Снежная слепота

Автор:  Vitce

Номинация: Лучший авторский слэш по аниме

Фандом: Bleach

Бета:  Аурум

Число слов: 5315

Пейринг: Айзен Соуске / Хирако Шинджи

Рейтинг: NC-17

Жанры: Action,Angst

Предупреждения: Нецензурная лексика

Год: 2014

Число просмотров: 521

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Иногда ненависть - единственное, что помогает двигаться вперед

Лед нестерпимо блестел на солнце, свет преломлялся в жестких гранях, отражался снова и снова, разрезая бесконечный белоснежный мир на маленькие порционные кусочки, чтобы глазам легче было проглотить их за раз. Хирако оглядел темные, синеватые зубцы на другой стороне ущелья, поправил широкие, в пол-лица, защитные очки и посмотрел дальше, туда, где лед разросся напластованиями сплетенных между собой игл и лепестков — тонкими причудливыми хризантемами. Самый маленьких из этих экзотических «цветов» был диаметром метров в двадцать, не меньше. Лед и снег сияли до самого горизонта — нестерпимо яркие.

— Что думаешь? — спросил Хирако.

Наоки подошел сзади, звучно сопя сквозь утепленный воротник.

— Никогда не встречал такого, но похоже на классические дендритные образования, — сказал он, сглатывая окончания и стараясь восстановить дыхание. — Правда, я не представлял, что они могут быть такими крупными. Должно быть, все дело в низком атмосферном давлении и резких термических колебаниях в момент смещения пространственного...

— Нафига ты мне тут лепишь? — поморщился Хирако, и поглядел на Наоки. Тот опустил голову, спрятал нос в воротник так, что между ним и шапкой остались только широкие очки с желтоватыми стеклами и внимательные темные глаза. — Ты мне скажи, они нас выдержат?

— Это плотный, лежалый лед, ему несколько веков, не меньше, — отозвался Наоки. Его дыхание все еще звучало неровно, хрипло — долгий переход утомил. — Если недавнее перемещение не нарушило кристаллическую структуру, должно выдержать.

Особой уверенности в его голосе не было.

— Хорошо, — Хирако отступил, сбросил рюкзак и уселся на снег. — Привал — пятнадцать минут. Можешь выпить глоток воды. Есть нельзя, — прибавил он, потом поглядел на Наоки. Тот выглядел пришибленным, встрепанным и измотанным. — Много пить — тоже. Будет только хуже. И не вздумай есть снег.

Прикрыв глаза, Хирако облокотился о рюкзак и расслабился, вслушиваясь в далекий свист ветра в сплетениях ледяных лепестков. С минуту Наоки возился, а потом тоже затих. Похрустывал лед, хрипел ветер — больше не было ничего. Здесь не водилось ни птиц, ни животных, никаких растений. Может, даже снег был стерильный, без единой бактерии — а черт его знает.

Внутри у Хирако лежал тяжелый, мокрый, склизкий, как жаба, комок злобы. Вслушиваясь в тишину, Хирако лелеял эту злобу, чувствуя, как она пульсирует, как раздувается в животе, как ворочается каждый раз, когда Наоки задает вопросы, смотрит, просто слишком громко дышит.

У себя, в Двенадцатом, он был одиннадцатым офицером. Хирако его никогда не видел, но это и немудрено — за сто лет текучка подожрала половину личного состава Готея, и повсюду мелькали и мелькали незнакомые лица.

Наоки ему представили за три часа до отбытия. Глядя на вытянутое лицо сопляка, Хирако сказал, что пойдет один. Акон покачал головой и рассудительно разложил что-то там о запалах, о новых разработках, о том, что времени на обучение еще одного человека совсем нет.

— Привал окончен, — Хирако поднялся, вскинул на спину рюкзак. Широкие лямки тут же оттянули плечи — стоило признать, что, несмотря на идеально подобранную экипировку, на привычку к долгим марш-броскам, идти по снегу было тяжело. Хирако тоже устал. — Двигаемся дальше. Я пойду вперед. Если провалюсь, не пытайся меня вытащить, режь веревку и возвращайся. Отсюда ты один не дойдешь, а эта штуковина не должна попасть в руки квинси, — он кивнул на второй рюкзак. Тот был меньше, легче, но содержимое его было куда важнее и дороже, чем запас продовольствия, тепловых элементов, веревок и крючьев, которые тащил Хирако.

То, что они несли через ледяную пустыню, было, по сути своей, бомбой, но куда сложнее, куда опаснее. И активировать ее мог только Наоки, а Хирако отводилась роль проводника и телохранителя.

Щелкнув карабином страховки, Хирако ступил на гладкий, отливающий прозрачной синевой лед. Шипы в ботинках твердо вошли в его плотную, вылизанную ветрами поверхность. Сквозь прозрачную толщу виднелись сплетения ледяных лепестков ниже — целый сад, висящий в пустоте. Это было красиво, но Хирако предпочел бы рассматривать фотографии, валяясь на диване в офисе отряда. Только вот беда — его офис сейчас превратился в нечто вроде внутренностей иглу. Столы, ковры, полки покрылись густым слоем глянцевого льда, будто сахарной глазурью. Вода в вазе замерзла так быстро, что, когда лопнуло стекло, цветы, принесенные Хинамори, остались стоять белыми призраками, впаянными в шар льда. Замерзла тушь, бумаги — вся отрядная документация — обращались в хрусткие осколки, стоило к ним прикоснуться.

Пластинки в картонных конвертах вздулись и покоробились — в том числе и раритетные прижизненные записи Чарли Паркера. Словом, Ванденрейх изрядно задолжал лично Хирако Шинджи.

Лед оказался надежным, только потрескивал и скрипел, когда в него входили шипы. Хрусткие тонкие края подрагивали и трепетали, как крылья бабочки, но Хирако держался середины, где толщина напластований достигала двух-трех метров. Переплетения эти напоминали раскинутые над пропастью мосты, перетекающие друг в друга. Хирако старался выбрать не самый прямой, зато пологий маршрут без отвесных подъемов и резких спусков, и все же продвижение сквозь этот ледяной лабиринт отнимало немало сил. В толстых меховых одеяниях почти сразу сделалось жарко и неловко, будто в неудобном, разболтанном гигае, давящем на плечи, сковывающем движения. Хирако сдвинул шапку на затылок, подставляя лоб обжигающе ледяному ветру.

Впрочем, были и плюсы: Наоки за спиной притих. Его было не видно и почти не слышно, только веревка иногда тянула назад. Тогда Хирако оглядывался, проверял, все ли в порядке. К привычной уже злости примешивалось острое раздражение от мысли, что при помощи шунпо этот лабиринт можно было миновать за час, не больше, да к тому же совершенно безопасно. Ограничители до поры до времени не давали квинси обнаружить их обоих, но мешали сосредоточить в стопах хоть каплю реяцу, не говоря уже о такой вещи, как кидо.

— Шевели копытами, — крикнул Хирако сквозь вой начинающейся вьюги и навалился на веревку всем весом, помогая Наоки выбраться на гребень. Ледяное крошево секло щеку, порывы ветра толкали в бок, норовя стряхнуть с вершины, избавиться от нежданного препятствия. — Если полчаса идем, потом — привал.

Наоки растерянно поморгал светлыми от инея ресницами, будто не понимал, что он говорит, будто вообще ничего не понимал. Хирако скрутило живот. Казалось вот-вот весь этот яд пойдет горлом, хлынет бурой жижей на лед и проплавит его до самого центра земли. Содрогнувшись, Хирако торопливо отвернулся. Краем глаза он заметил темный насмешливый взгляд, выскользнувший на миг сквозь растерянность. А может, ему просто показалось.

Не говоря ни слова, он двинулся дальше, перевалил через нагромождение ледяных кристаллов и принялся медленно спускаться по узкому, почти замкнутому желобу. В белой мутной дали небо сливалось с землей — все одинаково белое.

Ветер все усиливался, хлестал наотмашь тяжелыми пригоршнями снега, забирался под ворот, прикасаясь к разгоряченной, мокрой от пота коже, постепенно превращаясь в настоящий ураган. Разбиваясь о молочно-голубые цветы, он гулко, надсадно выл в их лепестках, пел в глубинах этого диковинного сада.

Через полчаса Хирако спустился на ярус ниже, туда, где лед смыкался диковинными арками и крытыми переходами. Нырнув в такой, он выбрал место понадежнее и сбросил рюкзак. Ветер притих, остался снаружи — разъяренный, гудящий.

Внутри у Хирако все кипело точь в точь, как опрокинутые, наполненные снежной кашей, небеса. Наоки сел рядом странно плавным движением, от которого под языком появился знакомый привкус.

— Если не утихнет, идти дальше будет опасно, — признал Хирако. Кажется, перемещение и соединение миров нарушило что-то в балансе атмосферных потоков. Растревоженные, сбитые с привычных трасс, воздушные массы сталкивались, порождая ураган за ураганом. Всю эту белиберду порциями выдавал Наоки. Иногда пытался объяснить без дурацких идиотских словечек, но обычно Хирако обрывал его куда раньше.

— Мы должны добраться как можно быстрее, — сказал Наоки, — третий офицер Акон оставил мне однозначные указания...

— Заткнись, — Хирако прижал пальцы к виску, гудящему в унисон с ветром, помассировал.

Наоки затих, только глянул из-под надвинутой шапки насмешливо и остро. Нет, не показалось.

Тишина все длилась и длилась, растягивалась, как патока. Хирако чувствовал ее горьковато-приторный вкус. Прикрыв глаза, он слушал ветер, тишину, чужое дыхание, звучащее совсем рядом.

— Отдыхаем пятнадцать минут. Потом идем дальше, — выплюнул он и замолчал совсем.

***

Буря улеглась только после полудня, оставив снежные наносы в желобах и выемках, острые обломки на местах самых тонких и хрупких лепестков, и смерзшиеся сосульки в меху воротников и шапок.

Усталость наваливалась все сильнее, давила на плечи вместе с рюкзаком. Дорога сделалась опаснее, труднее. Под снегом скрывались трещины, воздушные пузыри, хрупкие участки. Приходилось по три раза обдумывать, куда поставить ногу, замирать каждый раз в ожидании треска расползающегося льда.

Злость выматывала не меньше. Казалось, все тело наполнено ядом, который пропитывает мышцы, разъедает кости и путает мысли. Совсем не в таком состоянии следовало готовиться к бою. Глядя в тусклый, мутнеющий к близким сумеркам горизонт, Хирако не сомневался, что последний участок пути преодолевать придется с боем.

Блеклое солнце выкатилось из-за клочьев облаков, и его лучи, отраженные от ледяной и снежной корки, нестерпимо ярко били в глаза, слепили даже сквозь очки. Если бы не очки, Хирако давно выжгло бы сетчатку.

К вечеру они впервые встретились с настоящими последствиями недавней бури. Переплетения льда раскрошились и обвалились метров на сорок в глубину. Кое-где по бокам сохранились верхние мостки — тонкие, хрупкие, все в белой сетке трещин. Пожалуй, они не выдержали бы даже кошку. Внизу темнело гладкое синее полотнище, слишком плотное, намерзшее за века до многометровой толщины так, что никакой ураган не смог бы его повредить.

— Придется спускаться, — сказал Хирако и обжег Наоки взглядом, чтобы не смел возражать. Тот ничего не сказал, только проверил карабин на поясе. Рыхлый безвольный рот сложился в знакомую твердую гримасу.

Пришлось возвращаться. Кое-где обломки погребли спуски, перекрыли внутренние галереи, наделали в ледяном кружеве зияющих дыр. Еще один тоннель, ведущий вниз, закончился тупиком. Рубить толстую мутно-зеленую стену Хирако не решился.

Наконец, они все же спустились, перешли пролом, лавируя между крупными обломками и сугробами наметенного внутрь снега. Со всех сторон вставали ледяные шипы, плоскости и тоннели, далеко вверху мутным светлым пятном серело небо. Здесь, в глубине, было сумрачно. Лед окрашивал мир в синий, зеленый, густо-лиловый.

Так же медленно и мучительно они начали восхождение, блуждая среди сплетающихся кристаллических цветов. Уже на самых подходах к верхнему ярусу очередная галерея просела, пошла трещинами прямо под ногами, а потом посыпалась вниз — кусок за куском. Обломки покатились по ледяной плоскости, распадаясь на лету. Хирако даже не запомнил, каким чудом уцепился за край, зато помнил, как врезался в живот страховочный пояс и ломкий ледяной угол. Медленно, по миллиметру, Хирако заползал дальше и дальше, забрасывая тело, будто змея, и тянул за собой Наоки. Тот не кричал, не дергался, не пытался взобраться по веревке — если бы это случилось, Хирако непременно соскользнул бы в пропасть. Наоки просто висел, и только когда край стены оказался в пределах досягаемости, торопливо протянул руки, уцепился, вонзая крючья. Задыхаясь, Хирако схватил его за локоть и выволок наверх.

Минут пять они просто лежали и дышали в низкое волокнистое небо. Повернув голову, Хирако поглядел на Наоки. Его шапка сбилась назад — хорошо, что не упала, — из-под меховой каймы лезли спутанные темные волосы, а в очках отражались бегущие тучи.

— Хорош придуриваться, — сказал Хирако тихо и устало. Даже на злобу, на ненависть в эту секунду не осталось сил.

Наоки посмотрел в ответ.

— Давно вы поняли? — спросил он чужим — знакомым! — голосом.

— Да сразу же, — Хирако смотрел, как из-под аморфных черт проступают четко очерченные скулы, жестко сдвинутые брови, плотно сомкнутые губы. Иллюзия стекала постепенно, два человека, две личины смешивались, пока, наконец, не остался только Айзен. — Как увидел твою унылую рожу, так и узнал.

— Где я ошибся? — спросил Айзен ровно, но в самой глубине голоса прозвучал какой-то незнакомый призвук. То ли он не верил в саму возможность собственной ошибки, то ли — в то, что Хирако вообще мог угадать его сущность под маской.

— Да нигде, — отозвался тот и оскалил зубы, чувствуя, как их тут же начинает ломить на холодном ветру. За пазуху набилось снега, и тело постепенно остывало. Надо было подниматься, но во всех мышцах плыла густая тяжелая усталость. — Я тебя, говнюка, просто жопой чую.

Нет, конечно, что-то было. Хмурая складка между бровей. Случайное движение пальцев. Привычка строить фразы. Все вместе оседало на языке до неприятного знакомым привкусом, а потом узнавание пришло разом — словно прорвало плотину.

— Удивительно чуткая... задняя часть, — сказал Айзен, приподняв брови. — И что теперь?

— А что теперь? — Хирако выдохнул сквозь сжатые зубы, и наконец, сел. Лед скрипнул. — У меня есть приказ. Ты думаешь, я провалю миссию такой важности просто потому, что мечтаю перерезать тебе глотку?

В метре от них синел провал в темноту. Торчали обломки, будто оскаленные клыки, но дна разглядеть не удалось. Хирако осторожно отполз подальше и только тогда встал. Айзен последовал его примеру, заглянул в свой рюкзак, проверил целостность защитного кожуха. Судя по его сосредоточенному лицу, устройство не пострадало.

— Тебе-то зачем все это? — Хирако высматривал путь поудобнее, краем глаза следя за Айзеном. Тот брезгливо дернул уголком губ.

— Я не люблю холод, — сказал он и надвинул капюшон ниже. Ответом это, конечно, не было. Другого Хирако и не ожидал, но Айзен неожиданно продолжил: — Чтобы быть богом, надо над кем-то властвовать. Не бывает властителей руин и королей развалин.

Хирако усмехнулся и пошел вперед, следуя намеченной тропе. Воздух уже сгущался, будто в воду уронили каплю краски. Сумерки еще не сделались явственно различимыми, но уже скрадывали расстояния, делали границы и переходы мутными, размытыми. Казалось, мир постепенно выцветает.

— А как же Уэко Мундо? — спросил Хирако.

— Просто перевалочный пункт, — отозвался Айзен почти сразу же. — Там не было никого и ничего стоящего.

Хмыкнув под нос, Хирако надвинул шапку пониже — холодало.

Через час темнота поднялась, словно мутный ил со дна, заполнила тоннели и переходы, а потом и весь мир. Лед едва заметно светился густым молочно-нежным светом, но идти дальше сделалось попросту опасно. Выбрав место, где сходилось сразу десяток толстых лепестков, переплетаясь, срастаясь и наслаиваясь, Хирако остановился на ночлег.

— Спальник один на двоих, — сказал он кисло. — Я постараюсь сдержаться и не придушить тебя во сне, а ты уж, будь добр, Соуске, постарайся не очень меня раздражать.

— И что следует понимать под раздражением? — сам Айзен тоже был не в восторге от перспективы.

— Ну, — Хирако помолчал, — постарайся не дышать слишком громко.

И все равно присутствие Айзена Хирако чувствовал спиной, всем телом. От ощущения близкого чужого тепла в животе поднималась мутная противная волна тошноты, пополам с острым желанием ударить, стиснуть беззащитное горло, пока реяцу заблокирована. Может, Айзен действительно бессмертен, но Хирако отдал бы многое за возможность проверить. Злость подкатывала так сильно, что перед глазами поплыли темные пятна. Хирако провалился в эту непроглядную черноту, глотая ее, чувствуя, как она встает в горле, наваливается тяжелым сонным оцепенением.

***

Хребет царапал небо скругленными вершинами. Плотно опутанный ледяным кружевом, он вырастал, взрезая поверхность стеной на многие километры в обе стороны. Больше всего он напоминал гигантские, обледенелые, торчащие до половины человеческие позвонки. Остистые отростки вздымались вверх, узкие сумрачные ущелья между ними казались отсюда толщиной с палец, не больше, хотя на самом деле, Хирако мог поспорить, там разъедутся безвредно два грузовика.

— А это что еще за хрень? — Хирако прищурился в синюю даль с выступающим хребтом. — Тоже какие-нибудь «классические образования»? — спросил он.

По спокойному лицу Айзена скользнула едва заметная гримаса. Будь на его месте кто другой, Хирако сказал бы, что он поморщился.

— Понятия не имею, — сказал он после долгой паузы тихим голосом. — Это место создал сумасшедший, одержимый.

Хирако отлично понял, о чем он. Взять хотя бы расстояния. Они шли уже третий день. В Сейрейтее не было, не могло быть таких бескрайних просторов. В этом карманном мире пространство свернулось, спрессовалось, будто в крошечный замочек вставили огромный амбарный ключ.

— Псих вроде тебя?

Айзен молчал дольше, чем ожидал Хирако. Тяжелый внимательный взгляд жег лопатки так сильно, что все время хотелось передернуть плечами, хотелось обернуться. Всей шкурой Хирако чувствовал, как в голове Айзена ворочаются мысли.

— У нас с вами, я думаю, куда больше общего, капитан Хирако, — сказал он, и совсем, как тогда, в голосе прозвучала насмешка и что-то еще — горькое.

— Я не пытался стать богом, — отрезал Хирако.

Взгляд заострился, вошел под лопатку.

— Это все внешнее. Вы ведь любите, чтобы на вас полагались, капитан Хирако. Вам доставляет удовольствие, когда люди передают себя в ваши руки.

— Я всего лишь поддерживаю тех, кого считаю друзьями и соратниками. Тех, кого ты пытался убить, — Хирако с силой вонзил шипы подошвы в лед. Под ногой кракнуло, но трещина дальше не пошла.

— Вас бесит это? Или то, что я единственный, кто не захотел довериться вам?

Стиснув зубы, Хирако глянул на Айзена. Его лицо казалось бледной маской, но Хирако было не провести: за этим фарфоровым спокойствием он увидел такое же кипящее нутро, как и у себя самого. Будто глянул в зеркало.

— Заткнись, Соуске, — выплюнул Хирако. — Просто по тебе все с первого взгляда понятно было.

Глаза Айзена смеялись. «Зелен виноград», — читал Хирако в их глубине.

Торопливо отвернувшись, он уставился под ноги. Пространство уплывало назад с каждым шагом — ледяное, безжизненное. Обреченное.

В рюкзаке Айзена пряталась смерть для всего этого маленького потайного мира. Небольшое, по сути, устройство. Не бомба — преобразователь. Квинси использовали весь мир, как оружие. Разрушая частицы рейши, спрессованные, чтобы образовать это холодное место, они трансформировали их в собственную силу. Для них это было так же естественно, как дышать.

Вот только частицы с отрицательным зарядом для них ядовиты. Включенный преобразователь просто отравит весь этот мир, перемешав рейши с энергией Пустых.

По крайней мере, именно так объяснил Акон. Впрочем, он и Айзена представил как Наоки, но теперь уже задавать уточняющие вопросы было поздно. И все же Хирако чувствовал во всем происходящем еще какую-то фальшь. Может, виной всему был Айзен.

А, может, и нет.

Торчащие позвонки медленно, но верно приближались, заслоняли горизонт, небо, половину мира. Если это действительно был позвоночник, Хирако не хотел бы увидеть существо, которому он когда-то принадлежал. Округлые края вздымались надо льдом, лепестки оплетали их со всех сторон, взбирались вверх, сплетаясь в высоте, над узкими ущельями между дисками парили узкие ажурные мосты, кое-где наслаиваясь, образуя импровизированную крышу.

Всматриваясь в сумрачные глубины ущелья, в отвесные стены вокруг, Хирако понимал, что идти придется единственным доступным путем. Позвонки смерзлись посередине, лед там был толстый, надежный, но Хирако все равно нервничал. Весь этот мир был предательски-незнакомым, непредсказуемым.

Словно откликаясь на его мысли Айзен остановился, задрав голову. Посмотрел на соседние зубцы остистых отростков и сказал:

— Не нравится мне это.

— Можно подумать, в остальном это место — настоящий курорт, — огрызнулся Хирако, не желая признаваться, что думал о том же.

— А вы только о курортах и думаете.

— Мне куда больше интересно, о чем думаешь ты. Что у тебя там в котелке? — Хирако свернул влево, обходя хрупкий участок. — Ни за что не поверю, что у тебя нет какого-то плана. Ты из любого дерьма привык выбираться с выгодой для себя.

Рот Айзена изогнулся в легкой улыбке. Именно в эту секунду Хирако окончательно понял, что попал в цель. Айзен играл свою игру, впрочем, как всегда. Оставалось только понять — какую.

— Для начала я намерен разобраться с этой проблемой, — Айзен широким жестом обвел снег и лед вокруг. — Приятно, когда кто-то делает твою работу, но эти господа чересчур усердствуют.

Хирако сощурился, глянул на него остро, чувствуя, как горчит на языке. Все-таки что за идиотская идея — выпустить Айзена для борьбы с Ванденрейхом. Все равно, что поставить лисицу охранять курятник от хорьков. Умно, ничего не скажешь.

Потрепанный, измотанный уличными боями Готей-13 сейчас представлял собой легкую мишень. Кто сможет противостоять Айзену после того, как база Ванденрейха перестанет существовать, а сами обессиленные, отравленные квинси будут перебиты?

— Хрена с два у тебя что-нибудь получится, — Хирако оскалился. — Ты же по жизни неудачник.

Они вошли в сумрак ущелья. Казалось, даже воздух здесь плотнее, будто слежался за века неподвижности. Где-то высоко, в сотне метров над головами гудел ветер, но здесь было тихо и немного душно — может оттого, что исполинские гладкие стены наваливались с обеих сторон, давили. Хирако никогда не любил тесноты и замкнутых пространств.

Ущелье длилось и длилось. Казалось, оно с каждым метром становится все уже, хотя это и было всего лишь иллюзией, порожденной напряженным разумом. В тишине хрустели шаги, звучало — оглушительно — дыхание. Они оба молчали, даже Айзен, кажется, чувствовал себя придавленным и стиснутым со всех сторон, а может, эти сумрачные стены напоминали ему о камере в толще скалы.

В первую секунду Хирако решил, что далекий звук — всего лишь обман слуха, родившийся из густой тишины и натянутых до предела нервов.

— Что-нибудь слышал? — спросил он тихо.

— Да, — отозвался Айзен. Звук стал отчетливее, вырос до тяжелого раскатистого гула позади.
Секунду они молчали, глядя друг на друга. Зрачки Айзена сузились, обратились пляшущими точками. Потом оба глянули назад, туда, где рушились в вышине ледяные мостки и перекрытия, кусок падал за куском, задевая и ломая новые и новые участки кружева, порождая цепную реакцию. Огромные льдины падали на дно ущелья, разбиваясь о стенки, прошивая гладкую поверхность.

— Бежим, — прохрипел Хирако и сорвался с места. Туда, где они только что стояли, ударил гигантский обломок, перегородил дорогу, но они оба уже неслись прочь, задыхаясь и спотыкаясь. Ледяная лавина наступала на пятки, дышала в затылок мелким крошевом. Секунда и в пляшущей белой мути показался дальний просвет выхода. — Быстрее!

Несколько мелких осколков ударили по затылку и плечам. Вскинув голову, Хирако увидел, что огромный намерзший над выходом козырек шатается, ходит ходуном, медленно оседая. Ветвистые трещины расползались слишком быстро, и огромная масса льда и снега тяжело заскользила вниз. Воздуха не хватало, скорости не хватало, шипы на ботинках сейчас только тормозили.

Проскочили они в последний момент. Хирако почувствовал, как скребнуло по рюкзаку, а потом свалился, покатился по ледяному склону. Земля и небо — однотонные, голубовато-серые, менялись местами, Хирако уцепился каким-то чудом, уперся пятками. Страховка тяжело рванулась — только так он понял, что Айзен тоже успел. Глянув, убедился — да, успел, разве что шапку потерял где-то под многотонными завалами льда. И, кажется, даже не разбил аппаратуру. Хорошо Акон ее упаковал.

С этой стороны хребта лед был плотнее, переплелся, прикрытый напластованиями слежавшегося снега. Айзен отряхивал побелевшие волосы и глядел вниз — туда, где в долине начинались первые башни Ванденрейха. Там, похоже, лежала грудная клетка того неведомого гиганта. Ребра вздымались над зданиями куполом. Часть их надломилась, зияя острыми краями, другие смыкались в высоте над дворцом.

— Я тут вспомнил, — сказал Хирако хрипло. — Какой-то народ верил, что в начале времен существовал лишь один гигант Имир. Он породил всех остальных живых существ, а те убили его и создали из его тела весь мир. Из крови, костей и плоти.

Айзен посмотрел в ответ с неясным выражением.

— Ну и самомнение у этого Яхве.

— Ну и тараканы, я бы сказал, — возразил Хирако.

Спуск вышел тяжелее, чем показалось. Под тонким настом все так же коварно скрывались пустоты и каверны, заносы то и дело преграждали путь, а лихорадочный забег в ущелье почти не оставил сил — ни на ходьбу, ни на то, чтобы справляться с собственным раздражением.

— До темноты не доберемся, — сказал Хирако, когда обнаружилось, что снова придется делать крюк, чтобы обойти ненадежный участок. — А если и доберемся, там нас и уложат.

— Надо было мне потребовать, — задумчиво заметил Айзен, — чтобы выдали для прикрытия кого-то посильнее.

У Хирако потемнело в глазах. Совершенно по-детски захотелось размазать айзенову улыбочку по губам, аж костяшки закололо. Ограничитель реяцу нагрелся, стиснул предплечье. Айзен едва заметно улыбнулся, будто почувствовал этот всплеск.

— Когда все это закончится, я тебя убью, — Хирако вздернул верхнюю губу, — не посмотрю, что ты якобы бессмертный, голыми руками задушу, а потом в бетон закатаю.

По лицу Айзена скользнула короткая тень. Что-то знакомое было в ней, что-то горькое до боли под ребрами, до багровой пелены. Когда-то Хирако уже видел это выражение. Несколько секунд он молчал, а потом вспомнил.

Это было знание. Айзен знал что-то недоступное Хирако. Хуже всего — предательство, о котором ты не подозреваешь, так?

Злость вскипела и пошла горлом, забила горло, совсем, как тогда — сто лет назад. Не осталось даже слов, потому что эта ненависть не нуждалась в словах. Давным-давно она наросла сверху второй кожей, будто сеть застарелых шрамов, стала привычной и знакомой частью самого Хирако. Сейчас, сдерживаясь, подавляя ее, он выворачивал себя, но всему был свой предел.

Еще не совсем стемнело, но Хирако остановился, сбросил рюкзак, выпутываясь из страховочных ремней дрожащими от ярости руками.

Молча он обустраивал стоянку, не глядя туда, где сидел на снегу Айзен. В этом и не было необходимости. Хирако мог бы назвать расстояние между ними с точностью до миллиметра. Было что-то совершенно ненормальное в том, насколько остро ощущалось чужое присутствие.

Их двухместный спальник напоминал скорее крошечную палатку с очень низким потолком и был внутри значительно теплее, чем снаружи. В сумраке было тихо и уютно, будто снаружи не было бескрайней ледяной пустыни. Но внутри был Айзен. Их разделяло всего несколько сантиметров — недостаточно. Хотя, когда речь шла об Айзене, даже целого мира было бы мало.

— Знаете, капитан Хирако, раньше я думал, что заберу вас в Королевскую стражу, когда стану Королем душ. Это было бы забавно, — в темноте голос прозвучал, как выстрел. Хирако даже показалось, что он входит в мышцы маленьким свинцовым шариком.

«Раньше».

— А теперь?

— А теперь я думаю, что бог не должен зависеть ни от кого. Даже в ненависти, в желании унизить, есть своя привязанность, — сказал Айзен.

Повернув его слова, Хирако подумал о своей ненависти. Зависимость? Вот как Айзен это видит?

Казалось, внутри прорвало плотину, и гнев окончательно хлынул через край, наполнил каждую клеточку.

Хирако задыхаясь, дернул его за волосы — изо всех сил. В спальнике было тесно, совершенно негде развернуться, но он все-таки извернулся и пнул Айзена в колено. Жарко скрутились внутренности, кипело и клокотало в горле. Сердце колотилось под языком, когда он бил раз за разом. Айзен возился, пытаясь вырваться, а потом просто перекатился, навалился, придавил Хирако всем весом, острый локоть ударил прямо в живот, вышиб весь воздух. В жаркой тесноте спальника навалился запах чужой кожи, пота и волос.

— Ах ты, сукин сын! — захлебываясь, на выдохе выпалил Хирако. Они сцепились одновременно, на секунду показалось, что у Айзена затрещали ребра, а потом они так же одновременно стукнулись лбами и зубами, кусаясь, размазывая по губам кровь.

Айзен низко, пробирающе застонал. Хирако почувствовал его язык — гладкий, горячий, солоноватый. Голова кружилась, перед глазами все плыло, болели отбитые ребра, плечо, колени, но возбуждение вдруг навалилось так остро, что зазвенело в ушах. Член Хирако стоял, и он сам не мог бы точно сказать, в какой момент это произошло.

Стиснув зубы, он с силой ударил лбом в плечо Айзену, дернул его за ворот, пытаясь вытряхнуть из многослойной одежды. Раскаленные руки уже шарили по коже, ладонь огладила живот так, что весь загривок прихватило дрожью. Хирако молчал. Все происходящее было безумием, и он чувствовал, что оно в любой момент может рухнуть. Застежки поддались, и Хирако нащупал твердые мышцы. Влажная от пота кожа скользила под ладонями.

Айзен уткнулся ему в висок, его дыхание щекотало кожу, пока ладонь стягивала с бедер штаны и стискивала член. Хирако сбился, задохнулся, заскреб пальцами по животу Айзена. Темнота стояла такая, что на миг Хирако показалось, что снег все-таки выжег глаза, будто его запоздало накрыло снежной слепотой. Ничерта не было видно, ни лица Айзена, ни его улыбки, которую Хирако почувствовал кожей, ни его твердой головки, так удобно ткнувшейся в руку. Густо и мускусно пахло смазкой. Хирако стиснул пальцы, подбрасывая бедра навстречу чужой ладони, казалось, от макушки до пяток пропустили электрическую дугу.

Было больно. Собственное, восхитительно острое наслаждение вонзалось в мозг раскаленной иглой.

Это Айзен, — повторял себе Хирако. Это Айзен, Айзен, Айзен.

И заводился еще сильнее и еще. Даже когда мокрые пальцы протолкнулись в задницу, даже когда болезненно растянутые мышцы запульсировали, стискиваясь вокруг чужого члена.

Это Айзен.

Хирако сомкнул зубы на его плече, стиснул так, что рот наполнился кровью, и Айзена прошила крупная дрожь. Он сжал пальцы, дернул Хирако на себя. Боль перемешалась с удовольствием, разрастаясь в животе огненным клубком. Ярость и ненависть, и бешеное, сумасшедшее возбуждение сплелись в нем, и с каждой секундой этого огня становилось все больше и больше, он расплескивался по коже. Хирако подавался навстречу жестким толчкам, но упрямо молчал, только со свистом выдыхал сквозь сведенные судорогой челюсти. Это Айзен.

Это чертов, мать его, Айзен.

С этой мыслью он и кончил. Гремучая смесь внутри рванула от очередного толчка, пламя взревело и пронеслось сквозь тело. Хирако забился и заорал, а потом почувствовал, как трясутся под пальцами плечи Айзена, как содрогается внутри его член, как растекается горячая сперма.

Они лежали тесно — кожей к коже. Надо было отодвинуться, но не было сил, поэтому Хирако просто лежал и пялил невидящие глаза в темноту. Айзен завозился. Его влажные пряди мазнули по лбу.

— Это не повторится, — сказал Хирако.

— Не повторится, — согласился Айзен, и в его голосе была какая-то странная уверенность, которая ударила под дых.

— Как работает эта аконова дьявольская машинка? — спросил вдруг Хирако. Этот вопрос вертелся на языке, но все время терялся под напластованиями суеты и застарелой злобы.

Молчание Айзена убедило Хирако, что спросил он именно то, что надо было.

— Это преобразователь частиц. Прогоняя через себя смешанную реяцу, имеющую оба заряда, он получает на выходе частицы с таким же сдвоенным зарядом.

Медленно-медленно Хирако протолкнул в сведенное горло вязкую слюну. Вот значит как. Получается, для работы прибора требовался исходный объект, производящий эту самую реяцу.

— И много нужно энергии?

— На целый мир? — вопросом ответил Айзен.

Хирако больше ничего не сказал и не спросил, просто распластался, прикрыв глаза. Сознание плыло в усталой дымке пришедшего осознания.

Айзену ни за каким чертом не нужен был телохранитель. Нет, Хирако шел с ним в качестве живой части той самой бомбы. Чего-то навроде ядерной боеголовки. Мысли ускользали, и на грани сна и яви Хирако видел себя клубком всепожирающего пламени, заключенным в хрупкую оболочку.

***

На самом деле, прикрытие оказалось совсем не лишним. Сбросив сковывающую движения теплую куртку, Хирако убивал охранников — одного за другим, и следил, как Айзен собирает аппарат, подсоединяет проводки, что-то настраивает. Его белые пальцы бежали по кнопкам. Взвились в воздух стрелы, и Хирако вскинул руки, прикрывая Айзена и машину щитом. Пальцы немного дрогнули, когда все заряды разом расплескались о преграду, а потом Хирако скользнул вперед-вверх, вынырнул с другой стороны и располовинил одного из квинси, запятнав снег и форму алым. В горячке боя ему начало казаться, что во всем мире остались только эти два цвета. Кровь дымилась на снегу.

Хирако сглатывал ржавый запах и убивал снова. Он весь наполнен был привычной яростной ненавистью к Айзену, а больше не было ни одного чувства, ни одной мысли. Ненависть эту он лелеял больше сотни лет. Сейчас Хирако опирался на нее, черпал в ней силы, чтобы убивать снова и снова. Во рту было горько и сухо.

— Готово, — сказал Айзен.

Активировать преобразователь действительно мог только он — тут Акон сказал правду. Сама работа аппарата была тесно завязана на Хогеку, но Хирако не стал вникать в подробности, да и Айзен не горел желанием объяснять. С самого утра он был собран и сосредоточен. После запуска преобразователя ему предстояло еще посмотреть, как будет уничтожен Ванденрейх, а потом взойти на трон Короля. Из любого дерьма он выбирался с неизменной для себя выгодой. Когда Хирако думал об этом, внутри вскипало нечто, похожее на горячий гудрон.

Отступив назад, он вжался лопатками в спину Айзена, запрокинул голову, чувствуя заледеневшими плечами жар его кожи.

— Жаль, что не получится сдохнуть, забрав тебя с собой, Соуске, — выплюнул Хирако. Айзен чуть выпрямился, сделался высоким и холодным, как мраморная статуя. В уголках его глаз плескалась лиловатая чернота. Реяцу кипела, Хирако чувствовал, как она смешивается с его собственной, скользит дрожью по коже.

Сердце барабаном грохотало в горле, в висках, в кончиках пальцев, стиснутых на рукояти меча. Тишина сделалась оглушительной, горькой и острой.

А потом Айзен нажал на кнопку. Секунду ничего не происходило. Хирако чувствовал, как утекает из рук сила, как болезненно перехватывает пересохшее горло. И вдруг весь мир загудел, стронулся с места. Свет и звук обрушились одновременно со всех сторон, оглушили, выжгли сетчатку.

А потом Хирако Шинджи перестал быть.

***

Снег проминался и рассыпался под ногами, оставляя мокрую инеистую брусчатку. Взгляд застревал в ее ровных геометрических линиях. Хирако согнулся. Колени разъезжались, плечи проминались, будто все тело сделано было из пластилина. Встрепанные спутанные пряди то и дело задевали щеку. Марионеточно-мягкое тело Айзена вдруг дрогнуло. С надсадным хрипом он закашлялся и снова задышал.

— Живой, — поразился Хирако без особой радости.

— Я же говорил, я бессмертен, — отозвался Айзен сипло.

Обледенелый хребет истаял на горизонте за кромками крыш. На дальних улицах кричали. Не бой — истребление.

— Но сил ты лишился. Хорошо если не на год-другой, — Хирако случалось видеть настолько истощенных шинигами. Все-таки, преобразователю потребовалось слишком много. Зачерпнув чуть у Хирако, Айзен в остаток вложил себя — почти полностью. Теперь от него и осталось то всего ничего, хорошо если выйдет творить простые кидо. Сила может вернется, а может и нет. К Айзену, Хирако не сомневался, вернется: этот-то мудак всегда выбирался из любого дерьма. Но вот к тому времени, как это произойдет, Готей уже оправится после войны. Момент будет упущен.

Случившееся бесило невероятно — будто засел под ребрами нож, на каждом движении все глубже входящий в плоть.

— Какого черта?

Айзен молчал, тяжело, через силу дыша.

— Ты вытащил меня там, когда все рухнуло, — сказал он наконец. — Богу следует быть осторожным и не делать таких долгов.

Хирако потерянно брел по улице, шатаясь, словно запойный пьяница, вдоль сливающихся одинаковых заборов, вдоль развалин недавнего боя. Долго-долго он не знал, что вообще можно ответить. Во рту все еще перекатывалась горечь.

— Отлично. Значит, я — выдавил он, — тебе ничего не должен. И смогу убить тебя. По крайней мере, попробую.

— Да, — ответил Айзен, и Хирако почувствовал его резковатую усмешку плечом. — Непременно.