Лучший авторский RPS по сериалу Supernatural

Дуэль. История двоих.

Автор:  lysihopkins

Номинация: Лучший авторский RPS по сериалу Supernatural

Фандом: RPS (Supernatural)

Бета:  Орикет

Число слов: 3486

Пейринг: Дженсен Эклз / Джаред Падалеки

Рейтинг: R

Предупреждения: AU

Год: 2014

Число просмотров: 634

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Извечный вопрос, что важнее: долг, честь или любовь.

Примечания: Написано на SPN Reverse Bang 2012 года. Замечательный артер lismar создала восхитительные работы. Автор ни разу не историк, отнеситесь к этому факту с пониманием.

image


Скрип колеса, глухие удары копыт о мерзлую землю, окрик возницы, толчок, и карета встала. Они молча вышли под хмурое небо. Говорить уже не о чем, все давно решено.

Все давно решено, поэтому я никогда не задумывался о том, что важнее: долг, честь или любовь. Зачем было заниматься философствованиями, когда все предельно просто.

Ты был солдатом. Ты воевал и видел кровь врагов, был ранен сам. Это ли не то, к чему тебя готовили? Ты отдал свой долг короне сполна. И что получил взамен? Крошечную пенсию, которой хватает, только чтобы свести концы с концами. Твоя благородная, но бедная семья поддерживает тебя. Но у них есть еще дочь, которую необходимо выдать замуж с приличным приданым. И, чтобы не быть им обузой, ты живешь на съемной квартире. Здесь у тебя много времени для размышлений, тебя никто не тревожит, потому что до тебя никому нет никакого дела. Твои удачливые однополчане забыли давно о тебе. Хорошо, не забыли - они вспоминают тебя, только хвастаясь перед жеманными дамами своими подвигами, приукрашивая и восхваляя себя. Но ведь это ты закрывал их от вражеских пуль и подставлял свою грудь под пики драгун.

А потом удача отвернулась от тебя. Может быть, ей просто надоело потакать твоим безрассудствам? Холодный булат рассек твой мундир, орошая себя кровью, твоей кровью. Но я видел, я помню это удивление и обиду, промелькнувшую в твоих глазах, когда ты стал соскальзывать по потному боку каурой кобылы, заваливаясь навзничь. Никогда не исчезнут из памяти широко распахнутые твои глаза, полные накатившей мгновенно боли, вывернутую ногу, застрявшую в стремени, и ореол спутанных волос, обрамлявших твое лицо. Я помню победную улыбку и синий кивер твоего врага, его счастливый вопль, когда он вновь занес над тобой саблю. И золотой блеск шнурков его ментика, мигнувших на солнце, когда наш враг падал на землю, сраженный моей пулей.

Я не видел остального боя, не видел победы. Для меня важным оставался только ты. Ты один… Я спешился, подбежал к тебе и рухнул рядом на колени. Наверное, нас спасло то, что кони крутились рядом, не давая приблизиться ни врагам, ни друзьям. Я взял в свои ладони твое лицо, заглянул в темные от боли глаза и понял, что просто не смогу без тебя. А ты ухватил окровавленными пальцами меня за руку и прошептал:

- Я ведь не умру, да, Дженсен?

- Нет, глупый. Ты так легко от меня не избавишься, Джей, - шептал я в ответ, склоняясь и утыкаясь своим лбом в твой.

- Это славно, Джен… потому что мне не придется говорить…

- И не надо. Молчи, молчи… - баюкая тебя, словно младенца, приговаривал я.

- Мне больно, Джен... горит в плече… больно, - плакал ты, совсем еще мальчишка.

Так мы говорим об этом долге? Пусть его, тогда о нем.

Я обрадовался. Я, наверное, до этого никогда так не радовался. Даже когда встретил тебя впервые. Потому что я не знал, какое счастье мне дано – узнать неугомонного, шумного, проказливого и смешливого мальчишку. Моего друга. Тебя.

У меня кружилась голова, трудно сказать теперь точно: от счастья или от запаха крови и пушечного дыма. Но тебе было больно, а значит, ты будешь жить. Трясущимися руками я расстегнул твой жюстокор и увидел окровавленную рубашку. Ты всхлипнул, и глаза твои закатились. Я обмер от страха, не знал, что делать. Мне хотелось трясти тебя так, чтобы жизнь вновь вернулась в израненное тело. Но все, что я мог – это плакать и молиться. Я нагнулся к тебе, прикасаясь поцелуем к твоему лбу, и услышал легкий стон.

Ты жив, это счастье для меня. Я распустил шнурки рубашки, обнажил твою грудь и длинный разрез от удара саблей. Он пришелся вскользь - то ли ангелы уберегли тебя, то ли твоя любовь к тесьме и шнурам. Ровный и неглубокий, он начинался от середины груди, струился под соском и переходил в царапину на ребрах.

- Терпи, Джей, терпи, - только и мог приговаривать я, приподнимая тебя, зажимая рану и заматывая её своим шейным платком.

И ты терпел, мой маленький храбрый воин, смотрел на меня своими раскосыми глазами, в которых стояли слезы, и терпел, закусив губу.

Холодный ветер шумел в голых ветвях, ворошил короткие русые волосы с солнечной искрой. Он потянулся, разминая уставшие члены, и улыбнулся легко и открыто, словно не его судьба сейчас весела на волоске. Секундант обернулся, всмотрелся в бледное лицо и чуть взволнованно спросил:

- Ты готов, друг мой?

- А разве может быть иначе, Стив? Пойдем, не будем заставлять его ждать.

Навстречу им шли трое. Они поклонились, чинно приветствуя друг друга. Доктор, противники и секунданты. Двое последних отошли в сторону, оговаривая детали. Кинули жребий.


Мой жребий – это ты. Смотрю в твое лицо, всматриваюсь до боли и не могу разглядеть глаз. Но я и так их помню. Когда ты мечтал, они были оттенка цветущей липы, почти прозрачные. Ты смотрел на меня, но словно - сквозь, улыбаясь чему-то, что видел там, за неведомым мне пределом. В такие моменты я замирал, стараясь не спугнуть этого очарования, дать тебе разглядеть тайное.

Помнишь, когда мы валялись в саду под старой раскидистой яблоней в жаркий солнечный день? Ветер лениво шевелил крону, а солнечный луч, как уличный воришка, пробирался сквозь листья и робко касался твоего лица. Ты забавно морщил нос и чуть щурил глаза, пока не привыкал к слепящему свету, появляющемуся и исчезающему вновь. И тогда твои глаза горели огнем, а зрачок суживался до черной булавочной головки. А я лежал, опираясь на руку, и смотрел на солнечные блики, играющие на мягких волнах твоих отросших волос, чуть влажных у самой шеи, на лукавый изгиб тонких губ, зажимающих счастливую травинку. Все её короткое счастье заключалось в принадлежности тебе. Ты ласкал ее губами, поправляя, трогал кончиком языка. И я готов был все отдать, чтобы поменяться с ней местами, пусть даже ты через минуту, наигравшись, отбросил бы меня прочь. И я робко поднимал руку и убирал непокорную прядь за ухо, потом обводил его кончиком пальца, совсем невесомо.

- Дже-е-н-се-е-е-н, - тянул ты, стараясь уйти от прикосновения.

- У? – отвечал я.

- Дженсен, щекотно же.

Я с сожалением, а может, и с разочарованием убирал счастливицу, прикоснувшуюся к тебе так легко, и клал руку на покрывало. Но через мгновение ты поворачивал ко мне свое раскрасневшееся, разогретое жарким теплом лицо и опять тянул:

- Дже-е-н-се-е-е-н.

- Ну что тебе, непоседа? – с деланным недовольством спрашивал я.

- Мне нравится, как это звучит: «Дженсен», - улыбаясь открытой мальчишеской улыбкой, говорил мне ты. И помнишь, как я не сдержался и прикоснулся к ямочке на щеке, словно в обмакнув туда кончик пальца.

- А мне нравится, когда ты так говоришь, - со смехом воскликнул я, взлохмачивая твою челку.

- Ах, ты так, - рычал ты, опрокидывая, заваливаясь на меня сверху. Но у меня не было ни сил, ни желания выскальзывать из-под тебя, соперничать. Потому что я боролся с собой, с самым страшным и грозным своим недругом. Сам того не зная, ты встал на сторону противника, на мою сторону. И тогда я впервые увидел те самые глаза, которые бушевали страстью.

Расширенный зрачок заполнил почти всю радужку, оставив небольшое темно-нефритовое кольцо с золотыми каплями, и появилось ощущение, что я проваливаюсь, лечу в неизведанное, в немыслимое. До головокружения всматривался в тебя, видел свое отражение в этом огне, что-то неизвестное и таинственное.

А потом твои глаза стали близко-близко, смазались, и я опустил веки, чтобы не спугнуть. Я даже перестал дышать на мгновение. Я бы не дышал остаток своей жизни, но ты прикоснулся губами к моему рту. Легкое прикосновение. Оно вернуло мне способность дышать, оно сделало меня счастливым.

- Ты ведь тоже этого хочешь? – с тревогой спросил ты. – Я ведь не ошибся?

- Нет, Джаред, ты не ошибся, - широко и счастливо улыбаясь ответил я, выпростал из-под жаркой тяжести руку и погладил твое лицо.

И теперь цвет твоих глаз стал мягким, словно охровый бархат, переливающийся, искрящий в отсветах пламени свечи. И я знал, что мое чувство взаимно.

Секунданты приблизились. Второй, Мюррей, скинул с плеч плащ на пожухлую траву, уже узнавшую поцелуи мороза.

- Прошу вас, господа, снимите верхнее платье, - попросил он.

Всё просто: дуэлянты скинули плащи и шляпы, подставляя свои разгоряченные головы ледяному ветру, не способному их остудить. Он достал ключи, не раздумывая, бросил их на плащ Мюррея. Вслед полетел и бумажник, скоро он ему совсем не понадобится. А затем он снял с груди самое ценное – небольшой золотой медальон. Он немного замешкался, а потом открыл его и посмотрел на миниатюру, прикоснулся пальцами к пряди волос, укрытой от чужих глаз, и поднял взгляд.


Я поднимаю взгляд от твоего портрета и вижу тебя. Сейчас ты чуть старше чем помнит тебя холодный фарфор, но то детское возбужденное очарование, которое всегда забавляло меня, еще тут. Оно в твоих непокорных волосах, развевающихся сейчас на ветру, в движениях нервных пальцев, расстегивающих пуговицы мундира, чтобы снять пояс.

И мгновенно ты переменился. Заметил свой подарок. Мой медальон. Заметил и замер, нахмурив лоб так, как только ты умеешь. Тонкие линии жуткими шрамами кажутся между бровями. Делаю шаг навстречу - прикоснуться. Но только шаг. На большее не имею права, чтобы окончательно все не испортить. Я вижу, как ты усиленно пытаешься догадаться, о чем я думаю. Как раздуваются твои ноздри, как закусываешь губу. Мне так легко дать тебе подсказку, убрать напряжение из твоих глаз, разгладить морщинки. Прядь волос - тугой локон, шелковистый, тяжелый в моей ладони. Он охватывает мой палец привычным плотным кольцом, почти обручальным. Ценнее всего золота мира это кольцо. Я смотрю на тебя и понимаю - моя затея удалась. Теперь ты знаешь мои мысли, ты вспомнил.

Ты вспомнил, как шумел бал и ты танцевал. Ты ведь очень любишь танцевать. Волшебно кружил дам в воздушных переливающихся алмазными искрами нарядах. Самое главное их украшение – ты. Молодой, галантный, блестящий и мой. Но об этом никто не знает. Я смакую: «мой, мой Джаред», ласкаю эти слова языком, пробую на вкус, произнеся их тихим шёпотом. Это тайна. Наша с тобой. Но мне хочется, чтобы весь мир узнал о ней, хочется громко крикнуть, что ты только мой, а они все – им просто выпала честь прикасаться к тебе, класть тонкие ладони, затянутые в белые перчатки, на твою широкую грудь и ловить твои мимолетные взгляды. Потому что ты смотришь на меня. Не украдкой, совсем нет. Ты из центра зала ревностно следишь за мной, за моими кивками и улыбками, когда кружишь очередную партнершу. Я не знаю, как тебе это удается, но я чувствую твой взгляд. Он неразрывной нитью связывает нас. И я тоже смотрю. Как ты, откланявшись, провожаешь даму на место и спешишь ко мне. Ты не устал, но от духоты и быстрых танцев твои волосы напитались влагой и у самой шеи свернулись кольцами. Нет, я не вижу сейчас тех завитков. Просто я знаю. Ведь только вчера ты мне подарил один из них.

В комнате было слишком душно, ты развалился на полу, надеясь получить хоть немного прохлады. Мы уже перестали стесняться того, что некоторые части одежды могут отсутствовать. Подумаешь, ты босой. Лежал, вытянув бесконечно длинные ноги, скрестив их в лодыжках, и шевелил большим пальцем. С таким задумчивым видом ты обычно затевал какую-то каверзу, когда был мальчишкой, и я насторожился.

- Послушай, Дженсен, - начал ты, поднимаясь и усаживаясь как старый китаец, торгующий опием в своей лавке, – я хочу, чтобы у тебя всегда была часть меня.

- И что ты предлагаешь? – спросил я, не зная, какого подвоха ожидать. – Отрезать от тебя кусочек?

- Да, - ответил ты так, словно уже много раз обдумывал такую возможность. – Я думаю, что прядь волос подойдет, - обрадовано воскликнул ты, ликуя, что мысль, которая не давала тебе покоя, приобрела четкие очертания.

- Джаред, не глупи, - просил я. – Ты испортишь себе волосы.

Но ты уже не слушал. Загоревшись, вспыхнув новой идеей, вскочил на ноги, кинулся к столу, стал перерывать бумаги, пули, ленты, шарфы, грудой тут валявшиеся, пока, наконец, не выудил большие ножницы. Подскочил к зеркалу, повертелся в разные стороны, задорно улыбнулся и отхватил прядь волос за самым ухом. После потряс головой, как большая лохматая собака, оборотился вновь ко мне.

- Посмотри, ничего не видно, - сказал ты радостно.

- Эх, Джаред, ты как ребенок, - ответил я, принимая из твоих рук темно- бронзовый локон, плотным кольцом обхвативший мой палец. Я сжал руку в кулак, повертел, рассматривая, как солнечный свет скользит по гладким волосам, поднес локон к губам и поцеловал.

Мгновенно ты уже был рядом, нагнулся ко мне, обхватив руками мои плечи, крепко, до красных пятен, сжал пальцами и стал покрывать поцелуями лицо, лоб и скулы и нос – все, до чего мог дотянуться.

- Мне страшно остаться без тебя, - уткнувшись мне в шею, прошептал ты тогда.

Но ты же теперь знаешь, ты всегда со мной, правда? Потому что это зовется - любовь.

Он поднес прядь и поцеловал ее, сухо прикоснувшись губами, потом грустно улыбнулся, вернул локон на место, закрыл медальон и передал Стиву.

- Храни его, друг мой. Что бы ни случилось. Пусть будет память обо мне, - пробормотал он, поглаживая тусклое золото. – Тут весь я.

Подошел Мюррей с пистолетным ящиком.

- Оружие, господа, - звонко сказал он, словно обращался к собранию. – Джаред, ты выбираешь.

Тот, другой, наконец отвел взгляд от противника, перешептывающегося о чем-то со Стивом, подошел к Мюррею и не глядя достал пистолет.

- Ваше оружие, сударь, - обратился Мюррей к Стиву, протягивая ящик.

Секунданты заряжали пистолеты, основательно и не торопясь работали шомполами, отмеряли положенный заряд. Когда дело было слажено и оружие передано по назначению, секунданты поменялись местами, проверяя одежду дуэлянтов. Ладони Мюррея скользили по его груди, обхватывали бока, словно ищейки рыскали в поисках упавшей дичи.

А он смотрел и не мог отвести глаз от напряженного, с подрагивающими ноздрями Джареда, на стиснутые зубы и играющие под тонкой кожей желваки. Такой разгоряченный, что при каждом выдохе облако пара срывалось с его губ.


Я помню такой же день, когда облако пара срывалось с твоих губ. Вспоминаю день, один из самых счастливых в моей жизни, когда ледяной ветер гулял по пустым улицам. Как кутались мы в шарфы, как стыли наши носы, но тебе было все нипочем. Ты только громко смеялся и говорил, что тебя греет моя любовь. А я верил в это и смеялся вслед за тобой.

Я всегда тебе верил. Разве у меня был повод сомневаться в твоих словах? Ты был для меня самым лучшим, желанным и запретным. Наши ласки тайком, поцелуи, украдкой сорванные, легкие прикосновения невзначай. Но я знаю, ты хотел большего, пусть ничего не говорил, но хотел. Смотрел голодным взглядом, словно уже в голове представлял, как будешь раздевать меня. О, я был старше, опытней, разве мог идти на поводу у тебя, такого горячего?

И сейчас я точно знаю, что вернись мы в прошлое – повторил бы все.

Помнишь, как ты затеял ту глупую игру? Безмолвно произносить слова? Помнишь? И как ты твердил мне упрямо, шевеля губами, но не издав ни звука: «Хочу тебя, Дженсен». А я, глупый, все никак не мог угадать, просто не мог поверить. Ты злился, тонко сжимал губы, сверкал на меня глазами из-под лохматой челки, но упорно повторял, пока я не поверил. Оторопь взяла - так сладко, постыдно и желанно заныло внутри.

Я ведь тоже хотел, до умопомрачения, до боли, жаждал трогать, ласкать свое - тебя. Но боялся. А ты, мой маленький храбрец, не страшился ничего, ты точно знал чего хочешь и заражал меня своей отвагой.

И та первая ночь, одна из череды многих прекрасных ночей, когда ты отдал мне все. Ты целовал и трогал меня, ласкал, доводя до грани, раскрывался и, кусая губы, терпел первую боль. Влажные дорожки слез на твоих щеках, хриплый стон на выдохе и невнятный шепот: «Я твой теперь, твой».

- Ты мой, Джаред, ты всегда был моим, - шептал я в ответ, вздрагивая от прикосновения твоих ладоней к моей взмокшей спине, от сильных пальцев, скользящих вдоль ребер. Толкался глубже и замирал, чувствуя сопротивление тела, тисками сдавливающего мою плоть. Но ты читал меня, знал, что я никогда не причиню тебе зла, и расслаблялся, пропуская меня дальше. До самого упора.

А потом я уткнулся лбом с твою ключицу, смешивая капли нашего пота, всхлипнул. От невыносимой нежности, от любви и счастья обладания тобой. Сбылось такое, о чем я даже тайно не мог мечтать, не мог помыслить, что увижу тебя распростертым, подающимся навстречу, отдающим. Ты запустил длинные пальцы в мои волосы, перебирая их, успокаивая нежно.

- Ну, право, Джен, - жарким шепотом на ухо, - ты чего? Мне не больно… - Маленький толчок вперед, и тихий стон опаляет мне кожу. - Мне хорошо…

Сильные движения, длинные и быстрые, а на смену им - ленивые и тягучие. И сил сдерживать себя уже не осталось. Только пить твое дыхание, стоны и всхлипы, подстраиваться под тебя, ощущать, как выгибается дугой твое тело. Смотреть на капли пота, собирающиеся в ямке между ключицами, трогать их языком, чувствовать соленую горечь.

Нетерпеливый, ты не давал мне передохнуть, раскидывая шире колени, упираясь пяткам и стараясь еще хоть немного приподняться, стать ко мне ближе. Тяжело, неимоверно сложно было сдержаться, и я последний раз толкнулся глубоко, как только мог. Мое тело содрогалось - каждая жилка была напряжена в сладостной агонии -изливалось и пульсировало в тебе. А ты… ты ответил на мою любовь, подхватил мой протяжный стон, резко задышал, совсем поверхностно, немыслимо выгнулся, до боли сжимая бедрами, оросил меня, забрызгав тягучими нитями.

А потом я лежал в сонной неге, ты тихо смеялся, целуя мое блестящее от пота плечо, и говорил:

- Дженсен… - поцелуй, - ты… - еще один, - старик.

Так мы узнали страсть.

Доктор, суровый человек с добрыми глазами. Его друг.

- Дженсен, я опять прошу тебя, - растягивая слова южным тягучим выговором сказал он. – Ты себя погубишь.

- Полно, друг Кейн, - ответил, дико усмехнувшись, он. – От судьбы не уйдешь, ведь так? Позаботься только о нем… после…

Кейн положил свою широкую ладонь ему на плечо, сдвинул ее дальше, скользнув на шею, дал почувствовать своим пальцам сумасшедше бившуюся жилку, погладил, словно успокаивал норовистого жеребца.

- Ради тебя, - хрипло каркнул, - сделаю все.

Отошел, встал на свое место, к черному зловещему саквояжу на жухлой траве, и замер.

Секунданты вышли к центру, встали спиной друг к другу и начали отсчитывать шаги. Голоса глухо разносились, цепляясь за клочья низких сизых облаков.

Пять.


Ласковые руки матери утешают. Баюкают. Колыбельная няни и уверенность, что так будет всегда.

Десять.

Школа и надежные друзья. Смех, шалости и шутки. Школьное братство. Клятвы верности и уверенность, что это навечно.

Пятнадцать.

Тогда я впервые увидел тебя. И я знаю точно, это навсегда.

Сабли вошли в землю, скрежеща, продираясь сквозь плоть, породившую все. Секунданты обозначили барьеры.

- Господа, вам известны условия дуэли, вы их подписали и одобрили, - словно по писаному проговорил Мюррей. - Я напоминаю вам, что когда я отдам вам пистолеты, честь обязывает вас не делать никаких движений до моей команды.


Честь обязывает. Она принуждала нас всегда таиться, скрывая нашу страсть, нашу любовь. Даже простое проявление участия было нам недоступно. Честь пеньковой петлей на шее давила на нас обязательствами. Мы подчинялись, терпели и не роптали, только жарче становились объятия, отчаяннее поцелуи, словно каждая встреча могла стать последней.
Мы еще не знали, что так будет. Предчувствовали, может быть. Ты предвидел, не я. И я совершил промах. Легкое слово слетело с моих губ, совсем простое, но сказано оно было не в том месте. Ты не должен был его слышать. Но шутка, оброненная невзначай, обернулась для меня вызовом. Потому что честь обязывает. Твоя честь, а я её попрал. И теперь я готов принять наказание.

Мюррей рядом откашливается сконфуженно, поправляет давящий шею платок.

- Господа, я еще раз напомню о примирении. Подумайте, пока не случилось непоправимое.

Но противники молчат.


Я чувствую тебя за своим плечом. А если я чуть пошевелю пальцами, то смогу прикоснуться к серому сукну твоего мундира. Смогу почувствовать твой жар, гнев и страх. Я хорошо его узнаю по поверхностному дыханию, по побелевшим костяшкам напряженно сжатых в кулаки ладоней. Тебе нечего бояться, ведь все решено уже давно. Я это просто знаю и поэтому без страха смотрю в темноту.

Слабым я оказался, устал прятаться, оберегая свою честь. Пусть уж лучше так. Пусть ты будешь последним, что я увижу. Поэтому я молчу.

Ветер зашумел, кинул в собравшихся мелкой крупкой, ознобом пополз по спинам.

- К барьеру, господа.

Двое стали расходиться, остановились у сабель, воткнутых в землю. Кисти плетеного золотого шнура, обнявшего изогнутую гарду, развевались на ветру, рвались на волю.

Он остановился, обвел взглядом черный лес, взглянул на низкие тяжелые тучи и улыбнулся. Повернулся с той же светлой улыбкой и посмотрел на Джареда.

- Начинайте, господа.

И тут он произносит слово. Беззвучно. Просто шевелятся губы.


Я говорю тебе «прости». Ты всегда умел читать и понимать меня лучше, чем я сам. Я уверен, ты понял, но уже слишком поздно. Палец давно на курке, счет уже пошел. А ты всегда был нетерпеливым, жадным, всегда хотел быть первым. А что я? Разве я мог тебе отказать? Ты – самое лучшее, что было у меня, что есть. Самое прекрасное, с чем я уйду.
Движения курка уже не остановить. Да и незачем. Я жду.

В тишине раздался резкий щелчок.

- Осечка, - напрягая горло, внезапно севшим голосом выкрикнул Мюррей.


Смех стал душить меня, ослепляя глаза слезами. Судьба вновь учила меня, что для нее нет ничего невозможного. Только она решает: умереть мне сейчас или завтра. Только она может приговорить или подарить жизнь, надежду.

Дерзну ли я противиться её желаниям? Рискну поступать вопреки? Я поднял руку, сжимающую пистолет, так высоко, как только можно, и нажал на курок. Оглушающий выстрел раздался в напряженном безмолвии, болью впилась в запястье отдача, и едкий дым серой кисеёй заслонил тебя.

Выронив оружие, я побежал, стремясь к тебе, прося прощения и прощая. Потому что я – твой.

Они столкнулись, сжимая друг друга, утыкаясь в шею, плечо, отстраняясь и снова приникая, словно страждущие, получившие манну небесную.
- Прости, прости меня… - шептал один.
- Ты прости меня, - вторил ему другой.
Секунданты, пряча довольные улыбки, вытаскивали, очищали сабли от невидимых песчинок, искоса поглядывали на тех двоих. А Кейн, подняв с земли саквояж, отряхнул прилипший бурый листочек, потом поднял лицо к прорезавшему темные тучи солнечному лучу и в никуда сказал:
- Влюбленные болваны.


Fin