Солнышко

Автор:  tesey

Номинация: Лучший авторский слэш по вселенной Гарри Поттера

Фандом: Harry Potter

Число слов: 24318

Пейринг: Рон Уизли / Драко Малфой

Рейтинг: R

Жанры: Drama,Romance

Предупреждения: AU, OOC

Год: 2014

Число просмотров: 538

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Чтобы стать для кого-то солнцем, ты отдашь все. Даже свою жизнь.

Глава 1
Высокое искусство ненависти

«Солнышко!» - улыбается мама. «Рональд!» - пытается быть строгим папа. «Малютка Ронни!» - ехидничают близнецы. «Рон! Дружище!» - окликают Гермиона и Гарри. «Уизел!» - издевательски тянет Малфой.
Рон ненавидит Малфоя. Ненавидит длинный востренький носик, который Хорек искренне считает аристократичным. Ненавидит серые льдистые глаза и тонкие, вечно поджатые в высокомерной гримасе губы. Ненавидит белую нелепую шею с выступающим кадыком. Ненавидит светлые легкие волосы, белесые ресницы и полное отсутствие прыщей. (Еще бы! Малфои ведь могут позволить себе самые лучшие косметические зелья!) Но больше всего он ненавидит звук малфоевского голоса. Особенно, когда тот произносит: «Уизел!»
У Рона от ненависти начинают дрожать руки и перехватывает дыхание. Он совершенно отчетливо представляет себе, как сводит пальцы на шее врага и сжимает до тех пор, пока проклятый высокомерный выродок не начинает просить пощады: хриплым, задыхающимся шепотом. От этого шепота рыжие волоски на руках Рона становятся дыбом, а в животе происходит что-то и совсем не подающееся никакому определению. Пальцы, словно бы неохотно, разжимаются, оставляя на бледной шее мгновенно проступающие синяки, которые почему-то хочется…
«Рон! Своим взглядом ты прожжешь в Малфое дыру! А Снейп опять снимет баллы с Гиффиндора».
Снейп так и так снимет баллы с Гриффиндора, независимо от того, будет Уизли прожигать взглядом малфоевскую спину или нет. Но Гермионе, как всегда, надо сказать свое веское слово в защиту дисциплины. Надо отдать Гермионе должное: иногда она раздражает ничуть не меньше Малфоя.
Ненавидеть Малфоя входит у него в привычку. Он ненавидит Малфоя за завтраком, обедом и ужином. На совместных парах. Почти до зубовного скрежета – на квиддичных матчах. Но особенно – по ночам. В конце концов, Рону даже начинают сниться сны с участием Малфоя.
- Что тебе снилось? Ты стонал во сне, - почему-то услышав вполне себе мирный и доброжелательный вопрос Гарри, Рон заливается мучительным румянцем до самых корней волос.
- Мне снился Хорек, - цедит он сквозь зубы.
Гарри смеется:
- А я думал, кошмары – это мой жанр.
Хорошо, что лучший друг более подробно не интересуется жанром уизлевского сна: раз Хорек – значит, кошмар. Порою Рону тоже так кажется. Хотя испачканные простыни говорят об обратном.
И за это он ненавидит Малфоя еще сильней.
- Дался тебе этот Малфой!
Хорошо Поттеру – у него в жизни есть высокая цель: убить Волдеморта. Во имя этой цели он может не обращать внимания на злобные шепотки за спиной. На влюбленные взгляды Гермионы. На презрительную усмешку Малфоя.
Но Рон Уизли – вовсе не герой. Ему не плевать на гнусные сплетни окружающих. Он бы хотел, чтобы Гермиона смотрела влюбленными глазами на него, а не на Гарри. А еще он хотел бы убить Малфоя.
Когда осознание цели становится совершенно отчетливым, Рон разрабатывает план. Что бы там ни думали все остальные, включая его друзей, с мыслительными способностями у Уизли всегда все было в порядке. Поэтому план получается простой и элегантный. Для начала Рон тайком заимствует из сундука Гарри мантию-невидимку. Затем спускается в подземелья Слизерина – и ждет. Ждет, прячась за статуей Тристана Великолепного, в одном из тех пыльных закутков, мимо которого просто всенепременно будет пролегать путь любого слизеринца по пути к родному змеиному гнезду.
Первый вечер ожидания проходит впустую: Малфоя нет. На второй день он с гиканьем и смехом пролетает мимо в компании своих вечных спутников: Крэба, Гойла и Забини. Рон признается себе, что, кажется, начинает ненавидеть и их тоже. За то, что с ними Малфой умеет смеяться вот так: весело и беззаботно.
На третий вечер (ох, зря Уизли всю жизнь скептически относился к нумерологии!) леди Удача благосклонно улыбается терпеливому охотнику, стерегущему добычу: за несколько минут до отбоя в коридоре слышатся торопливые шаги. По всей видимости, в кои то веки Малфоя угораздило засидеться в библиотеке, потому что под мышкой у него несколько свитков и какая-то толстенная книга, явно выпрошенная у строгой библиотекарши «до завтрашнего дня под честное-благородное».
Ну, благородство – это для Малфоев. И волшебные палочки – тоже для Малфоев. А для Уизли сойдет и простая подножка. Жизнь в лице многочисленных старших братьев довольно рано отучила Рона от «игры по правилам». Если, конечно, правила пишешь не ты сам. В результате нехитрого маневра сиятельный Малфой летит носом вниз, аккурат на твердые каменные плиты, его свитки разлетаются по сторонам, как встревоженные птицы, а волшебная палочка (спасибо тебе, леди Удача!), описав в воздухе изящную дугу, стремительно исчезает во тьме. Рон приходит к выводу, что теперь – самое время встретиться с противником лицом к лицу.
- Уизел! – противно тянет Малфой, едва мантия-невидимка перестает скрывать Рона и всю очевидность его недобрых намерений.
- Хорек! – наклоняет голову Рон.
- Чем обязан? – совершенно невозможно оказывается не восхититься аристократическим совершенством малфоевских интонаций. Фраза звучит так, как будто сиятельный лорд вынужден беседовать с назойливым простолюдином среди пышного великолепия древнего замка своих предков.
- Достал ты меня, Малфой, - вздыхает Рон. – До самых печенок. С этим надо что-то делать.
Ему тяжело дается подобное показное спокойствие: он не силен в словесных играх и изящных манерах. Но почему-то сразу радикально дать Малфою в морду кажется неправильным.
- Бить будешь? – как-то обреченно-буднично интересуется Хорек.
- Буду, - Рон почти счастлив: за последние три минуты разговора они сказали друг другу больше нормальных человеческих слов, чем за три последних года учебы. На секунду он даже забывает о своей ненависти.
- Что, Уизел, легко быть храбрым, стоя с палочкой наизготовку перед безоружным?
Ну, вот! Размечтался!
Что-то внутри Рона издает злобный рык и подбирается, готовясь к атаке.
- Не мечтай, Малфой! Твою смазливую мордашку я изуродую без всякого волшебства.
Рон демонстративно убирает свою волшебную палочку в задний карман джинсов. В драке, конечно, будет мешаться. Ну и Мордред с ней!
- Благородно! – ухмыляется гаденыш. – Но недальновидно!
И первым кидается в атаку. Дерется Малфой, против ожиданий, довольно сносно и не без вдохновения. Однако ему явно не хватает суровой «школы Уизли», главная заповедь которой гласит: «Выживает – сильнейший». И Рон, наконец, отпускает на свободу свою ненависть.
Если когда-нибудь Рональд Уизли был счастлив, одуряюще, до полного и абсолютного сумасшествия счастлив, то именно в тот миг, когда они с проклятым Малфоем, сцепившись как два диких кота, катались по влажным плитам слизеринских подземелий, осыпая друг друга ударами. Весь мир, включая леди Удачу, был в тот миг на стороне Уизли: Снейпа не вынесло на них во время традиционного патрулирования хогвартских коридоров; Пивз не явился посмотреть и поучаствовать в заварушке; лучшие друзья спали сном праведников в своих спальнях и – да! - самое главное: каким-то сверхъестественным усилием воли Рону удалось заставить себя не убить Малфоя. Ненависть пела победные песни, и остановиться было совсем нелегко.
- Уизел, ты псих, - сидя на полу, Малфой выплевывает выбитый в драке зуб и вытирает кровь с разбитых губ. Сил, чтобы встать, у него, похоже, уже не осталось. И это прекрасно!
Рон снисходительно смотрит на него сверху вниз. Сам он, в отличие от своего врага, довольно твердо стоит на ногах хотя и не без помощи стены.
- Вовсе нет, Хорек. Просто есть такая штука – ненависть. Может, слыхал?
- Ты – и ненависть? Не смеши меня, Уизел! – Малфой отрывается-таки от пола и, пошатываясь, принимает вертикальное положение.
Нет, ну все же у некоторых – просто дар подбирать слова, чтобы зацепить человека за живое! Рону становится чертовски обидно:
- Почему нет, Малфой?
- Ненависть – это высокое искусство, Уизел, - цедит сквозь разбитые губы Хорек. – А у таких как ты, все всегда сводится к вульгарному мордобою.
И очень медленно, прихрамывая, уходит вдоль по коридору, как от чего-то совершенно не стоящего его высочайшего внимания. Рон бы сказал: «Как от кучки вонючего дерьма». Но, разумеется, Малфои знать не знают таких вульгарных слов. Можно подумать, когда мистер Малфой изволит посетить туалет, в унитаз падает слиток чистейшего золота!
Рон чувствует себя словно нищий, у которого только что отобрали последний кнат, отделявший его от голодной смерти под забором. Отобрали нагло, среди бела дня, на глазах у многочисленной гогочущей толпы. Да еще и толкнули в грязь.
«Что ты знаешь о ненависти, Малфой!» - успевает подумать он прежде, чем ринуться следом.
Впечатать, вбить проклятого Хорька в каменную стену подземелья, почувствовать болезненный вздрог тощего, костлявого тела, скорее уловить, чем услышать все-таки вырвавшийся у врага почти беззвучный стон, вдавить в шею под подбородок острый конец своей волшебной палочки и очень тихо, очень вежливо попросить:
- Расскажи мне еще о моей ненависти, Малфой.
- Уизел! Ты совсем свихнулся. Отпусти!
- Отпустить? – Рон почти пьянеет от осознания собственной власти над этим человеком, который еще совсем недавно числил себя среди властителей Вселенной. – А может?.. Что ты сделаешь, чтобы остаться в живых, Хорек?
Палочка почти протыкает тонкую бледную кожу, и, кажется. Малфою совсем не до шуток.
- Ты не посмеешь!..
- Проверим? Как ты думаешь, твое королевское высочество, достаточно ли я сошел с ума, чтобы наплевать на все возможные последствия?
Рон и сам не знает, сколько правды, а сколько блефа в этих словах, и ему решительно все равно.
- Тебя приговорят к поцелую дементора! Спроси своего дружка, что он думает о милых тварюшках Азкабана!
- Ты действительно не понимаешь, Хорек, - улыбается в ответ Рон, и Малфой вздрагивает от ледяного спокойствия этой улыбки. – Иногда встречаются в нашей жизни вещи, за которые можно заплатить любую цену. Лично я готов целовать дементора. А вот сколько ты заплатишь за свою никчемную шкурку?
И еще чуть-чуть усиливает нажим.
- Все, что… - отчаянно хрипит Малфой, видимо, наконец, осознав всю серьезность момента, - все, что захочешь!
И на Рона опускается тишина.
- Тогда, - говорит он, отводя свою палочку от шеи совершенно белого Малфоя, - на колени.
- Что?
- На колени.
Он прислоняется к стене и смотрит, как надменный Малфой медленно-медленно сгибает колени возле его ног.
Если бы взгляды могли убивать, то Рон, без всяких сомнений, уже валялся бы бесформенной грудой на каменном полу. Но пока что Малфой не достиг такого уровня владения беспалочковой магией, а палочка здесь только одна, та, что находится в руке у младшего Уизли. Рон и сам не знает, похоже, что делать теперь с поверженным врагом. Дальше коленопреклоненного Малфоя его фантазии о мести никогда не распространялись, но в этот момент Хорек подает голос, продолжая сверкать бешеными серыми глазами:
- Что дальше, Уизел? Прикажешь отсосать?
Рона с головы до ног окатывает волна сумасшедшего жара, и спокойный тон дается ему с трудом:
- Пожалуй, дельная мысль. Вперед!
- Извращенец! – шипит, отшатываясь, насколько возможно стоя на коленях, Малфой.
- Не я это предложил! – смеется Уизли. Несмотря на очевидную абсурдность ситуации, он чувствует себя свободным и сильным, как никогда. Что там Хорек вещал о высоком искусстве ненависти? Кажется, Рон только что достиг вершины.
Или еще нет?..
Дрожащие пальцы Хорька дергают застежку «молнии» на синих застиранных джинсах, стягивают вниз штаны вместе с нелепыми клетчатыми трусами, и Рон понимает, что просто умрет на месте, если Малфой сейчас же не приступит к делу.
- Не боишься, Уизел? – очень серьезно спрашивает снизу Малфой, в последний раз пытаясь предотвратить неизбежное. – У хорьков довольно острые зубы.
- Я бы на твоем месте воздержался от роковых экспериментов, - отвечает Рон, небрежно отводя с малфоевского лба белобрысую челку кончиком своей волшебной палочки. – А то мало ли…
На самом деле ему страшно. И вовсе не потому, что он всерьез верит смешным хорчиным угрозам. Просто во всем, что касается секса, его богатый опыт до сих пор ограничивался чтением маггловских порножурналов, подкинутых братцами, и торопливым общением с собственной рукой, оставляющим после себя ощущение брезгливой неловкости. И уж, конечно, никто и никогда не брал его член в рот – вот так, как это делает сейчас стоящий перед ним на коленях Малфой. Кстати, кажется, для Драко подобное тоже впервые, судя по бестолковости начальных движений, но постепенно ему удается поймать нужный ритм, и через несколько совершенно сумасшедших мгновений мир вокруг Уизли разлетается миллиардами осколков – и под сомкнутыми веками ослепительно вспыхивает солнце.
- Ну что, - будничным тоном интересуется Хорек, неторопливо стирая с разбитых губ собственную кровь и чужую сперму, - теперь я свободен?
- Свободен ли ты, Малфой, - неожиданно для самого себя выдает Рон, из последних сил цепляясь за каменную стену, чтобы сохранить вертикальное положение перед униженным врагом, - это решать тебе. А идти можешь. На все четыре стороны. И больше не зарывайся, слышишь?
- Иди ты в жопу, Уизел! – злобно огрызается Малфой на эту философскую сентенцию. Оказывается, и Малфоям известны некоторые презренные плебейские слова!
Рон ухмыляется.
- Это предложение?
- И не мечтай!
Целую вечность Рон следит за тем, как Хорек собирает с пола разбросанные свитки, отряхивает от пыли драгоценный библиотечный фолиант, ищет закатившуюся аккурат под постамент Тристана Великолепного волшебную палочку и, не оборачиваясь, плетется в сторону слизеринской спальни.
«Свободен ли ты сам, Уизли? - Вот в чем вопрос! – почему-то думает Рон, наконец позволив себе сползти на пол по холодной стене, когда неровное эхо прихрамывающих шагов стихает за поворотом. – Что-то не похоже, чтобы твоя ненависть подарила тебе свободу! Впрочем… Мы ведь еще увидимся, враг мой?»

Глава 2
От искусства ненависти – к науке любви

- Рон, ты случайно не трогал мою мантию-невидимку?
- Гарри, да на что она мне!
Нехорошо врать друзьям. Особенно, когда Гарри смотрит своими добрыми, честными глазами, совершенно не ожидая подвоха. Но признаться, что вчера в очередной раз использовал содержимое поттеровского сундучка, чтобы пробраться на свидание с Малфоем… Рон, может быть, отлично научился врать окружающим, даже друзьям. Но себе он с некоторых пор принципиально не врет. Так что, да. На свидание. С Малфоем.
Это только тогда, в самом начале, казалось, что их ведет взаимная ненависть. Что после того, как они окончательно расставили все точки над «и» в темноте слизеринского коридора, все станет проще и легче. Проще ничего не стало. И уж тем более, легче.
Весь следующий день Рон провел словно в плотном алом тумане. Не хотелось есть, пить, разговаривать. Да и жить, вообще-то, не очень. Но больше всего не хотелось видеть Малфоя. Между тем, проклятый Хорек утром, как ни в чем не бывало, явился на завтрак, чтобы с привычным видом аристократической скуки ковыряться вилкой в нежнейшем омлете, приготовленном хогвартскими эльфами. И смотреть на это почему-то нет никаких сил. И уж совсем невозможно смотреть, как кусок проклятого омлета медленно исчезает в жаркой глубине малфоевского рта. К последнему кусочку омлета Рон находится в состоянии, близком к самовозгоранию. Ему кажется, что еще совсем чуть-чуть - и он кончит прямо здесь, посреди Большого зала, даже не притрагиваясь к себе руками. Хвала Мерлину за широкие форменные мантии!
- Рональд, что с тобой? Ты болен? Совсем ничего не ешь!
Заботливая Гермиона.
«Понимаешь, Герми, я тут вчера в коридоре трахнул в рот Малфоя, а сегодня безумно хочу это повторить!»
Хорошо, что Рон не склонен к неожиданным приступам болтливости, которыми так славен Поттер. То-то было бы утро откровений!
- Ничего страшного. Просто болит живот.
Что бы делало человечество без этой замечательной отмазки!
- Живот? Тогда тебе надо к мадам Помфри, чтобы она дала тебе какие-нибудь зелья.
«По правде сказать, мне надо к Малфою. Чтобы он мне что-нибудь дал. Или просто – дал. Суть не в терминах. Нет, Герми, я не гей. Просто проклятый Хорек совершенно охренительно сосет».
- Да ладно! Само пройдет! Наверное, это аллергия на Снейпа. Представляешь? Сегодня же целых две пары Защиты. Да еще и со Слизерином.
Целых две пары Малфоя! Мерлин! Это почти смертельно.
Впрочем, больной живот не подводит: Снейп вполне предсказуемо снимает с Гриффиндора баллы из-за непревзойденной тупости Уизли, который всю практическую часть витает в облаках, пропуская самые элементарные атакующие заклинания. Снейп злобно обещает все-таки отправить Рона в больничное крыло в ведре. Окруженный толпой ликующих слизеринцев Малфой ехидно скалится и многозначительно вскидывает брови.
Рон мучительно краснеет после каждого промаха и дает себе страшную клятву: после занятий напомнить зарвашемуся Хорьку, кто здесь главный.
Самое трудное при выполнении этой клятвы оказывается избавиться от друзей: Гарри желает немедленно поделиться тайнами учебника Принца-полукровки, а Гермиона настойчиво предлагает проводить к мадам Помфри. Рону впервые в жизни кажется, что наличие верных и преданных друзей – не такое уж большое благо, как принято считать. Наконец, сделав страшное лицо и, как ему кажется, изящно намекнув на любовное свидание с некой таинственной незнакомкой с Рэйвенкло, он вырывается в свое желанное одиночество. Разумеется, о том, чтобы при этих условиях заглянуть в гриффиндорскую башню и тайком позаимствовать у Поттера мантию-невидимку, не может быть и речи. Что значит, сегодня охотиться на Малфоя придется без самого главного тактического оружия. Ну, ничего. Не зря же Рон Уизли – лучший шахматист Хогвартса. Это признал еще Дамблдор после истории с философским камнем на первом курсе. Просчитывать ходы в жизни ничуть не сложнее, чем в шахматах. Посмотрим, кто кого! Леди Удача, как известно, улыбается храбрым.
Впрочем, очень похоже на то, что проклятый Малфой тоже умеет играть в шахматы. Во всяком случае, его передвижения по замку в этот день удручающе хаотичны и непредсказуемы. На обед – только в шумной компании слизеринцев. Библиотека? – Мимо: Малфой выучил все уроки еще вчера. (Вот и проверим, насколько хорошо он их выучил!). Тренировка по квиддичу? – У бедного Хорька внезапное растяжение связок. (Даже знаем, каких именно, ага!) Будешь теперь сидеть, не высовывая своего острого носика из подземелий, под защитой Снейпа? Вряд ли, ох, вряд ли!
И Хорек не выдерживает. Куда и зачем прется на ночь глядя Его Светлость (или Сиятельство?) Драко Малфой, никому не известно и всем, в сущности, пофиг. Но он прется, настороженно зыркая по сторонам, аккурат мимо пыльной заброшенной аудитории, где вот уже больше часа ждет в засаде терпеливый охотник. Освоенный в совершенстве еще во времена АД «ступефай» не подводит и на этот раз. Рон стремительно затаскивает свою добычу внутрь, запечатывает дверь заклятьем, накладывает Заглушающие, извлекает из кармана малфоевской мантии палочку и только тогда произносит: «Фините Инкантатем!» Пришедший в себя Малфой оценивает ситуацию практически мгновенно: запертую дверь класса, две палочки в руках у Рона, полное отсутствие надежды на постороннее вмешательство – и медленно опускается на пол. Вопреки ожиданиям, он не хамит и не огрызается, просто стоит на коленях и ждет, когда Рон расстегнет брюки.
Если еще утром Рону казалось, что ничего прекраснее вчерашнего оргазма в его жизни не было и быть не может, то сейчас он понимает, что крупно ошибся. Потому что рот Малфоя еще горячей и теснее, движения более выверены, а подключившийся к делу язык заставляет взлетать куда-то к звездам без всякой магии. И Рон взлетает, точно сноп золотого фейерверка, на которые такие мастера его шебутные братцы.
Малфой проглатывает все, до последней капли, затем немного неловко поднимается с затекших колен, достает из нагрудного кармана мантии белоснежный носовой платок, тщательно вытирает губы и вопросительно смотрит на Рона. Видимо, вопрос о свободе больше не актуален, потому что Хорек так и не произносит ни единого слова: забирает свою палочку, снимает с двери Запирающие и Заглушающие и очень спокойно покидает класс. Рон смотрит ему вслед и почему-то не испытывает ни торжества, ни простой радости. Он еще долго потом сидит в пустой аудитории за пыльной партой, запустив пальцы в рыжую шевелюру, и мучительно думает о том, что такое свобода.
Через пару недель ответ на этот странный вопрос так и не найден, зато Рон Уизли уже ни капли не сомневается, что Малфой – это нечто вроде страшного маггловского наркотика, о котором однажды под большим секретом рассказывал отец: привыкание происходит почти мгновенно, а избавление от зависимости практически невозможно.
Рону кажется, что день, прошедший без дозы Малфоя, прожит совершенно зря. И дело тут не только, как подозревает Рон, в крышесносных минетах, которые за эти дни Хорек доводит просто до охренительного совершенства, но и в самом Хорьке. Рону никак не удается разгадать тайну Малфоя.
Похоже, за годы учебы в Хогвартсе Рон успел достаточно неплохо изучить своего врага, тем более, что Малфоя сложно упрекнуть в излишней скромности. Он бывал наглым, самоуверенным, высокомерным, злобным, сволочным, истеричным, холодным, циничным и даже радостным (особенно, если удавалось сделать кому-нибудь пакость или в очередной раз оказаться в центре всеобщего внимания).
Его слова, как колючки, вцеплялись в уши, и извлечь их оттуда было делом довольно болезненным. Но в последнее время в нем словно погас свет. И произошло это, если вдуматься, задолго до встречи в темноте слизеринских подземелий. Малфой замкнулся, погрузился в себя, гораздо меньше зубоскалил и задирал окружающих скорее уж по привычке, нежели по зову сердца. Да и отношения с Роном трудно было назвать нормальными. Если про себя Рон давно решил, что просто решает за счет Малфоя вечную проблему буйства подростковых гормонов, то зачем все это нужно Хорьку, оставалось для тайной за семью печатями. Малфой больше не прятался и не ускользал, не оказывал сопротивления и как будто намертво забывал про наличие у себя волшебной палочки. Покорно опускался на колени по первому требованию Рона, ублажал его, пуская в ход не только губы и язык, но также руки и – изредка – зубы, которые оказались, вопреки давним угрозам, вовсе не страшным оружием, а лишь еще одним инструментом для наслаждения. Сам Малфой во время этих странных молчаливых встреч ни разу не намекнул на ответную услугу, не коснулся себя сквозь плотную ткань мантии, а удовлетворив своего любовника (правда, Рон не был уверен, что их можно обозначить этим странным теплым словом «любовники»), просто вставал и уходил.
Рон всегда считал себя вполне обыкновенным человеком, не склонным к насилию и каким бы то ни было извращениям. «Ронни у нас – хороший мальчик, - отчего-то вздыхала мама, - слишком правильный». В их компании мозги достались Гермионе, талант и предназначение – Гарри, а Рону выпало быть обыкновенным и правильным. Но то, что происходило сейчас… В этом не было ничего обыкновенного и, тем более, правильного.
Встречи с Малфоем доставляли пронзительно-острое сексуальное наслаждение, но почему-то не приносили радости. Может быть, поэтому Рон никогда не стремился добиться от этих встреч чего-то большего, перейти к более «взрослым» вариантам секса. В конце концов он вынужден был признать, что ему не нравится обманывать друзей, не нравится получать, не отдавая, и совершенно не нравится, когда перед ним стоят на коленях. Даже если на коленях стоит зараза-Малфой. Причем любая попытка как-то изменить ситуацию пресекалась на корню самим Хорьком: он словно скользкая гадюка выворачивался из объятий, отталкивал тянущиеся приласкать руки и злобно шипел на любую попытку заговорить. О поцелуях Рон старался даже не думать. Все, что располагалось выше пояса, по необъяснимым причинам находилось у Малфоя под запретом. Рон, если честно, и сам был не в восторге от своего крайне странного желания проверить, каковы на вкус тонкие малфоевские губы. («Так и до вкуса малфоевского члена недалеко… Мерлин! О чем я думаю!») Но избавиться от этого наваждения почему-то никак не удавалось. И, кстати, даже такому совершенному лоху в вопросах отношений, как Рон Уизли, было понятно, что если человека хочется не только трахнуть, но и поцеловать, то встречи с ним называются «свидания».
А однажды Малфой не явился на завтрак. Казалось бы, в этом не было ничего необычного: ну, проспал, заболел, нет настроения – мало ли что может случиться в жизни школьника-подростка! Но, несмотря на хилое телосложение, Малфой крайне редко болел, был с детства приучен к дисциплине и обладал отменным аппетитом. Поэтому на каждое изменение привычного графика у Хорька обычно имелись крайне веские причины. А тут… Рону стало не по себе. Когда во время урока по Защите Снейп мрачно объявил, что «господин Малфой, вследствие внезапного сильного недомогания, несколько дней проведет в Больничном крыле» и многозначительно посмотрел на Гарри, сердце Рона сделало нехороший кульбит и замерло где-то в животе. Ненависть Гарри к Хорьку была такой же данностью, как и восход солнца. Она была обыденна и абсолютно взаимна, но никогда не приводила к сколь-нибудь серьезным последствиям: превратить в хорька – за милую душу! Но отправить в Больничное крыло?
Рон вопросительно смотрит на Гарри и всерьез пугается, когда тот прячет глаза. В отличие от самого Рона, Поттер совсем не умеет врать друзьям. Да и врагам, если вдуматься, не очень.
Поэтому, когда после Защиты Рон с Гермионой буквально загоняют своего друга в угол, Гарри все-таки рассказывает им про заклинание «Сектумсемпра». И про встречу с Малфоем. Рон испытывает странное, немотивированное желание от души врезать лучшему другу между глаз. И по всей дурной башке – в целом. Останавливает только то, что потом придется слишком долго объяснять причины своих диких поступков. Всех поступков. Включая Малфоя. К такому развитию сюжета Рон, определенно, не готов, поэтому просто изо всех сил стискивает кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Ничего, главное, что Хорек – жив. Впервые Рон испытывает острую благодарность к профессору Снейпу. Раз больничное крыло, а не Мунго, значит, все не так уж и хреново. Главное – дождаться вечера. Придется Поттеру снова расстаться со своей знаменитой мантией. Сам виноват. Нечего было вчера лезть за Малфоем, куда не звали!
И Рон терпеливейшим образом дожидается, пока все в спальне наконец-то заснут, вытаскивает мантию из сундука Гарри и под осуждающим взглядом Полной Дамы покидает Гриффиндорскую башню. Путь до Больничного крыла кажется ему самым длинным в жизни, хотя он почти что бежит, путаясь в полах проклятой мантии и отчего-то задыхаясь. Но, кажется, леди Удача и на сей раз приглядывает за непутевым Уизли в полглаза. Во всяком случае, путь его чист, мадам Помфри крепко спит в своей комнатушке, а в Больничном крыле – ни одного пациента, кроме Малфоя. Почему-то Рон еще от дверей понимает, что это Малфой лежит за белой ширмой совершенно один в огромном гулком зале, и с большим трудом успокаивает свое, норовящее выскочить откуда-то из горла сердце. Если мадам Помфри спокойно отправилась спать, значит, с Малфоем все в порядке. Кто сказал, что Рональд Уизли не дружит с логикой?
Правда, как оказалось, Рон совершенно не готов к тому, что придется увидеть. Почему-то ни Гарри, который, кажется, каждый год проводил в Больничном крыле достаточно много времени, ни Гермиона, временно окаменевшая под взглядом василиска, ни даже собственное пребывание здесь, не подготовили Рона к зрелищу обмотанного бинтами - от шеи и ниже - Малфоя на совершенно белой постели. (Под полурасстегнутой пижамной курткой видно, как белые витки бинтов уходят вниз, под одеяло). Но почему-то больше всего шокирует прикроватная тумбочка – абсолютно чистая тумбочка с одним-единственным недопитым стаканом воды. Ни книг, как у Гермионы, ни шоколадных лягушек, как у Гарри, ни журналов по квиддичу, как у самого Рона. Как будто к Хорьку никто, кроме мадам Помфри, так и не приходил. Разве что Снейп. Но Рон подозревает, что визиты Снейпа – то еще развлечение.
Похожий на египетскую мумию Малфой спит. Светлые ресницы слегка подрагивают на ставших еще более бледными впалых щеках. Длинная изящная рука – с совершенно безобразно обкусанными ногтями – поверх одеяла, под которым скрываются все новые витки бинтов, пропитанных какой-то заживляющей гадостью. Рон ищет какое-нибудь подобие стула или табуретки, но не находит и просто тихо опускается на край малфоевской постели.
(«Я просто немножечко посижу, ладно?» Никому никакого вреда. Почему бы и нет? Малфой спит. Мантия-невидимка комом валяется на полу).
- Ты как? – одними губами спрашивает Рон у спящего Малфоя.
«Ничего, - отвечает спящий Малфой. – Жить буду».
- Ты прости Гарри, ладно? Он… это… не хотел. Ты сам нарвался!
«И у кого теперь на всю жизнь останутся шрамы?»
Рон сглатывает. После подробностей из рассказа Гарри его до сих пор слегка мутит. Представить алые или белые полоски шрамов, расчерчивающие малфоевскую грудь странной, неправильной картой… Хорошо хоть на лице никаких следов от заклятия не осталось. Или осталось? В палате все-таки довольно темно: только где-то в дальнем углу горит лампа под зеленым абажуром. Рон очень осторожно, самыми кончиками пальцев касается щеки Хорька, проводит вдоль линии скулы до бледных искусанных губ. Нет, кажется, действительно – никаких шрамов. Даже на ощупь. Задачка решена, но пальцы не хотят прерывать свои касания. Шалея от собственной наглости (ох, и врезал бы ему Хорек за такое самоуправство, если бы открыл глаза!), Рон проводит указательным пальцем по взлохмаченным белесым бровям, обводит раковину трогательного, чуть розоватого уха, касается пушистых волос… Вот почему у всех нормальных людей, даже у Гермионы, волосы во время болезни становятся тусклыми и сальными, как у Снейпа, а у проклятого Малфоя – все равно похожи на тончайший шелк?
- Ты красивый, - неслышно шепчет Рон.
«Я знаю», - дергает уголком рта Хорек.
- Прости меня.
«За что, Уизел?»
- За все. За то, что избил. За то, что поставил на колени. За то, что… принудил тебя… к такому. За то, что сделаю сейчас.
«А что ты сделаешь, Уизел?»
Почти перестав дышать от собственно наглости, Рон наклоняется над спящим Малфоем и касается губами его губ. Губы как губы. Ничего особенного. Горькие от лекарств, сухие от жара, искусанные от боли. С легким привкусом крови.
- Почему у нас с тобой все – с легким привкусом крови?
«Не знаю, Уизел, тебе виднее».
- Понравилось?
Рон отпрыгивает от Малфоя, едва не сшибая при этом довольно устойчивую больничную ширму.
- Ты… Ты…
- А ты? – в глазах Хорька почему-то отсутствует привычный холод или ядовитая издевка: только мягкая ирония. Вот чудеса!
- А я вот… зашел проведать…
Ну да. Уизли зашел проведать Малфоя. Самое обыденное дело.
- И… как я тебе?
- Хреново.
Рон не успевает цапнуть себя за болтливый язык. Кажется, больным принято говорить, что они выглядят просто прекрасно: это способствует более быстрому выздоровлению…
- Честный… - странно улыбается Малфой. Рон в жизни не видел у него такой улыбки: без единой капельки яда и собственного превосходства.
- Братья обычно говорят: «Наивный дурачок», - вздыхает Рон. – Кажется, это то же самое…
- Сами они идиоты, твои братья! – внезапно окрысивается Малфой. – Что бы понимали!
Не ожидавший такой реакции Рон с минуту молча смотрит на него, потом все-таки решается спросить:
- Так ты с самого начала все слышал?
- Все-не все… - бурчит Малфой, и Рон с изумлением замечает, что на бледных щеках проступает некое подобие румянца. Кажется, сегодняшняя ночь заслуживает того, чтобы отныне именоваться Ночью Великих Открытий! – Малфой умеет краснеть. Ну надо же!
- Ты так и не ответил на мой вопрос…
- На какой?
- Понравилось ли тебе меня целовать.
Кажется, для Хорька выдохнуть эту фразу так же не просто, как для Рона – ответить на нее.
Но он отвечает. Честность – так честность!
- Нет.
Малфой привычно вскидывает бровь. (Не иначе, у своего декана поднабрался высокомерных ужимок!)
- Это еще почему?
Рон некоторое время анализирует свои ощущения (ведь действительно не понравилось!), потом отвечает:
- Все равно, что целовать куклу.
- Это у тебя после Браун такой богатый опыт по целованию кукол?
Хорек обиделся? Ишь, и Лаванду приплел. Вот и зачем, спрашивается? Ревнует? Малфой? Уизли! Ты идиот. Прав Снейп. И братцы.
- Малфой! Не делай вид, что у тебя, кроме меня, никого до сих пор не было! Ты-то ведь тоже с кем-нибудь да целовался!
Если до этого момента Рон считал, что видел, как краснеет Малфой, то теперь он отчетливо понимает, что ошибся: лицо Хорька мгновенно покрывается почти малиновыми пятнами, а в уши можно совершенно спокойно вкручивать маггловские электрические лампочки. Мерлин! Малфой – девственник? Ну, то есть, кроме Рона, у него никого и никогда… Даже для поцелуев?
Рон отчетливо понимает: если бы у Малфоя были силы подняться с постели, он бы припечатал догадливого Уизли «ступефаем» и попросту трусливо сбежал. То, что он до сих пор лежит практически неподвижно на своей койке, говорит только о том, что Хорек действительно серьезно болен. И хотя Рон только что дал себе страшную клятву никогда не пользоваться больше малфоевской беспомощностью, он решает, что клятвы даются для того, чтобы время от времени их нарушать - и второй раз за сегодняшнюю ночь склоняется к малфоевским губам. Очень нежно проводит по ним языком, умоляя раскрыться, покрывает быстрыми поцелуями сначала верхнюю, а потом - нижнюю искусанную губу, целует настойчиво и нежно, так, как никогда не целовал сладкие карамельные губы Лаванды Браун. И когда Малфой наконец со вздохом приоткрывает свой рот навстречу, Рон чувствует себя значительно более счастливым, чем в тот день, когда ему удалось выиграть свой первый квиддичный матч. «Мой!» - выдыхает он в жаркую глубину малфоевского рта. «Мой!» Малфой опускает ресницы, языки сплетаются, кровь приливает не только к щекам – и все это так горячо и сладко, что Рон наконец-то начинает догадываться, что значит «сойти с ума от поцелуев». Кажется, с Малфоем происходит то же самое, потому что именно он не выдерживает первым: отстраняется, тяжело дышит, смотрит шалыми глазами, в которых не осталось ни капельки холода.
- Понравилось? – лукаво спрашивает Рон.
- Не то слово! Еще секунду, и я бы…
Он смущенно замолкает, но все понятно и без объяснений. Если Малфой чувствует хотя бы вполовину то же, что и сам Рон, то… Бедный Хорек!
Продолжая улыбаться, Рон откидывает в сторону больничное одеяло. Ну, так и есть! Почти до талии Малфой запакован в бинты, а вот ниже…
- Эй, Уизел! Ты чего… это… надумал? – от неожиданности Хорек начинает даже слегка заикаться.
Очень осторожно Рон опускается к выпуклости на малфоевских пижамных штанах, прижимает ладонь к тому горячему, что настоятельно просится наружу, слегка поглаживает, заставляя обычно такого сдержанного Хорька закусить нижнюю губу и жалобно заскулить, подаваясь бедрами навстречу.
- Нравится? – мягко спрашивает Рон. Кажется, ему тоже полагается смущаться. В конце концов, он впервые в жизни собирается сделать минет другому парню, но почему-то ничего такого не чувствует. Только оглушающую нежность и понимание правильности происходящего.
Остается только стянуть пижамные штаны вниз, к коленкам, и обхватить губами вздрагивающий от нетерпения малфоевский член. Остальное, как водится, дело техники. И техника не подводит. Он просто возвращает назад то, что получил за последнее время от самого Малфоя, чтобы всего через несколько мгновений осознать, что все делает правильно. Силы его воли хватает даже на то, чтобы не отстранится в момент финального залпа – и проглотить все, до последней капли. Кстати, на удивление, ничего гадкого во вкусе чужой спермы не обнаруживается: соленая, чуть горьковатая, оставляющая на губах отчетливый привкус каких-то лечебных трав. А еще – безумное возбуждение.
Поскольку находящийся в полубессознательном послеоргазменном состоянии Малфой явно не способен нынче ни на какие подвиги, остается только одно: расстегнуть джинсы и в несколько быстрых движений позволить себе соскользнуть следом за своим – вот теперь он в этом абсолютно уверен! – любовником.
А потом просто, без всяких поэтических заморочек, рухнуть на больничную койку рядом с Хорьком. Хорошо, что в Больничном крыле Хогвартса больным полагаются такие широкие и удобные кровати!
- Я тут… полежу… совсем чуть-чуть…
- Лежи уж, Уизел, - вздыхает Малфой, из последних сил накидывая на обоих одеяло.
То, что вечному соне-Рону удается проснуться еще до восхода солнца и исчезнуть до появления мадам Помфри, предварительно наложив на себя и на Малфоя Очищающие и приведя в порядок свою и его одежду, кажется почти чудом.
- Придешь вечером? – неуверенно спрашивает Малфой.
- Приду, - улыбается Рон. – Если не прогонишь.
- Рыжий придурок!
И даже это почему-то звучит совсем не обидно. Ну, рыжий. Ну - кто же после вчерашнего будет спорить! – придурок. Тем более, что за ним поднакопилось довольно много долгов. Самое время отдавать.
…- Короче, Уизел, - шепчет на следующую ночь засыпающему Рону Малфой, - ничего ты мне больше не должен. Совсем ничего. Квиты.
- Это как посмотреть… - упирается Рон. – Я не должен был этого делать с тобой. Вообще никогда не должен. А уж столько раз подряд…
- Успокойся, - губы Малфоя щекочут ухо. – Не было никакого насилия. Не было никакого принуждения.
- Скажи еще, что мне просто приснился ты на коленях там, в коридоре… И в классе… И в кладовке для метел… И на Астрономической башне… И…
- Каждый раз помнишь? – изумляется, блестя глазами, Малфой и даже пытается приподняться на локте, чтобы заглянуть Рону в лицо, но тут же со стоном боли падает обратно.
- А то! Знаешь, как гадко чувствовать себя насильником?
- Насильник из тебя, Уизел… - усмехается Хорек уголком рта. –Зря я что ли так долго тренировался ронять палочку! Далеко-далеко…
- Что? – Рон даже садится на постели. – То есть как «тренировался»?
- И как долго потом тебя изводил… И караулил в темных коридорах…
- Ты меня караулил?! – до Рона медленно, но верно начинает доходить. – То есть это была… подстава?
Кажется, тут он должен возмутиться, но ничего не выходит. Малфой за ним охотился? Нарывался на драку, чтобы заведомо проиграть? Чтобы быть поставленным на колени? Но ведь это значит…
- Хорек, - потрясенно выдыхает Рон. – А я-то думал, что из нас двоих именно я – извращенец! А, оказывается, ты…
- Да, - очень тихо соглашается Хорек. – Из нас двоих я, определенно, хуже… Прости, что использовал тебя.
Малфой, который признается, что хоть в чем-то был не прав – это зрелище не для слабонервных. Рон не знает, чего ему хочется больше: от души отдубасить проклятого манипулятора или до смерти зацеловать. В конце концов, просто спрашивает:
- Слушай, но почему именно я? Что, в Хогвартсе больше не нашлось…
- Геев? – хихикает Хорек. – Да сколько угодно.
- Дураков! – шипит Рон. – Нет, на что тебе сдался именно я?
Между ними виснет долгая пауза, а потом звучит так тихо, что Рон ни в жизнь бы не услышал, если бы не вслушивался изо всех сил:
- В тебе столько… солнца…
Потом… Потом будет все остальное. Внезапно вспыхнувшая любовь Гарри к Джинни. Потухший взгляд Гермионы. Исчезательный шкаф и Выручай-комната. Смерть Дамблдора на Астрономической башне, и бегство Малфоя в компании шайки Пожирателей. Попытки доказать самому себе, что после того, как в жизни не стало Хорька, в ней ничего не изменилось. Дурацкий роман с Гермионой, в котором с обеих сторон не было ничего, кроме отчаянной попытки забыться. Скитания по лесам. Борьба с воспоминаниями. Уничтожение крестражей. Объятия Адского пламени, когда Рон на полном серьезе предлагает предоставить Малфоя и компанию их собственной судьбе. Последняя битва. Гибель Фреда. Суды над Пожирателями. Объявление о свадьбе Малфоя. Стремительная помолвка с Гермионой. (Два наивных идиота, которые еще не знают, что на развалинах дружбы не построить любви…) И только иногда, во сне, чей-то далекий шепот:
- … столько… солнца…


Глава 3
«Око тайфуна»

- Поднабрался опыта, Уизел? – хрипит Хорек, резко подаваясь ему навстречу. – Супруга предпочитает погорячее? Или все-таки мальчики, бордели?
- Не трогай мою супругу, Малфой, и я не буду вспоминать твою,- выдыхает Рон, врезаясь в него почти до предела и едва сдерживаясь, чтобы не застонать от блаженства. – Понятное дело: мальчики, бордели.
Собственно, один мальчик и один бордель. Не понравилось. Нет, техническую сторону вопроса Рон и вправду освоил – делов-то! Но кайф был настолько мимолетный и быстрый, что не вызвал ни единой мысли о продолжении «обучающей программы». Что бы там ни изображал в постели хрупкий блондинчик с востреньким носиком, это был не Малфой. Рон в очередной раз понял: не бывать ему нормальным геем – и успокоился. Как выяснилось, ровным счетом до того момента, когда Судьба, Удача и родной Аврорат снова столкнули его с Хорьком.
«Люблю свою работу!» - ухмыляется Рон, впиваясь пальцами в белые малфоевские ягодицы и зажмуривая от блаженства глаза. Завтра у Малфоя вся его аристократическая задница будет в синяках. На что, собственно, и расчет. Лорд же оставил на нем свою метку? Почему бы Уизли не сделать то же самое?
- А где набирался опыта ты, Хорек? – шепчет он, прижимаясь губами к розовому уху. – Боюсь, в твоем случае отбрехаться, ссылаясь на экзотические вкусы жены, не получится… Мальчики, бордели?
- Уизел! – Хорек еще сильнее прогибает поясницу и издает низкий, полузадушенный стон. – Не всем приходится платить за секс, запомни это раз и навсегда!
Слова даются с трудом, воздуха в диафрагме катастрофически не хватает, но это не имеет ровно никакого значения: пропустивший свою реплику – проиграет. Такой вот странный вариант магической дуэли.
- Значит, даешь всем желающим бесплатно?
Мерлин! Да что ж ты, Хорек, такой жаркий и узкий?! И почему от твоего шипения настолько сносит крышу?
- Кто сказал, что… всем? Тебе… только за деньги…
Ого! Кажется, и у Малфоя заканчивается кислород!
- Можно… рассчитывать… на скидочку… по старой… дружбе?
- Для… постоянных клиентов… пятый раз… за полцены…
«Пятый раз»! И Рон срывается в бездну. И, кажется, Малфой срывается следом за ним. От осознания, что снова выиграл. Не иначе!
Если бы кто-нибудь утром сказал аврору Уизли, чем закончится нудное сидение в засаде в лавке торговца запрещенными магическими артефактами, он бы только покрутил пальцем у виска. Где та лавка, а где – самый сумасшедший секс в его жизни? «Прошла любовь, увяли розы…» Или что там еще может увянуть в роскошных садах Малфой-мэнора? Ничего там никогда не вянет под строгим присмотром леди Малфой и ее аристократической невестки. Кроме, разумеется, школьной любви. (Или что там было между ними, по большому счету?) Кажется странным даже предполагать, что обзаведшийся супругой и наследником Хорек столько лет помнит о кратковременном, хотя и достаточно бурном романе на шестом курсе. Это вон только идиот Уизли до сих пор вздрагивает, увидев где-нибудь в толпе платиновую макушку. Вот, даже до платины договорился… А ведь на самом деле - просто блондинистая белая мышь, и ничего более. Никаких драгоценных металлов, кроме тех, что в сейфах Гринготтс. Много драгоценных металлов, надо отдать им должное. Даже оправдательный приговор на суде Визенгамота после победы смогли себе прикупить. Да и сейчас, похоже, не бедствуют.
Кстати, и женился Хорек не на ком-нибудь, а на наследнице французской винодельческой империи Астории Гринграсс. О размерах приданого писали все газеты Магической Британии и Франции. Колдографии счастливых молодоженов заняли развороты всех популярных журналов: от «Ведьмополитена» до «Мэджик Гламур». Счастье еще, что Гермиона не читает эту лабуду и в доме подобной дряни не водится. Рону хватило Норы и восторженных «охов» и «ахов» Джинни и Флер. Почему-то от вида сияющего Малфоя, в многократном повторе целующего свою темноволосую невесту на глянцевой колдографии, хотелось вульгарно нажраться. Пару раз он так и поступил.
Зато был повод для тренировки воли. Оказывается, если сто раз в день сказать себе: «Я не думаю о Малфое», то к сто первому и сам начинаешь в это верить. А для работы в Аврорате сила воли – штука просто необходимая. Так и вышло, что почти через пять лет после окончания Хогвартса Рон Уизли и думать забыл о Малфое. Да и когда было думать? Сначала – школа авроров, женитьба на Гермионе, попытки выжить на две стипендии. Потом стало чуть полегче: зарплата в Аврорате полагалась хоть и небольшая, но все-таки поприличнее курсантской стипендии. Гермиону начали привлекать для работы по грантам. Внезапно оказалось, что аврор – это не только лихие рейды по темным закоулкам в поисках скрывающихся извергов магического мира, не только засады и аресты, а еще и страшенная куча самых разнообразных бумажек, заполнение которых занимало не только целые дни, но и, порою, ночи. Причем надеяться на помощь жены, как это частенько случалось в славные хогвартские времена, не приходилось: во-первых, у Гермионы и своих бумажек хватало, а во-вторых, большая часть роновских писулек, как ни крути, шла под грифом «перед прочтением – съесть». Единственное, что спасло от того, чтобы окончательно превратиться в некое подобие гоблина, чахнущего над многоценными протоколами – несравненный тренажерный зал Аврората и обязательные каждодневные тренировки, в том числе, и по маггловским единоборствам. Рон, совершенно неожиданно для себя, обзавелся роскошной атлетической фигурой, коротко подстригся, приобрел сдержанную грацию хищного зверя, целую армию восторженных поклонниц и, что смущало его больше всего, поклонников.
Разумеется, до Поттера, с его славой Победителя Волдеморта и Восходящей Квиддичной Звезды Магической Британии, Рону Уизли по-прежнему было далеко. Поттер вел звездную жизнь, побеждал на одном Чемпионате мира по квиддичу за другим, рекламировал на страницах периодических изданий новые модели «Нимбуса» и магических дезодорантов, давал направо и налево интервью и менял возлюбленных, как перчатки. После того, как Джинни вышла замуж за Дина Томаса, ни одна девушка, сколь бы хороша она ни была, не задерживалась в его постели больше, чем на неделю. При том, к величайшему огорчению Рона, во время дружеских посиделок это был все тот же Гарри: немного усталый, стесняющийся своей растущей популярности, добрый и надежный. Кажется, было бы легче, если бы он вдруг зазнался, перестал замечать бывших друзей, и, наконец, избавился от злосчастных очков. (Есть же современные способы магической корректировки зрения! Но – контракт. Проклятый контракт! «Образ Героя должен быть узнаваем». Поэтому – дурацкие круглые очки, как будто на свете не существует других моделей). Может, если бы Гарри перестал походить сам на себя, у Гермионы исчезла бы из глаз эта щемящая собачья грусть? Иногда Рон думал, так ли не прав был Джордж, сказавший на их свадьбе всего одно слово: «Зря!»
От такого, с позволения сказать, «семейного счастья» оставалось только одно лекарство – работа. Ну, а работа, как известно, любит – кого? Дураков и Уизли, что, если вдуматься, одно и то же. Поэтому дома Рон бывал все реже, вызываясь во все внеплановые рейды и беря себе все самые непопулярные дежурства. (Например, в Рождество и на День святого Валентина).
Впрочем, сегодняшняя операция была как раз плановой. Они уже несколько месяцев охотились за бандой похитителей старинных магических артефактов, когда некая тщательно законспирированная сорока принесла на хвосте адресок. Та самая лавка в Лютном переулке. Кингсли долго теребил в своих огромных лапах роскошное золоченое перо, дышал, словно выброшенный на сушу левиафан, возводил глаза к потолку кабинета, как будто именно там тайными рунами был начертан ответ на мучивший Главного Аврора вопрос. Вопрос был, что называется, не праздный. С одной стороны, совершенно очевидно, что устраивать засаду надо как можно быстрее, потому что проклятая банда только что совершила дерзкий налет (буквально, на метлах) на особняк одного из самых древних семейств Магической Британии, уведя оттуда несколько вещиц, относящихся чуть ли не ко временам Основателей. Имело смысл подсуетиться, пока эти вещицы с самым невинным видом не покинули пределы Лондона через лавочку мистера Горбаргаса. С другой стороны, руководить операцией такого уровня надлежало либо самому Главному Аврору, либо его заместителю. Но вот беда: Оуэн Кларк, вот уже три года бывший заместителем Кингсли в Аврорате, после тяжелейшего ранения отлеживался в Святого Мунго и, определенно, ни к какому руководству пригоден не был. А самого Кингсли ждал совершенно неотложный визит в Германию, в связи с организацией некой совместной операции двух дружественных силовых ведомств магического мира. Вот и выходило, что следует либо откладывать засаду в Лютном на целые гребаные сутки (и вежливо попросить бандитов пока что не заносить туда искомые артефакты, ага!), либо назначить руководить операцией…
- Уизли!
Здрасте, приехали. Ну, понятное дело: кого еще можно встретить в коридорах родного Аврората в десять часов вечера? Только дежурного аврора. По-видимому, измученный разгадыванием нерешаемой головоломки Кингсли увидел в этой встрече некий перст судьбы, потому что на следующее утро Рон уже сидел в засаде в лавочке мистера Горбаргаса в облике самого мистера Горбаргаса (хвала Оборотному!) и лично отвечал за успех всей операции.
Проблема была в том, что никто не знал, как именно выглядит курьер, а потому «хватать и не пущать» надлежало всех входящих, надеясь, что законопослушные граждане не решатся сунуть нос в эту крысиную нору. Потом задержанных накачивали «Веритасерумом» в задней комнатке магазинчика, где располагались личные покои владельца, задавали десяток-другой вопросов, а дальше – в зависимости от увлекательности ответов – или отпускали, слегка подчистив память, на все четыре стороны, или уторкивали в камеры предварительного заключения Аврората. К вечеру от такого, с позволения сказать, увлекательного времяпрепровождения у Рона тряслись руки (особенно, когда он в очередной раз прикладывался к заветной фляжке Оборотного, напоминая себе печальной памяти лже-Грюма в год проведения Турнира Трех Волшебников), болела голова и почему-то дергалось правое нижнее веко. Утешало одно: курьера они все-таки взяли, хотя и почти перед самым закрытием. Вытряхнули из него все «имена, явки и пароли», убрали излишки воспоминаний и отпустили после весьма познавательной беседы с Роном, по-прежнему пребывавшим под личиной мистера Горбаргаса. Теперь задержание банды по всем правилам проведения подобных силовых операций было лишь делом техники. И завтрашнего дня. Впрочем, на завтра это уже автоматически становилось проблемами Главного Аврора, которому будет неплохо слегка размяться после зарубежных фуршетов и банкетов. А Рон от души надеялся, что заслужил отдых. (И небольшую премию – в перспективе. Надо будет намекнуть начальству при случае).
Теперь оставалось только черкнуть краткий отчет Кингсли и ближе к рассвету рухнуть, наконец, на узенькую кушеточку, стоящую в комнате для дежурств. Сил, чтобы аппарировать домой, уже не было. А в восемь часов утра сработали сигнальные чары, и Рон от души проклял собственную паранойю. Сразу вспомнилось, что вчера аврору Уизли зачем-то понадобилось попытаться выяснить, кто еще заявится на огонек к радушному мистеру Горбаргасу. И вот какая-то ранняя пташка – чтоб ее! – заглянула. На огонек. Не причесавшись и не умывшись, не говоря уж о Бреющих чарах, Рон аппарировал аккурат в заднюю комнату при лавчонке, чтобы, слегка позевывая, но цепко сжимая палочку в кармане аврорской мантии, шагнуть навстречу нетерпеливому посетителю.
- Утро доброе, Малфой!
Если еще вчера жизнь казалась Рону довольно скучной и предсказуемой, несмотря на определенную интригу с засадой и арестами, то сегодня она (то есть жизнь) определенно решила встать на голову и слегка подрыгать ножками. Малфой, мать его! Собственной персоной. Причем не то, чтобы тайком пробирающийся по мрачным закоулкам Лютного в черном плаще с капюшоном, скрывающим лицо, и волшебной палочкой наизготовку, а в простой, скромной серой будничной мантии, нетерпеливо постукивающий тонкими бледными пальцами по прилавку.
На голос Рона Хорек вздрагивает. Задумался? Ненадолго. Это же Хорек!
- Уи-и-зел!
Самым будничным тоном, на какой только способен, Рон говорит:
- Палочку, Малфой. Ты арестован.
- Никак не наиграешься? – правая белесая бровь взлетает вверх, а сердце Рона почему-то ухает вниз: от недосыпа, не иначе.
- Хохмить в Аврорате будешь, Хорек. А пока – палочку.
Малфой пожимает плечами, достает из внутреннего кармана мантии свою волшебную палочку (боярышник с волосом единорога, как и та, первая, Рон помнит) и совершенно спокойно передает ее Уизли. Затем протягивает вперед сжатые в кулак руки.
- Наручники надевать будешь?
Рон, словно завороженный, смотрит на худые бледные запястья с трогательно выпирающими косточками… И пытается пропихнуть во внезапно пересохшее горло вдох, вспоминая, как сто лет назад прижимался к этим косточкам губами.
- Что за глупости, Малфой! Оставь свои сексуальные фантазии при себе.
- Мои сексуальные фантазии? – ухмыляется краешком рта Драко. – Не я тут собрался применять пытки к невинному гражданину Магической Британии.
- Что-то мне подсказывает, - парирует Рон, - что невинные граждане не заглядывают в лавку господина Горбаргаса, который уже второй день кается в своих грехах представителям Аврората и никак не может закончить.
Драко демонстративно возводит глаза к закопченному потолку:
- Я всего-навсего ищу редкие ингредиенты для зелий.
- Варишь какую-нибудь темномагическую дрянь для своих дружков – бывших Пожирателей?
- Зелья варю, - почему-то обижается Драко. – Экспериментальные. Для больницы Святого Мунго.
Рон аж присвистывает от изумления:
- Малфой! Ты – зельевар?! Хорош врать! Кто же тебя пустит к зельям? Тем более, к экспериментальным? Да еще в Мунго! Все знают, что бывшим Пожирателям не выдают патентов зельевара. Мало ли чего вы там наварите!
- Законы существуют для того, чтобы их обходить, тебе ли не быть в курсе, Уизел! - высокомерно роняет Хорек. – А мир не без добрых людей. Вот, помогли с патентом.
Рон качает головой. Разумеется, он не верит Малфою ни на кнат. Малфой-зельевар! Усраться можно!
- Так что, - спокойно спрашивает Малфой, чем-то неуловимо напоминая Рону того, другого Малфоя, который вот в точности так же спокойно-спокойно опускался когда-то на колени, - допрашивать с «Веритасерумом» здесь будешь – или в контору отведешь?
И Рон принимает решение. В конце концов, в чем бы там ни был замешен проклятый Хорек, к текущему расследованию он вряд ли имеет хоть какое-то отношение.
- Свободен, Малфой! – и изъятая палочка метким броском возвращается к своему законному владельцу. Показалось или нет? – Но на секунду Рону кажется, что в бесстрастном малфоевском взгляде вспыхивает самое настоящее потрясение.
- Уизел! А как же пытки, допросы, «Веритасерум»?
- Иди уже, Малфой. Руки об тебя пачкать!
Рон отворачивается к затянутому пыльной патиной окну. Смотреть на уходящего Малфоя нет никаких сил. И именно в это время в спину ему летит:
- «Эварте статум!»
Рона подкидывает в воздух, переворачивает и изо всех сил хряпает спиной о что-то стеклянное. Кажется, о витрину, в которой у мистера Горбаргаса хранился скелет горгульи. Только аврорская выучка и благословенные каждодневные тренировки до седьмого пота позволяют ему не отключиться, а буквально в момент приземления извернуться, вскочить на ноги и от души швырнуть в противника простенький «Экспелиармус». Нет, конечно, можно было бы и что-нибудь поосновательней, все-таки нападение на аврора при, так сказать, исполнении, но, с точки зрения Рона, это было бы все равно, что убивать мух «Авадой».
- Хорек! Ты хоть понял, что натворил? С какого же хера…
Хорек тяжело дышит, видимо вложив все силы в неожиданное нападение, и смотрит в дальний угол, где, словно навязчивая примета прошлого, валяется его волшебная палочка.
Рон тоже смотрит на малфоевскую палочку.
- Никогда. Не смей. Недооценивать. Меня. Уизел!
- О! Какие мы нежные! – Рона колотит от бешенства. Проклятый Хорек! Ему не понравился тон! Пожиратель хренов! Уходил бы, пока отпускали! А теперь…
- Ты снова зарвался, Малфой, - тянет Рон почти нежно, стискивая кулаки. – А ведь когда-то я тебя предупреждал!
- Ты этого не сделаешь!.. – едва шевелит побелевшими губами Малфой.
- Можешь поспорить на свою тощую задницу! – Сделаю.
- Опять поставишь на колени?
Рон улыбается. Вокруг него то, что принято называть «глаз тайфуна»: абсолютная тишина и покой. Но еще миг…
- Зачем же на колени… - очень тихо отвечает он. Малфой слышит. В этот миг Малфой слышит все. – Можно просто подставить зад. Прекрасный невысокий прилавок, Хорек! Или предпочтешь отправиться в Азкабан?
- Скотина! – шипит Малфой, делая шаг к прилавку.
Рон накладывает Запирающие и Заглушающие на дверь лавки: случайные свидетели ему сейчас совершенно ни к чему. Потому что стоит подойти к прилавку, как на них обрушивается тайфун, выжить в котором можно только держась друг за друга – изо всех сил.
…- Опять нарывался, да, придурок? – мирно спрашивает уже успевший привести себя в порядок Рон у одевающегося Малфоя.
Тот натягивает трусы и болезненно морщится. По всей видимости, с техникой подготовки партнера у Рона Уизли до сих пор существуют кое-какие проблемы… И, похоже, перерыв был слишком долгим, а желание – слишком сильным. Но Малфой почему-то совсем не в обиде.
- Конечно! – неожиданно мирно соглашается он. – Тебя не пнуть – еще сто лет будешь размышлять о морали и нравственности.
- Я же тебя отпустил! На свободу отпустил!
Малфой подходит близко-близко, пристально смотрит в глаза:
- А я ее хотел, эту твою свободу?
Не удержавшись, Рон притискивает его к себе и проводит языком по контору тонких губ, у которых почему-то до сих пор тот самый, незабываемый легкий привкус крови. (Разбились, когда Хорька ткнули мордой в прилавок?) Выдыхает в них:
- И что мне с тобой делать, Малфой?
- Ничего не делать! – Хорек, не раздумывая, отвечает на поцелуй, хищно прихватывает острыми зубами нижнюю губу своего любовника (теперь и у роновых губ будет привкус крови), почти мурлычет от удовольствия. – Отпустишь домой.
- За взятку в виде секса? – тут же ощетинивается Рон.
- За очень много взяток в виде секса, - хихикает Хорек. – Ты ведь помнишь про скидку на пятый раз? Что? Неужели не воспользуешься?
- Малфой, - хмурится Рон, - я серьезно.
- А серьезно… - вздыхает Малфой, машинально приглаживая свои легкие волосы и застегивая пуговицы белоснежной рубашки. – Не за что меня арестовывать. Спроси у собственного начальника.
- У Кингсли? – не верит своим ушам Рон. Где - Главный Аврор, гордость и надежда магической Британии, а где - бывшие Пожиратели Малфои? Ну вот ни в жизнь он не поверит, что Кингсли берет взятки!
- У господина Шеклболта Кингсли, - чопорно уточняет Хорек. – Просто спроси обо мне.
Рон выразительно сопит носом. Ему не нравятся подобные загадки. Холодная ладонь Малфоя касается его небритой щеки.
- Я ведь действительно штатный зельевар Святого Мунго. Не накручивай себя, Рыжий!
Он впервые зовет Рона «Рыжим», и тому почему-то кажется, что ему только что сделали прекрасный и хрупкий подарок.
- Если что, Хорек, я тебя из-под земли достану!
- Очень на это надеюсь!
Малфой накидывает на плечи порядком запылившуюся от валяния на полу мантию, машет палочкой, сосредоточенно шевеля губами, снимает с двери заклинания. (Вот кто ему, паршивцу, разрешил!) И, даже не сказав «пока», исчезает за дверью.
А Рон, улыбаясь, как последний дебил, думает, что, похоже, вечная тема свободы только что потеряла свою актуальность. Что-то изменилось в этом мире. Что-то… К лучшему?
Во всяком случает, точно можно сказать одно: тайфун прошел – и на улице снова светит солнце.

Глава 4
Уроборос

Рон Уизли не умеет делать подарки. Совсем-совсем не умеет делать подарки. Во времена его детства семья пребывала в состоянии перманентного финансового кризиса, когда лучшим подарком принято было считать связанный мамой кривой свитер. Поэтому два самых главных правила дарения подарков, самостоятельно усвоенных Роном в период собственного относительного финансового благополучия, гласят: подарок должен быть практичным и отражать интересы одариваемого.
С родными это работает довольно четко, их он знает как облупленных, Гермионе всегда достаточно выделить некую сумму на книжки, чтобы жена была абсолютно счастлива, Гарри вполне устраивают подарки в виде дорогого алкоголя. Но что такого практичного можно подарить Малфою, у которого есть все – и даже чуть-чуть больше?
Конечно, зачем дарить хоть что-то Хорьку? Вроде и незачем. Только вот как-то так получилось, что есть на свете Рождество и день рождения. А иногда подарки дарятся и просто так. Особенно, если вся жизнь - встречи, встречи, встречи, которые и не думают прекращаться.
Кингсли сказал:
- Оставь Малфоя в покое. За ним ничего нет.
Это было как раз в тот день, когда взяли доставшую всех до самых печенок банду похитителей магических артефактов, и Рон, вздыхая и краснея, решил поделится с Главным Аврором своими сомнениями насчет Малфоя. Всех подробностей он тогда, по понятной причине, афишировать не стал, но даже и просто сам по себе факт присутствия Малфоя в поганой лавчонке вызывал вполне серьезные подозрения. Равно, как и его сомнительный статус зельевара.
- Да есть у него патент, есть! – не очень понятно, с чего Кингсли заботит проклятый Хорек, но защищает он его просто как родного.
- Но ведь…
Голос Главного Аврора внезапно становится холодным и острым, словно клинок:
- Малфоя не трогать. Даже не смотреть в его сторону. Это приказ.
Что остается делать аврору Уизли? – Только сказать: «Есть, сэр!» Хотя совершенно очевидно, что с этой минуты он будет виновен в совершенно откровенном невыполнении приказа. «Не трогать?» «Не смотреть?»
Тем же вечером к Малфою отправляется сова:
«Как насчет наручников и пыток?»
Ответ прилетает спустя час:
«В воскресенье. В 12». К записке прилагается портключ – в виде миниатюрных наручников.
В воскресенье они встречаются в роскошном маггловском отеле, где, понятное дело, никто и никогда не сдает номеров на час или на два. Но для Малфоя, похоже, нет ничего невозможного. И в этот раз Рону совершенно плевать, применяет его любовник к магглам запрещенные заклинания или обходится бытовой магией шуршащих банкнот.
Малфой, прикованный к витой кроватной спинке аврорскими наручниками, вызывает настолько сильные эмоции, что оба не выходят из номера аж до полуночи, забывая даже о еде и только временами проваливаясь в сон.
В следующее воскресенье – уже другой, но не менее шикарный маггловский отель, и наручники по справедливости достаются Рону, что позволяет Малфою вволю поиграть в «пытки пленного аврора».
Потом - наручники забыты. Есть только первобытная чистота желания и жар абсолютно обнаженных тел. На третьем свидании Малфой наконец-то снимает рубашку: даже в головокружительном провале страсти Хорек исхитрялся сохранять на плечах эту деталь одежды. Рон особо и не настаивал прежде на полной наготе. Ждал, когда придет то, что важнее страсти – доверие. И вот рубашка скинута, а Рон целует руку с въевшейся под кожу черной татуировкой, словно пытается губами стереть с тела своего Малфоя память о временах, когда они были врагами.
В какой-то момент Рон уже не может вспомнить жизнь, в которой по воскресеньям он не встречался с Малфоем. Маггловские отели в конце концов сменяются съемной квартирой в маггловской же части Лондона. (Рон пытается внести свою долю оплаты за их совместное убежище, но получает от Малфоя такой ледяной взгляд, что мгновенно затыкается. Спорить с Хорьком – себе дороже).
- Меркантильный ты, Уизел, - вздыхает Малфой, уткнувшись носом в подмышку Рона перед тем, как окончательно вырубиться. - Только и думаешь, что о деньгах!
- Делаешь из меня какого-то… содержана! – пытается возмущаться Рон. – Мужик я или нет?!
- Кто бы сомневался, что мужик! – гнусно хихикает Хорек. Потом неожиданно серьезно добавляет: - Деньги – это не признак мужественности, Рыжий. Просто у некоторых их неприлично много. Все. Закрыли.
Разговоры о деньгах нервируют Малфоя, как будто ему неудобно, что в жизни его семьи они занимают слишком много места. Рону, с его вечным безденежьем, эти комплексы непонятны. Ведь если деньги есть, то о них можно не думать….
Например, при выборе подарков.
На первое их совместное Рождество Рон, смущаясь и краснея, дарит Малфою огромный прозрачный шар, внутри которого находится Хогвартс, во всем великолепии башенок и витражей. Если шар как следует потрясти, то вокруг замка закружится мерцающий снег. Малфой поджимает губы, как будто ему вручили пластиковую фигурку гавайской танцовщицы, брезгливо берет шар двумя пальцами, уменьшает его и убирает в карман мантии – с глаз долой.
Сам Рон получает от Хорька платиновое самопишущее перо – «для заполнения дурацких бумажек». Перо настолько красиво, что в первые дни после Рождества Рон все время вынимает его из бархатного футляра и вертит в руках, чтобы просто посмотреть. С грустью понимает, что у него никогда не было и никогда не будет другой такой стильной, дорогой и красивой вещи. (Если, разумеется, ее не подарит Малфой). Не думать о деньгах, которых нет, совершенно невозможно – как и о знаменитой белой обезьяне. Увидев в руках у мужа перо, Гермиона вопросительно приподнимает бровь. Рон убирает перо в стол. Не объясняться же, в самом деле! А врать близким он так и не полюбил.
На день рождения лукавый Хорек дарит Рону старинное издание магической «Камасутры» для геев. У Рона от разглядывания движущихся картинок потеют ладони и перехватывает дыхание. И появляется настоятельная потребность немедленно опробовать некоторые позиции в компании Малфоя. А лучше – все по очереди. И некоторые – не по одному разу. Поболтав в кулуарах Аврората с экспертами по старинным магическим изданиям, Рон выясняет, что подарок обошелся дарителю в небольшое состояние, вполне сопоставимое с ценой их с Гермионой скромной квартирки. Попытки вернуть книгу весьма предсказуемо натыкаются на стену холодного негодования.
- Тебя не устраивает мой подарок, Уизел? – тянет Малфой.
- Цена его меня не устраивает, - мрачно брякает Рон.
- Не бери в голову! Книжонка много лет валялась, покрываясь пылью, в библиотеке Мэнора. Ужасно обидно. Не богат, видать, славный род Малфоев на мужчин с нетрадиционной ориентацией… Даже стыдно перед историей – сплошная банальность!
Слова, слова, слова… Хорек играет словами, как жонглер на ярмарке хрустальными шариками, и Рон с грустью понимает, что ему никогда и ни за что на свете не удастся переплюнуть Малфоя в этой игре.
Мысль о том, что и у Малфоя тоже будет день рождения, а, следовательно, проблемой подарка стоит озаботится заранее, приводит Рона в тихий ужас. Ему совершенно ясно, что еще одной брезгливой гримасы на холеной физиономии любовника он точно не переживет. И дело тут не в деньгах, а в отсутствии вкуса, как однажды заметил Хорек, разглядывая очередные роновские боксеры в клеточку. Несчастные трусы, с точки зрения Рона, вовсе не заслуживали такого пристального внимания. И уж тем более - настолько уничижительных замечаний. Как он успел заметить в спортивной раздевалке, пол-Аврората ходило в чем-то похожем: уровень зарплат прививал доблестным защитникам Магической Британии страстную любовь к распродажам в маггловских супермаркетах. Помнится, трусы Рон тогда стянул просто с невероятной скоростью и вовсе не потому, что сгорал от безумной страсти…
Но подарок Малфою на распродаже в маггловском супермаркете купить совершенно невозможно. А где его покупать – Уизли был без понятия. Дошло до того, что к маю он даже во сне таскался по дорогим магазинам и крошечным лавочкам Лютного переулка, чтобы проснуться с безнадежным ощущением собственной бездарности и полного краха личной жизни. А потом… Он уже и забыл, какой ласковой порой бывает она, леди Удача.
Хотя сначала, если честно, он думал, что это не происки леди Удачи, а гнусная подстава со стороны леди Судьбы. Потому что в очередное воскресенье его отправили в Прагу. В воскресенье! В Прагу. В то время, как колючий соскучившийся Малфой должен ждать его в квартирке, состоящей, кажется, из одной спальни, Рон Уизли отправляется на семинар по обмену опытом куда-то на другой конец света. Прага Рону активно не понравилась по одной простой причине: там не было Хорька. Если бы можно было пройтись по узким улочкам, чувствуя у своих ребер острый малфоевский локоть, зажать где-нибудь в темном переулке пражского Магического квартала вырывающуюся и сопротивляющуюся малфоевскую тушку, запрокинув голову на площади под знаменитыми пражскими курантами, ощутить на своих губах знакомый поцелуй-укус, Рон, безусловно, простил бы этому городу его существование. А так… Дни еще были ничего: устроители распланировали семинар так, что не продохнуть. Лекции, полигон, совместные тренировки по магическим и маггловским единоборствам. А вот вечера… Вечерами на роновское сердце нападали кошки. Не благовоспитанные, цивилизованные пражские коты, а жуткие беспризорные зверюги, ошалевшие от голода и одиночества. Они драли на куски душу, точили когти о жалкий комочек сердца, устраивали в животе гонки и издавали пронзительные вопли, не дававшие уснуть. А когда все-таки под утро удавалось провалиться в сон, начинались кошмары, которые никак не удавалось вспомнить после пробуждения. Ни кабаки с восхитительным чешским пивом, ни хваленая «рулька», ни Зелье сна без сновидений не могли заткнуть проклятых котов. Помогало только одно: побег. Примитивный побег в переулки вечерней Праги, в дебри старинных домов и соборов, в зловещие тени Квартала Алхимиков. «Малфой!» - объяснял теням Рон, а они соглашались: «Малфой! Конечно, Малфой!» И становилось чуточку легче. Как будто разделил с кем-то свою самую стыдную тайну, а собеседник просто сказал: «Да ничего такого страшного, держись. Все будет хорошо». Вечерами заодно с Роном были не только тени, но и булыжники пражской мостовой, ложившиеся под ноги, как дорогие ковры, мосты, клявшиеся соединить несоединимое, и даже флюгера, сочувственно поскрипывавшие под теплым майским ветром. Флюгера в виде драконов. Если и были в Праге какие-то другие флюгера, Рон их не замечал. А драконы… Драконы вообще попадались на каждом шагу: на орнаментах фасада собора, на сливах водосточных труб, на гравюрах «блошиного рынка», под копытами коня статуи Святого Георгия… На старинном серебряном перстне, упавшем в ладонь Рона в крохотной лавчонке Магического квартала, куда он ввалился почти перед самым закрытием.
- Привет, дракон! – шепнул Рон, улыбаясь кольцу в витрине, как старому знакомому. Как старому врагу.
- Это не просто дракон, молодой человек, - проскрипел рядом с ним хозяин лавчонки, седой неопрятный старик, чем-то неуловимо напомнивший Рону одновременно и мистера Филча и мистера Горбаргаса. Скрипел он, понятное дело, на своем родном языке, однако, заклинание перевода, которое на них навесили сразу после перемещения из Лондона, работало исправно, создавая полную иллюзию неторопливой английской речи.
- Да? – удивился Рон. – А, по-моему, просто дракон. Вон: крылья, зубы, хвост, за который он себя зачем-то кусает. Поведение, не спорю, странное. Но драконы… они вообще… странные…
Рону показалось, что уголок драконьего рта дернулся в знакомой ухмылке.
- Это великий алхимический дракон Уроборос, уравновешивающий и объединяющий противоположные начала: высокое и низкое, свет и тьму, воздух и землю. Алхимики обращаются к нему при создании Философского камня… По сути, это начало-начал и конец всего, слитые в одном.
«Драко!» - подумал Рон. Никогда бы ему самому не сформулировать лучше.
В последние два дня своего недельного пребывания в Праге Рон испытывал только два основополагающих чувства: он был неизбывно голоден (денег не осталось от слова «совсем») и бесконечно счастлив. Проблема подарка на день рождения Малфоя была решена. Проклятые коты в последний раз мявкнули – и заткнулись в тот момент, когда на ладонь Рона лег тяжелый серебряный перстень с драконом Уроборосом. Чехия. Серебро. Шестнадцатый век.
В воскресенье, заглянув домой лишь на полчаса и чмокнув в нос сонную Гермиону, он рванул к Малфою. От души повалял Хорька по роскошному «сексодрому», каждой порой своего тела впитывая его хриплые стоны, тысячу раз обцеловал созвездие родинок под левой лопаткой, рыча от восторга, искусал родные сухие губы…
- Как-то ты там слегка отощал, Уизел, - задумчиво пробормотал Малфой, водя кончиками пальцев по ходящим ходуном от сбившегося дыхания ребрам Рона.
- Худые живут дольше, - отмахнулся Рон, морщась от щекотки. – Ты вон, тощий, как фестрал, а живучий, гад…
Хорек изобразил вселенскую обиду:
- Ну, спасибо на добром слове!..
Рон, не удержавшись, прижался губами к его плечу. Действительно, фестрал! Свой, родной фестрал… Или все-таки дракон?
До дня рождения Малфоя оставалось почти две недели.
… - С днем рождения, Малфой!
- Уизел! Ты совсем свихнулся? Какой бешеный пикси тебя покусал, что ты приперся в Мунго собственной персоной?
Рона действительно покусал бешеный пикси. Со вчерашнего дня он не может думать ни о чем, кроме серебряного перстня, который буквально прожигает потайной карман его форменной аврорской мантии. Даже Гермиона за завтраком оторвала взгляд от очередного страшенного фолианта и заботливо поинтересовалась, не заболел ли он. Рон пожал плечами. Есть на этом свете неизлечимые болезни, магические вирусы. Один из таких вирусов он и подцепил давным-давно, еще в Хогвартсе. Вирус «Малфой», слыхала, дорогая? Рон молчит и улыбается себе в чашку. Что тут можно сказать? – Объяснения выйдут слишком долгими, а у него сегодня много дел. Во-первых, отпроситься у Кингсли на пару часов «по личным обстоятельствам». Во-вторых, запаковать перстень в правильную подарочную коробку. (На подарочную коробку в Праге денег у него не хватило. Ему бы и на кольцо не хватило, но хозяин магазина, видя отчаяние Рона, прилично скинул цену). В-третьих, найти зельевара в лабиринтах больницы Святого Мунго. В-четвертых…
- Ау, Уизел! – малфоевские пальцы внезапно щелкают аккурат перед носом, и Рон вздрагивает. – Ты еще здесь?
- Могу уйти, - бурчит Рон. – Останешься без подарка.
- Напугал! Твои подарки, Уизел…
Рон не хочет ссориться. Совсем-совсем не хочет ссориться. Но, кажется, всему есть предел.
- Правда. Хорек? Ну, тогда до встречи.
И он решительным шагом направляется к двери. Если подарки не нужны, то и сам Рон, наверное, не слишком-то нужен. С чего он взял, что…
- Стоять! – Малфой решительно кидает: «Коллопортус!», намертво запирая дверь.
- Что за цирк, Малфой! – цедит Рон. – Открывай, мне пора на службу. Кингсли будет орать.
- Обойдется твой Кингсли, - заявляет Малфой, впечатывая его спиной в дверь, прижимаясь всем телом и глядя почти в упор. Странно-злой и холодно-веселый Малфой. – Что, решил подарок замылить?..
- Тебе же он не нужен.
- Кто сказал «не нужен»? Не передергивай!
Руки Малфоя проходятся по напряженному телу Рона, почти профессионально, точно он всю жизнь только и делал, что проводил обыски задержанных. Когда левая ладонь второй раз настырно оглаживает пах, Рон через малфоевское плечо кидает быстрый взгляд на крохотный кабинет зельевара: ох, и звону сейчас будет! Впрочем… Вон, кажется, на столе нет ничего бьющегося. А подарок тебе, Хорек, за просто так никто теперь не отдаст. Придется заслужить.
- Будешь хорошим мальчиком? – выдыхает Рон в розовое ухо, невербальным заклинанием сметая со стола завалы бумаг. Ну кто бы мог подумать, что у вечного аккуратиста-Малфоя на рабочем столе такой жуткий свинорой! Ну… Теперь не только на столе.
На столе теперь сам Малфой, с голой задницей и с собранной у подбородка мантией: главный трофей и самый лучший подарок. Когда Рон входит в него, их глаза встречаются в абсолютном поединке воль: кто быстрее опустит ресницы, кто быстрей сдастся. Малфой прогибается навстречу, шипит сквозь зубы (в начале все-таки больно), выдыхает:
- Не засыпай, Уизел! Время – деньги.
Ах, ты ж!..
Дальнейшее Рон помнит смутно. Чьи-то шумные выдохи (Заглушающие на дверь Малфой наложить не успел, поэтому оба стараются сильно не шуметь), все-таки прорвавшиеся сквозь сцепленные зубы стоны, костлявые ноги Малфоя на своих плечах, тепло его бедер под пальцами, нарастающий жар и дрожание жидкого серебра в зрачках напротив. Про оргазм он и вовсе ничего не мог бы сказать, кроме одного: в тот миг они оба все-таки закрыли глаза.
- Подарок, Уизел! – едва придя в себя и вернув одежду в приличное состояние Малфой возвращается к теме, на которой прервался их разговор.
- Зануда! – ухмыляется Рон.
- Чертовски сексуальная, заметь, зануда!
Не удержавшись, Рон приглаживает ладонью встопорщенные малфоевские волосы и только затем лезет в потайной карман мантии. И чего он только что так взъерепенился? Самому смешно. – С днем рождения, Малфой.
И смотрит, как Хорек, сосредоточенно сопя, открывает серую бархатную коробочку. Наверное, более стильно и дорого выглядела бы черная, но серый бархат отчего-то напомнил Рону оттенок малфоевских глаз, и он, хихикнув над собственной сентиментальностью, взял серую. Серебряный дракон на среднем пальце правой руки Малфоя смотрится так, как будто всегда находился именно там. Даже размер не требует магической подгонки. Идеально.
Рон незаметно выдыхает. Кажется, получилось! Правда, вот сейчас Хорек откроет свой зацелованный идиотом-Уизли рот и скажет что-нибудь. От души.
Хорек молчит. Только гладит дракона кончиками пальцев, как будто тот - живое существо, а не кусок серебра. По собственному опыту Рон знает, что от таких поглаживаний Уроборосу должно быть ужасно щекотно. Впрочем, дракон не возражает.
- Ну… Я пойду?
- Стой! – Малфой делает шаг вперед, изо всех сил, обнимает Рона, на секунду прижимается к его плечу щекой. – Спасибо, Уизел.
Рон аккуратно отцепляет от себя малфоевскую руку, касается губами перстня, хочет что-то сказать, но не находит слов - и, не оборачиваясь, выходит. Запирающее заклинание сдается без боя. Да и кто бы в этот миг решился встать у него на пути!
…Через несколько недель во время совещания у Главного Аврора на стол Кингсли ложится конверт, запечатанный темно-бордовым воском. Такие конверты поступают в Аврорат довольно регулярно, чаще всего – именно к Главному.
- Поздравляю вас, господа, - усмехается, прочитав послание, Шеклболт, - готова новая, улучшенная версия «Веритасерума». Действует дольше и значительно более качественно. Наш поставщик уверяет, что обойти его действие невозможно.
«Наш поставщик» - личность таинственная и глубоко законспирированная. Вот уже несколько лет, как все о нем слышат, но до сих пор никто не видел. Кингсли охраняет «нашего поставщика», словно секрет создания Философского камня. Еще бы! В Аврорате все время используются самые разноплановые зелья, и многие из них сильно далеки от одобренных и утвержденных Министерством. Зато очень действенны. Отдел «Зелий и ядов» просто молится на «нашего поставщика», как на реинкарнацию самого Великого Мерлина. До того, что варит он, им, избранным зельеварам аврората, в большинстве случаев, как без метлы до неба.
Все так.
Наверное, Рон должен радоваться вместе со всеми. Улучшенный «Веритасерум» - великая вещь. А то нынче многие ушлые преступники пытаются обойти действие «зелья правды», и некоторым это даже удается. Так что радоваться, безусловно, стоит. Но не получается. На вскрытой восковой печати отчетливо виднеется оттиск изображения великого дракона Уробороса, кусающего собственный хвост.

Глава 5
Тайные хроники времен ледникового периода


- Твою мать, Хорек! – хрипит Рон. По правде сказать, больше всего на свете ему сейчас хочется от души поорать, но в сложившейся ситуации выбор невелик: либо хрипеть, либо шептать. Поэтому так. – Ты должен был мне сказать!
- Обет о неразглашении, Уизел, - сдержанно роняет Малфой, продолжая отсчитывать падающие в стакан капли какого-то омерзительно пахнущего темно-зеленого зелья.
- Хотя бы намекнуть!
- Я намекнул. Еще тогда, в этой гнусной лавке, где ты меня собирался арестовать.
- Ну, знаешь ли!.. – Рон почти теряет сознание от негодования (или не от негодования?). – Твои намеки, Хорек…
- Ну, кто же знал, что аврор – это диагноз! – Малфой подносит к губам Рона стакан. – Пей.
- Не буду! – Рон понимает, что ведет себя глупо, как-то по-детски, но все равно пытается отвернуться от протянутого Малфоем стакана.
- Сдохнешь, - очень спокойно предупреждает Малфой строптивого пациента, и, к своему изумлению, Рон понимает, что верит ему на слово. Подыхать откровенно не хочется, и Рон пьет.
Они не виделись почти месяц с того момента, когда Рон, на свою беду, стал счастливым (или, скорее, несчастным) обладателем тайны Малфоя. Почему-то мысль, что все это время Хорек работал на Аврорат, отзывалась могильным холодом где-то в роновом позвоночнике и застывала крохотными острыми льдинками в кровеносных сосудах. Малфой ему врал. Каждый раз, плавясь от страсти в его объятиях (хоть это и звучало, как фраза из дешевого маггловского любовного романа, которые так любила Гермиона), задыхаясь от нежности под его поцелуями, засыпая, уткнувшись носом в его плечо, Малфой лгал. Лгал о чем-то безусловно глобальном и важном в своей жизни. Рону казалось, что сам он в этой истории снова выглядит так, как выглядел когда-то в далекие хогвартские времена: простак-Уизли, недалекий друг Великого Гарри Поттера. Простой и честный дурак. Весь как на ладони.
Малфой знал о нем все: как он дышит, что пьет (все, что горит, вообще-то), сколько времени проводит на работе, и интимные подробности про размер зарплаты. Даже про нелады с Гермионой знал – Рон как-то пожаловался под наплывом постельной откровенности. Но, как выяснилось, сам Хорек так и остался для своего любовника тайной за семью печатями. «Не дальше койки. Не глубже задницы», - гласила предупреждающая надпись. И хотя Рон ничего не имел против малфоевской задницы, хотелось… глубже. До дна… души? Хотя с некоторых пор Рон и вовсе не был уверен, что от природы Малфоям положена такая бессмысленная штука, как душа.
Сова приносила записки: «В воскресенье, в 12?» Рон, не читая (ладно, читая!), кидал их в камин. В мире не осталось никаких воскресений. Никаких праздников. Никакого Малфоя. Были только остохреневшие дежурства, задумчивый взгляд Гермионы, аресты, засады и допросы. И целая куча бумажек, чтобы не оставалось времени на раздумья и сожаления.
А потом было пламя. Мощный удар «Конфринго», снесший несколько магазинчиков первого этажа в Косой аллее и безжалостно прошедшийся по группе задержания. Рону еще повезло: он просто не успел покинуть укрытие. Остальные четверо погибли.
Впрочем, везение – штука довольно сомнительная, когда ты, наконец, пытаешься открыть глаза и с ужасом понимаешь, что не можешь этого сделать. Первая паническая мысль: «Я умер?» Потом постепенно, по запахам, звукам и еще каким-то трудноопределимым деталям приходит понимание: это больница. Стало быть, жив. Вслед за еще одной, провальной, попыткой открыть глаза – попытка пошевелиться. С тем же результатом. «Лучше бы я умер», - думает Рон. Из-под век – сами собой – начинают сочиться слезы, и это неожиданно больно. Больно так, что хочется кричать. Но и голоса нет. Только слезы. И сквозь эту оглушающую боль прорывается чей-то голос: «Ну, что ты, солнце мое! Не плачь. Все пройдет».
От изумления Рон даже забывает плакать. «Солнцем» его зовет только мама, но голос явно мужской. Да и родственников, кажется, к больным в таком отвратном состоянии не пускают. А голос настойчиво шепчет, не отпускает: «Держись… держись… держись, мое солнце… все будет хорошо…»
Когда Рон снова приходит в себя, рядом с ним звучит совсем другой голос: милое женственное щебетание.
- А вот сейчас мы раздвинем шторки и впустим солнышко!
Рон вздрагивает. Это она что ли в прошлый раз про солнышко ворковала? Ну уж нет! Голос был мужской! Не надо ему никаких щебечущих красоток! То, что она - красотка, слышно даже по интонациям: так говорят только дамы, совершенно уверенные в собственной неотразимости. Рону даже не нужно открывать глаза, чтобы проверить свою догадку. Хотя, в принципе, мысль открыть глаза…
После предыдущих неудачных попыток Рон отчаянно трусит, но все-таки разлепляет склеенные, вероятно, от слез ресницы. И видит свет. Абсолютно белый свет, который вскоре трансформируется в абсолютно белый потолок палаты интенсивной магической терапии больницы Святого Мунго. Уже успевший за время службы побывать здесь несколько раз Рон узнает его из сотен других потолков.
- Что со мной?
Над ним склоняется слегка размытое женское лицо. «Хорошенькая», - думает Рон. Не подвел слух.
- Ой! Вы очнулись!
- Что со мной?
Он и сам знает, что очнулся. Ему бы теперь хоть какую-нибудь информацию!
- У вас были такие ожоги, такие ожоги! Мы думали, что вы не выживете! Вы неделю были в коме! И если бы не мистер Малфой!..
Слух Рона выхватывает из щебетания знакомую фамилию:
- Стоп! При чем здесь Малфой?
Недоуменное:
- Так он же вас спас…
- Спас?
- На вас живого места не было. Стандартные мази и зелья не действовали. Заклинания, как от стенки, отскакивали. Колдомедики только и смогли, что вас в магическую кому погрузить. А мистер Малфой…
Рон устало прикрывает глаза. От радостного щебетания начинает дичайшим образом раскалываться башка. А еще хочется спать. Смертельно, невыносимо хочется спать… Но он должен дослушать…
- Мистер Малфой стал вам какие-то свои зелья давать, модифицированные. И мази. Сам лично варил и мазал, никого не подпускал… Даже спал здесь. Кушетку себе трансфигурировал из стула и спал.
Рон чувствует, что ничего более интересного уже не услышит, и отпускает себя в сон. Последнее, что доносится до него сквозь наплывающую дрему:
- Ой! Я сейчас вашего лечащего колдомедика позову!
И последнее, что успевает ответить:
- Малфоя…
…- Ну и здоров ты дрыхнуть, Уизел!
- Хорек!
- Для вас, пациент, колдомедик Малфой!
Рону хочется глумливо подмигнуть зарвавшемуся «колдомедику Малфою», но чтобы увидеть его, нужно повернуть голову, а на такие подвиги пациент нынче, похоже, категорически не способен. А глумливо подмигивать больничному потолку может только не совсем здоровый человек, причем – не в том смысле «нездоровый». Потолок и сам кому хочешь подмигнет: Рон давно заметил на нем скол штукатурки, напоминающий подмигивающий глаз. Но это так, игры подсознания. Рон вздыхает.
- Ты чего? – в зону видимости все-таки вплывает обеспокоенная физиономия штатного зельевара больницы Святого Мунго. – Больно?
- Ты похож… на инфери… - шепчет Рон. Неожиданно оказывается, что говорить в полный голос для него нынче из области совершенно невозможного.
- Это ты еще себя не видел! – ухмыляется Малфой. – Ты похож на плохо прожаренный бифштекс.
- А как же… профессиональная этика, а, Хорек? Пациентам… нельзя говорить такого… Возьмут… и загнутся…
- Не загнешься! – со знанием дела говорит Малфой. – Ты, Уизел, жутко живучий. А легкая пятнистость на физиономии будет привлекать к тебе девушек толпами.
- Зачем мне… девушки, Малфой?.. Ты вот… пожалуй… найдешь себе кого-нибудь… покрасивее…
- Ну… Это ведь ты меня бросил.
В каждой шутке есть доля шутки?
- А ты меня… обманул…
Малфой пристально смотрит ему в глаза. Потом опускает ресницы. По желтоватому от усталости лицу скользит легкая тень.
- Мы с тобой об этом после поговорим, Уизел. Сейчас тебе еще рано обсуждать такие взрывоопасные темы: перегреешься, а мне потом опять тебя с того света вытаскивать. На вот… Выпей – и баиньки.
Рон покорно приоткрывает губы и судорожно глотает, когда ему в рот тоненькой струечкой вливается какая-то очередная магическая гадость. Кажется, даже процесс принятия лекарств для него нынче становится чем-то невыносимо напряжным.
- Постой… Хорек… А как там мои… ребята?
Малфой глубоко вздыхает. В сущности, после этого слова не нужны. Но иногда их все-таки следует произнести.
- Все, кроме тебя, погибли, Рыжий.
Рон крепко зажмуривает глаза. Хватит с него слез! Слезы – это… больно.
…Потом начинается медленное выздоровление. Очень медленное. Магия не всесильна – для взрослых людей это аксиома. По мере того, как на обгоревших участках начинает формироваться нежная тонкая кожа, а к телу постепенно возвращается чувствительность, Рон начинает задумываться о том, стоило ли выигрывать у Смерти этот матч. Потому что «хреново» - совсем не то слово, которое бы во всех тонкостях передавало его богатые ощущения. Зловредный Малфой сокращает дозу обезболивающих зелий, намекая на крайне неприятные последствия привыкания. Лечащий колдомедик Рона, мистер Бауэр, с ним абсолютно солидарен. Еще бы! Рон скрипит зубами и старается делать это не слишком громко. Но Малфой слышит. Он всегда слышит Рона, даже когда тот ничего не говорит.
Иногда Хорек исчезает на целые сутки, чтобы вернуться с какой-нибудь очередной мазью и репликой:
- Я вот тут кое-что придумал…
Кажется, Рон начинает понимать, почему на Малфоя едва ли не молятся в Аврорате. Если он и вредные для здоровья штуки изобретает так же гениально, как и полезные… Но Аврорат остается запретной темой еще десять дней. Пока мистер Бауэр не переводит Рона в обычную одноместную палату и не разрешает прием посетителей. «По одному посетителю в день, мистер Уизли! И не слишком перенапрягайтесь».
Попробуй тут не перенапрягаться, когда первой в палату рыжим вихрем врывается мама! Слезы, льющиеся почти что водопадом по щекам Молли Уизли, самое веское доказательство того, что Рон выглядит значительно хуже, чем себя чувствует. От того, чтобы задушить свою кровиночку в объятиях (вероятно, с вполне реальным летальным исходом), мамулю удерживает только суровый взгляд дежурной колдоведьмочки. А от того, чтобы зажалеть до смерти – появление Малфоя.
- Здравствуйте, миссис Уизли.
При виде Хорька брови Молли потрясенно ползут вверх (кто сказал, что разнообразные манипуляции с бровями прерогатива исключительно слизеринцев?):
- Что ОН тут делает, Ронни?
Рон улыбается, хотя ему совсем не смешно.
- Он меня лечит, мама.
- Но… он же – бывший Пожиратель! Ему бы в Азкабане сидеть, а не людей лечить!
- Мама!
- Нет, я сейчас пойду к Главному колдомедику! Это какой-то беспредел!
- Мама! Без мистера Малфоя я бы просто умер.
- Какая ерунда, Ронни! Уверена, что без него ты бы поправился значительно быстрее! Надо написать Кингсли, что у них тут творится!
Рон даже приподнимается на постели:
- Мама!!! – ему кажется, что от этого отчаянного крика, загнанного в хрип, у него что-то обрывается внутри, и он снова без сил валится на подушки бесчувственной колодой. Сквозь облако ваты до него доносится:
- Миссис Уизли, я попрошу вас покинуть палату!
- Ронни, мальчик мой!
- Миссис Уизли, ему противопоказаны потрясения. Он еще очень слаб…
Голос Малфоя журчит спокойно, монотонно, как лесной ручеек. А Рон почему-то отчетливо представляет, как малфоевские пальцы бешено стискивают лежащую в кармане волшебную палочку. Чертовски сильные малфоевские пальцы, которые умеют так нежно втирать целительную мазь в искореженное тело.
Рон очень любит свою маму, но иногда, вот как сегодня, ему хочется приложить ее «Авадой». Ненадолго. В профилактических целях. Это не значит, что он мерзавец. Просто… устал.
Вопли Молли становятся все тише и наконец полностью исчезают где-то за дверью. Через несколько минут в палату входит Малфой и одним небрежным движением руки отпускает бессмысленно суетящуюся вокруг Рона колдоведьмочку.
- Ушла?
- Ушла… Знаешь, не хочу никого обидеть, Уизел, но я думал, только у меня глобальные проблемы с предками…
- Ну… мои, во всяком случае, в Азкабане не сидели…
- Сядут, - убежденно говорит Малфой, водя палочкой над неподвижным телом Рона. Иногда Рону кажется, что диагностические чары Хорек может накладывать даже слегка посапывая во сне. Даже без палочки. – Вот убьет твоя мамаша мерзкого Пожирателя, мешающего выздоровлению ее сынули – и сядет. Надолго. Никакие былые заслуги не помогут.
- Не убьет, - улыбается Рон. – Я на нее завтра Гермиону натравлю. Мама, знаешь, как ее боится!
- Грейнджер настолько сурова?
- А то! Ее даже студенты в Университете магии боятся. Хуже Снейпа!
Закончивший с диагностикой Малфой машинально трет нос:
- Верю. Она и в Хоге была…
Рон хрюкает, вспомнив маховик времени и несостоявшуюся казнь гиппогрифа Клювокрыла.
- Ты не больно-то хрюкай! – ворчит Малфой. – Тебя еще лечить и лечить… Расхрюкался тут!
Рон внезапно вспоминает, что расхрюкался он и в самом деле рановато. Смешного, по правде сказать, между ним и Малфоем осталось не слишком много.
- Малфой! Ты обещал серьезный разговор…
- Не сегодня, Уизел. Хватит с тебя нынче страстей.
И так еще неделю.
На следующий день в больницу приходит Гермиона. Жена не рыдает, ведет себя более, чем адекватно. (Особенно на фоне матушкиного визита). И обещает приструнить Молли по поводу Малфоя.
Следующий день принадлежит отцу. Он сдержан и немногословен. Рассказывает несколько баек из жизни Министерства и выражает надежду, что сын скоро поправится. Никаких бурных страстей, хвала Мерлину, здесь не предвидится.
Визит Джорджа и Билла малфоевскими хлопотами удается совместить. (Рон сильно подозревает, что даже родственников иногда становится слишком много). Немногословность Билла слегка уравновешивает нервную взвинченность Джорджа и его беспрерывные шутки, становящиеся с годами все более мрачными. («Ну вот, малютка Ронни теперь окончательно наш человек! Билли оборотень морду подправил, у меня – ухо долой, а Ронни – пятнистый, как леопард!» Рона передергивает).
(А у Малфоя по всему телу – тоненькая сеточка шрамов от той давней «Сектумсемпры»… Ничего, прорвемся).
Потом наступает черед Джинни. Невероятно оптимистичная и в очередной раз глубокобеременная сестренка врывается с букетом темно-бордовых роз и целой коробкой шоколадных лягушек, болтает ни о чем, целует в лоб и исчезает, как маленький круглый золотистый торнадо.
Гарри появляется внезапно после окончания чемпионата мира по квиддичу, проходившему в Бразилии. И хотя он не подходит под категорию «родственники», его пускают. Поскольку сборная Магической Британии исхитрилась продуть в самом финале команде Филиппин (их ловец неожиданно оказался быстрее самого Поттера), в глазах у друга плещется вселенская тоска, не имеющая к проблемам Рона никакого отношения. Наверное, это справедливо. В конце концов, мир не может остановить свое вращение из-за того, что некий Рональд Уизли едва не откинул копыта. Гарри интересуется не надо ли чего, и, получив отрицательный ответ, вздыхает с облегчением. Похоже, он так и не научился любить свою славу. Сидит долго, ностальгически вспоминает детство и, уходя, обещает вскоре заглянуть еще раз. Рон в это верит слабо. Герой нужен всем.
Приходит Кингсли. Сулит какой-то орден «за храбрость». («За живучесть», - грустно думает Рон).
Забегают приятели из Аврората. Вспоминают погибших и хлопают Рона по плечу. Рон морщится. Тело еще недостаточно пришло в себя для таких вот экстремальных проявлений дружеских чувств, но чего не сделаешь во имя мужского братства!
Все это время Рон потихонечку учится самостоятельно садиться в постели. Потом, цепляясь за стенки и спинки стульев, доползает до туалета. Короче, выздоравливает на полную катушку. Одного он по-прежнему трусливо избегает: зеркала. Просто раз и навсегда завешивает его полотенцем. Видимо, существует на свете правда, к восприятию которой Рон еще не готов. Хорошо, что бреющее заклятье отработано почти до автоматизма. А еще хорошо, что, несмотря на физические проблемы, с магией по-прежнему все в порядке.
Не в порядке только с Малфоем. У него находится тысяча и одна отговорка, чтобы не возвращаться к интересующей Рона теме.
- Малфой!
- Не сейчас, Уизел. У меня новое зелье в работе.
- Малфой!
- Убегаю по делам. Буду только вечером.
Вечером:
- Малфой!!!
- Спи, Уизел… Время позднее.
На следующий день Рон, наконец, взрывается, как котел Невилла Лонгботтома.
- Хорек!!!
- Ты ведь не отстанешь, Уизел?
Малфой занят своими повседневными делами: бормочет диагностические заклинания, проверяет тонус мышц, согревает в ладонях перед нанесением очередную порцию мази. А Рону хочется кричать от его непробиваемого спокойствия. И он кричит. То есть это ему кажется, что кричит. Потому что голосовые связки восстанавливаются хуже всего, и в распоряжении Рона до сих пор только два регистра: шепот и хрип. Шептать надоело. Поэтому – хрип.
- Твою мать, Хорек!!! Ты должен был мне сказать!
Выяснять отношения с Хорьком можно бесконечно.
В обычных обстоятельствах это заканчивается сумасшедшим сексом, но на секс у Рона нынче совершенно не остается никаких сил. Даже, если честно, на поцелуи. (Что-то там не так с чувствительностью на только что восстановленных губах).
Заканчиваются кровавые разборки тем, что Малфой просто сидит рядом, устало перебирает пальцы правой руки своего любовника, беззлобно ворчит:
- Придурок ты, Уизел! Такой придурок… Зря я что ли конверты твоим подарком запечатывал? Думал, догадаешься.
Рону становится неловко. Вот умеет все-таки Хорек вывернуть любую ситуацию так, что виноватым, в конце концов, окажется именно Рон.
- А я и…
- Молчи уж! Догадливый… Вот обиделся бы я и действительно свалил из твоей жизни… Что бы ты тогда делал, а?
Рон на минуточку пытается представить последствия собственного идиотизма и зябко вздрагивает. Потом честно признается:
- Пропал…
- То-то же! – ухмыляется Малфой. – Ладно, переворачивайся. Господин Великий Зельевар лично сделает тебе восстанавливающий массаж. Пора приводить твою несчастную спину в порядок.
Руки у Малфоя сильные и неожиданно нежные. Рон думает, что почему-то никогда до сих пор не замечал, какие они нежные. Сила и тепло малфоевских рук, очередная чудодейственная мазь, легкое покалывание магии.
Рон и сам не замечает, как соскальзывает в сон.
Теперь, когда опасность для здоровья пациента миновала и дело явно идет на поправку, Малфой приходит только вечерами. Делает массаж, болтает о всяком-разном, просто сидит рядом, откинув назад голову. Впервые у Рона создается странное впечатление, что Хорек приходит к нему… отдыхать.
Лечащий колдомедик говорит, что такое быстрое выздоровление после столь обширных ожогов даже в магической медицине тянет на самое настоящее чудо, и обещает через недельку-другую выписать Рона домой. А Рон при этой радостной новости почему-то внезапно ощущает волну ледяной тоски, как будто у него собираются отнять что-то очень важное, то, без чего ему снова придется учиться дышать.
А однажды вечером Малфой не приходит. Рон крутится на постели, пытается читать «Ежедневный пророк», уговаривает себя не волноваться. За окном стремительно темнеет, и в палату вползают сумерки. Малфой не приходит. Рон вызывает дежурную колдоведьму и спрашивает, не передавал ли господин Малфой каких-нибудь зелий или мазей. Колдоведьма радостно сообщает, что нет, ничего не передавал, потому как с самого обеда отбыл домой.
Целую ночь Рон мается бессонницей, сбивая простыни в холодный влажный ком, не в силах отделаться от какого-то нехорошего предчувствия. Ему безумно хочется отправить Малфою хотя бы коротенькую записочку, но в теперешнем состоянии до больничной совятни добраться не представляется возможным.
Остается надеяться, что наутро все разъяснится.
Наутро – никакого Малфоя. Рон едва сдерживается, чтобы не наложить «Селенцио» на щебечущую в своей излюбленной манере колдоведьмочку с дурацким именем Элизабет. И на колдомедика Бауэра, добрых полчаса распинающегося на тему «Как у нас все хорошо, просто замечательно». До вечера он доживает только на ослином уизлевском упрямстве. И на малфоевских зельях. Почему-то Рону кажется, что зелья, сваренные Малфоем, как-то по-особенному действуют на его организм: более мягко и глубоко.
Поздно вечером, когда даже самая последняя надежда испаряется с громким пшиком, дверь палаты открывается, пропуская Малфоя. Рону немедленно хочется сделать сразу две взаимоисключающих вещи: убить скотину с особой жестокостью и зацеловать до потери сознания. Малфой подозрительно молчит. Садится рядом, смотрит куда-то в пол.
- Малфой? – решается все же спросить Рон.
- Сейчас, - отрешенно кивает Хорек. – Сейчас будет массаж. Извини.
Рону хочется сказать Малфою все, что он думает и по поводу его исчезновения, и по поводу массажа, но почему-то кажется, что Хорек просто не услышит. Пожалуй, еще никогда Рону не доводилось видеть своего любовника в таком жутком состоянии, даже тогда, в Хогвартсе.
- Хорошо, Малфой, - покорно кивает Рон. – Как скажешь.
Снимает одежду и переворачивается на живот.
Руки Малфоя, когда он наконец касается спины Рона, заметно дрожат, и пахнущая мелиссой мазь ничуть не помогает расслабиться. Нет никакой магии, даже техника слегка прихрамывает, как будто Хорьку вдруг отчего-то резко отшибло тактильную память.
- Что с тобой, Малфой?
Рон совершенно уверен, что тот не ответит. Малфой не слишком-то любит прямые вопросы. Но Хорек отвечает - будничным, странно-отрешенным голосом:
- Я вчера, Рыжий, человека убил.
Рон вздрагивает.
- Врешь!
- Нет, не вру. Лежи тихо, а то мазь не подействует.
Рон хочет сказать, что под такие, с позволения сказать, разговорчики, никакая мазь точно не подействует, но молчит. Похоже, Малфою сейчас просто необходимо выговориться. А значит, Рон будет слушать.
- У меня был пациент… - начинает Малфой таким тоном, каким когда-то мама начинала рассказывать на ночь сказку: «Жили-были… в некотором царстве, в некотором государстве…» Что-то подсказывает Рону, что сказочка Малфоя из тех, после которых до утра снятся кошмары.
- У меня был пациент… Безнадежная наследственная болезнь, спровоцированная темномагическим проклятием, развивающаяся по прогрессирующей схеме… Первым проклятым был его прадед: дожил до семидесяти пяти. Дед дотянул только до пятидесяти шести. Отец умер в сорок восемь. Моему пациенту – сорок два, и вот уже четыре года мы тянем его на моих экспериментальных зельях. А недавно симптомы обнаружились у его сына. У него, представь, сын. В Хогвартсе учится… учился, - поправляется Малфой, и у Рона нехорошо сжимается сердце. Страшно, когда умирает человек. Любой. (Гарри вон – даже Темного Лорда перед тем, как грохнуть, исхитрился пожалеть. Правда, на то он и Гарри чертов Поттер). Но когда умирают дети… В нас словно ломается что-то. Умирающие дети – это так… неправильно… - На пятом курсе.
Малфой продолжает машинально водить ладонями по роновой спине, но мыслями где-то совсем не здесь, в своем персональном аду, и кожа на месте его прикосновений покрывается мурашками.
- А у сына все рвануло на страшной скорости. Никто не ожидал… Короче, еще вчера, казалось, парень весел и здоров, охмуряет девушек и играет в квиддич, а сегодня лежит в лазарете у мадам Помфри и дышит с трудом. И никакая предупредительная терапия его уже не берет… В том самом больничном крыле, Рыжий… Ты помнишь?
Рон кивает в скрещенные подо лбом руки. Неважно, увидит Малфой этот кивок или нет. Он помнит.
- Родители валяются в ногах у главного колдомедика Мунго. Собирают консилиум. Так как мальчика трогать с места нельзя, всем скопом едут в Хог. Выносят вердикт: неизлечимо. Осталась неделя. Без вариантов. Мать в обмороке. Отец… Я думал, он сам на себя прямо там руки наложит… А потом он произносит: «Мистер Малфой». Понимаешь, мы как-то говорили о том, что у меня в разработках есть зелье. Ну… Экспериментальное, как ты понимаешь… Как раз для таких безнадежных случаев. Стирает магию из организма и запускает все процессы по новой. Теория – класс. На людях, разумеется, никто опробовать не рискнул.
- Ты сказал… - тихо шепчет Рон.
- Я сказал «нет». Что я, псих, использовать на ребенке такую разрушительную штуку?
- Но ребенок умирал… - еще тише подсказывает Рон.
- Отец… Его отец подписал бумаги об отказе от претензий в случае… неудачи. И начальство сказало: «Не ломайтесь, господин Малфой».
- А потом? – Рон уже не слышит сам себя. Но Малфой слышит.
- А потом он умер.
- Зелье не сработало?
- Сработало. Сердце не выдержало. Нагрузка же… чтоб ее…
Малфой убирает руки со спины Рона, и в воздухе виснет молчание. Рону не надо даже смотреть в лицо Хорька. Он и без того прекрасно знает, что сейчас там увидит. И Малфой ему этого не простит. Малфой… вот странно, учитывая историю их взаимоотношений! Малфой… он… гордый.
- Но ты же не виноват…
- А кто? – шипит Хорек. – У него была еще неделя жизни. Хорошей, плохой – не важно! А тут… Из-за моего гребаного зелья!
Тишина. Очень много тишины. В этот момент Рону кажется: он отдал бы все, что угодно, только бы услышать всхлипывания. Но Малфои, разумеется, не плачут. Во всяком случае, этот конкретный Малфой наверняка ни разу после войны не позволил себе такую слабость, как слезы.
Рон осторожно поворачивает голову. Так и есть: Хорек скрючился на стуле, обхватив себя руками за плечи, и пытается сдержать дрожь. Судя по всему, получается у него плохо.
- Малфой! – Рон дергает за край целительской мантии. – Иди сюда, ко мне, под одеяло. Здесь тепло.
Малфой с сомнением смотрит на довольно узкую койку и голого Рона, потом все-таки снимает мантию, аккуратно вешает ее на спинку стула, так же аккуратно снимает ботинки и носки (Малфой вообще – большой аккуратист), убирает их под кровать и прямо в брюках и рубашке укладывается рядом с Роном. Рон перекатывается на бок (трюк, который до сих пор дается ему с определенным трудом), за плечи притягивает поближе к себе напряженного Хорька, укрывает обоих одеялом.
- Ты чего в одежде улегся? Решил начать стесняться?
- Х-холодно… - стучит зубами Малфой, видимо, наконец разрешив себе не бороться с пожирающим изнутри холодом.
- Ерунда, - шепчет Рон ему в затылок. – Я тебя согрею.
Рон ни секунды не сомневается, что согреет своего Ледяного Дракона. В нем горит солнце, тепла которого хватит, чтобы растопить льды десятка ледниковых периодов. И вечную мерзлоту – в придачу. Для начала будет довольно просто дыхания рядом.
- Дамблдор незадолго до смерти сказал: «Ты не убийца, Драко». А я все-таки…
- А ты все-таки дурак, - заканчивает за него Рон. – Не новость.
- Но я же…
- Заткнись!
Впрочем, Рон отлично понимает, что заткнуть Хорька можно только одним способом: решительно дернуть на себя и запечатать губы поцелуем. Общеизвестно, что одновременно целоваться и говорить довольно затруднительно. А если очень постараться – то и думать одновременно становится практически невозможно. И ничего, что самому Рону этот поцелуй приносит мало приятных ощущений: недолеченные губы саднят, язык как будто потерял добрую половину положенной от природы чувствительности, а решительные телодвижения и вовсе даются с трудом. Нет, правда, плевать!
Потому что Малфой вцепляется в него, как потерпевший кораблекрушение в последний обломок корабельной мачты. Потому что холодная кожа Хорька постепенно согревается под пальцами Рона: нужно только вытащить белоснежную рубашку из-за пояса брюк и прижать ладони к ледяной спине. Потом и вовсе избавиться от ненужной рубашки, выдирая с корнем распроклятые пуговицы своими непослушными пальцами. К этому моменту Малфоя опять начинает колотить дрожь, только уже совсем другая – и Рон чувствует это всем своим обнаженным телом.
- Уизел, придурок, что ты делаешь! – выдыхает Малфой прямо ему в губы. – Тебе же нельзя…
- Зато тебе – можно, - улыбается Рон. – Как там, в классике: леди лежит не двигаясь? Хоть раз в жизни побуду леди.
- Ты… - Малфой даже начинает заикаться. - Ты же… никогда… Ты же…
- Подумаешь! – совсем по-малфоевски дергает Рон уголком рта. (С кем поведешься!) – Хочешь сказать, ты ни разу не мечтал о смене позиций?
В точку! Ответ малфоевского тела даже сквозь довольно плотные брюки весьма однозначен и не нуждается в объяснениях: мечтал, да еще как!
- Как ты хочешь, Хорек: сзади или лицом к лицу?
- Сзади, - выдыхает Малфой. Сомнения отброшены, Рубикон перейден, и теперь остановить Хорька может только полноценный «Ступефай».
Через мгновение брюки вместе с трусами летят куда-то в неизвестность, а под животом Рона оказывается подушка. Руки Малфоя как будто обретают какую-то собственную беспалочковую магию (с которой при обычных обстоятельствах у Хорька, по правде сказать, не очень). Их явно становится больше положенных от природы нормальному человеку двух штук, потому что по ощущениям, они везде: гладят, сжимают, царапают, раздвигают, растягивают, дарят обжигающий внутренности жар и мурашки – величиной с луниных мозгошмыгов. А еще губы: влажные, горячие, настойчивые. А еще – язык. Мерлин! Дожив до своих преклонных лет, Рон даже не подозревал, что языком можно творить такое… И очень хорошо, что он лежит, уткнувшись носом в кровать, потому что физиономия у него в этот миг, по всей видимости, даже не красная, а ярко-малиновая. Язык Драко идет вслед за пальцами, лаская, зализывая неприятные ощущения (куда же без них, ёпт!), заставляя, как ни странно, почти умолять о большем.
«Так чувствует себя Малфой, когда я?..» - мелькает и тут же обрывается мысль, потому что Хорек бормочет сквозь зубы:
- Блядь! Смазка!
Несмотря на драматичность момента, Рон, не удержавшись, хихикает. А вот! Такая проза жизни каждый раз с незапланированным сексом. А говорят, романтика, страсть!
- Мазь для массажа, Хорек. Самое то. Заодно потом выступит в роли заживляющего.
- Уизел, заткнись – и наслаждайся жизнью!
Вот всегда так: даже «спасибо» от него не дождешься!
Ага, «наслаждайся жизнью»! Когда впереди, можно сказать, судьбоносный момент лишения невинности. По палате плывет запах мелиссы. Значит, Хорек все-таки решил воспользоваться добрым советом насчет мази…
Ну, точно: решил. Рон тихонечко, чтобы не спугнуть Малфоя шипит сквозь зубы. Больно! И как-то… странно. Но это ничего. Нужно только перетерпеть. Вряд ли в первый раз Хорек продержится долго.
Хорек держится. Притягивает к себе теснее за талию, кусает шею и плечи, дышит коротко и рвано. Но движется медленно-медленно, точно играет на скрипке что-то тягучее и плавное. Откуда взялись ассоциации со скрипкой – Рон без понятия: он и на скрипичном концерте-то был всего один раз вместе с Гермионой. Но вот почему-то так… И Рон старается дышать в унисон, попадать в малфоевский ритм движениями своих напряженных бедер. И сам не замечает, как исчезает боль. Нет, не то! В сущности, боль никуда не девается, но как-то смазывается, отходит на второй план, уступая место горячим волнам чистейшего наслаждения. Волна за волной, выше, выше! Рон однажды видел океанский шторм, но никогда не думал оказаться в самой его сердцевине.
- Не могу больше! – хрипит Хорек, сбиваясь с медленного на совершенно сумасшедший ритм, и Рон отпускает себя на свободу вместе с последним – девятым – валом, чтобы наконец-то рухнуть на самое дно – и рассыпаться на миллионы брызг.
Потом Хорек сдержанно шипит, ищет свою волшебную палочку (под кроватью), накладывает Очищающие и Заживляющие (щиплет!), еще раз проходится по «пострадавшим местам» заветной мазью, проводит неторопливую и внимательную диагностику общего состояния организма (если не считать задницы, то Рон чувствует себя просто превосходно, хотя и при полном упадке сил) и только после этого позволяет себе снова улечься в постель. Привычно утыкается носом Рону в плечо и мгновенно проваливается в сон, успев только пробормотать что-то, что при очень буйном воображении можно принять за «Солнце…» Впрочем, с воображением у Рона Уизли всегда было все в порядке.



Глава 6.
Солнце. Очень много солнца.

- Скверно выглядишь, Малфой!
- И тебе не чихать, Уизел!
Над Лондоном который месяц висят отвратные дождевые тучи, которые иногда по забывчивости путают дождь со снегом. Для Малфоя с его хилым аристократическим организмом такая погода – практически смертный приговор: он начинает болеть, кукситься и выглядит, как воробей-альбинос, которого некая брезгливая кошка выплюнула, слегка предварительно пожевав.
Вот и сейчас под бледной, какой-то полупрозрачной малфоевской кожей отчетливо проступают голубые венки, волосы поблекли, под глазами наметились шикарные темные круги, а в самих глазах застыла тоска.
- Малфой, тебе бы подлечиться слегка. Что-то ты совсем расклеился.
- Будешь рассказывать штатному зельевару Святого Мунго о пользе лечебных зелий и профилактической госпитализации? Занимайся лучше своим делом, Уизел. Или преступники нынче совсем перевелись?
Нормальный такой разговор. Обычный при их сложных взаимоотношениях.
Только сколько бы Малфой ни хорохорился, Рона не оставляет подозрение, что делает он это совершенно из последних сил.
- Тебе бы куда-нибудь в жаркие страны. На песочке недельку-другую пожариться… Мы тут с Гермионой ездили в Египет… Красота! Пляжи, рыбки разноцветные, как в дорогом аквариуме, кораллы всякие…
- Пирамиды… мумии… - ехидно тянет Малфой, видимо, намекая на выигранную семейством Уизли на третьем курсе поездку в Египет, о которой, с легкой руки Рона, в тот год не слышал только глухой, да и то – случайно.
Рон краснеет. Почему-то ему никак не удается избавиться от дурацкой детской привычки: чуть что – жар заливает лицо от ключиц до кончиков ушей, и в сочетании с рыжими волосами выглядит это довольно нелепо. Хорек знает о роновой слабости – и наслаждается от души.
- Я, между прочим, серьезно! В тепло тебе надо. К солнышку. К морю.
В глазах Малфоя мгновенно гаснет ехидный огонек, сменяясь какой-то усталой обреченностью.
- Не пустят меня в жаркие страны, Уизел. Я же на всю жизнь – не выездной. Пламенный привет от Темного Лорда. Ты разве не знал?
Не знал? Вернее, никогда не задумывался. Рону всегда казалось, что амнистия для бывших Пожирателей была полной. А Малфой еще и на Аврорат вот уже много лет пашет, как раб. Как раб… Ну да! Рабов не отпускают на свободу. Тем более в обнимку с государственными секретами. Вечно ты, Рон Уизли, брякаешь что-нибудь не подумав. А впрочем… Кажется, пришла пора приватно пообщаться с другом и соратником Шеклболтом Кингсли. Что он там говорил после последней успешной операции? «Для тебя – все, что угодно»? «Не стесняйся обращаться?» Вот и не постесняемся. Почему бы красе и гордости Аврората, кавалеру, между прочим, ордена Мерлина, не погреть свои многострадальные косточки на белом песке? Да и личного зельевара прихватить, чтобы надзирал за состоянием аврорского драгоценного здоровья. Нет таких законов, которых нельзя было бы, при желании, обойти – это уж Рон выучил за последние годы наизусть.
Друг Кингсли не подводит: вздыхает, ворчит, даже негодует, швыряет об пол свою любимую офисную кружку с надписью «Враг не дремлет!», потом собирает ее при помощи «Репаро», снова швыряет – и снова собирает осколки. Рон начинает подозревать, что бедолажная кружка существует в кабинете Главного Аврора именно для таких сложных случаев, чтобы начальство было на чем выпустить пар. Ну, не в головы нерадивым подчиненным он ее швыряет – и то, хвала Мерлину! А буйство африканского темперамента мы переживем. И не такое переживали. Подумаешь!
В конце концов, Кингсли успокаивается, произносит пламенную речь о злоупотреблении служебным положением – и выдает Рону портключ (один на двоих) и персональное разрешение для господина Драко Малфоя, сотрудника Аврората, на двухнедельный (оплачиваемый) отпуск за пределами Магической Британии.
- Напишешь заявление на две недели за свой счет, - мстительно добавляет Кингсли. – Ты свой отпуск уже отгулял, героический аврор Уизли. И запомни: это последняя поблажка для твоего драгоценного Малфоя. Больше не будет, даже не проси. И лично отвечаешь за то, чтобы он вернулся обратно. Головой. Да! И пусть оформит подписку о неразглашении.
Рон почтительнейшим образом кивает. Подумаешь, напугал! «Отвечаешь головой!» «За свой счет»! Что он себе на две недели отпуска не заработал? И неужели Малфой решится сбежать? От жены и сына? От своей драгоценной работы? Малфой?
С точки зрения Рона, это такой же бред, как и мысль о том, что сам Рон может остаться в жарких краях бросив… работу? (Да хоть завтра, если честно!) Гермиону? (Ой, да разберитесь вы уже с Гарри, наконец-то!) Родную Магическую Британию? (Чтоб ей!) И все это ради… Малфоя? Рон не уверен, что хочет додумывать эту мысль. Пока что у него есть стандартный многоразовый самонастраивающийся портключ на двоих в любую точку мира по желанию отбывающего, много солнца и моря и целых две недели Малфоя – в его личном распоряжении. Говоря по правде, ради Малфоя он бы согласился и на две недели солнечной Антарктиды в компании с милейшими пингвинами, а уж две недели…
- Куда ты хотел бы отправиться в свой единственный и неповторимый заграничный вояж, Малфой?
Они сидят в крошечной маггловской кафешке, где никому нет никакого дела до славного аврора и его бывшего заклятого врага, и пьют горячий грог из огромных керамических кружек. От свалившихся на него небывалых вестей у Хорька слегка дрожат руки и лихорадочно блестят глаза.
- В Новую Зеландию.
Рон слегка теряется. Ну, Турция, Египет, Эмираты, Индия… Где там у нас сейчас солнышко? Но при чем тут Новая Зеландия? Какой-то непонятный край света!
- А что? Там сейчас как раз весна. Море, песок. А еще там снимали «Властелина колец».
Рон хватается за сердце.
- Хорек! Только не говори мне, Мерлина ради, что ты смотрел «Властелина колец»! И вообще, маггловские фильмы.
- Нельзя быть таким узколобым, Уизел! Разумеется, я смотрел «Властелина колец». Это же классика. И кто тебе сказал, что Джексон – маггл?
- Еще скажи, что он из ваших, и его место было по правую руку от Темного Лорда!
- По левую, Уизел! По левую! По правую всегда стоял мой отец.
И видя, как Рон стремительно наливается алым, снисходительно добавляет:
- Ну, вообще-то, если честно, он полукровка. Из сочувствующих.
И ржет в голос.
Ржущий в голос Малфой, с точки зрения Уизли, существо в природе не встречающееся, и за одно это Рон готов ему простить все, что угодно. Даже не ставшую более понятной Новую Зеландию.
А потом и в самом деле: солнце, океан, песок. Волны пенного прибоя слизывают с уставшего тела следы трех последовательных перемещений. Все так. Новая Зеландия – ведь это та самая изнанка земного шара, по которой положено ходить вверх ногами. А еще лучше валяться вверх ногами. (Или пузом?) Рон давно не испытывал подобного абсолютного счастья: белоснежное бунгало под пальмовой крышей почти на самом берегу. Шепот волн. Песок и пальмы. И ни одного мага или маггла вокруг. Еда сама собой чудесным образом появляется на столе, стоит Малфою щелкнуть пальцами и произнести вслух названия требуемых блюд. Хорек уверяет, что это действует магия местных домовиков: маленьких, похожих на коричневые древесные сучки существ, которых Рону довелось увидеть всего один раз в главном офисе отеля – по прибытии. Элитный магический отель на самом берегу Северного острова – только Малфою оказалось под силу при помощи семейных связей отыскать подобную редкость. Рон не возражал. И был совершенно прав. Свой единственный в жизни заграничный вояж Малфой обставил с максимальной роскошью и комфортом. Причем странным образом оказалось, что представления о роскоши и комфорте у них с Роном совпадают в главном: необходимые для жизни приятности – и никаких особых излишеств. И – главное! – никаких людей. В конце концов, они, не сговариваясь, пришли к мысли отказаться от исследования материка, наплевав даже на маршруты, связанные с «Властелином колец», и просто-напросто посвятили две недели валянию на берегу. Рон приходит к выводу, что всем путешествиям и знакомству с достопримечательностями определенно предпочитает валяние на пляже. И не потому, что это обеспечивает роскошный загар. Какой уж тут загар при его-то коже, да еще и при повышенной послеожоговой пятнистости… Просто Рон всю свою жизнь обожает солнце. Проблема как раз в том, что солнце не отвечает Рону взаимностью. Ни магические, ни маггловские средства для предотвращения ожогов не могут всерьез защитить нежную уизлевскую шкурку. Любое пребывание в теплых краях для Рона заканчивается жаром, болью и облезающей лохмотьями кожей. Проклятие рыжих. Но сегодня можно и вовсе не думать ни о чем таком и просто наслаждаться. Сегодня у Рона при себе свой собственный зельевар с полным саквояжем целительных мазей и зелий. И к тому же не просто зельевар, а – в чем ни минуты не сомневается Рон – самый лучший зельевар Магической Британии.
Каждое отпускное утро начинается с того, что, проснувшись, они занимаются любовью. Надо было дожить до тридцати с лишним лет и уехать аж в Новую Зеландию, чтобы понять, чем отличается «трахаться» от «заниматься любовью». Неспешно, никуда не торопясь, не испытывая ослепляющей страсти, просто тихую нежность. Медленные ласки, еще почти за гранью сна, касания, поцелуи – куда придется, медленное слияние, когда неожиданно становится все равно, кто там сверху, а кто – снизу, совместный оргазм – не вспышкой, не взрывом, а пронзительным мигом парения в небе, без всяческих магических вспомогательных средств и даже без крыльев.
Потом – водопад. Зачем нужен утренний душ, когда почти за стеной бунгало поет свои песни небольшой водопад над крошечным – не больше приличной ванны – озерцом. Там можно стоять, запрокинув голову под упругими струями и чувствовать рядом, совсем близко тепло чужого тела, а иногда – обжигающие губы Малфоя на прохладной коже – все ниже и ниже. Малфой как будто сорвался с цепи. Словно до этого времени вся его жизнь была сплошным обетом безбрачия, который говорят, в прежние времена давали особо упертые алхимики, отправляясь на поиски своего Магистерия. Словно теперь он рвется наверстать все разом: солнце, страсть, нежность, долгие прелюдии, сумасшедшие поцелуи – пока не затекут шеи, и разговоры на полночи о чем-то важном - и ни о чем.
После водопада – завтрак, ожидающий их на террасе: много фруктов, названия которых Малфой перечисляет с каким-то почти чувственным наслаждением, словно особо редкие ингредиенты для своих тайных зелий; свежие булочки, только что из печи, и желтое сливочное масло, с капельками влаги; тарелка с сырами (обилие сырных сортов вводит Рона в самый настоящий ступор, про некоторые он даже не уверен, что их можно есть без риска для жизни); дымящийся кофейник, пахнущий совершенно сумасшедшим образом… Загорелый Малфой в одних белых шортах, как будто забывший о Черной Метке на предплечье, с совершенно беззаботным видом поглощающий все это великолепие. К исходу первой недели отдыха Рон даже готов поклясться, что на выпирающем малфоевском каркасе постепенно начинает проступать некоторое подобие плоти.
После завтрака они с головы до пяток обмазывают друг друга специально сваренной изобретательным Хорьком мазью для загара (лимон, лайм и мята) и если не срываются при этом в очередной раунд сексуального марафона, то идут на пляж. Там Рон учит Малфоя плавать на мелководье, слизывает соль с его губ, ныряет под волны, чтобы, вынырнув, с коротким выкриком рвануть к берегу, наперегонки с волнами.
Песок и волны, волны и песок, до тех пор, пока всего этого, включая солнце, внезапно не становится слишком много, и они аппарируют обратно в бунгало или под водопад. Сон, страсть, нежность, разговоры – как будто не хватило всей жизни, бывшей до сих пор, чтобы просто наговориться всласть. Нацеловаться всласть. Налюбиться – всласть. Мерлин!
…Вечер. По песку - длинные тени от прибрежных пальм. Солнце - пока еще не алое, а золотое, но уже достаточно низко, чтобы в воздухе начала ощущаться прохлада. Редкие часы, когда волны не обрушиваются на берег с разбега, а ласково подползают к нему, нашептывая свои тайны. Рон лежит на берегу и смотрит в небо, где привычно парят какие-то огромные птицы, кажущиеся из-за высоты совсем крошечными. Длинный день оставил в душе восхитительную пустоту и негу в мышцах. Сидящий рядом Мафой с серьезным видом сыплет тоненькой струйкой на живот Рона мелкий белый песок, потом наклоняется почти к самой коже и сдувает его одним выдохом. Потом внезапно спрашивает:
- А ты знал, Уизел, что между Магической Британией и Магической Новой Зеландией не существует договора об экстрадиции?
Некоторое время Рон пытается осмыслить суть заданного вопроса (настолько он сейчас далек от подобной тематики), а потом выдает самое внятное, на что способен в данный момент:
- Да ну?
- А вот! – Малфой высыпает на роновский живот очередную порцию песка и начинает водить по нему кончиком указательного пальца, как будто рисуя некие тайные руны. Рон морщится от щекотки. - Представь себе. Что бы ты ни натворил в старушке Британии – беги сюда. Отсюда не выдадут.
Рон стряхивает с себя песок, садится, ловит уклончивый малфоевский взгляд:
- С чего бы? Они ведь вроде – наша бывшая колония. И маггловская королева у них общая.
- Какие-то политические игрища с аборигенами. Приходишь к одному из местных вождей, произносишь некую клятву в верности – и становишься членом племени. Своих магов у них не переизбыток, вот и привечают всех желающих…
- Хороший обычай, - соглашается Рон. – Удобный для тех, кто не дружит с Авроратом. Тут, наверное, ваших бывших собралось – немерено.
Малфой вздрагивает. Вполне ощутимо вздрагивает, как будто внезапно почувствовал порыв ледяного ветра из самого сердца Антарктиды. Сидящему совсем рядом Рону видны даже мурашки, скользнувшие по загорелым малфоевским плечам. Не раздумывая, Рон притягивает его к себе, оборачивает своими горячими руками, жарко дышит в выгоревшую макушку.
- Эй! Ты чего?
- Наших? – Малфой выворачивается из его рук и пристально смотрит в глаза. Так пристально, как будто ищет что-то на самом дне светлого уизлевского взгляда. – Ты совсем идиот или только придуриваешься?
- Совсем, совсем, тоже мне новости! – пытается отшутиться Рон. Но ничего не получается. Малфой смотрит исподлобья, словно что-то решает для себя. Потом ложится на песок, раскинув руки и закрыв глаза, внезапно погрузившись в какой-то иной мир, где нет ни Рона Уизли, ни его глупых вопросов. Рону становится откровенно не по себе.
- Хорек! Да что с тобой?
- Нет больше «наших», Уизел, - устало выдыхает Малфой, так и не открыв глаз. – Совсем никаких «наших». Я остался последний.
- Малфой, ты перегрелся? Может, какой-нибудь микстурки хряпнешь? – Рон не на шутку встревожен. Как лечить перегревшегося зельевара? В их компании колдомедик – только один, и его фамилия не Уизли.
- Это не последствия солнечного удара, Рыжий, - вдруг совершенно серьезно и спокойно произносит Малфой и смотрит на Рона. – Просто все уже умерли. Ты разве не знал?
- Чего не знал?!! – Рон уже почти кричит. Ему не хочется говорить о смерти в их собственном, персональном райском саду, но смерть уже легла рядом глубокой черной тенью, совсем не похожей на тени от пальм.
- Все, на чьем предплечье стояла метка Темного Лорда, - Малфой машинально трет ставшую с годами чуть менее яркой татуировку на собственной руке. – Сначала ушли старшие, те, кто служил дольше. В три года, один за другим. Те, что сидели в Азкабане – чуть раньше, и о них особо не горевали, разве что родственники. Даже газеты обошли молчанием. Затем стали умирать те, кому повезло остаться на воле.
Рон вздрагивает. Он отчетливо помнит, как пять лет назад посылал Малфою сову с соболезнованиями по поводу скоропостижной смерти его отца.
- А потом стали уходить… наши. Давно был в Хоге, Уизел?
Рон пожимает плечами: дурацкий вопрос! Каждый год – на встрече выпускников.
Малфой уже не лежит на песке: сидит рядом, положив острый подбородок на мосластые коленки, и спрашивает, как о чем-то ужасающе будничном.
- Много осталось слизеринцев нашего выпуска и старше?
Рон пытается вспомнить и понимает, что кроме Забини и нескольких барышень из семей попроще, пожалуй, больше никого из знакомых с Змеиного факультета в памяти и не осталось. Ранний склероз или?..
- Проклятие, Уизел. Медленно действующий яд. Пламенный привет от Темного Лорда – своим недостаточно верным слугам. Он нас ждет. Там. А сводки о происшествиях, аврор Уизли, надо читать внимательнее.
В этот момент Рон отчетливо понимает, что все сказанное Малфоем – правда. И не потому, что таким не шутят: с Хорька станется шутить над чем угодно, такой вот дурной ядовитый хоречьий язык. А потому что с некоторых пор сводки о происшествиях попадают в руки рядовых авроров только со специальной маркировкой Отдела тайн: просмотренные и исправленные. Что-что, а подобные магические закидоны Рон за время своей работы в Аврорате научился чуять буквально селезенкой. И теперь ему кажется, что еще никогда в жизни он не прикладывал столько усилий, чтобы не дать голосу дрогнуть на совсем простом вопросе:
- А ты?
Малфой наклоняет голову к плечу, как будто раздумывает: стоит ли вообще проговаривать вслух то, что он собирается сказать. Потом все-таки отвечает:
- А я, Уизел, так уж вышло, на сегодняшний день – лучший зельевар Магической Британии. Я придумал несколько отличных способов обмануть эту суку, смерть.
Рон позволяет себе выдохнуть, хотя до сих пор не знал, что исхитрился задержать дыхание на такое долгое время.
- Значит, все… хорошо? – второй вопрос дается ему значительно легче, так же, как и ответ – Малфою:
- Конечно, - легко соглашается Хорек. – Целый год жизни – разве это мало? Самое настоящее чудо.
Рону кажется, что он сейчас сам убьет белобрысую гадину, своими собственными руками, без всяких проклятий.
- То есть как… год?
- Ну… я все-таки не Поттер, чтобы совершать невозможное. Из наших последней ушла Панси, помнишь такую? Продержалась дольше всех – на чистом упрямстве. Три раза была замужем, любовников меняла – как перчатки, даже на Тибет забралась в поисках вечной жизни… И я помог… немного. Все, что смог – на тот момент. Потом… еще одну штуку сварил. Но поздно. Для Паркинсон – поздно.
- А теперь? – Рону кажется, что в горле у него – песок. Целый океанский пляж мелкого горячего песка.
- А теперь… - Малфой пожимает плечами. – Судя по тому, как я себя чувствую в последнее время… И по тому, что выдают моим коллегам сканирующие чары… При бурном приступе оптимизма – месяц. Эй! Ты чего?
Проклятый песок. Рон никак не может вдохнуть: воздуха нет, а слов нет тем более. Во всей проклятой Вселенной – ни одного слова. Это же шутка, Хорек? Скажи, что это шутка!
- Рыжий! – серьезно говорит Малфой. – Не вздумать испоганить своими истериками последнюю неделю отпуска. У меня этих недель, знаешь ли, не до фигища!
Рон молча кивает. Его истерики – сугубо его личное дело. Малфой, действительно, ни при чем.
- К местным шаманам обращался? У них, говорят, тут тоже… есть чему поучиться.
Хорек усмехается. Как кажется Рону, благодарно.
- Общались. Нет, они не по этому делу. Покойный Лорд им не по зубам.
- Твои… знают?
Малфой мрачнеет.
- Астория знает. Я завещание год назад написал. После Паркинсон. У меня, знаешь, сын в следующем году в Хогвартс пойдет…
Впервые в жизни Рон с радостью думает о том, что у них с Гермионой нет детей. Хоть в этом повезло.
Вдруг отчетливо встает перед глазами видение: Малфой рядом со своей аристократической супругой сажает в вагон Хогвартс-экспресса бледного серьезного мальчика в новой школьной мантии.
Ничего такого не будет. Никогда.
Малфой устало опускает ресницы, как будто тень роновского видения коснулась и его.
- А Кингсли… в курсе?
- Еще бы! – лицо Хорька принимает недоброе выражение, какого Рон не видел у него со времен школы. – Уж будь уверен: Главному Аврору отчеты полагаются без купюр.
- И… что?
- «Мне очень жаль, мистер Малфой!»
Рон стискивает кулаки. Хорошо, что Шеклболт далек от них сегодня, как дурное воспоминание. Иначе просто набитой мордой дело бы явно не ограничилось. А последствия у подобных необдуманных действий, по правде говоря, обычно бывают самые печальные.
- Брось, Рыжий! – шепчет Малфой, обнимая Рона, пристраивая свой острый подбородок у него на плече. – Брось! Мы все-таки с тобой урвали у жизни кусочек солнца. Будет, что вспомнить… там.
И Рон опрокидывает его на песок, судорожно гладит худое жилистое тело, оставляя на коже цепочку неласковых поцелуев-укусов.
- Солнце… Ты мое солнце! – шепчет Малфой, когда губы любовника смыкаются на его горячем члене. И Рон клянется себе запомнить. Запомнить все – до последней мелочи, до скрипа песка на зубах, до отчетливого привкуса трав в солоновато-горькой сперме на языке, до последнего сладкого выдоха благодарно затихающего в его ладонях единственного неправильного счастья.
…Они проживают оставшуюся неделю, как один день: не думая о будущем, не тревожа прошлого. Без бабских истерик и слез. Рон делает вид, что не замечает, как Малфой три раза в день, уже не таясь, глотает какие-то зелья. Малфой делает вид, что не замечает жадных, исподтишка, взглядов Рона, как будто тот пытается насмотреться на вечность вперед. Оба делают вид, что не замечают, как каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждое случайно оброненное слово становятся чем-то большим, чем были прежде. Свой последний день на берегу они выжимают досуха, как умирающий от жажды в пустыне носовой платок, хранящий остатки росы. Как будто этот день не может кончиться никогда. И все равно наступает миг, когда они скидывают в сумки свои немудреные пожитки (даже Малфой, на удивление, обходится простым туристским рюкзаком), в последний раз вдыхают запах соли с океана и активизируют обратный портключ. Тройная аппарация выносит их в темный переулок маггловского района Лондона, неподалеку от входа в Магический квартал, в привычную серость и слякоть позднего осеннего вечера, слегка разбавленного блеклым светом фонаря за углом.
- Дом, милый дом! – пытается шутить Рон.
Малфой не реагирует на шутку (и правильно делает), только молча прижимает любовника к кирпичной стене и целует. Хорек и вообще-то никогда не был сторонником публичного проявления чувств, а уж таких чувств… Но Рону нынче плевать и на нетипичность ситуации, и на то, что в любой момент в переулок может заглянуть случайный прохожий. Потому что в целом мире не остается ничего, кроме поцелуя: голодный рот Малфоя, острые зубы, прикусывающие до крови, горячий быстрый язык, тут же зализывающий ранки, тропическая сладость дыхания, сдобренная тайной смертной горечью зелий. Объятия Малфоя похожи на тиски, руки как будто не столько ласкают, сколько оставляют отметины: ссадины и синяки. Рон не против, он тоже стремится смешать удовольствие и боль, присвоить, прописать свое право на этого человека на каждом квадратном миллиметре его кожи.
А потом, когда возбуждение совсем зашкаливает и сносит крышу, Малфой опускается на колени. Этот жест – словно отражение их первого раза, только совсем наоборот: в Малфое нет ни страха, ни покорности, ни провокации. Есть только звериная грация хищника, которой Рон почему-то никогда за ним не замечал, спокойная уверенность в собственной правоте и бесстрашие обреченного на смерть.
- Дыши глубже, Уизел! – скалится снизу Малфой, нисколько не заботясь о том, во что превратятся его стильные светлые брюки после стояния на коленях в уличной грязи, и расстегивает «молнию». И Рону ничего не остается, как последовать его совету: дышать глубоко и быстро сквозь стиснутые зубы, отчаянно давить стоны (Заглушающими и Отвлекающими Хорек не озаботился, а теперь уже поздно что-либо предпринимать), вцепляться пальцами в тонкие волосы Хорька, подаваться вперед до самого предела, тонуть в жаркой глубине рта, умирать и воскресать снова, чтобы, наконец, сорваться в пропасть – и не достичь дна, внезапно обретя способность летать. В последний момент Малфой отстраняется, и часть спермы попадает ему на лицо. Он закрывает глаза, жмурится, слизывает с губ попавшие на них капли.
- Запомни меня таким.
- Что? – Рон медленно приходит в себя. Даже простая способность стоять, не говоря уже о более сложных действиях, дается ему с трудом.
- Запомни меня таким. Обещаешь?
Рон вздергивает его наверх, прижимает к себе, осторожно сцеловывает свою сперму с сосредоточенного лица, гладит губами выгоревшие на солнце ресницы, тихонько шепчет в соленые губы, не очень понимая, о чем, собственно, идет речь:
- Обещаю. Но… Как же ты? Ты ведь…
- Кончил прямо в штаны, как мальчишка, - точно лукавый эльф усмехается Малфой. – Хвала Мерлину за Очищающее заклинание!
Рон улыбается в ответ, достает палочку, чистит сначала Хорька, а затем – себя. На миг ему хочется остаться в этом заплеванном проулке навсегда, поселиться здесь на пару с Малфоем в виде местных привидений – и всю оставшуюся вечность до смерти пугать своими гейскими призрачными выходками перепуганных магглов. Но миг проходит, и Рон спрашивает:
- Ты домой?
- Домой, куда же еще! А ты?
- Заскочу на работу, обрадую Кингсли нашим возвращением.
- Ну, тогда… - Малфой вскидывает руку в небрежном жесте прощания.
- Увидимся! – говорит Рон и торопливо аппарирует, чтобы не совершить напоследок какую-нибудь глупость, о которой они оба потом будут жалеть.
Ему кажется, что вслед летит тихое:
- Прощай, Рыжий…
Мало ли, что ему иногда кажется!

Глава 7.
Магистерий

- Кингсли, сука, ты знал?
Хорошее дело – маггловские бары. Совершенно никому нет дела до того, что ты только что назвал «сукой» самого начальника всесильного Аврората. Особенно, если набросить на свой столик чары Отвлечения внимания. И нет опасности, что буквально из ниоткуда рядом вынырнут вездесущие коллеги Риты Скиттер, чтобы подцепить твою неосторожную фразу на кончик своего Прытко пишущего пера.
Количество и качество маггловских баров, расположенных в районе Магического квартала, Рон успел оценить во время тайных свиданий с Малфоем. Ну, а что годится для Малфоя, вполне сойдет и Кингсли. Судя по тому, как круто Главный Аврор разбирался с маггловскими алкогольными напитками, подобное времяпрепровождение для него тоже не является чем-то экстраординарным. Другое дело, что не каждый день твой личный заместитель называет тебя «сукой».
- Полегче, Уизли! – Кингсли предупреждающе похлопывает своей огромной черной рукой по столику, и тот нервно вздрагивает, заставив жалобно брякнуть лед в стаканах с виски. – Я все еще твой начальник!
- Ненадолго, - сквозь зубы цедит Рон.
- Эт-т-та что еще за новости? – от такого начальственного рыка подчиненным обычно хочется спрятаться под стол. Но не Рону. И не сегодня. – Совсем свихнулся на почве своего драгоценного любовничка?
Раньше, помнится, Рону было очень важно, чтобы никто не догадался о подлинной природе их взаимоотношений с Хорьком. А теперь… Система приоритетов за последние дни претерпела значительные изменения, и его волнует совсем другое. Если в ответ на вопли Рона Кингсли сразу вспомнил Малфоя, значит…
- Ты знал. – Это уже не вопрос, а обвинение. – Ты знал и ничего не сказал. Просто смотрел, как они умирали – один за другим.
- Просто? – Кингсли наливает себе еще стакан и опрокидывает в себя одним резким движением. Муки совести? У Главного Аврора? Ну да… - Я ходил на все похороны, Уизли. Даже в Азкабан.
- Сейчас заплачу от жалости! – комментирует Рон. – К Малфою тоже пойдешь? Он же, вроде, последний в списке?
- К Малфою? – Кингсли смотрит мрачно, сверкая белками своих глубоких карих глаз. Некстати вспоминаются совсем другие глаза в полумраке бара: серые, холодные, льдистые. Родные. – Я бы пошел.
Рон борется с острым желанием произнести «Авада кедавра». Побеждает хорошее воспитание и сила воли.
- И что мешает? Один из самых ценных сотрудников, как-никак. Произнесешь прочувствованную речь.
- Если могилку найду, - хмыкает Кингсли. – Слинял твой амант из Магической Британии – только его и видели.
- Что? – от изумления Рон даже пропускает мимо ушей ехидного «аманта». - Куда слинял? Он же еще три дня назад был здесь!
При воспоминании о сцене в подворотне, случившейся как раз три дня назад, уши Рона заливает волна оглушающего жара. Хорошо, что в баре достаточно темно. Впрочем, кто его знает, Кингсли… В Аврорате ходили упорные слухи, что Главный видит даже сквозь каменные стены.
- Три дня назад, точно, был. Даже ко мне лично заглянул: дескать, доставил меня аврор Уизли на родину в целости и сохранности, согласно оговоренным срокам.
Для Рона то, что Хорек, оказывается, в эти дни появлялся в Аврорате, чтобы снять с него малейшие подозрения в организации побега, по правде сказать, становится абсолютным откровением.
- Ну и?..
- А вчера – извольте радоваться! – письмо. С совой. «В связи со вновь открывшимися обстоятельствами, считаю себя свободным от всяческих обязательств. Отбываю в направлении, обозначать которое считаю излишним. В моей смерти прошу никого не винить».
У Рона непроизвольно дергается уголок рта: так похоже на Малфоя! Хорек как он есть. Во всей первозданной красе. Если, разумеется, отрешиться от основного смысла, который сводится к простому: «Желаю умереть в одиночестве. Идите все на…».
«Прощай, Рыжий…» Стало быть, не послышалось.
А Рон думал, у него еще есть месяц. У них есть месяц.
- Сбежал, мерзавец! – как-то устало констатирует Кингсли, опрокидывая в себя еще одну порцию маггловского пойла. – Оставил с носом Аврорат и скрылся в неизвестном направлении… Или в известном?
На подозрительный взгляд начальника Рон отвечает совершенно невинным взглядом чистейшего неведения.
Малфой решил уйти из жизни в одиночестве? Рон его отлично понимает. Это, и вправду, легче. Для того, кто уходит. Но для тех, кто остается… Проклятый Хорек!
Кингсли залихватски крякает и приговаривает еще один стакан.
Рон смотрит на своего бессменного начальника с интересом. «Неладно что-то в датском королевстве…» - как любит говорить Малфой. Кажется, это цитата. Рону, традиционно, плевать. Но в королевстве действительно что-то неладно, если Главный Аврор Магической Британии тупо напивается в компании своего заместителя за столиком в полутемном маггловском баре. В том, что Кингсли именно что напивается, после пятого стакана у Рона не остается никаких сомнений. А Кингсли славен тем, что ничего не делает просто так.
- Понимаешь, Уизли, - бормочет Шеклболт, кладя локти на стол и опуская на них тяжелую голову, - я ведь почти сразу все понял. Поставил на уши Министерство, Отдел тайн, даже до Министра добрался… Знаешь, что они мне ответили? – «Ваша задача – ловить преступников. Спасать им жизни вы не обязаны». И намекнули, знаешь ли… На нежелательность разглашения.
Рон фыркает. Министерские намеки… У всякого человека есть свои слабости. И своя цена. Даже к Главного Аврора. Семья, карьера… По-человечески все понятно. Но отчего-то хочется приберечь свою жалость для кого-то другого.
Кингсли замечает презрительный взгляд Рона и глубоко вздыхает.
- Осуждаешь?
Рон пожимает плечами. Зачем сотрясать воздух, озвучивая очевидное?
- Тебе хорошо, Уизли. Ты прямой и несгибаемый, как волшебная палочка. И упертый, как гиппогриф. И твой… дружок – такой же.
Разговор становится все более интересным. Рон пропускает гадости мимо ушей и сосредотачивается на главном:
- А что Малфой?
(Ну, совершенно очевидно, что «дружок» - это не Гарри).
- Все ходил ко мне, требовал справедливости и помощи Министерства. Вот ты веришь в справедливость, Уизли?
Рон пожимает плечами. Когда-то, определенно, верил. Когда-то они все верили.
- Ну, сам понимаешь, справедливости я ему обещать не мог, не в моей компетенции. А с редкими ингредиентами для зелий помогал. Думал: вдруг у него что-то такое получится. Он же почти гений, твой Малфой.
Рону внезапно становится тепло где-то в самой сердцевине грудной клетки: от гордости. И от словосочетания «твой Малфой».
- Лучший зельевар Магической Британии, - соглашается он.
- Вот кто бы мог подумать, когда я его вербовал на службу в Аврорат! – разводит руками Кингсли, и еще одна порция виски исчезает в его бездонной черной глотке. – Я ведь, знаешь, как тогда думал: бывший Пожиратель со связями… в определенных кругах. Будет мне дружков своих сдавать, про всяческие темные делишки докладывать. Никто ведь не заподозрит, что Драко Малфой может работать на наше ведомство. А патент зельевара… Так, коробочка для шоколадной лягушки. Даже не вкладыш. Все никак не мог понять, почему Снейп ему незадолго до смерти рекомендацию в Гильдию Зельеваров написал. На случай, если все… обойдется. Казалось тогда: помогает старый змей одному из своих змеенышей… А оно вон как…
Рон думает, что впервые слышит и про доносы, и про рекомендацию Снейпа. И вообще, оказывается, большая часть жизни Малфоя просто прошла мимо него. Вот и мучившая в свое время Рона тайна судьбоносного появления Хорька в лавке мистера Горбаргаса спустя столько лет получила-таки свое простое объяснение. Ясно теперь, как звали загадочную птичку, что напела Кингсли об этом деле. Эпизод, который снова свел вместе бывших школьных врагов. Или не врагов? Не ври себе, Уизли. Не ври. Ничего ты не знал, как выяснилось, о жизни своего… - как там сказал Кингсли? – аманта. Пока от этой жизни не осталось только несколько жалких недель. Да и то, если повезет.
Почему-то в голове всплывает голос Снейпа: «Я могу научить вас, как разлить по флаконам известность, как сварить триумф. Как заткнуть пробкой смерть».
- У него не получилось только одно, - озвучивает он кусок своих мыслей: - «заткнуть пробкой смерть».
- Почему не получилось? – голос Кингсли внезапно становится абсолютно трезвым, как будто и не Главный Аврор только что с завидным упрямством стремился побить свой собственный рекорд по употреблению алкоголя. – Получилось. Ему только не хватило последнего ингредиента.
Рон вздрагивает. Он ничего не понимает в зельеварении, но каким бы ни был тот самый недостающий ингредиент, его можно достать: вырыть из-под земли, разобрать по листику тропический лес, ограбить древний храм, поймать феникса… Лишь бы Малфой был жив.
- И… что это за последний ингредиент?
- Философский камень.
О да! Рон мгновенно вспоминает свой первый курс и всю эту жутковатую, на самом деле, эпопею с Философским камнем. «Единственный в мире философский камень принадлежит Николасу Фламелю…» И…
- А камень был уничтожен Дамблдором с благословения Фламеля, чтобы избежать возрождения Волдеморта.
Конец. Совсем конец.
- Не совсем.
Что? Рон смотрит на Кингсли. Кингсли пристально изучает содержимое очередного стакана. Потом повторяет:
- Не совсем. На самом деле, Философский камень не был уничтожен. Его скрыли в специальном хранилище Аврората.
Рон чувствует, что его личная Вселенная переворачивается с ног на голову.
- Ты хочешь сказать, что все эти годы Философский камень просто тихо лежал в коробке с порядковым номером на металлическом стеллаже в подвалах Аврората, где его мог взять кто угодно, включая Волдеморта?
- Ну… - Кингсли чешет кончик носа. – Не взял же. Спасибо Снейпу, который донес до Риддла нужную информацию.
- Нужную ВАМ информацию, - уточняет Рон. Почему-то его начинает колотить озноб. – А что мешало отдать камень Малфою, когда он пришел со своим зельем просить о помощи?
- Кто же отдаст в руки бывших Пожирателей одну из величайших тайн Магического мира? Рон, не будь идиотом!
- Люди умирали, - цедит Рон сквозь стиснутые зубы и сам себе напоминает Гарри, когда тот начинает говорить на парселтанге. – А вы тряслись над государственными тайнами.
- Не в моей компетенции, - пожимает плечами Кингсли. – У меня даже допуска в это отделение хранилища нет.
- У Главного Аврора нет допуска в один из отделов собственного спецхрана? Круто.
Рону хочется кого-нибудь убить. Желательно голыми руками. Давно он не замечал за собой подобных вспышек немотивированной агрессии. Немотивированной? Ну да…
- А у кого, осмелюсь спросить, этот гребанный допуск все-таки есть?
- У Министра. У трех специалистов из Отдела тайн, которые этот камешек периодически изучают, надеясь создать еще один такой же.
- Ну и как?
- Без толку. Пока не создали.
Рон наклоняется к Кингсли через стол, притягивает его к себе за воротник, шипит в черное, блестящее от пота лицо:
- Зачем ты это мне рассказываешь, Кингсли?
- Просто треп старых боевых товарищей за стаканчиком виски, - не моргнув глазом, отвечает Главный Аврор. - У тебя ведь как у моего заместителя есть допуск в Хранилище?
- Общий, - выдыхает Рон, до которого внезапно начинает кое-что доходить.
- М-да, в спецсекцию допуск получить не реально… Зато ты в курсе, где там и что. А завтра туда прибудет сотрудник Отдела тайн для очередной ревизии, - как бы между делом бросает Кингсли и сразу меняет тему. – Ты видел последние малфоевские разработки по Оборотному зелью? Позволяют обмануть кого угодно, включая охранные чары… И, кстати, как у тебя с легилименцией?
- Да вроде на допросах никто не жаловался, - хмыкает Рон. – А во сколько у нас завтра визит… проверяющего?
- В двенадцать, - как ни в чем ни бывало отвечает Кингсли, словно переступив некую черту, за которой уже, по большому счету, ничего не страшно. – Через мой личный камин. Только меня, представляешь, к сожалению, не будет, чтобы его встретить. Операция на другом конце города, требующая личного присутствия.
- Досадно, - соглашается Рон.
- Вернусь к часу. Разве что проводить высокого гостя.
- И то дело.
- Успеешь?
- Еще бы! – вроде больше говорить не о чем. Но один вопрос Рон все-таки решается задать – напоследок: - Почему ты это делаешь, Кингсли?
- Не люблю похороны, - отвечает Главный Аврор. – Выпьем?
Рон наливает обоим по очередному стакану.
- Выпьем. За здоровье Малфоя!
- Хороший тост, - соглашается Кингсли. – Только запомни: когда камень покинет Хранилище, сигнализация все-таки сработает. Я смогу обеспечить тебе десять-двенадцать часов форы, не больше. Тебя все равно объявят в розыск, назначат за твою голову награду, перекроют все порталы. Если тебе все-таки удастся сбежать, ты никогда не сможешь вернуться. Факт наличия у Министерства якобы утраченного в свое время Философского камня, разумеется, замнут, но на тебя повесят что-нибудь не менее гадкое. Для всех ты будешь предателем и вором.
Рон пожимает плечами: предателем и вором? Плевать! Главное, что у него есть шанс успеть.
- Малфоя не упоминайте, - легко говорит он. – И семью не трогайте. Им и так достанется. От магической общественности. А мне не страшно.
На следующий день в одиннадцать сорок пять он, как ни в чем не бывало, входит в кабинет Кингсли, отпускает его секретаршу попить кофе и располагается за столом Главного Аврора. Когда невзрачный лысый человечек в темно-синей мантии Отдела тайн выбирается из камина, в него летит «Ступефай» и «Легилименс».
Пароль оказывается таким легким, что Рон невольно усмехается: «Магистерий»! Нет, в самом деле? А что у нас с допуском? А! Считывание сетчатки глаза (поднахватались, сволочи, у магглов!) и оттиск перстня, который лысый носит на правой руке: изображение птицы феникс. Мерлиновы яйца! Они что, сговорились?! А фамилия проверяющего – о разумеется! – мистер Смит. Мистер Уорден Смит.
Добавить волос мистер Смита в Оборотное, приготовленное еще самим Малфоем – дело двух минут. Гораздо дольше Рон ищет этот самый волос вокруг сияющей лысины. Почему-то его не отпускает ощущение, что Оборотное, сваренное Хорьком, глотать не так противно, как стандартное зелье, сваренное кем угодно, включая Гермиону. Во всяком случае, Рону удается проглотить его без фатальных последствий для кабинета Главного Аврора. После вчерашнего заблевать его роскошный персидский ковер было бы проявлением самой черной неблагодарности. Остается только позаимствовать у мистера Смита его форменную мантию.
Путь к Хранилищу через подвалы и прочие катакомбы Аврората занимает десять драгоценных минут. Разумеется, мистер Смит не может нестись по коридорам, сшибая все на своем пути, как какой-нибудь аврор Уизли. Он идет неторопливо, даже степенно, с полным осознанием значимости своей миссии. Дежурный аврор на входе в Хранилище просит мистера Смита расписаться в журнале для посетителей и оставить оттиск своей печатки-феникса. Без проблем! Дальше Рон идет один: благо, расположение отделов спецхрана ему отлично известно. Вот и Та Самая дверь. Почему-то отчетливо вспоминается Гарри, гоняющийся на метле за стаей волшебных ключей, в поисках старинного серебряного ключа с помятым крылом, и Рон хихикает. Кто там сказал, что любая история повторяется дважды?
Встает на цыпочки (проверяющий невысок ростом) и прижимается глазом к магическому сканеру сетчатки, замаскированному под смотровое отверстие. Потом остается ткнуть фениксом в нефритовую пластину, закрепленную справа от двери, чтобы бесплотный голос произнес: «Добро пожаловать, мистер Смит. Озвучьте текущий пароль!»
Рон выплевывает:
- Магистерий!
И входит в Специальный Отдел, который так и хочется окрестить Запретной секцией. Запретной для всех, только не для мистера Уордена Смита.
Внутри Рон ни на секунду не заморачивается с поисками. Вполне достаточно, оказывается, сказать: «Акцио Философский камень!» И искомая коробка сама влетает ему в руки. Рон хмыкает. Все-таки до сложной системы охраны хранилища Лестрейнджей в Гринготтсе, откуда они когда-то лихим налетом добывали чашу Хельги Хаффлпафф, местному Хранилищу далеко. Или просто никто никогда не набирался наглости вломиться в святая святых Аврората. Рон открывает коробку. Простую картонную коробку с инвентарным номером три тысячи сто семьдесят три, намалеванным на боку обычным маггловским черным маркером. В коробке, словно в какой-то из старых сказок, спрятана китайская шкатулка, украшенная изображениями золотых драконов. Рон подмигивает драконам, словно хорошим знакомым, и взламывает замок усовершенствованной универсальной аврорской «Алохоморой». Никаких ключей при мистере Смите во время тщательного обыска обнаружено не было. Мелодично щелкнув, шкатулка открывается.
Когда-то, после истории с Квиреллом, навещая Гарри в больничном крыле, Рон поинтересовался у друга, что из себя представляет пресловутый философский камень. На что получил туманный ответ:
- Да так, ничего особенного.
Теперь, держа на ладони «одну из величайших тайн Магического мира», Рон склонен согласиться: ничего особенного. Бутафорская маггловская стекляшка, сделанная в Гонконге.
И, по правде сказать, Рону плевать, как выглядит этот мифический булыжник. Если ради спасения Малфоя придется стереть его в мелкую пыль и развеять над океаном – так тому и быть. Рон кладет камень к себе в карман, произносит: «Темпус!», выясняет, что до возвращения Кингсли осталось двадцать три минуты и покидает Хранилище. Где-то в комнате дежурного взвывает сигнализация, охранник кидается наперерез, не очень понимая, что именно произошло, но полный решимости разобраться, и попадает под луч Обездвиживающего заклятия. Обратный путь в кабинет Кингсли по коридорам Аврората занимает в два раза меньше времени, потому что теперь Рон несется со всей мощи своих (ну, пока не совсем своих) ног – и плевать на недоуменные взгляды встречных авроров. Секретарша Кингсли все еще где-то пьет кофе и обменивается сплетнями с подружками (или что там еще делают секретарши в свой законный обеденный перерыв?). Рон скидывает мантию мистера Смита, принимает зелье-антидот, с удовольствием потягивается, ощущая возвращение собственного облика, и шагает в камин.
Вчера, расставшись с Кингсли, он успел переделать кучу дел: навестил родителей в Норе, снял часть денег со счета в Гринготтс и обменял их на маггловскую валюту. Надеясь, что не ошибся, купил билет на самолет. Но зайти домой времени уже не было. Да и объясняться с Гермионой, по правде сказать… Никогда еще Рональд Уизли не чувствовал себя настолько трусом. Это ничего! Он оставит письмо. Письмо было написано, пока он ждал мистера Смита, сидя в удобном продавленном кресле Главного Аврора. Оставалось заскочить домой, оставить на видном месте письмо, забрать кое-какие вещи и приготовленные на черный день маггловские документы. Сегодня у Гермионы лекции в Университете, и дома никого нет.
Во всяком случае, так планировалось.
Ну… Человек предполагает, а Мерлин располагает.
Уже делая шаг из камина, Рон понимает, что дома кто-то есть. Срабатывает аврорская привычка: рука сама собой выхватывает из поясного крепления палочку.
- Рон? – Гермиона. Почему-то не на лекциях, но с этим придется разбираться чуть позже. Потому что…
- Рон? – Гарри. А он-то что тут делает?
Впрочем… Рон присвистывает. Его законная супруга и лучший друг сидят на диване с такими лицами, как будто их застукали на месте преступления, и вид у обоих довольно расхристанный. Рубашка Гарри застегнута только на одну пуговицу, а из-под строгой блузки Гермионы провокационно выглядывает черный кружевной лифчик. А если добавить к этому размазанную по лицу супруги яркую помаду, и испачканные тем же цветом губы Поттера…
Рон стоит посреди собственной гостиной и хохочет. Так, как не смеялся, кажется, лет сто.
- Рон, дружище, - осторожно говорит Гарри, поправляя свои дурацкие круглые очки. – Это совсем не то, что ты…
- Эй! – машет рукой Рон, все еще похрюкивая от смеха. – Надеюсь, это именно то, что я подумал. Благословляю вас, дети мои!
Он кидает письмо на колени ошарашено молчащей Гермионе и бежит в спальню собирать вещи. Вещей не много, и все они до сих пор лежат в рюкзаке, с которым он мотался в Новую Зеландию. Остается кинуть туда несколько памятных безделушек, включая платиновое самопишущее перо, подаренное когда-то Малфоем, альбом с колдографиями и документы. Пока он собирался, в гостиной Гарри и Гермиона успели привести себя в порядок и теперь явственно жаждут разборок и выяснения отношений. Извините, дорогие мои, но времени – в обрез! Рон нежно касается губами губ Гермионы, которые только что целовал его лучший друг, и не чувствует при этом ничего, кроме облегчения:
- Прости меня, дорогая. Прости.
- За что? – обычно у Гермионы нет проблем с подбором слов. Но не сегодня. И, скорее всего, это только к лучшему.
- За все! – смеется Рон и крепко обнимает Гарри. – Обидишь ее – вернусь и убью. Мне теперь все можно. Я только что совершил государственное преступление.
И, не дожидаясь ответа, все еще продолжая смеяться, аппарирует в аэропорт Хитроу. Имея в супругах магглорожденную Гермиону, просто невозможно не проникнуться тонкостями маггловских способов передвижения. Хочется надеяться, что среди его коллег таких, как он – подавляющее меньшинство.
Операция «Философский камень» прошла значительно проще, чем он себе представлял. Осталось найти Малфоя. Рон сидит на рыжей пластиковой скамье в зале ожидания аэропорта и размышляет, как скоро аврорат додумается начать прочесывать маггловские вокзалы и аэропорты. Не скоро, - подсказывает ему интуиция. Не скоро. А значит, у него имеется приличная фора. В рюкзаке, завернутый в пропахшую потом футболку, как дурацкий маггловский сувенир, лежит Философский камень
Через полтора часа приятный женский голос объявляет начало посадки на рейс до Окленда. Весь полет Рон честно спит, как человек, находящийся в абсолютной гармонии с собственной совестью. Полет занимает мерлинову тучу времени, но даже многочисленные взлеты и посадки по пути к месту назначения не могут испортить Рону его безоблачного настроения. Рюкзак с философским камнем спокойно минует все таможни и досмотры, а во время перелетов мирно валяется под сиденьем.
Малфой, как ни странно, обнаруживается именно там, где и ожидалось: на океанском берегу в крохотной бухточке с белым песком. Рон видит его издалека, аппарировав к их бывшему коттеджу и, не удержавшись, срывается на бег. Живой Малфой! Живой! Живой. Песок поглощает шорох шагов, а шум волн заглушают тяжелое сбивчивое дыхание. Погруженный в себя Хорек даже не оборачивает головы, когда Рон почти без сил опускается рядом. И ощутимо вздрагивает на осторожное:
- Привет, Малфой!
- Уизел?
По выражению лица Малфоя трудно понять: рад ли тот появлению любовника или попросту пребывает в шоке. Быстрый взгляд Рона выхватывает отдельные детали: нехорошую бледность, проступающую даже сквозь недавний загар, запавшие глаза, потрескавшиеся губы, слегка голубоватые лунки ногтей, болезненно-воспаленную Черную метку на предплечье.
- Ты… зачем здесь? – спрашивает Драко, и Рону отчаянно хочется прижать его к себе, поцеловать взлохмаченную ветром макушку, коснуться губами соленых от слез ресниц. (Почему-то Рон уверен, что Хорек совсем недавно плакал). Но он только молча пожимает плечами и лезет в рюкзак, который зачем-то приволок с собою на пляж. Не до подарочных упаковок ему было, по правде сказать, в последнее время.
- Да вот, - бормочет он, вытаскивая ту самую футболку. – Хочу подкинуть тебе памятный сувенир. Чего зря добру пропадать!
- Решил потрясти мое воображение своим грязным бельем? – Кажется, к Хорьку вернулось потерянное было самообладание, и вместе с ним – фирменное ехидство. - Спасибо, будет, что хранить под подушкой.
- Да нет, - отзывается Рон. – Белье я, пожалуй, оставлю себе. Может, потом постираю. А тебе вот… булыжничек. Как думаешь, сгодится на пресс-папье?
Когда Хорек двумя руками берет «булыжничек», его бьет крупная дрожь, и не сразу удается справиться с голосом.
- Это… это… Рыжий, ты сам-то понимаешь, что это?
- Философский камень или Магистерий, - улыбается Рон. – По-моему, полезная в хозяйстве штука. А по-твоему?
Потом Малфой варит зелье в своей походной лаборатории (оказывается, бывают и такие!), ругает на чем свет тупоголового Уизли, который вечно лезет, куда не просят, и только перед закладкой последнего ингредиента замирает над небольшим, исходящим паром котлом.
- Ты уверен, что действительно хочешь этого, Уизел? Философский камень нельзя разбить на кусочки. Он уйдет целиком – и исчезнет навсегда. А ведь его можно продать за совершенно бешенные деньги: будешь жить безбедно до конца жизни не только ты сам, но и все ваше рыжее семейство, включая двоюродных и троюродных братьев и племянниц. Или осчастливить все человечество, проведя какой-нибудь заковыристый ритуал на тему «Счастья всем – и бесплатно». Или… накормить голодающих Африки…
Слова Хорька впиваются в уши, как злоехидные колючки, и когда-то давно Рон, безусловно, как-то отреагировал бы на этот поток красноречия. Когда-то… в другой жизни. А теперь он только спрашивает:
- Если сварить это зелье… ты будешь жить?
- Посмотрим, - пожимает плечами Малфой. – Если я не облажался с формулами, все возможно. Тут даже профессор Снейп не дал бы стопроцентной гарантии.
- Извини, конечно, но насрать на Снейпа. Сколько процентов даешь лично ты?
- Приблизительно, семьдесят пять-восемьдесят.
- Насколько я разбираюсь в арифмантике, это в восемьдесят раз больше, чем есть у тебя сейчас, Хорек. - Не удержавшись, Рон все-таки подходит к Малфою сзади и обнимает его за плечи. – Кидай.
С возмущенным бульканьем Философский камень исчезает в кипящем зелье. Чтобы растворится в нем без остатка.
Дав зелью остыть, Драко наливает себе порцию в высокий стакан для сока и очень серьезно произносит:
- За тебя, Уизел!
…Первое, что ощущает, проснувшись рано утром Рон – тяжесть костлявой ноги Малфоя на своем порядком затекшем бедре. Затем внезапно обрушиваются воспоминания: кража, побег, зелье. Исчезнувший навсегда Философский камень. Малфой. Осторожно, стараясь не разбудить Хорька, Рон поворачивает голову, чтобы взглянуть на руку, лежащую у него под головой – и очень медленно выдыхает, не обнаружив на ней никаких следов Черной метки. Левое малфоевское предплечье такое же чистое, как и правое, и только чуть более розовая, чистая от загара кожа говорит о том, что еще вчера там все-таки что-то было. Рон смотрит на спящего Малфоя и не спешит его будить. Все хорошо. Пусть спит. Во сне Хорек кажется совершенно спокойным и абсолютно беззащитным, и Рон почему-то думает, что спать вместе с кем-то – это высшая форма человеческого доверия. Не трахаться и даже не заниматься любовью, а просто спать. Хочется сдуть со лба, прорезанного ранними морщинками легкую, выгоревшую на солнце челку, хочется коснуться губами складочки между бровей, погладить кончиком пальца чуть подрагивающие на щеках ресницы (редкие и светлые, как у младенца, хотя Малфой и младенец – совсем уж странная ассоциация!), хочется прижаться губами к розовым бледным губам, сцеловывая с них сонное дыхание. Ничего этого Рон не делает – просто смотрит. И Малфой просыпается, словно почувствовав этот взгляд.
- Ты чего?
- Ничего, - улыбается Рон. – Метка исчезла.
Хорек взвивается на постели и начинает судорожно шарить вокруг в поисках волшебной палочки.
- Акцио палочка Малфоя! – говорит Рон, и через секунду забытая с вечера возле котла палочка оказывается в ладони своего хозяина.
Диагностические чары показывают серьезное магическое истощение и общее довольно запущенное состояние организма. Но никакой угрозы жизни ни со стороны магии, ни со стороны обычной человеческой физиологии больше нет.
Малфой смотрит на Рона, как будто не знает, что сказать. Рон также молча смотрит на Малфоя и ждет.
- Ну, и что теперь? – как-то беспомощно спрашивает, наконец, Хорек.
- Много чего, - просто отвечает Рон. – Просить принять в местное племя, согласно обычаю и с соблюдением всех необходимых формальностей, пока нас не просчитали бывшие коллеги. Я тут вчера поболтал кое с кем по дороге: местный колдун ищет помощника. Думаю, что зельевар твоего уровня им пригодится. В сентябре под обороткой смотаешься в Лондон – проводишь Скорпиуса в Хогвартс. Правда, я бы на твоем месте все-таки дал в газетах прочувствованное объявление о собственной смерти в результате долгой и продолжительной болезни. Жить станет намного легче, можешь мне поверить. Найдешь нормальное жилье, не век же по отелям мотаться. Думаю, здесь обнаружится еще пара-тройка незанятых бухточек с водопадами…
- А… ты?
- И я, - пожимает плечами Рон. – Хочу заняться погодной магией – всегда было интересно. Пора уже завязывать с охотой на всяческих отморозков. Буду жить с тобой, как в сказке: долго и счастливо. Хотя, наверное, не просто. Если, конечно, не прогонишь. Куда я теперь от тебя денусь, Хорек…
…Во время редких и, разумеется, тайных встреч где-нибудь на нейтральной территории мама грустно называет его: «Горюшко мое». Отец – устало: «Позор семьи». Братец Джордж: «Малютка Ронни». Кингсли в официальных интервью: «Волк в овечьей шкуре», в частной переписке: «Влюбленный придурок». Гарри и Гермиона Поттер – в любой ситуации: «Рон, дружище!» Малфой - привычно: «Уизел». Еще, но очень редко: «Рыжий».
И только иногда, в самые тихие, самые тайные минуты, когда думает, что Рон уже спит: «Солнце мое».
Почему-то Рону кажется, что этого вполне достаточно.