормозов и какой-то грохот. Спустя пару секунд в ресторан ввалился вчерашний блондин. Он поискал глазами по заведению и без колебаний двинулся к Кее, сияя улыбкой. «Это что ли фишка такая у них всех, – подумал Кея. – Светят, как в рекламе зубной пасты».
- Привет, – звонко и дебильно поздоровался Дино, – я Дино!
- Оно и видно, – кивнул Кея.
Дино смущенно обозрел официантов, поднимающих стулья после его шествия.
- Что поделать, – развел он руки, – таким родился.
- Кто ты вообще такой, – безжизненно сказал Кея. Его энтузиазм кончился в тот момент, когда он сел за столик и сделал заказ.
- О, – дернул бровями Дино. – Щас расскажу.
За полчаса его рассказа (когда он успел выпить чайник сенчи и съесть Кеину лапшу, забрызгав соусом все вокруг) Кея узнал, что:
1) его зовут Дино Каваллоне;
2) и он на втором месте рейтинга;
3) он стал самостоятельным в пятнадцать лет, когда умер отец;
4) и как-то умудрился не проебать наследство;
5) весь бизнес находится в Италии, откуда Дино родом;
6) однажды он поехал в Америку налаживать поставки, и друзья затащили его на очередной чемпионат в Атлантике, зная, что он любит скорость и свою феррари;
7) после этого чемпионата он стал любить скорость, феррари и Бьянки;
8) ей было семнадцать, и она его ненавидела, потому что он обошел ее;
9) но почему-то у алтаря она ответила «да»;
10) все хорошо.
- И что из этого списка привело тебя сюда? – скрипя зубами, спросил Кея. На часах было уже два; крышуемые ждали крыши, и ему совершенно некогда было задерживаться.
- Это отдельная история, – завлекающе сказал Дино и открыл рот для новой басни, но Кея оборвал его резким движением руки, стремящейся к солнечному сплетению.
- Понял, – успокаивающе ответил Дино и отвел руку Кеи от живота. – Буду краток. Мне говорили, что ты тут проездом.
- Я тут проездом, – подтвердил Кея, сжав руку в кулак. Каваллоне поежился.
- Ищешь что-то? – спросил он, глядя в сторону.
- Ищу, – не стал отпираться Кея и убрал руку.
- Мне кажется, – медленно сказал Дино, – что Первый может знать что-то о том, что ты ищешь.
- Какого черта? – спросил Кея. Он никому – ни единой душе в этом городе, ни в пьяном забытье, ни в эйфории после победы, никогда – не говорил о том, что привело его в Атлантик. Проездом и проездом. Полет жаворонка над гнездом гонки. Много ли надо толпе. Каваллоне молчал.
- Отведешь меня к нему, – утвердительно спросил Кея.
- Без смысла, – пожал плечами Дино, – его не видел никто из тех, кто не входит в четверку. Он неуловимый. Тебе придется победить, чтобы он вышел из машины.
- Значит, победить, – повторил Кея.
- Такими темпами у тебя уйдет много месяцев, – усмехнулся Дино. Он все знал про заминку с Мукуро. Здесь все всё знали. И ничего не говорили.
Кея стиснул зубы.
До следующего турнира оставалось две недели.
***
- Что это еще за первый?
- Первый в рейтинге.
- Ке-сан, но какое отношение…
- Неважно, – оборвал Кея, – я доберусь до него и узнаю правду.
Это был первый долгий разговор с Кусакабе. День аудита был испорчен, ночь трека была неблизко; Кея наконец дозвонился до Нью-Йорка и провел вечер в обмене теориями.
- Я уверен, что это город, – устало твердил Тецуя.
- А я уже нет, – колебался Кея. – Мы проверили все города. В здешних библиотеках и упоминаний нет.
- Зато в наших есть. Это точно какое-то место. Оттуда приходят, туда уезжают.
- И сколько у тебя таких упоминаний, – со смешком спрашивал Кея, уже зная ответ.
- Три, – железобетонно спокойно отвечал Кусакабе. – Но количество не умаляет качества.
- Авторов проверил?
- Они говорят, это местный жаргон, обозначающий тот район. Один там родился, двое слышали где-то еще и прицепилось. Вы точно не видели в местных хрониках словосочетаний типа «почетный Намимориец»?
- Нет, – отвечал Кея, – и это наталкивает меня на мысль, что Намимори может не являться местом.
- А что если это секретная военная база? – оживился Тецуя.
- Если это секретная база, какого хрена они вообще знают про нее?
- Здесь информации больше. Сплетни обо всем, что творится в мире и в Штатах. Тут у многих есть сотовые телефоны.
- Вот и купи себе. Чтобы я мог дозвониться до тебя в любое время.
Кусакабе промолчал.
- Ты был дома? – после паузы спросил Кея. – Как мать?
- Оправилась, – в голосе Кусакабе мелькнула радость, – ходит в клубы.
- Какие еще клубы, – с ужасом вспомнил Кея недавние праздники.
- Ну, шитья. Издательского дела. Народных песен. Говорит, у нее совершенно не было времени раньше – все время стирать и готовить. Сейчас полон дом подруг каких-то. Они там шьют и разгадывают кроссворды, думают основать газету. Затолкали в меня десять пирогов.
- Чудесно. Ты передал ей привет?
- И букет. Она думает, что вы заняты работой. Я не стал уточнять, насколько вы заняты ей.
- Все правильно.
- Ке-сан, приезжайте. Мне эти подшивки по ночам снятся. Съездим домой, развеемся. Этот поиск… этот поиск может занять еще не один год.
Кея вздрогнул. Мысль о том, что конец поиска не близок, ужасала. Его спокойная жизнь была перечеркнута пять лет назад, и силы, что и говорить, истощались. Он не мог себе позволить бросить поиск – но и продолжать его тоже не мог. Особенно это было глупо, когда цель мелькала перед носом, она была где-то здесь, рядом… и недосягаемо далеко.
- И все-таки интересно, откуда этот итальянец узнал про вас, – задумчиво заметил Тецуя.
- Да, – ответил Кея. – Мне тоже.
- Вам придется завоевать первое место. Это последняя нить. Я хожу в архив каждый день, как на работу, и за все время – ничего нового.
Впервые за пять лет Кея почувствовал укол совести.
- Продолжай искать. Я скоро приеду.
- Вы обязаны победить, – повторил Тецуя. Сквозь полстраны телефонных проводов его голос был странно искаженным.
***
Эта фраза крутилась у Кеи в голове все те две недели, что прошли до турнира. Теперь его времяпрепровождение здесь обрело полный, законченный смысл: оно не только доставляло удовольствие от процесса езды, но еще служило высшей цели. В душе болтался целый коктейль эмоций – досада, раздражение, возбуждение, надежда, радость, страх, – и было удивительно, что поводом служил один-единственный человек.
Но все эмоции были вторичны. Главным, что Кея чувствовал, было спокойствие. Он должен победить. Это было априорное знание, константа, неостановимая волна. И никакие синие глаза не выстоят против такой.
Воспоминания о синих глазах Кею тоже преследовали, но были скорее приятными. Он не осмыслял это – у него хватало других, более важных тем для раздумья. Отношения с людьми никогда не входили в область важного для него. Люди почему-то всегда при этом находились, частенько отрывая его от дел или благородного одиночества. Огонь в глазах, обращенных на тебя – это забавно, это развлекает. Ничего серьезного, но если уж ты слишком брезглив для того, чтобы сходиться с первой встречной фанаткой, – лучше представлять по ночам глаза, горящие азартом, чем видеть равнодушный или трепещущий от обожания взгляд.
Мысль о том, что он вторую неделю дрочит на своего противника, Кею не посетила. Это всего лишь взгляд. Ничего серьезного. Серьезной была только предстоящая гонка и связанные с ней формальности: Кея больше не отрицал необходимость прокачки и приехал к Ямамото, не чувствуя себя предателем.
- Турбонаддув, подвеску и заменить масло. Увеличить суппорты тормозов. Поставить стекла из составных материалов. По трансмиссии – подними КПП до шестой передачи. А! И нитро залей так, чтоб капало.
- Мальчик, ты вернулся с Марса?
- Ты же сам говорил, что моя тачка – это прошлый век, – ухмыльнулся Кея. – Я решил это исправить.
- Ну наконец-то. Имей в виду – на ближайшие три дня ты без колес. И еще неделя уйдет на то, чтобы прикататься. Успеешь?
- Успею, – ответил Кея. Ему не нужно было недели.
Новая начинка, как он и ожидал, не повлияла на суть. Нами оставалась Нами. Кея гонял все ночи напролет, выкручивал заносы и даже засветился в паре тематических журналов. Пока остальные разукрашивали тачки как могли, Нами оставалась островком благоразумия, лаконичная и черная. Журналы печатали ее фотки на одном развороте с маздой Мукуро, освещая длительную историю вражды и предвкушая схватку. Это был третий турнир, на котором они должны были встретиться.
Ощущение правильной неотвратимости его не покинуло – ни за день, ни за час, ни в ту минуту, когда он садился за руль. Это был новый сорт спокойствия среди известных Кее, теплый, как разгорающийся огонь. Вместо ледяного крошева в животе шевелились искры. Он выиграл драг и слил заносы; это было несущественно, потому что вылет остался за ним. На старте решающего кругового заезда машина Мукуро стояла рядом. Кея не испытывал никаких чувств – ни злости, ни волнения. Он знал, что победа так или иначе будет его. Он должен был победить.

2. Шесть путей Мертвеца

- Ничья, – сказала Бьянки.
Мукуро безразлично пинал консервную банку. Проигравшие турнир участники номер три и номер четыре тихо смылись. Толпа болельщиков неуверенно рокотала за сеткой.
- Повторный заезд? – сказал Кея, уже чувствуя абсурдность своих слов.
Мукуро кинул на него злой взгляд. Капот мазды был смят в гармошку. Удивительно, что он жив остался вообще.
Умри, но выиграй гонку!
На последнем круге Мукуро вылетел прямо на Нами из-за поворота за полминуты до финиша. Сила – это масса на ускорение. Ускорение у него было что надо, и неугасающая сила тщательно рассчитанного идиотизма в результате столкновения выбросила Кею аж за границу трассы в какой-то переулок. Кея развернулся и помчался следом, – и даже догнал. Ему не нужно было мести, ему нужна была победа, но и той не суждено было случиться: с перпендикулярной улицы за секунду до черты вырулил грузовик, и в результате Мукуро пришел первым, но в стену, а Кея вторым, но целым.
Мукуро смотрел на свою машину. Кея смотрел на Бьянки. В заряженный воздух можно было воткнуть ложку – или вилку, по желанию.
- Повторный заезд, – кивнула она, – но вряд ли кто-то одолжит ему тачку. Жди, пока починится.
Кея отвернулся. Все было неправильно. Все должно было решиться сегодня. Вместо теплого моря веры его опять окружало холодное крошево неидеальной реальности, что было не очень-то приятно.
- Парни. Это не мое дело, но мне кажется, что вам надо поговорить.
Кея сдержал дыхание и ответил:
- Да.
Толпа вокруг ловила статическое электричество.
- Прокатимся, – переливчато сказал Мукуро, и в каждом звуке, который он перекатывал на языке, была сотня подтекстов, – на твоей.
Кея кивнул, чувствуя как сводит шею и челюсть предвкушением опасности.
- Садись.
Сиденья скрипнули одновременно.
Магнитола включилась автоматически – как только завелся мотор, по ногам ударила раскатистая волна фортепианного звука. Мукуро презрительно повертел головой: «Ты с ума сошел, слушать такое?» – «Завали хлебало». – «В тебе так чудесно сочетаются грубость и изысканность, Кея!» – «Заткнись». – «Что это за пианинка?» – «Это Рахманинов, придурок».
Поднимающаяся волна вошла в синхрон с рокотом мотора, и Кея выжал газ до упора – так, что руку Мукуро, которая тянулась к кнопке выключения саунд-системы, отбросило назад.
Кея не умел ездить медленно. Его жизнь вертелась на валах двигателя и выходила через трансмиссию на трассу, чтобы превратиться в сотню миль на час – и хорошо, если не по встречке. Присутствие другого человека в салоне мешало ему вести, присутствие Мукуро мешало жить – поэтому Кея держал руки на руле особенно невесомо, остро ощущая, как машина слушается каждого касания, как ее сердце бьется в том же ритме. Где-то на заднем плане ума он видел, как стучит движок и мерно перемещаются цепи; где-то за стеклом позади них оставался город. Кея вел, не задумываясь о маршруте. Он знал карту этого города, как рисунок линий на своей ладони, как что-то не требующее осмысления и подкрепления. Такое вряд ли удастся изобразить по памяти – но проедешь с закрытыми глазами, узнаешь поворот из тысяч похожих.
Идиллию человека и трассы нарушало только одно: еще один человек, сидевший рядом. Он дышал в другом ритме, ему в уши бил чужой ветер, сам его вид был возмутительным. «О да, – признал Кея с отстраненностью хирурга, – это в разы сложнее, чем играть с ним в догонялки». Это был просто новый уровень зла: пустить его в свою машину и завести мотор. Его присутствие ставило надежную конструкцию человекотачки на какую-то случайно найденную грань и ежесекундно угрожало им совершенно непоэтическими последствиями. Его воля ощущалась чужеродно, как шило в заднице.
Его парфюм был слишком резким.
Если Кея победит сейчас – если он без происшествий доедет до невидимой цели, неотмеченной пока на карте, – то Мукуро уже никогда, никогда не сможет подняться. Такие вещи решаются раз и навсегда и безошибочно знакомы всем, кто когда-нибудь выигрывал в невидимых поединках.
- У тебя интересный стиль, – лениво, болезненно лениво отсыпал Мукуро яд. Весы дрогнули и покачнулись. Кея дернул руль и сбросил скорость, объезжая помеху – и почувствовал, как чужая рука опустилась на спинку его кресла, будто для того, чтобы удержать равновесие.
- Резко водишь, – голос на полтона ниже, и оправдание звучит обвинением. – Мне нравится.
«Вот сука», – удивился Кея и заледенел. Спокойствие холодного азарта затопило его по уши, сделав руки деревянными, а пальцы железными.
Он улыбнулся. Чужой взгляд проедал дырки в коже, как кислотой.
Взгляд этот там и остался – странный, то ли злой, то ли ласково-раздражающий, он сыпал перец на запястье, добавлял соль и слизывал. Скорость и драйв сами по себе увлекали Кею по-настоящему, увлекали не по-детски; а уж с таким подвесом в виде равного соперника поездка становилась и вовсе пьяной. Они летели уже десять минут, бесконечная величина по меркам спринта; голова тяжелела, взгляд сужался, Кея чувствовал напряжение каждой клеткой тела, и каждой же клеткой был расслаблен. Сам собой прояснился до конца маршрут совершенной красоты – он шел через все восточные районы, крестом огибал стадион и приближался…
Он приближался к точке, где месяцы назад Кея выехал в составе четверки на первом турнире. Начало круговой трассы по эстакаде: стройка впереди и давнишний отель слева, Кея помнил все до мелких подробностей. Головокружительно прекрасная линия эстакады и выезд на мост. На часах без пяти полночь, мосты разведены. Время прыжка.
Рука Мукуро легла на пах.
Кея оторопел. Он и так был вполовину возбужден – ну ни для кого же не секрет, что если ты гоняешь по ночам и тачка твоя главная любовь, это означает особые отношения со скоростью? – он был на взводе, а когда рука сжала член и погладила яйца, это легло в канву общего безумия идеально. Земное, осязаемое, заполняющее удовольствие вплелось в эйфорию полета. Кея усмехнулся, пересекая полустершуюся линию старта – и услышал даже сквозь музыку приглушенный вздох справа.
Поворот на девяносто сразу же после линии не скинул руку: она лишь укрепила свои позиции, член сдавило тканью, и тогда Кея сделал то, чего никогда не делал раньше.
Он выехал на встречку витой эстакады.
Сказать, что это было глупым поступком, – значило не сказать ничего, в двенадцать жизнь в городе кипела, летевшие навстречу легковушки сигналили, не переставая. Линии эстакады пересеклись в пространстве, его дорога ушла вниз. Кислотный взгляд прожег дырку в щеке и опалил губы; Кея тряхнул головой, смаргивая челку, и прошил насквозь сложную череду опорных колонн и встречных машин. Когда крыло прошло в дюймах от пустых бочек, Мукуро задержал дыхание – сверху прогрохотал поезд, они въехали в трущобы Чайна-тауна, мост был в секундах, Кея уловил движение справа, на спидометре было сто пятьдесят миль, асфальт покрыт коркой льда. «Мы разобьемся, – дошло наконец, там впереди эти отличные металлоконструкции, в которые так красиво вписывать висящих на хвосте, – мы разобьемся».
Мукуро тянулся справа, его присутствие накрывало как волна, и тогда Кея услышал, что он дышит в такт, и медленно, по градусам, нажал на тормоз.
Машину повело, на колено легла вторая рука, и безупречно прочувствованный занос остановил Маленькую Нами в нескольких футах от начала моста.
Адреналин перехлестнул через кромку бассейна с битым стеклом. Кея хлопнул дверью и без оглядки прошел назад. Сверкающие красным цифры «150» были свежи в сознании, тормозной путь дымился. Постэффект опасности накатил и схлынул, сметенный новой волной адреналина, когда позади раздался второй хлопок.
Мукуро стоял, облокотившись на крышу и спрятав голову. Кея подошел к машине и посмотрел на него. Вздымавшаяся грудная клетка и разворот плечей говорили лучше всяких слов; его дыхание было ускоренным, чужим, это был ритм Кеи, это был его город, это была его победа. Ощущение, кольнувшее за секунду до торможения: я победил. Победил.
Мукуро медленно поднял голову, облизнул сухие губы и сказал:
- Да ты лузер какой-то.
«Трахни меня».
Его губы и его взгляд говорили совершенно разные вещи. Кея смотрел в глаза, и поэтому все сказанное вслух просто пролетало мимо ушей.
- Через этот мост даже дети прыгать не боятся.
«Иначе я тебя убью».
Кея оказался перед ним мгновенно, как будто ему не надо было перемещаться в пространстве, просто взял и оказался. Мукуро полулежал, опираясь на дверь, подставлял тело – у Кеи свело живот от нефизического голода, они вдвоем расстегнули ремень, ширинку и пуговицу. Взгляд Мукуро блуждал по лицу, ласковая расфокусированная синь, сумасшедшей жажды кислота, он стоял и кусал губы, почему-то не поднимая рук и ничего не требуя, он правильно все делал, Кея взял его член в руку, чужой рот замер в изогнутом смешке, таким и остался. «Быстрее, – сказали губы, – я и так сейчас кончу». Глаза стрельнули вниз, и разом вернулась радость победы, потому что в этом взгляде была похоть – от того, как Кея вел, и смущение – от того, что его это так заводило, его заводили руки на руле, говорили губы, пока Кея двигал ладонью, его заводило это все, ты такой безумный, ты так смотришь, я хочу тебя целиком, быстрее, бедра толкались вверх, Мукуро зажмурился нетерпеливо, это вышибло воздух из легких, быстрее, быстрее, да!
Он дышал со стонами, кончая себе на живот, дрожал, откинув голову, распластываясь по Кеиной тачке, и, не отдышавшись толком, стер ладонью сперму и повернулся спиной. Рука скользнула между ягодиц, Мукуро оперся о крышу и сказал: давай, я хочу тебя. Как будто не кончил вот здесь только что. Кея спросил: «Что, какого?..» – «Я же сказал: целиком». Мукуро обернулся, взглянул на него исподлобья.
Кея промедлил – удерживая этот взгляд, взвешивая его на вес золота; спустил джинсы вместе с бельем, стояк был каменный, Кея направил член и толкнулся внутрь, было скользко от спермы. Мукуро уронил голову на руки, тяжело дышал, будто ему в кайф это все было, и Кея поверил. Он держал худые бедра, трахал неровно и порывисто, быстро: он вообще не умел медленно – или не хотел, он хотел только быстрее и быстрее. Тихие звуки, которые издавал Мукуро, не казались радостными, но они были живыми, как когда хочешь кого-то по-настоящему, как редко бывает, и поэтому позволяешь ему все. Это возносило быстрый секс на задворках Чайна-тауна до каких-то неземных высот: как будто Кея трахал не тело, а саму скорость, сам кураж, невероятный скилл и стиль. Мукуро гортанно выдохнул, когда Кея кончил, и Кее очень хотелось укусить плечо, сжать изо всех сил, но плечо было в куртке, все было быстро и порывисто и от этого сумасшедше прекрасно.
Потом они доехали до дома и повторили – как надо, долго, с прерывающимися поцелуями, Мукуро тихо скулил и кончил под ним, а утром сказал: «Я позволил тебе это только потому, что ты никогда меня не обгонишь», Кея ответил: «Дам тебе денег на автобус», Мукуро вернулся на следующий вечер, Кея обогнал его через неделю и занял шестое место, Мукуро вернул ему десятку и припарковал тачку у подъезда.
***
5) Базиль
Неприятным открытием стало то, что Мукуро все еще мог у него выиграть. Да что там мог. Он делал это с пугающей частотой на тренировочных заездах, несмотря на общие бессонные ночи. Это ставило шестое место под угрозу. Кея подумал: «Ладно», и скинул с пятого места Базиля на лансере. Базиль был быстр, как рыба, его серебряная машинка то и дело ныряла в подворотни и выруливала в самых неподходящих местах, подрезая и вихляя, но Кею вела безумная звезда. Несмотря на то, что Базиля учил кто-то из асов высшей лиги – его наставник гонял уже отнюдь не на стрите, – против Кеи он продержался недолго. Методично отжав по очереди заносы, круг и вылет, Кея наконец выиграл у Базиля драг. Лансер отправился в яму на починку, а журналы запестрели грязными заметками о том, что проигрывать Кее попросту опасно для здоровья, припоминая не так давно разбитую машину Мукуро. «Выигрывать еще опаснее», – ответил Кея и пригласил Бьянки на ужин накануне заезда.
4) Бьянки
В день, вечер и ночь заезда Кея провалялся в постели с отравлением, белый и смирный. Связь между этим досадным фактом и дружеским ужином с рейсершей по прозвищу Скорпион мог проследить даже умалишенный. Остаток времени до следующей гонки Кея питался овсянкой. Мукуро мерзко смеялся, дефилируя у него перед носом то с куском пиццы, то с коробочкой азиатской еды. Коробочка и его скосила. Бьянки не делала скидок.
- Отомсти за меня, – прохрипел Мукуро, силясь оторваться от унитаза. Кея сделал суровое лицо и спросил:
- Сам себе волосы подержать сможешь?
- Во имя нашей любви, – кивнул Мукуро. – Кстати, в каком шкафчике у тебя овсянка?
Бьянки ничего не подтверждала и не отрицала. Она поставила свою фиолетовую мицубиси на стоянку и улетела в Италию.
3) И-пин
Увидев знакомый профиль в окне машины нового противника, Кея сначала глазам не поверил. Официантка из его любимого ресторанчика, И-пин, неведомым образом оказалась на третьем месте. «Ах вот оно что», – подумал Кея. Афера Коробочки С Китайской Едой вскрылась, являя ему суть женского коварства во всей красе. Закадычные подружки-соперницы Бьянки и И-пин действовали сообща. «Во имя нашей любви, – вспомнил Кея, – и овсянки на воде». Это он уже мог есть нормальную пищу, а Мукуро – не очень, что понижало настроение на вечеринках просто катастрофически, а в Кеиной спальне вообще до абсолютного нуля.
Таким образом, в схватке против И-пин Кея защищал не только долг, но и личное счастье, что не могло не сказаться на результате.
2) Дино
Дино прилетел специально на турнир. Он был один и весьма спешил вернуться. Несмотря на то, что именно его стараниями Кея знал про Первого и, соответственно, был настроен немедленно выиграть, Дино не собирался уступать. «Честное соперничество – превыше всего!»
Этот турнир Кея выиграл действительно чудом. «Менять масло надо было потому что! – орал на правах родственника Гокудера, все всегда знавший лучше всех. – Кто тебя учил вообще! ПЕРЕКЛЮЧАЙ ПЕРЕДАЧУ, ЕБЛАН!» Дино смущенно хмурился, гладил татуированной рукой дымящийся красный капот, и было совершенно непонятно – это он специально или в самом деле взяла верх неуклюжая его ипостась. В конце концов Дино обронил: «Да брось уже… дядя», чем ввел Гокудеру в непробиваемый транс, и они дружно пошли выпить за грядущее пополнение семьи. Как на пьянке оказался Мукуро, вполне понятно; непонятно, почему он пил (овсянка на воде, постельный режим), но так или иначе праздник закончился в туалете, и Кея там был отнюдь не затем, чтобы держать Мукуро волосы, хотя что-то такое промелькнуло, конечно.
***
Ему все же пришлось уехать. Голос Кусакабе в трубке был все мрачней и мрачней; на носу был заезд за первое место, а Кея кинул в сумку носки и майку, взял билет на самолет и заказал такси. Тренировочное отбытие на неделю: ведь скоро, после самого важного разговора, ему придется уехать насовсем. Это была константа, не зависящая от ответов, которые ему даст или не даст Первый. Если он скажет: «Намимори – это вон там», Кея уедет из Атлантика вон туда. Если он скажет: «Я не знаю, где находится Намимори и что это вообще такое», Кея уедет незнамо куда искать черт знает что.
Зачем нужно было это делать сейчас. Он хотел отдалить момент истины? Приблизить момент истины? Вырвать себя из сердца города заранее, чтобы не было слишком трудно это сделать потом, чтобы были силы сделать это потом? Хотя нет, вопрос сил здесь не стоял: они у него были. Это был какой-то другой вопрос.
Вопросы без ответов Кею достали изрядно. Плеер и зубная щетка упали в сумку; Кея сунул в карман куртки билет и паспорт. Такси было заказано.
Мукуро сидел в кухне за столом. Он работал с программами, и по этой причине у Кеи в доме оказался ноутбук. Это была не самая популярная вещь в городе. Компьютеры вообще не особенно популярны были, у Кеи никогда не было и домашней базы, не то что переносного компьютера. Мукуро говорил, что прогресс не дремлет, и пройдет всего пара лет, как подростки уйдут с улиц и станут резаться в игрушки, просиживая задницы в удобных креслах. Кея смеялся и отвечал, что реальный драйв не заменят никакие экраны. Обычно эти споры оканчивались на улице, за рулем, что неплохо доказывало его точку зрения. «Ну в танчики на приставке ты же играл!» – яростно аргументировал Мукуро. «В танчики все играли, – соглашался Кея, – и будут играть». Но одно дело приставка, желанный подарок на Рождество, семейный дележ времени перед телевизором – и другое дело утопическая история про компьютер в каждом доме.
Мукуро сидел над ноутбуком. Чашка почернела от выпитого кофе; было холодно, окно открыто. Лед с дорог не сошел, все еще не сошел, хотя был апрель – не город, а безумство. Кея сказал: «Пока», Мукуро сказал: «Ага», не подняв головы. Кея закинул сумку на плечо и вышел за порог.
Только в такси ему в голову пришло запоздалое: «Что он делает на моей кухне», ведь раньше Мукуро и на ночь-то редко оставался – из благоразумия или по каким-то своим причинам. Они встречали утро вместе, только если трахались до утра; кофе Мукуро варил обалденный, и за это Кея его почти любил. Кея подумал: «Какого черта он там остался», но на самом деле ему не нужен был ответ, и равнодушный сквозняк их прощания перестал холодить душу.
***
Пять месяцев, тысячи газет и журналов, ноль результата. Кусакабе сбился со счета еще до первой тысячи, а это было в декабре. Он сидел в архиве в будни и в выходные. Третья по величине библиотека мира, Нью-Йоркская публичная. Почему они считали это правильным?
Потому что до этого перерыли по страничке всю библиотеку родного города. И библиотеки соседних городов – не по страничке, но все так же тщательно, замыливая глаза, капая в них «Визином», закачиваясь кофе, продолжая искать. Половину учебы в университете, все каникулы напролет, до полного изнеможения. Почему они считали это нужным?
Вдвоем Кея и Кусакабе объездили весь штат, заехали в каждый городок и в каждую сраную деревеньку и выглядели полными дураками, спрашивая в каждом баре одно и то же. Кея не мог поручить это своей банде. Он никому это не мог поручить. А почему?
- Ке-сан, не спите!
Кея вырвался из мягкой дремы, сморгнул с ресниц сон и перелистнул страницу. Встретив его утром у трапа, Тецуя недрогнувшей рукой привел Кею в библиотеку. «Вдруг нам повезет, – скользнула в голосе застарелая надежда, – и именно сегодня оно попадется в руки?» Кея не стал обрывать его ритм, и, уважая чужой ритуал, уже полдня сидел над подшивками.
Как же он заебался.
Это было ужасно глупо – день за днем сидеть и искать глазами одно-единственное слово. Страница за страницей, журнал за журналом, газета за газетой. Уголовная хроника, интервью, светская жизнь, политика, еда. После того как третье упоминание Кусакабе встретил в забытой кем-то в холле гостиницы театральной брошюрке, он искал везде. Модные журналы, районные газеты, профессиональные издания. Книгопечатание, кулинария, автомобильные журналы, судебная практика, женские журналы, мужские журналы, детские журналы. Долистать до конца, ISBN, цена в розницу. Повторить.
Когда библиотека закрылась, а Кея намозолил себе все глаза, они пошли в бар. Кусакабе был настроен оптимистично – приезд Кеи поднимал его боевой дух и вселял веру в чудо. У него была девушка и была работа. «Когда ты работать умудряешься?» – безысходно спрашивал Кея. Кусакабе смеялся и пожимал плечами, его квадратное лицо плыло, совесть кусала Кею наспех прорезавшимися зубами, как сказать ему о том что все, хватит, баста, как же ему сказать, он же на это спустил чертовых пять лет, а мы его так и не нашли.
Почему же Кея и его верный друг Тецуя искали свое загадочное Намимори уже пять лет подряд без права на сон и отдых?
На самом деле это была очень глупая история.
***
- Смотрите-ка, кто тут у нас.
Люди кинулись врассыпную, как шарики от удара бильярдного кия; поздно. Их уже заметили. Когда бывший Комитет средней школы выходил на прогулку, вся мелкоорганизованная преступность в городе ложилась на дно, потому что Комитет никогда не становился полностью бывшим. Они собирались из года в год – перейдя в старшую школу, окончив школу, поступив в университеты. На первом, втором, третьем курсе.
Да, тогда это и случилось.
Нынешние дельцы были из новых, и им никто не рассказал про борзых парней, которые держали родной город как желанный флеш-рояль в рукаве. Город был как у Христа за пазухой – под охраной и под пятой Кеи и его Комитета. Они защищали его от всех напастей, они были его единственной напастью, гоняя без правил по ночным улицам (не поэтому ли, Кея, тебя так взбесил поначалу Атлантик – потому что в своем отечестве ты точно таким же мальчиком-мажором раскатывал на крутой тачке?).
У этих был метамфетамин. Пока одетые в черное быки из Комитета пиздили не успевших убежать, а успевших догоняли и тоже пиздили, Кея разравнивал дорожки на капоте Маленькой Нами, тогда еще безымянной. Приход был славный. «Хорошие у нас тут поставки, – подумал Кея довольно, – не то что в универе!» Потом он сел и поехал, и все было прекрасно, он ехал долго и счастливо наперегонки сам с собой и всерьез, кажется, думал над тем, что скоро себя обгонит.
- Тецуя, – учтиво обратился Кея к Тецуе, сидевшему на пассажирском, – как скоро мы вырвемся вперед?
Тецуя открыл глаза, обозрел густую темноту впереди и махнул рукой, погружаясь обратно в транс. Кее это не понравилось; подпирая руль коленом, он полез трясти Кусакабе за плечи…
Удар был несильным, крошечным. Но и его хватило. Нами развернулась на сто восемьдесят и влетела в стену дома. Кея утонул в подушках безопасности; к этому моменту его уже вело со страшной силой, и все произошедшее он видел в безумной смеси с каким-то мультиком. Вот они мчатся по дороге, вот из-под земли вылезает робот, но тачка не промах: она делает разворот и взмывает в облака, облака такие белые и плотные, они душат Кею, Кусакабе режет их ножом, течет кровь, ноги немеют, течет кровь, робот лежит на земле робот это маленькая девочка по ней течет кровь она лежит на земле
Как они отмазывали Кею – ни в сказке сказать. Отец вывернулся наизнанку, лишился поста, но суда не было. Кея приходил в себя трое суток; медицинское освидетельствование он не запомнил, как не запомнил сбора чемоданов, как не запомнил пощечин. «Чертов укурок», – сказал отец и оставил дом, штат, возможно – даже страну. Мать поседела; липовая справка с настоящей печатью легла на стол прокурора, и суда не было.
Он проснулся посреди ночи с кристальной ясностью в голове. Мать сидела рядом в кресле; ее лица в этот момент Кея предпочел бы не помнить, но он помнил все до последней черты. Хуже всего было то, что она его не осуждала: она его любила, и сила этой любви до сих пор разрывала грудную клетку. «Не дай Бог тебе любить кого-то так сильно, – сказала она, – а впрочем, нет. Люби. Ты должен знать, что это такое».
Утром она отвезла его в больницу. На все вопросы Кеи дежурный врач только пожимал плечами: помню, была девочка, лет десяти; состояние крайне тяжелое; нет, не отсюда и родственников здесь не нашли. За ней прислали вертолет, чтобы оперировать в столице. (Тут Кее поплохело: это какой же степени там были повреждения, чтобы в хорошо оборудованном госпитале не нашлось хирургов, которые бы рискнули?)
Нет, не осталось ни имени, ни документов, ничего. Хотя нет, подожди. Вот пакет с вещами, посмотри – вдруг что найдешь. А тебе зачем, кстати? Компенсация – это дело. Но ты бы о себе позаботился, с такими болезнями, как у тебя (укоризненный кивок), и за руль…
Наверное, тогда, в этот момент, Кея исчерпал все запасы стыда. Так стыдно ему еще никогда не было, и, он был уверен, никогда не будет. Он не знал, какими придуманными болячками отец и мать прикрыли его безбашенную глупость; все, что он знал, – это что он должен был найти девочку.
В пакете обнаружились девичьи тряпочки. В школьном рюкзаке не было учебников и тетрадок, ничего, что содержало бы хоть какую-то подсказку. Одежда, тетрис, брелки, тамагочи. Никто в полиции не смог сказать, откуда она взялась, и всеми правдами и неправдами Кея выпытывал у врачей номер больницы в Олимпии. Он улетел туда первым рейсом прямиком из-под домашнего ареста, только чтобы столкнуться с врачебной тайной.
Была у вас девочка?
Врачебная тайна.
Что с ней?
Врачебная тайна.
Она выжила?
Врачебная тайна.
Я должен ее найти!
А сам-то ты кто, мальчишка?
Что он мог на это ответить.
***
Его машина с вмятиной на капоте стояла в гараже. Кея даже видеть ее не мог, не то что прикасаться. Он хотел повеситься, улететь в Австралию, сменить имя и потерять память. Мать приносила ему по утрам завтрак, сидела рядом с ним и вязала. Они переживали каждый свое горе. Она спасалась заботой о нем; ему не за что было зацепиться.
Мысль о том, чтобы напиться, накуриться или еще как-то отвязать сознание от памяти, казалась ему дикой. Он даже спать боялся. Палка о двух концах, черные двери, поливариантность плохого выбора: если ему снились хорошие сны, он просыпался в кошмар; если снились кошмары, они были страшнее яви. Бесконечно ныла правая нога, не переставшая вовремя жать на газ. Содержимое серого рюкзачка было изучено до мельчайших подробностей.
И тогда пришел Кусакабе.
Он тоже переживал это все, на свой лад, молча, тихо. Он не бросил работу и учебу. Он вообще был формально ни при чем; сидевший на пассажирском, что он мог сделать? Фактически же вина давила его с той же силой. Тецуя свидетельствовал липовую болезнь перед прокурором. Он вытаскивал Кею из машины. В отличие от Кеи, он помнил все до секунды.
- Расскажи мне, – сказал Кея однажды вечером.
«Никто не хочет этого знать», – отказался Тецуя. «Расскажи». Тецуя молча вертел в руках рюкзак.
«Нас впечатало в стену. Тогда я пришел в себя. Сработали подушки безопасности, я стал резать их ножом. Двери не заело. Я вылез сам и вытащил тебя. Ты не держался на ногах, я положил тебя на землю.
Она лежала на асфальте в десяти ярдах от нас. Волосы темные, вокруг лужа крови. Лицо в крови. Очень маленькая и худенькая. Белое платье, – здесь он заплакал. – Как кукла. Рядом валялись рюкзак и туфли. Ты говорил про облака. Я пнул тебя под ребра, чтобы ты замолчал. Извини. Извини. Извини».
Это было невыносимо. Кея стиснул зубы. У него не получалось даже плакать. Это было тяжелее, чем слезы. Это было тяжелее, чем все.
А потом Кусакабе сказал:
- Смотри, тут вышито слово.
Кея спросил:
- Какое?
- Намимори, – ответил Тецуя.
Они исследовали рюкзак вдоль и поперек – так же тщательно, как Кея рассматривал вещи девочки. Больше там не было никаких намеков, одно только слово. Раньше незаметное среди принтов, теперь оно светилось как луч маяка. Это был спасительный маяк Кеи.
Через месяц он вышел на улицу, через три – сел за руль. Ездить по окрестным городам на автобусе было слишком долго. Руки сперва тряслись, но потом обрели былую хватку; через год он не выдержал и вновь стал участвовать в заездах. Это было выше его воли. Долг мотал его по всем окружающим городкам и селам, это долг вернул ему машину. Гонки вернулись сами. Они были единственным его счастьем. Что он мог поделать?
Вмятину на капоте выправили, краску нанесли заново.
Так появилась Маленькая Нами.
***
- Все, – сказал Кея. Кусакабе не откликнулся. Его состояние с каждым днем все больше настораживало Кею. Прошла неделя. Он успел увидеть все, что хотел. Ему пора было домой. Им пора было прекращать.
- Тецуя, все. Хватит.
- Что, – переспросил Кусакабе, – вы уже все? Вон там стопка лежит, свеженькие, этого года.
Он протянул руку к журналам; Кея встал из-за стола и прижал стопку сверху.
- Все, Кусакабе. Закончили.
Кусакабе не был дураком. «Насовсем», – спросил он тихо. «Насовсем», – кивнул Кея.
На-сов-сем.
- Почему именно сейчас? – спросил Тецуя шепотом. Не из-за сакральности момента, просто в библиотеке нельзя было говорить громко.
Кея пожал плечами.
Потому что это изначально был бессмысленный поиск? Потому что я не хочу, чтобы ты дальше портил себе этим жизнь? Потому что мы оба достаточно испортили, и наш поиск ничего не исправит? Знали ли мы это всегда, искали ли себе индульгенции? Стоит ли нам обоим заняться чем-то другим? Определенно, стоит.
«Потому что я начинаю забывать», – подумал Кея. У всех воспоминаний есть срок годности, у всех преступлений – срок давности. Меня не посадили тогда, хотя могли бы; я искупил вину, ты искупил ее втройне. Хватит.
- Просто хватит.
Кусакабе кивнул.
Строить что-то новое всегда тяжелее, чем сидеть на месте и разыскивать прошлое. Даже когда поиск идет вот так – сквозь страницы, лед и тысячу разных дорог. Даже вот так – месяцами сидеть в архиве, годами обивать пороги – легче, чем забыть и начать делать что-то новое. Что-то стоящее. Что-то настоящее.
В Нью-Йорке была весна. Безумцы ходили по улицам в шортах, обалдевшие от первых оттепелей, мерзляки и мерзлячки кутались в шубы по-прежнему, и контраст с шортами был изумительный. Привыкший к низинам Атлантик-сити Кея был в тепле, как у мамы за пазухой; когда он обгонит Первого, он поедет в родной город. Кея снял куртку и остался в майке. Ветер обдувал кожу, парки распускались зеленью, в воздухе пахло весной. Впервые за пять лет пахло весной.
«Приготовь что-нибудь поесть», – позвонил Кея пару недель назад домой из мастерской Ямамото, потея в час ночи над разобранным ниссаном Такеши и умирая от голода. «Я не умею готовить, – засмеялся Мукуро. – Возвращайся, я поджарю твое сердце на сковородке».
Таким он мог быть.
И оно горело, вот же черт.
До самолета было еще полдня – половина апрельского дня, которую они могли запросто просидеть в архиве, но не сделали этого. «Познакомь меня со своей девушкой», – сказал Кея, силясь придать голосу строгость и не преуспевая. Кусакабе кивнул; у него был ошалевший вид, пустые неверящие глаза, как в школе в начале каникул, и ради этого Кея был готов еще сто тысяч раз сказать ему то «хватит». Они зашли в бар, выпили по пинте и позвонили девушке Тецуи; потом пошли ее встречать и втроем пошли в другой. Девушка была юристкой, сбежавшей из цитадели Арбитражного суда, на ней был строгий костюм. Кусакабе нес ее портфель, тяжелый от бумаг.
- Наверное, я еще сто лет ничего не сяду читать, – сказал он.
Кея с ним согласился.
«Чем ты занимаешься?» – «Я аудитор». – «А Тецуя говорил, ты гонщик». – «И это тоже». – «Какая у тебя машина?»
Кея ответил:
- Ее зовут Маленькая Нами.
Кристина рассмеялась.

3. Намимори-сквад

Самолет прибыл в полтретьего ночи. «Какого черта я еду на такси», – подумал Кея и поехал на такси. Ему не хотелось никому звонить и предупреждать о своем приезде.
Когда Кея открыл дверь квартиры, Мукуро был там. Сидел на кухне перед монитором, как будто неделю не вылезал из-за стола – окруженный коробками доставок и с почерневшей чашкой из-под кофе. Как будто это была его квартира. Как будто его там ждали!
- О, Кея, – ровно сказал Мукуро, – ты вернулся.
- Ага, – сказал Кея.
Окно было распахнуто, и в кухне стоял зверский холод. Мукуро сидел, застегнув куртку до ушей и намотав шарф поверх нее. Чашка дымилась свежим кипятком. Мукуро взял ее с собой, когда Кея коротким кивком предложил ему прокатиться. Все-таки он соскучился – по этому драйву, по чувству, когда каменеют от азарта руки, по страху не быть первым. Каждый раз не быть первым.
Подъезжая к старту кругового трека, он почти видел, как оттаивает и ломается на куски громадная ледяная глыба в центре его существа. Покрышки задымили об асфальт трассы; Кея целиком погрузился в скорость, в соперничество и в ритм, которых ему недоставало все эти бесколесные-бестелесные дни в Нью-Йорке. Пустые дни. Только сейчас он чувствовал себя наполненным – сейчас, когда гнал по треку, все силы бросив на то, чтобы раскатать Мукуро. Размазать. О, да.
А Мукуро все-таки не сидел безвылазно за работой на кухне Кеиной квартиры (признайся, Кея, не колет ли тебе сердце смоченная сладким ядом иголка, когда ты об этом думаешь?), он явно куда-то вылезал и что-то интересное делал. Его стиль был резче обычного, он срезал углы без разбора и шел короткими путями, надолго пропадая из поля зрения. Они столкнулись всего пару раз, обходя трассу по встречке на расстоянии дюйма друг от друга. Хуже было то, что боковым зрением Кея видел ухмылку Мукуро – когда видеть было нечего, хоть за тонированными стеклами, хоть за дистанцией в полсотни ярдов. И Кея не считал это чем-то шокирующим.
Они пришли на финиш одновременно. Дверь рывком открылась, Мукуро вылез из своей машины, а Кея – из своей, заторможенно смотря вперед. Мукуро шел к нему с какой-то сносящей крышу грацией, резкий и плавный, непостижимый, как вещь-в-себе, его силуэт светился темными гранями под фонарем. Острые колени, обтянутые джинсами, кожаная куртка, руки в обрезанных перчатках, геометричная стрижка, приглушенная улыбка… Гонку и все связанное с ней как отрезало. Под курткой мелькнула черная сетка.
Это вырубило Кею мгновенно, не оставив и секунды на раздумья. Мукуро подошел, он уже начинал что-то говорить, но Кея не дал ему сказать. Схватил за рукава и впился в рот. Они быстро оказались в машине, почему-то не в Кеиной; издалека доносились фортепианные пассажи, Мукуро на мгновение оторвался от губ и нырнул внутрь, а потом толкнул Кею на свое кресло. Оно было отодвинуто от руля до предела, то есть очень далеко – задние сиденья отсутствовали в рейсерских машинах как вид. Кея завороженно сел в кресло, изо всех сил стараясь не упустить контакт, и Мукуро перекинул ногу и оказался у него на коленях.
Дрожь бежала по позвоночнику, пока Кея медленно тянул на себя застежку куртки. Вниз и на себя. Вниз и на себя. Мукуро оставался на месте – под курткой и в самом деле оказалась типичная рейсерская майка из черной сетки, такое многие носили, но на нем она смотрелась, как полтонны кассет с порно. Кея повел головой, как от боли, и зацепил майку руками, и, кажется, порвал. Мукуро сидел пару секунд неподвижно, упираясь руками по обе стороны, не отпуская взгляда, а потом наклонился вниз, встречая шершавыми сухими губами поцелуи и укусы. Кея царапал соски, обнимал под курткой за спину, притискивал к себе за поясницу, а Мукуро был нежным, даже слишком. Он схватил обеими руками Кею за щеки, возвращал поцелуи, целовал долго – соскучился? Да, наверное, да, он расстегнул на себе ремень и Кеин заодно тоже, скривился от неудобства, свесив ногу за порог, и придвинулся, сжимая оба члена одновременно. Кея искусал его нижнюю губу до болезненной припухлости, играющая в салоне неторопливая блюзово-ритмичная хрень заглушала стоны.
Они целовались до самого конца, прерывая поцелуи гортанными выдохами. Ровный бит задавал ритм руке Мукуро. «Я ненавижу хип-хоп и блюз не обожаю», – выдохнул Кея. «Но зато обожаешь меня», – усмехнулся Мукуро и зажмурился, кусая губы, и это примирило Кею и с блюзом, и с хип-хопом, и с некстати высказанной правдой.
Дома была развороченная холодная постель, которую они быстро согрели. На тумбочке громоздились бесчисленные чашки, пару Кея смахнул, перекатываясь. Губы Мукуро быстро стали мягкими, привычными – их было приятно целовать, он знакомым движением подставлял Кее подбородок, задыхаясь, и смотрел своим несмеющимся взглядом исподлобья, это захватывало дух.
Тяжелее всего дались слова. «Я хочу тебя», – сказал Кея и отпустил запястья, которые крепко сжимал. Мукуро улыбнулся – как всегда, в полрта, так, что волна чуть не смыла Кеины намерения, но зрела темная жажда внизу живота, и Кея повторил – с особой интонацией. На этот раз его слова достигли цели: Мукуро распахнул глаза, и его улыбка неуловимо изменилась, став по-настоящему страшной и потому интересной. Он сел на бедра Кеи, поцеловал кратко, снова улыбнулся, вызывая волну мурашек, и нетерпеливо утек вниз.
Его рот вытворял что-то такое, что ноги разъехались сами собой. Губы накрыли головку, рука сделала пару уверенных движений вдоль ствола, потом кончики пальцев прочертили линию вниз и там закружили, не надавливая. Язык описывал круги и выглаживал нежную кожу; Кея зажмурился.
Как будто мало было того удовольствия, у него под веками мелькало лицо Мукуро, каждый раз исходившего в струнку под ним. В ушах бились запертые его стоны, его хрипы. В этом было что-то, чего Кея не хотел упускать. Ни секунды.
- Кея, – севшим голосом позвал Мукуро. Кея открыл глаза, распрямляя пальцы над простыней. Он не будет держаться за воздух.
Мукуро улыбнулся шально, заправил прядь за ухо; у него были красные щеки, но губы были краснее. Он стрельнул глазами на Кею – этот взгляд неизменно ошпаривал кишки кипятком – и повел языком вниз, насаживаясь горлом на член Кеи, насаживая его на свои пальцы. Это было мучительно, непозволительно долго; язык обводил и щекотал, рот тесно смыкался. Мокрые, скользкие пальцы обводили вход и раз за разом проникали внутрь, и в этом было свое извращенное удовольствие: между чувством растяжения и обладания, на грани мазохизма. Это не было приятным, в самом деле. Это просто было, и оно стоило всего. Настоящее удовольствие средоточилось в других местах: там, где Мукуро, забыв себя, укусами бабочки целовал головку, где его ногти царапали бедро, где алели засосы, где стучало сердце. Удовольствия было слишком много, Кея зацепился рукой за подбородок и вытянул наверх, к себе, пальцы въехали на всю длину, Мукуро целовал его жарко и влажно, кусал губы, втягивал язык, закрывал глаза. Он тяжело жадно дышал, нагибался и целовал шею, обводил сызнова следы других своих поцелуев, рукой вскидывал ногу Кеи впритирку к своему боку, пристраивал удобнее и снова целовал. Он взглянул в лицо пьяно и остро – такой непохожий на себя и привычный, изогнул губы, и Кея ему все позволил одним выдохом.
Он вошел и двигался рывками, подминая Кею под себя, опираясь на дрожавшие руки, и его неидеальный ритм в какой-то момент стал ровным, принося вместе с болью новое, странное удовлетворение, ощущение заполненности и что-то еще, что-то большее, с каждым толчком все сильнее. Это было тем, от чего Кея закрыл глаза опять, член двигался как поршень, распирая изнутри, ладони зависли в судороге над простыней, Мукуро изогнулся в причудливую фигуру и вертел головой, скидывая волосы с лица, впечатывая его вниз все быстрее. Быстрее. Быстрее.
Кея видел, как он кончает – сотрясаясь, жмурясь, хватая влажными исцелованными губами воздух, и, несмотря на боль, это было сладко, приятно до судорог в животе до самого сердца, его рот скривился и выпустил долгий низкий стон, от которого Кею пробила дрожь; он сделал еще несколько движений и сполз между ног гибкой змеей, снова целуя, подхватывая обеими ладонями под задницу. Его губы ходили вверх и вниз по члену с неподконтрольной самоотдачей, потом вернулись к головке, посасывая и сжимая – и Кея кончил от неслышных выдохов, скользкого объятия, сохраняя память о том, как Мукуро ровно и сильно двигался внутри. Руки сами собой описывали круги по простыне, едва касаясь ее, Мукуро завороженно смотрел на это и переложил их себе на плечи, которые Кея жадно, бесстыдно сжал, раздвигая колени, прогнувшись в объятии. Вся концентрация полетела к чертям – он застонал, срывая горло, еще раз и еще. Оргазм был долгим; на обратной стороне век застыл изумленный, влюбленный взгляд, ноги и даже руки прошило золотой волной, Кея скользнул ступней по плечу Мукуро, уводя ногу вдоль спины, прижимая к себе поближе.
Потом они долго лежали молча. Кея путался пальцами в волосах, Мукуро чертил одному ему ведомые маршруты по телу, пока желание не проступило вновь, разрывая физическую оболочку и выпуская на свет демонов.
***
- Расскажи мне о себе, – однажды утром сказал Кея. До точки потери отсчета оставалось две недели; к черту, у них было все время мира. Мукуро шарил под кроватью в поисках носка, и вся его спина, наискось расчерченная хвостом черных волос, выражала глубокое нежелание садиться за работу.
Десять историй Мукуро вкратце выглядели так:
1) он вырос в неблагополучном квартале в неблагополучной семье (в черном-черном городе…). Его детство прошло на улицах, как и Кеино; в отличие от Кеи, он не устанавливал порядок, а нарушал его. В четырнадцать он попал в колонию, в пятнадцать оттуда сбежал. За него взялись соцслужбы, и в результате мутных неизвестно кому нужных процессов Мукуро оказался в детдоме;
2) этот факт не такой плохой, как могло бы показаться;
3) он сколотил банду с целью сбежать и промышлять на улицах по-прежнему. Побег был признан успешным: банда смогла уйти, а Мукуро пожертвовал собой, чтобы план осуществился. (Прекрати ко мне лезть, если хочешь услышать что было дальше);
4) откуда в нем столько благородства? А не пошел бы ты, это были мои друзья;
5) за ним следили так, что легче было дождаться условно-досрочного, то есть восемнадцатилетия. От нечего делать он начал учиться, потом прочитал все, что было в библиотеке. (Знаешь ли ты, Кея, что такое категорический императив? Вот и я нет, потому что Канта там не было.) А потом правительство стало продвигать компьютеры в народ и закупило огромную партию. Один компьютер достался детдому. На него очереди выстраивались, ты бы знал, какие! А я пробирался по ночам и сидел… У меня были ключи от всех комнат, ну ты же понимаешь. Хоть что-то у меня было;
6) к моменту выпуска его уже ждали в Майкрософте.
Хэппи-энд, перерыв на чашечку кофе, домогательства Кеи увенчиваются успехом.
(Дальше собрано из отрывков.)
7) Знаете «Виндоус 95», парни? Да понятно, что нет. Ничего, узнаете. Кто писал, как вы думаете? Мы тогда жили в Сиэтле. Прекрасный город. Рай на земле;
8) друзья тоже неплохо поднялись. О, мой удобный старый диван! Мы жили втроем в огромном флэте, потом появились девчонки. Нет, не спал. Дружил. Это были высокие отношения. М.М. пришла… А хрен ее знает, откуда, говорила, что парижанка. Горячая стерва, ей мужики сами кошельки приносили;
9) мы навещали отчий дом. Не знаю, почему. Там было не так плохо. Нет, писать код мне и так было на чем, хахаха. Ну вот приходим однажды, а там малютка. Деваха маленькая, потеряшка, глаза нет и во-о-от такой шрам. Вцепилась в меня, так и не выпустила. Ну я ее и увез, под опеку. Не спрашивай, чего мне это стоило, год дошираками питались. Она отсюда родом. Приехали искать семью – не нашли никого, но тут я встретил этих, – кивок на Гокудеру и Рехея, – и понеслось;
10) все просто заебись.
- А ты чем занимался до Атлантика, Кея?
***
В день заезда в квартире раздался звонок. Кея был дома по чистой случайности – он проспал, хотя собирался сегодня совершить предупредительный рейд по объектам аудита. Он уже завязывал ботинок, он одной ногой за порогом стоял – но трубку взял.
В трубке был Кусакабе.
- Ке-сан, – этот его голос Кея не слышал пять лет, но мгновенно узнал. «Тут вышито слово». Во рту пересохло.
- Да, – сказал Кея пересохшим ртом, – я слушаю.
- Мы нашли, – сказал Кусакабе.
Мы нашли.
Пять лет поиска. Тридцать два окрестных города и тридцать третий, их, родной. Семнадцать городков вокруг Атлантика и восемнадцатый, Атлантик. Бес-с-с-с-сконечное, как шипящий звук, количество населенных пунктов, прошитых Кеей в пути от тридцать третьего до восемнадцатого. Миллион человек. Миллион газетных подшивок. Тысячи тысячи тысяч страниц.
Трубка говорила.
- Я рассказал Кристине – ну, про то, что мы ищем, у них уже есть компьютерная база, она говорит, что такие будут скоро у всех, она пробила Слово по базе, это заняло десять минут, Кея, всего десять минут, десять минут, гребаных десять минут, и все, и мы все знали!
- Ты шипишь, – сказал Кея. Связь прерывалась.
- Да, я знаю, тут ураган, дождь с ливнем, вообще потоп, она пробила «Намимори» в судебных сводках, там ничего не было, потом по протоколам заседаний, там тоже ничего – шшшш – а потом мы залезли в гражданку, и там нашлось, та девочка, она и в самом деле из Намимори, Кея, она жива, мы все верно думали, только Намимори – шшшш – мори это не город, ты был прав – шшш – слышишь, ты был прав – шшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшш
- Слышу, – сказал Кея, – слышу.
Он не клал трубку все пять минут, пока его душили сухие рыдания; все десять, что рыдания перестали душить и перестали быть сухими; все полчаса, что он вспоминал каждый из этих городов, каждого недоуменно пожимающего плечами человека, каждый седой волос на голове матери, каждую кружку кофе в библиотеке, каждую вещь из серого рюкзака, каждую складку на белом платье, все, все, все.
Потом он положил трубку и включил телевизор. По всем каналам показывали затопленный Нью-Йорк.
Кея не был сентиментальным. Кея вообще ни хрена не был сентиментальным.
Он не думал, что это волна облегчения – его, Кусакабе, ожившей девочки, тысяч тысяч тысяч страниц, их всех – заливает сейчас Нью-Йорк и обрывает линии связи, выдавая раз за разом короткие гудки.
Он пошел на кухню, сварил овсянку и достал из холодильника банку пива.
Он вообще ни о чем не думал.
Телефон больше не звонил.
***
Ослепительно оранжевая тачка стояла там, казалось, всегда. Кея подъехал после – он вообще чуть не опоздал. Зрелище вымокающего Нью-Йорка было увлекательней некуда. «Жертв нет, – вещали бодрые дикторы, – связи нет (воды нет, еды нет, населена роботами)». Воды там как раз было, еще как. И еда тоже была. Не было только связи. И жертв. Мысли крутились по кругу. Этот круг брал начало на капоте Нами, тогда еще неназванной, и кончался сегодня, здесь, сейчас, разуй глаза, зажигание, мотор, поехали!
В заезде участвовали только они двое. То ли потому что Дино был в Италии, то ли из-за того что И-пин была ах как занята в ресторане, то ли потому что эта гонка была для двоих. Среди болельщиков мелькали то светлые макушки, то черные вихрушки. Окруженный друзьями, расколотый надвое, натрое, на четыре части, Кея позволил скорости собрать себя – и нажал на газ.
«Успокойся, – сказала скорость, – и веди».
Он отмел размазанного горем мальчика, лезшего в петлю, забыл сидевшую на постели мать, забыл чемоданы и остекленевший взгляд отца, забыл больницы и капельницы, белые облака и нож в них, стер со стекла кровь, стряхнул с капота белую пыль, вывернул руль на повороте и нажал на газ.
Оранжевый кар на две секунды впереди, второй круг пошел.
Он выкинул в мусор пять потерянных лет, утонувшего в бумагах Кусакабе, бесконечные горы журналов и газет, все впустую, запертая в горле решимость – впустую, холодный страх – в топку, сократить путь, петля меж колонн, навстречу несутся машины – не встречаться взглядом, вперед и вверх.
Отрыв ноль целых тринадцать сотых. Третий.
Остались руки, жадные руки, озорные глаза, неугасимое пламя. Ночи напролет, навылет до утра, выдохи вполголоса, стоны – в полный. Пальцы, перебирающие позвонки, ищущие чего-то, рот с поцелуем, рот с укусом, темная темень. Забудь и это: поставь на ноль и выжми нитро, шестая передача дрожит в руках, ты слышишь этот стук под кожей, больше ничего не осталось.
Четвертый круг. Жаворонок выходит вперед.
Пустота.
Оперу «Аве Мария» сменяет «Адажио» Чайковского. Что здесь делает Чайковский. Остается сорок секунд.
Рыжая тачка висит на хвосте, поджигает след.
Тридцать девять. Тридцать восемь. Тридцать семь. Тридцать шесть. Тридцать пять. Тридцать четыре. Тридцать три. Занос, соперник идет на обгон, дернуть руль вправо и прижать его к ограде. Сыплются искры. Тридцать два. Тридцать один. Тридцать. Двадцать девять. Двадцать восемь. Двадцать семь. Поворот, выехать на горную дорожку парка. Путь в объезд. Игрушечные домики японского сада. Двадцать шесть. Двадцать пять. Двадцать четыре. Двадцать три. Двадцать два. Двадцать один. Трамвай сигналит, обойти справа, Первый обходит слева. Налево, подрезать, притеснить. Впереди оживленная улица, горит красный. Двадцать. Девятнадцать. Восемнадцать семнадцать шестнадцать пятнадцать прыжок по ступеням вверх момент полета скрипки говорят о любви губы шепчут на ухо что-то о смерти поцелуй смазывается мать вяжет свитер сколько их у нее должно быть целая тонна Кусакабе под тонной бумаги му-ку-ла-ту-ра четырнадцатьтринадцатьдвенадцатьодиннадцать
они выходят на волнящуюся дорогу к аэропорту
десять
иди ко мне!
девять
ты заслужил это
восемь
неизвестная
семь
Намимори
шесть
я не знаю
пять
отрыв ноль целых ноль десятых пять сотых
четыре
отрыв ноль целых ноль десятых четыре сотых
три отрыв ноль целых ноль десятых четыре сотых два отрыв ноль целых ноль десятых четыре сотых один
Пустота.
***
- Кто такая Хром, – спросил Кея. – Почему я ее не помню.
В мансарде Ямамото было чересчур жарко; внизу никто не гремел железом и не шипел лазером, прикручивая какую-нибудь новую фичу к чьей-то недопрокачанной тачке. Была середина ночи, и было очень тихо. Снаружи. Внутри было громко и весело. Шедший мимо Гокудера непонятно как услышал его вопрос и тоже удивился.
- Кстати, и правда. Где она?
- Она дома. Она очень скромная, – пояснил Мукуро. – Это моя ученица.
- А, – вспомнил Кея, – та девочка, которую ты забрал из приюта?
- Ну да, – пожал плечами Мукуро. – Она выросла и стала тоже гонять. Догонялась до седьмого места. Ты ее победил, это ее вы с Ламбо обошли на Рождественском.
- Я никого не обошел, – понуро заметил Ламбо, тоже удачно проходивший мимо. – Я вообще не в десятке.
- Ты с нами, – с доброй акульей улыбкой сказал ему Мукуро, – так что все впереди.
- Вот увидишь, я тебя сделаю. И тебя сделаю, – кивнул Ламбо Кее. – Мистер новый Первый.
- Этому столику больше не наливать, – сокрушенно констатировал Гокудера и отправился Ламбо пасти.
- Стой, подожди, – помотал головой Кея. – Расскажи поподробнее.
- Что? – удивился Мукуро. – Ей было двенадцать, мне – двадцать, я забрал ее, и мы приехали сюда. Наги сказала, что она из Намимори. Прикинь, не просто из Атлантика – из Намимори!
Кея хмуро молчал. Разгадка Слова все это время была очень близко. Разгадка спала с ним в одной постели и даже периодически бывала внутри него… ну, частями. Все всё знали; никто ничего так и не сказал.
Интересно, как Дино догадался.
- Ну вот, она мне про эту тусовку и рассказала. У нее после аварии была частичная амнезия, детка не помнила…
- После чего? – почувствовал неладное Кея.
- После аварии. Я же говорил, она в аварию попала.
- Как, – сказал Кея.
- Была на экскурсии в каком-то захолустье, потерялась, ее сбил какой-то мудак. Я одного не понимаю, как она после этого за руль-то села…
Последние слова он договаривал уже на ходу.
- Садись, – впихнул Кея его в машину, – поехали, быстро.
- Домой? – улыбнулся Мукуро – как всегда, заманчиво, невероятно, от этого можно было бы потерять голову в одно мгновение, но Кея не потерял.
- К ней.
- Она у меня живет.
- Значит, к тебе.
- Зачем?
Кея взглянул на него. Мукуро выстоял.
- Могу я поинтересоваться, – сказал он раздельно и четко, сверля Кею злыми, как раньше бывало, глазами, – зачем тебе потребовалась моя девочка?
- Надо, – ответил Кея. – Веди, или я поеду один.
- Ладно, – Мукуро дернул плечом, что выражало глубокую обиду, – хорошо.
Он открыл дверь, впуская Кею в квартиру; приложил палец к губам. Было темно. Они прошли через прихожую и сквозь просторную гостиную. Одна из дверей в конце коридора была приоткрыта, пропуская неясный свет на книжные полки. «Кант» – выхватил глаз, «а врал, что не читал».
- Только тихо, – шепотом сказал Мукуро. – Не буди. Ей в школу завтра.
Кея зашел в спальню.
Хром – Наги, маленькая кукла в белом платье, с лицом (не) залитым кровью, спокойно спала в своей кровати. Черные волосы веером рассыпались по наволочке. Ночник в углу отбрасывал фигурные иллюзорные тени на потолок.
Кея стоял и смотрел.
Малышка, отбившаяся от экскурсии; грозный японский робот, вылезший как из-под земли в неподходящем месте и запустивший Безымянную Нами в облака, причина пятилетнего поиска, неведомый Кадат, колечко Горлума, запачканное в крови платье, вместо глаза – огромный шрам.
Она жива, Ке-сан! Только Намимори – это не место. Не место. Это больше, чем место.
Кея сел на колени перед кроватью; по правде говоря, у него просто подкосились ноги. Короткие гудки. Нью-Йорк затоплен по первый этаж. У Кусакабе квартира на десятом – его не смоет. В ту ночь тоже был дождь. Все это время шел дождь. Дождь смыл дорожки с капота. Дисциплинарный Комитет развернулся и пошел искать себе других жертв, оставив дилеров в темном переулке, чемоданы распаковали рубашки и трусы обратно по ящикам, Кусакабе женился на другой, Кея никогда не выезжал дальше Сиэтла, где Мукуро писал код «Виндоус 95» и никогда не встретил Хром. Наги. Наги. Хром.
- Ты спрашивал, чем я занимался до Атлантика, – очнулся Кея. – Я тебе расскажу.
- Поехали домой, – сказал Мукуро и обнял его за плечи, чего раньше себе никогда не позволял – не в постели, поверх одежды. – Поехали домой, и ты все мне расскажешь.
- Все.
- Все-все.
***************************************************************************
Сначала появилась рука в смешной вязаной перчатке. Кея поежился: недавнее видение матери с вязаньем еще не до конца выветрилось. Рука высунулась в окно и махнула в сторону парка, Кея кивнул и снова завел мотор. Они уехали далеко от криков толпы и громогласного шума болельщиков; казалось, что там, у главных ворот, сегодня собрался весь город.
У Первого были яростно-рыжие – подстать тачке – волосы. На руках – вязаные митенки, кто ж в таких водит? Горе, а не перчатки. Он неловко вылез из машины, чем-то неуловимо смахивая на Дино, и улыбнулся Кее (как и все они, как и всегда). Японский садик раскинулся вокруг, успокаивая своей укромной темнотой; шум толпы здесь не был слышен.
- Правда, что тебя не видел никто из них? – спросил Кея, чтобы занять паузу. Первый (бывший Первый) рассмеялся.
- Почему же. Они видят меня каждый день. Я учился с ними в школе. С Гокудерой и Ямамото – в одном классе.
Кея молчал.
- Просто так получилось, что они не знают, что Первый – это я. Я знаю тебя. Я общаюсь с ними. Так вышло. Меня зовут Цуна, кстати.
Кею интересовало не это.
- Что такое Намимори, – спросил он.
- Как, – опешил Цуна, – ты не знаешь?
- Нет, – сказал Кея. – Не знаю.
- Зачем ты вообще сюда приехал? – спросил Цуна.
- Искал, – ответил Кея.
- Ты нашел, – сказал Цуна, и в его голосе была грусть и была радость, был смех, были слезы, был затопленный Нью-Йорк и бесконечные пустыни Аризоны.
- Это мы – Намимори-сквад. Я, Дино, И-пин, Бьянки (я надеюсь, что она вернется!), Базиль, Мукуро, Хром, Рехей, Гокудера, Ямамото, Ламбо. И ты теперь тоже.
- Что? – спросил Кея.
- Это мы. Все мы. Мы, наши машины, наши трассы. Наша команда. Наши мастера, – тут он скопировал Ямамото-старшего, – к которым приезжают аж с Восточного побережья. Намимори – это мы.
Это ты.
Ты нашел.
Тебе больше не надо никуда ехать, Кея.
Ты дома.