Трудности перевода

Автор:  Фран.

Номинация: Лучший авторский слэш по аниме

Фандом: Katekyo Hitman Reborn!

Бета:  daana, Aizawa

Число слов: 15106

Пейринг: Рокудо Мукуро / Хибари Кёя

Рейтинг: NC-17

Жанры: Drama,Romance

Предупреждения: First time, OOC

Год: 2014

Число просмотров: 510

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: О легком способе выучить язык

Примечания: Написано на Mafia Wars-2 для команды 6918

Наверное, самое болезненное потрясение испытываешь,
когда вдруг понимаешь, насколько был слеп.
Д. Тартт, «Тайная история»



1.

Кёя сделал еще шаг, пошатнулся и упал на одно колено. Пальцы разжались, выпуская рукоятки тонф.

Преследователи оживились. Сопя и подталкивая друг дружку, они заходили со спины и сбоку, трусливо и торопливо, словно голодные падальщики, заключали жертву в кольцо.

Розово-белые лепестки путались в волосах и таяли в наплывающей на глаза пелене. Невидяще глядя перед собой, Кёя собрал всю волю для рывка, покачнулся и рухнул лицом вниз.

Пока он скреб пальцами землю, силясь поднять голову, окружившая его толпа молчала. Было слышно только быстрое дыхание и шелест сминаемой травы под ногами. Кто-то нервно хихикнул, на него зашикали.

Наконец, самый глупый подал голос, протянул лениво и нахально:

— Что я вижу, неужели сам босс Намимори нарушает дисциплину. Набрались с утра пораньше в честь праздника, иинтё?

Грянул дружный гогот.

Кёя мысленно поставил галочку напротив пока не известного ему имени обладателя отвратительного голоса — в ту же секунду что-то свистнуло, рассекая воздух, раздался отчетливый мокрый хруст и шум падения тела. Повисла тишина, а затем ее разорвали сдавленные вопли и звуки посыпавшихся один за другим ударов.

Кусакабе, — была первая мысль, но Кёя ее отмел. Когда требовалось, тот двигался достаточно быстро, но его удары всегда сопровождались угрожающим рыком и далеко не всегда достигали цели. Что до остальных членов Дисциплинарного Комитета, то никто из них не был и на сотую долю так хорош, чтобы драться настолько виртуозно.

Кем бы ни был его неведомый защитник, он был прекрасен. Даже сейчас, почти теряя сознание, стискивая зубы от бессильной тяжелой ярости, Кёя не мог это не признать и весь обратился в слух, впитывая чужой стиль — незнакомый, но безупречный, как его собственный.

Спустя десять секунд стало ясно, что удары наносятся деревянным оружием, но не бокеном или битой, а простой длинной палкой. Ее тупой конец глухо встречался с поддающейся плотью, ломал с сухим треском кости. Все происходило в молчании: сквозь топот ног разбегавшихся противников доносились только болезненные хрипы и стоны тех, кому не повезло. Кто-то заголосил было на одной ноте, но заткнулся, будто подавился собственным языком. Все стихло.

Бой, если можно было так назвать отличную, самую настоящую бойню, занял от силы полминуты.

Судя по дремотной тишине, уличная драка даже не собрала зевак. Никто не возмущался, не требовал вызвать полицию или скорую помощь. Кёя слышал только свое дыхание и непрерывный шорох опадающих лепестков.

Он снова попытался подняться и впервые пожалел, что его подчиненные настолько исполнительны.

Четвертью часа ранее взбешенный после глупого проигрыша Кёя отказался от помощи Кусакабе и отправил Дисциплинарный Комитет патрулировать улицы. Он ничуть не сомневался, что способен добраться до дома самостоятельно, но через несколько запинающихся шагов наткнулся на банду хулиганов. Судя по форме, из школы Кокуё — если не соврали глаза. К тому моменту он едва различал дорожку, ведущую к выходу из парка, и передвигался почти вслепую, цепляясь рукавами пиджака за ветки деревьев.

Проклятый Шамал.

Кёя решал, как именно разделается с этим забулдыгой, пока его не потянули за плечо, переворачивая на спину.

Дуновение ветра коснулось мокрого от испарины лба, дышать стало легче. Кёя открыл глаза.

Лепестки танцевали в воздухе, опадая торжественно и плавно, словно розовый снег. Гроздья цветов облепляли ветви прямо над головой. На фоне утреннего неба это казалось настолько красивым, что от зрелища захватывало дух.

Кёя перевел взгляд на склоненное над ним встревоженное лицо, в туманном полусне вгляделся в неазиатские, но миловидные черты. Их не портила даже прическа — разделенные кривым пробором, черные волосы стекали на длинную шею и скулы, открывая лоб, несколько прядей были собраны на макушке в нелепый хвостик. Затененные стрельчатыми ресницами глаза испуганно округлились, и Кёя уже подобрал английские слова, чтобы посоветовать глупой девчонке уносить ноги, когда самым обычным мальчишечьим голосом, громким от волнения, его спросили: «Ты живой?» Идиотский вопрос был задан с такой искренней тревогой, что Кёя машинально ответил.

Его хриплое «да» было встречено бурей эмоций. Размахивая руками, мальчишка с чудовищным акцентом затараторил о «настоящем кошмаре», случайным свидетелем которого ему пришлось стать, и спасителе Кёи, которого не удалось увидеть даже мельком, потому что тот был «быстрым, как молния».

Кёя поморщился от косноязычной безостановочной трескотни, попытался сесть: на глаза снова наплыла пелена, голос растаял, и все исчезло.

__________

Иинтё — здесь: Глава Дисциплинарного Комитета


*

Солнце забралось уже высоко и припекало совсем по-летнему. Голова еще кружилась, но на этот раз попытка сесть увенчалась успехом. Кёя расправил плечи, прижался гудящим затылком к спинке скамейки, на которой неизвестно как оказался. Скосил глаза на сидевшего рядом уже знакомого мальчишку. Тот увлеченно грыз шоколадку, качая головой в такт музыке в наушниках, и по-прежнему казался младше своих лет, хотя теперь стало ясно, что они, вероятно, ровесники.

Кёя прочистил горло.

— Как я здесь оказался?

Ноль реакции.

Он протянул руку и дернул за проводок.

— Ой! А, это ты, — мальчишка засмеялся, вытаскивая второй наушник. — Ну и горазд ты спать, я уже заскучал.

Кёя окинул его хмурым взглядом, собираясь с мыслями, но ему и слова вставить не дали.

— А ты тяжеленный, хотя так и не скажешь. Ты отключился, я испугался, что те уроды очнутся или вернутся другие, пришлось тащить тебя на себе. Ой, чуть не забыл, — он запихнул остатки шоколада в рот, скомкал обертку и полез в рюкзак, стоявший в ногах. Кёя настороженно ждал, разглядывая узкую, обтянутую синей ветровкой спину.

— Вот! — мальчишка разогнулся, торжествующе и радостно заглянул в глаза. — Это ведь твое?

Кёя молча забрал тонфы.

— Клевые штуки. Но тебе с ними было не справиться, с теми уродами, я имею в виду, их было человек сто, не меньше! Ох, ну и порядочки тут у вас, скажу я…

— Двадцать три. Справился бы. Еще одно слово — ты труп.

Мальчишка растерянно улыбнулся, заправил мешавшие волосы за ухо, проколотое в нескольких местах. Глаза смотрели удивленно, но без страха; на ярком свету левый оказался синего цвета, в правом алел иероглиф.

— Линза, — мальчишка поднес к глазу палец и в испуге прихлопнул ладонью рот.

— Я пошутил. Можешь говорить. Почему «шесть»?

— Шесть? Не знаю… Но она такая красивая. Я сам ее выбрал, в лавке продавался целый набор, еще пять цифр есть.

Кёя сдернул висевший на спинке скамьи пиджак и набросил на плечи.

— А что это за парни были? Ну, те хулиганы?

— Никто. Травоядные из Кокуё.

— Кокуё?

— Соседний город.

— А «Иинтё» — это твое имя?

— Нет. Меня зовут Хибари Кёя.

— Мукуро, — сияя дурашливой улыбкой, мальчишка протянул руку раскрытой ладонью вверх. — Очень приятно.

— Я же сказал, что пошутил, — Кёя поднялся, морщась от головной боли.

Мальчишка проводил взглядом исчезнувшие под пиджаком тонфы. Его улыбка померкла; он опустил руку и сунул ладони между смуглых коленок, выглядывающих из прорех вытертых до белизны джинсов. На левой штанине темнело затертое пятнышко крови.

— Мне плевать, как тебя зовут, — заверил Кёя и достал телефон. Сакуры поблизости не было, на ногах он держался твердо, но понимал, что сам дойти до дома не сможет. Особенно если учесть, что благодаря болтливому «трупу» дом теперь находился на пару кварталов дальше, чем полчаса назад.

Номер Кусакабе оказался занят.

— Пытаешься вызвать такси?

— Не твое дело.

— Хочешь, провожу? Ты такой бледный. Тебе нужно в больницу, ты ведь не просто так сознание потерял. А вдруг это солнечный удар?

— В конце марта?

— Но ведь жарко, как летом.

— Сними куртку, должно помочь.

Мальчишка коротко рассмеялся, дернул молнию ветровки и замешкался.

Кёя в очередной раз сбросил вызов и поднял взгляд.

— Ты наркоман?

— Нет… Почему? Я что, похож на наркомана?

— Прячешь руки.

Кусакабе ответил, и Кёя отвлекся на разъяснения, как его найти, нетерпеливо оглядывая улицу, странно безлюдную для этого часа.

— Я не наркоман.

Кёя выключил телефон.

— Мне плевать, кто ты. Но советую убраться из моего города. Сегодня же.

— Значит, ты правда босс Намимори?

Кёя посмотрел в раздражающие глаза. Подсвеченный яркими лучами, красный пылал, словно маленькое холодное солнце, синий глядел с бесстрашным наивным любопытством.

— Правда. Останешься здесь — забью до смерти.

Мальчишка захлопал своими девчачьими ресницами.

— Почему?

Кёя смерил его напоследок взглядом, от видавших виды кроссовок до воинственно торчавшего хохолка на макушке, и медленно улыбнулся.

— Ты мне не нравишься.

*

Ложиться в больницу смысла не было, и Кёя неделю провел в постели дома, восстанавливая силы. Студенты Кокуё получили предупреждение в виде сожженной дотла спортивной площадки своей и без того отвратительно запущенной школы, городской сад Намимори патрулировался днем и ночью, а Шамал отделался легким испугом. Если бы за старого шарлатана не вступился малыш с таинственной силой или сам Кёя чувствовал бы себя хоть немного лучше, тому бы точно не поздоровилось.

Из Кокуё в город просачивались слухи о безжалостном демоне, быстром и неуловимом, как молния, одним своим видом способном любого обратить в бегство, но уже спустя неделю об инциденте, испортившем праздник цветения сакуры, в Намимори никто не вспоминал.

Как докладывал Кусакабе, жертвы избиения настаивали на адском пламени, горящем в глазах «демона», черных рогах и трезубце. Кроме пары десятков выбитых зубов, оторванных форменных пуговиц и самодельного холодного оружия, на месте драки был обнаружен черенок от небольшой садовой лопаты, окровавленный с обоих концов. Кёя лично его изучил, прежде чем Кусакабе уничтожил улики, и подозрения только окрепли. Никакого демона, разумеется, не было. Ощущение неудовлетворенности росло и омрачало даже начало учебного года — несмотря на то, что Кёя отвел душу, отделав не только подвернувшегося под руку зеваку в куртке защитного цвета, но и отчасти виновного в проигрыше Саваду с его придурковатым дружком Лонгчемпой заодно.

Только поэтому, возвращаясь из школы после первого дня занятий в привычном слегка хмуром настроении, Кёя вдруг довольно хмыкнул и свернул к лавке, торгующей сладостями. Возле прилавка маячила знакомая долговязая фигура — все тот же девчачий хвостик, левая рука сжата в кулак в кармане ветровки, правая лежит на руле новенького, сверкающего спицами велосипеда с притороченным к сиденью рюкзаком.

Кёя неслышно подошел и тренькнул звоночком. Мальчишка бросил через плечо недовольный взгляд и развернулся всем корпусом, едва не грохнув велосипед на землю.

— Кёя!

— Хибари.

— Да-да, я помню. Как ты, в порядке? Ты так быстро исчез тогда, будто сбежал, я даже номер твоего телефона спросить не успел.

Кёя напряженно помолчал, обводя взглядом живое подвижное лицо, и передумал бить сразу.

Мальчишка сникал на глазах, мягкие уголки его губ огорченно опустились.

— Не помнишь меня?

— Помню. Ты Мукуро.

Он снова расплылся в улыбке. На левой щеке заиграла озорная ямочка.

— Мукуро, верно.

Кёя перевел взгляд, небрежно кивнул почтительно согнувшемуся продавцу. Мальчишка сосредоточенно отсчитал монеты и забрал свой банан в шоколаде.

— Сладкое вредно, — не сдержался Кёя, краем глаза заметив, что денег было негусто.

— Вкусно зато, — Мукуро, или как там его звали на самом деле, широко лизнул облитую шоколадом верхушку и зажмурился от удовольствия.

Он катил одной рукой велосипед, бережно и экономно откусывая от банана, и трещал без умолку. Его восхищало все подряд — запахи из лавок, выбитые на канализационных люках узоры, фамилии жильцов на табличках домов, которые он читал по слогам вслух. Лестница к храму, украшенная цветами в честь дня рождения Будды, привела его в самый настоящий экстаз. Машинально придерживая руль с другой стороны, Кёя рассеянно его слушал, через пару кварталов оставив попытки понять, зачем это, собственно, делает.

Поискав глазами урну, Мукуро сунул облизанную палочку в карман, попросил Кёю подержать велосипед и снял ветровку. Тонкие загорелые предплечья оказались чистыми — не считая татуировки в виде штрих-кода.

— Что он означает? — не выдержав, ткнул пальцем Кёя.

— Ничего, — Мукуро завязал рукава на талии, взялся за руль и зашагал дальше, подставляя солнцу улыбающееся лицо.

Кёя засунул руки в карманы.

Мукуро обернулся.

— Ты идешь? Здесь уже недалеко.

— Недалеко что?

— Ты что, не слушал? Тот красивый дом! Самый лучший дом в Намимори, я обещал тебе показать.

О каком доме идет речь, Кёя понял сразу, но не смог отказать себе в удовольствии промолчать. Увлеченно жестикулируя и закатывая глаза, Мукуро добрых пять минут распинался возле ограды о том, что всю жизнь мечтал хоть раз побывать именно в таком, «настоящем японском доме». Кёя дождался завершающего расстроенного вздоха и молча, не вынимая руки из кармана, нажал кнопку на брелке ключей от мотоцикла, заставив автоматические ворота разъехаться.

Разумеется, приглашать Мукуро внутрь он не собирался. Но спустя минуту переступал порог следом за первым в жизни гостем, недовольно оглядывая стены с переплетами сёдзи. К объяснимому раздражению примешивалось что-то, смутно напоминавшее волнение. Кёя пытался увидеть свой дом чужими глазами, впервые желая понять, мог ли тот нравиться кому-то еще. Темные обнаженные стропила, бледные солнечные квадраты на циновках, запахи некрашеных досок, соломы и цветов из сада. Окантованная деревом пустота, заполненная чистым воздухом и мягким светом, простота и утонченность; первозданная красота, которая ничего не могла сказать чужакам, похожим на глупых белых обезьян.

Придерживая лямку рюкзака на плече, Мукуро с любопытством изучил каждую деталь обстановки. Он остался в восторге от коллекции холодного оружия, выспросив о назначении каждого предмета, и прочитал вслух названия всех книг, сложенных на полу невысокой стопкой. Но по-настоящему заинтересовался единственным украшением дома — черно-белым свитком с лотосом и искусно исполненными иероглифами, который висел в нише на почетном месте.

— «Грациозность», — устав ждать, подсказал Кёя.

— Я бы не догадался. «Клыки хищника» плюс «Летящая птица»… Красиво, — Мукуро помолчал. — А почему на твоем доме нет таблички с именем? Оно тоже красивое.

— В Намимори каждый идиот знает, что этот дом мой.

Скосив на него насмешливо заблестевшие глаза, Мукуро вышел на веранду и застыл на месте.

Кёя сложил руки на груди, прислонившись плечом к опоре навеса.

— Нравится?

Мукуро покивал, опустил рюкзак под ноги. Медленно повернулся вокруг своей оси. Закрыв глаза от солнца ладонью, присвистнул, оглядывая крышу.

Кёя смотрел на него, с затаенным интересом изучая освещенный закатными лучами профиль. Прямой нос, изогнутые ресницы, мягкий уголок приоткрытого в улыбке рта. Верхняя губа по-детски припухшая, на загорелой щеке ямочка. Что-то было в этом Мукуро… странное, наивное и беззащитное, но не отталкивающее; даже необычные манеры и акцент скорее забавляли, чем раздражали.

— Продолжение дома, — Мукуро плавно повел рукой, описав широкий полукруг. — Твой дом и твой сад, они будто одно целое. И ничего лишнего. — Он пощелкал пальцами. — Ваби и саби.

Кёя кашлянул, сдерживая возглас.

Мукуро взглянул на него лукаво.

— Я читаю ваши книжки. Не иероглифы, их я пока не особенно… Если честно, вам можно только посочувствовать, это же издевательство, а не чтение, — он вытянул из кармана джинсов проводок с болтавшимся наушником. — Я их слушаю.

— Аудиокниги.

— Ага.

Мукуро вздохнул и шагнул к нему.

— Послушай, Кёя…

— Хибари.

— Хибари. Я знаю, здесь так не принято, но… Ничего, если я поживу у тебя пару дней?

Кёя недоуменно свел брови.

Мукуро смотрел на свои босые ноги, водя большим пальцем по доскам настила.

— Я умею быть тихим, как мышка, ты меня не заметишь.

— Не думаю, что это хорошая идея, — Кёя оттолкнулся от опоры.

— Я заплачу, — с жаром сказал Мукуро, хватая его за руку, — заплачу, сколько скажешь! Только… не сегодня, я сейчас на мели.

Нечаянно вдохнув чужой запах — мокрой листвы, по-осеннему прохладного утра и шоколада — Кёя выдернул руку из горячих пальцев и медленно потер запястье.

— Извини, — быстро добавил Мукуро. — Просто я подумал — ты живешь один, места много. И потом, я все равно буду весь день гулять, мне только ночевать негде… Я могу спать вон в том сарае, — воскликнул он.

— Это чайный домик, — мрачно сказал Кёя. Мукуро стушевался и даже отступил на шаг, будто понял наконец, что стоял непозволительно близко. Кёя помолчал. — Я тебе должен, поэтому можешь остаться здесь и жить, сколько потребуется. Бесплатно.

Мукуро неуверенно улыбнулся.

— Должен?

Не удостоив его ответом, Кёя вернулся в дом.

— Постели себе сам, когда захочешь спать. Потом уберешь на место, — он достал предназначенный для гостей и до сих пор никем не использованный футон и бросил его Мукуро. Кивнул, показывая: — Ванная комната здесь, туалет там. Белье и полотенца в этом шкафу. Увижу с сигаретой…

— …забьешь до смерти, — закончил Мукуро с коротким смешком, глядя на палец, нацеленный ему в грудь.

Кёя хмыкнул, раздвинул входные двери и присел на гранитной ступени, надевая туфли.

— Скоро стемнеет. Располагайся. Не у выхода в сад, там сплю я.

— Я могу спать за теми ширмами, — торопливо сказал Мукуро.

— Фусума, — Кёя на секунду поднял взгляд. — Они легко двигаются. Можешь сделать себе отдельную комнату. Я вернусь через полчаса.

Мукуро переступил с ноги на ногу, продолжая обниматься с футоном.

— Я не хочу тебя стеснять.

— Ты меня не стеснишь, — Кёя выпрямился, достал телефон.

— Пусть все останется, как есть. Столько света, воздуха… Жаль портить такую красоту, — Мукуро обвел глазами пустые стены и улыбнулся.

Кёя соскочил на землю и зашагал к ограде, на ходу набирая Кусакабе. Чужой внимательный взгляд раздражающе сверлил спину; он ускорял шаг, искренне жалея о своем решении. Но был так рад — сам не зная, чему — что сжатые губы против воли растягивались в улыбке.

__________

Ваби-саби: букв. «скромная простота»


*

Когда он вернулся, Мукуро уже спал.

Кёя сгрузил пакеты из Макдональдса на кухонный стол, принял душ, постелил себе и зажег напольный светильник.

Едва он улегся, на гостевом футоне, расстеленном между дверью в гараж и кухонной перегородкой, завозились. Из-под одеяла показалась встрепанная черноволосая голова.

— Который час, — хрипло сказал Мукуро.

— Половина восьмого.

— Я, кажется, задремал. Решил попробовать, как это — спать на полу, и… — он зевнул и смущенно засмеялся.

— Я принес гамбургеры и колу, — Кёя кивнул в сторону кухни.

— Вот здорово, — Мукуро отбросил одеяло и вскочил с футона.

Кёя нахмурился и раскрыл начатую книгу на нужной странице.

— А ты?

— Я не голоден.

— Да ладно, не буду же я ужинать один!

— Почему нет?

— Потому. Думаешь, я голодаю?

— Нет. Если бы ты голодал, ты бы продал велосипед, который украл.

— Я его не крал, — быстро сказал Мукуро.

Кёя посмотрел на него поверх страниц. Мукуро нырнул в ворот наполовину надетой футболки, одернул пятнистую ткань. Сунул руки в карманы джинсов, глядя исподлобья. Без уже привычной улыбки он выглядел старше.

— Сколько тебе лет?

— Пятнадцать. Почти… А что? — Мукуро с вызовом вскинул подбородок.

Кёя отложил книгу и погасил светильник.

В полумраке Мукуро казался еще тоньше и уязвимее, словно вырезанная из черной бумаги фигурка, которую можно разорвать движением пальцев. Но сейчас Кёя как никогда ясно видел в нем то, ради чего закрывал глаза на все остальное.

— Я рано встаю, поэтому рано ложусь. Но составлю тебе компанию, если расскажешь, где научился так драться.

Мукуро ощутимо напрягся, наблюдая, как Кёя поднимается и идет к нему.

Кёя подошел почти вплотную и протянул руку к выключателю.

— Это ты избил студентов Кокуё.

Холодный свет с кухни залил неподвижное лицо; Мукуро смотрел сверху вниз прямо в глаза, не моргая, как сова. Что-то хищное застыло в прежде открытом взгляде, черты затвердели, став неприятно резкими. Мерцающая линза словно светилась сама по себе. Кёя нахмурился, шагнул ближе — и наваждение исчезло. Мягкость вернулась, глаза сощурились от света.

— Я, — Мукуро утвердительно тряхнул смешным своим хохолком, и уголки рта приподнялись в самодовольной ухмылке.


Этот ужин оказался самым странным в его жизни.

Мукуро уплетал картошку с кетчупом, запивал ее колой и не затыкался ни на минуту, ничуть не смущаясь акцента, но так и не рассказал о себе ничего по-настоящему ценного. Как только Кёя убедился, что перед ним обычный бродяжка-тунеядец, он потерял к разговору интерес, без аппетита жевал гамбургер и время от времени недоверчиво хмыкал. Если верить хвастливому врунишке, тот планировал в ближайшем будущем сколотить состояние, покорив лучшие сцены мира собственным шоу, «по сравнению с которым представления цирка Дю Солей покажутся детским утренником».

— У меня и труппа есть, — вдохновенно сообщил Мукуро и с сожалением заглянул в опустевшую банку. Кёя молча придвинул ему свою, Мукуро щелкнул кольцом, сделал глоток и бойко перечислил, отгибая пальцы: — Жонглер, укротитель зверей, заклинатель птиц, силач, два брата-акробата и танцовщица-кларнетистка.

Кёя перевел взгляд на выставленный большой палец левой руки — пальцев правой на «танцовщицу» не хватило — невольно отмечая изящество подвижных смуглых кистей. Аккуратно обрезанные ногти, узкие запястья, чистая гладкая кожа — такие руки могли принадлежать пианисту, карточному шулеру или вору-карманнику, а не опытному бойцу.

— И где же твоя труппа сейчас?

— В Италии. Дает заключительную гастроль.

— А что умеешь делать ты?

— Все, — Мукуро залпом прикончил колу, облизнул губы и подмигнул. — Я иллюзионист. Показать фокус?

— Покажи, как дерешься.

Мукуро поскучнел, толкнул пальцем пустую банку.

— Давай лучше завтра. Ты ведь рано ложишься.

Кёя зевнул и нахмурился. Глаза действительно слипались, словно было глубоко заполночь.

Мукуро подпер щеку ладонью и ласково улыбнулся.

— Утром, все утром. Честное слово.

*

Разумеется, утром Мукуро и след простыл.

Кёя понял это, едва проснулся, еще не открыв глаза. В саду щебетали птицы, сквозь неплотно задвинутые панели веранды тянуло сырой землей, доносились журчание воды и размеренные щелчки содзу. Он приподнялся на локте, взглянул туда, где был расстелен гостевой футон, и уронил голову на подушку.

Не задавшийся с утра, день предсказуемо не принес ничего хорошего. Все было не так; даже члены Комитета, привыкшие к характеру босса, явно чуяли неладное. Не помогли ни утренняя медитация и трехчасовая тренировка, ни досмотр перед началом занятий с наказанием нарушителей дисциплины. Минуты тянулись и превращали каждый час в пытку. В конце концов, Кёя вернулся домой, даже не подремав по обыкновению на школьной крыше.

Он отчитал дежурного члена Комитета, торчавшего у входа вместо обхода по периметру, сбросил туфли и влетел внутрь, с такой силой шарахнув панелями сёдзи, что в глубине дома что-то жалобно звякнуло.

Кёя швырнул пиджак на вешалку, прошел к кухне, на ходу ослабляя галстучный узел — и остановился, будто налетел на стену.

— Привет! — Мукуро помахал длинной ручкой ложки, вымазанной в темно-красной жиже — на рубашку Кёи шлепнулась горячая капля и поползла к пряжке ремня. — Ой.

Кёя опустил взгляд, лишившись дара речи. Мукуро, впрочем, это совершенно не взволновало.

— Я должен тебе ужин, поэтому решил приготовить обед, — радостно провозгласил он и исчез за перегородкой. Выкрикнул: — Ты любишь спагетти, Кёя?

— Хибари, — тихо поправил Кёя, наблюдая, как пятно впитывается в белоснежную ткань.

Мукуро снова появился — на этот раз без ложки, но с полотенцем на шее.

— Я готовлю просто потрясающую пасту! — он поцеловал кончики сложенных щепотью пальцев и проворно опустился на колени.

— Что ты делаешь?

Мукуро поднял голову, глядя снизу вверх с невинным недоумением.

— Все отстирается, не переживай! Но лучше убрать его сразу. Мой соус, — он ткнул в пятно и продемонстрировал испачканный палец. Сунул его в рот и медленно вытащил, с сожалением пояснив: — Пересолил.

Кёя не шевелился, пока Мукуро деловито вытягивал из-за ремня полы испорченной рубашки, только непроизвольно напряг мышцы, когда слегка обожженной кожи коснулся влажный край полотенца.

— Нет, так не пойдет, — Мукуро легко поднялся и подергал за галстук, заглядывая в лицо без тени смущения: — Раздевайся.

Кёя не шелохнулся.

На плите что-то зашипело.

Мукуро сделал большие глаза и метнулся на кухню.

Очнувшийся Кёя сбежал в ванную комнату, сдирая на ходу рубашку вместе с галстуком. Швырнул в корзину для грязного белья, открыл воду, плеснул в лицо. Разогнулся, упираясь напряженными до дрожи руками в края раковины.

Он смотрел в зеркало, но видел только неузнаваемые, потемневшие, лихорадочно сверкающие глаза.

— Тук-тук, — весело сказали за спиной.

Кёя дернулся, тонфа встретилась с загудевшей дверной перегородкой там, где секунду назад маячило улыбающееся лицо.

— Ох, ну ни фига себе, — по-детски изумленно воскликнул Мукуро, отступая к кухне. — Ты кто, якудза?

Кёя вытянул из крепления вторую тонфу, сердито мотнул головой:

— Хватит болтовни. Я и ты, один на один. Можешь выбрать себе оружие.

— Да что я, псих, что ли, — засмеялся Мукуро, но оборвал смех, когда Кёя со свистом прокрутил обе тонфы, щелкнув выпускающим шипы механизмом.

— Защищайся, или я забью тебя до смерти.

Защищаться пришлось самому Кёе. Мукуро неуловимо быстро метнулся к простенку с коллекцией, сдернул двухметровую нагинату и с разворота отразил удар встречным так, что Кёю зашвырнуло обратно в ванную. Он потряс головой, вскочил на ноги, саданул рукояткой тонфы по треснувшей раковине и под раздражающе самодовольный чужой смешок бросился вперед.

Мукуро оказался идеальным соперником. Он одинаково ловко действовал обеими руками, исчезал и появлялся за спиной, как воображаемая тень, с которой Кёя вел бой на ежедневных тренировках. Не давая ни секунды передышки, Мукуро перехватывал рукоять, со звонким лязгом высекая лезвием искры из тонф, грациозно отражал сложнейшую атаку и мгновенно переходил в наступление. Запоминая очередной незнакомый прием, изящный и обманчиво мягкий, просчитывая следующий шаг и неизменно ошибаясь, Кёя злился и наслаждался каждым мигом прекрасного боя, лучшего противника в котором невозможно было представить.

— Может, хватит? — выкрикнул Мукуро, когда их в очередной раз отшвырнуло друг от друга к противоположным стенам. Кёя смахнул кровь с задетого лезвием плеча и помотал головой. Мукуро вздохнул, поднимаясь на ноги, перекинул оружие из руки в руку и тревожно свел брови.

— Что-то горит, — буркнул Кёя, давно учуявший запах.

— Мой соус! — Мукуро выронил зазвеневший меч и ринулся на кухню.

Кёя выругался и сполз по стене на пол.

Дом огласился итальянской речью определенно нецензурного толка, раздался грохот кастрюли и шипение воды. Бой явно откладывался до лучших времен.

Мукуро появился из-за перегородки, сдул со щеки прядь и развел руками.

— Закажем пиццу, — Кёя достал телефон и прищурился, повторяя мучивший его вопрос: — Где ты научился так драться?

— Снова здорово… Это что, шантаж? Будешь морить голодом, пока не расскажу? — Мукуро усмехнулся и неожиданно посерьезнел. — В одном… месте. Не спрашивай, я не могу рассказать.

— Специальная школа?

— Я не учился в школе.

— Твой дом?

— У меня нет дома.

Кёя раздраженно вздохнул.

— На что похоже это твое место?

Мукуро улыбнулся, исчезая за перегородкой.

Кёя нахмурился, набрал номер доставки и уже сквозь звонкий голосок оператора расслышал негромкий ответ:

— На Ад.


Пока они в ожидании пиццы вместе приводили себя и дом в порядок, Кёя утвердился в мысли, что Мукуро действительно не так прост, как кажется. Драться он учился, вероятно, на улице или в тюрьме — слишком разномастным оказался его стиль, словно Мукуро копировал чужие, беря от каждого самое лучшее. Азартное желание сразиться снова росло с каждым обнаруженным синяком, которых, к удивлению Кёи, оказалось немало.

— А где учился ты? — спросил Мукуро, когда синяки и ссадины были обработаны, пострадавшие циновки и перегородки заменены на такие же, а обломки вынесены под навес у входа. — В местной мафии?

Кёя с недоумением на него воззрился.

— В Намимори нет мафии. По крайней мере, на моей территории.

Мукуро казался озадаченным.

— Неужели контролируешь свой город один? Ты неплох, конечно, но…

— Есть школьный Дисциплинарный Комитет, — терпеливо пояснил Кёя, пропустив оскорбительно небрежный комплимент мимо ушей. — Он нужен для поддержания порядка, от местной полиции никакого толка. Я его возглавляю.

Мукуро приподнял брови и с умным видом покивал.

Кёя успел расплатиться за пиццу и сварить кофе, а он все сидел на облюбованном накануне кухонном стуле, задумчиво подперев щеку кулаком, притихший и молчаливый.

Сняв джезву с огня, Кёя разлил кофе в заранее подогретые чашки и придвинул одну Мукуро. Подумал и достал сахарницу.

— Спасибо, — вздохнул Мукуро, без интереса заглядывая в коробку с пиццей.

Кёя перекинул полотенце через плечо и сложил руки на груди, опираясь бедром на край стола.

— Расстроился, что я не из мафии? Мечтаешь стать одним из них?

Мукуро посмотрел на него, словно проснувшись, и рассеянно улыбнулся.

— Нет. Я мечтаю стать великим иллюзионистом, говорил ведь.

— Почему ты остался в Намимори?

— Симпатичный город. Тихий, зеленый…

Кёя недоверчиво хмыкнул.

— Хорошо. Буду с тобой откровенен. — Мукуро всыпал в кофе кучу сахара и раздражающе неторопливо зазвенел ложечкой. Кёя сел напротив, глядя в упор. — Скажу честно — между нами цирковыми ходят слухи, что в вашем городе учится самый обычный японский школьник, обладающий поразительными способностями. Я мечтаю заполучить его в свою труппу. Не слыхал о таком?

— Что за способности?

— Точно не знаю… какой-то необычный дар. В общем, этот школьник — настоящий клад. Я должен его найти.

— И для этого выучил язык? Зря. Я знаю всех в этом городе, никаких одаренных школьников тут нет, — отрезал Кёя, невольно думая о недомерке Саваде — то слабом до отвращения, то оказывающем достойный отпор. Вполне возможно, это и были те самые способности. Кёя представил выражение лица Мукуро, нашедшего такой «клад», и фыркнул, не сдержав смешок.

— А как же ты? — отвлек его Мукуро, наблюдавший за ним с пристальным интересом. — Разве ты не одарен?

— Моя сила — результат моей собственной воли, а не чей-то там дар.

Мукуро опять вздохнул.

— Что ж, буду искать.

— Желаю удачи. Рад, что не подхожу тебе, — голос прозвучал раздосадованно. Кёя прикусил язык, но было поздно.

Поигрывая ложечкой на блюдце, Мукуро охватил ладонью подбородок, глядя задумчиво и ласково. Лениво мурлыкнул:

— Ну почему же.

Кёя смотрел на него с насмешливым удивлением. Что это была за игра, он не понимал, но выглядело это забавно, пусть и жалко.

— Учти, я не собираюсь выступать в балаганах с твоими друзьями.

— Напрасно, конечно, но я не об этом, — Мукуро взял кусок пиццы, свернул его и откусил сразу половину.

Кёя не выдержал.

— А о чем?

Дожевав и проглотив, Мукуро слизнул с нижней губы каплю сыра и с обезоруживающей улыбкой заявил:

— Ты мне нравишься.

_____________

Содзу — традиционно используется в японских садах, как устройство для отпугивания птиц и травоядных животных.

Нагината: «длинный меч» — японская алебарда. Шест с прикрепленным к нему плоским лезвием. Изначально использовалась пехотинцами для повреждения ног коней противника. В XVII веке стала считаться оборонительным оружием девушек из самурайских семей. Обычная длина нагинаты составляет около 2 м, лезвия — 30 см.


*

Оставив попытки разобраться, зачем Мукуро на самом деле принесло в Намимори, Кёя сосредоточился на том, чтобы подраться с ним еще раз. Сделать это было непросто — создавалось впечатление, что боевые искусства Мукуро совершенно не интересуют. Кёя отказывался это понимать.

Вместо того чтобы заняться достойным мужчины делом или гулять, как обещал, по городу в поисках своего «клада», Мукуро обосновался на подушках у веранды и часами слушал плеер и листал книги. К возвращению Кёи на плите остывало очередное средиземноморское блюдо, которое невозможно было есть. Все эти лазаньи и поленты были одинаковыми на вкус и напоминали горелый картон. Традиционную японскую кухню Мукуро называл издевательством и с нескрываемым отвращением наблюдал за тем, как Кёя ужинает собственноручно приготовленными супом мисо и камбалой с рисом.

Примирял их только фастфуд — Кёя позволял себе гамбургер, к которым питал слабость, Мукуро поглощал чудовищное количество картошки фри и колы. И, разумеется, шоколада. Кёя находил шарики скомканной фольги даже в ванной комнате, что приводило его в бешенство. В остальном Мукуро действительно оказался «тихим, как мышка». Он не мешал ни медитациям, ни утренним тренировкам, и сопровождал каждую безупречно выполненную кату только беззвучными восхищенными вздохами.

На второе утро Кёя не выдержал. Убрав тонфы в крепления на поясе, вытер мокрые шею и лицо, перебросил полотенце через плечо и спросил напрямик:

— Не хочешь присоединиться?

— Предлагаешь мне, м-м, как это называется… спарринг? Нет уж, драки не мое призвание, — Мукуро засмеялся, кутаясь в ветровку. Утро было еще по-апрельски холодным, но Кёя никогда не сдвигал сёдзи во время тренировок.

Хмуро глянув, он отвинтил крышку с бутылки минералки и присосался к горлышку. Опустил руку, вздрогнул — Мукуро стоял прямо перед ним и смотрел зачарованно, без улыбки. Кёя проследил за его взглядом и машинально стер краем полотенца со своей голой груди прохладные капли.

— Ты абсолютное совершенство, — сказал Мукуро тихо и поднял серьезные глаза. — Не хотел бы я перейти тебе дорогу, Хибари Кёя.

Молчание тянулось и становилось неприличным. В руке затрещал пластик; Кёя бросил бутылку в угол к полупустой упаковке, отправил туда же полотенце и попытался засунуть кулаки в карманы, которые мастерами его сшитого для тренировок кимоно предусмотрены не были. Кашлянув, он вытянул из креплений тонфы и отработанным небрежным броском метнул на специальные крючки в простенке с оружием.

Мукуро оценил его меткость восторженным, явно насмешливым «ох» и протянул руку — раскрытой ладонью вверх, как во время первой встречи.

— Но хотел бы стать одним из твоих друзей. Если ты не против.

— У меня нет друзей, — хрипло ответил Кёя. Помедлив, вложил ладонь в его пальцы. Твердые и теплые, они мягко сжались. Лицо Мукуро приблизилось, черная прядка скользнула по щеке, закрывая правый глаз — и в следующий миг Кёя рванулся вбок, уходя от тычка в область печени: пальцы левой руки Мукуро прошлись в миллиметрах от опасной точки и хрустнули в его собственном захвате с переворотом.

Прижатый щекой к полу, Мукуро шлепнул по циновке, прося пощады. Кёя вскочил с него, дыша тяжело и азартно.

— Вао. Атэми? — выдохнул он. — Этому тебя тоже научили в твоем «Аду»?

Мукуро улыбнулся и резко выбросил ноги в подсечке — Кёя едва успел кувыркнуться и снова занять боевую позицию. Невольно улыбаясь в ответ, поманил пальцами выставленной руки.

Мукуро поднялся одним прыжком, коротко засмеялся и сбросил с плеч ветровку.

Переступая одинаково мягко, они оба двинулись по широкому кругу, медленно сближаясь, не сводя друг с друга глаз.

Мукуро дышал по всем правилам концентрации внутренней энергии, тело его было расслаблено и готово одновременно к защите и атаке. Кёя почти залюбовался вкрадчивыми плавными движениями, так непохожими на обычные порывистые жесты и дерганую походку. И напрасно — Мукуро метнулся, как змея в броске, и неожиданно оказался за спиной; не почувствовав никакого контакта, Кёя развернулся, недоуменно свел брови — и едва устоял на ногах, задохнувшись от боли, которая прошила сразу левое плечо, солнечное сплетение и правую голень.

Мукуро легко прислонился к входной панели сёдзи и скрестил руки на груди, постукивая пальцами по улыбающимся губам.

Кёя встряхнулся и бросился на него, пробив переплет. Неизвестно как избежавший удара Мукуро тоненько посвистел от веранды. Кёя развернулся и мотнул головой, отбрасывая мокрую челку.

— Так и будешь от меня бегать?

— Тебе дом не жаль? Такой красивый. Я же сказал, что не люблю дра… — Мукуро охнул, вывалился наружу, проехался по доскам настила спиной и слетел со ступенек, едва не встретившись затылком с гранитным камнем садовой дорожки.

Кёя не ослаблял напора, вдавливая его широко раскинутые запястья в землю.

Мукуро лежал под ним, не сопротивляясь, и щурил на солнце веселые глаза. Дыхание его наконец-то сбилось — что было неудивительно после удара головой в живот. Кёя удовлетворенно ухмыльнулся.

— Не любишь драться, значит.

— Нет. Врагов нужно уничтожать, а не избивать до смерти. Я не люблю драться, но умею это делать — для того, чтобы не драться.

Кёя хмыкнул. Подобные принципы были ему чужды, но представлялись достойными, по крайней мере, уважения.

— Ты поэтому пытался применить атэми? Чтобы не драться со мной?

— Можно отказаться любить человека или одолжить ему деньги, но если он хочет драться, нужно этому подчиниться, — с насмешливой улыбкой нараспев процитировал Мукуро. — Ты ведь все равно не отстал бы... И ты действительно очень хорош. Сколько учился?

— Сколько себя помню, — ответил Кёя. — А ты?

— Я же говорил, я никогда не учился. Так значит, у тебя нет друзей. Неужели во всем твоем городе не нашлось ни одного достойного?

— Мне никто не нужен.

Кёя нахмурился, сдвинулся чуть в сторону — костлявое бедро Мукуро упиралось ему прямиком в член — слегка напряженный, как всегда после удачного боя.

То, что это было не бедро, Кёя понял не сразу и неловко замер, боясь пошевелиться. Судя по всему, реакция на драку у них с Мукуро была одинаковой. В этом не было ничего особенного, но почему-то Кёя похолодел от мысли, что Мукуро тоже это понял.

Мукуро длинно выдохнул, рассмеялся и закрыл глаза.

— М-м… может, слезешь с меня? Ты, конечно, тот еще дохляк, но я не могу дышать.

Кёя скатился с него, вскочил на ноги и бросился в дом, чуть не наступив на брошенный посреди дороги плеер. Пнул подушку и уже спокойно прошел к ванной, дернул ручку.

— Так что насчет нашей дружбы, Хибари? — выкрикнул Мукуро.

Кёя замешкался с ответом и рывком закрыл дверь, когда услышал тихий довольный смешок.

___________

Ката: «форма», «образ». Определенная последовательность технических элементов: защиты, атаки; прыжки, удары и их комбинации.

Атэми — здесь: «касание отсроченной смерти», единственный удар, наносимый в опасную или «болевую» точку на теле противника для достижения победы.


2.

Телефон, номер которого знал только Кусакабе, настойчиво разрывался школьным гимном.

Кёя нашарил трубку, хриплым со сна голосом пробормотал:

— Ну, что еще.

Кусакабе, звонивший исключительно в экстремальных случаях, гаркнул так, что Кёя поморщился и отнял трубку от уха:

— Прошу прощения, босс! До заседания пять минут, босс!

Кёя открыл глаза. Приподнялся на локте, вглядываясь в экран телефона, и с медленным изумлением понял, что впервые в жизни проспал.

— С днем рождения, Кё-сан! — посопев, чуть тише добавил Кусакабе.

Кёя выругался и откинул одеяло.

Через четыре минуты он был на месте. Заседание Комитета потекло ровно и гладко, как обычно — попытки поздравлений Кёя пресек одним взглядом. Почти не слушая докладчиков, он автоматически делал в блокноте пометки и мрачно поглядывал в раскрытое окно, за которым шумел жаркий майский день.

Его настроение не осталось незамеченным, и это бесило еще больше. Кёя сам не понимал, что с ним происходит, не знал, как избавиться от ноющей внутри пустоты. Она мешала, раздражая, как место укуса москита, которое постоянно напоминает о себе неприятным зудом.

С того дня, как Мукуро исчез, прошло двадцать четыре дня. Вряд ли ощущение пустоты имело к нему отношение, но Кёя помнил о Мукуро каждую секунду, помнил, не думая, как помнят собственное имя.

Тот ушел на пятый день рано утром, когда Кёя принимал душ. Не обнаружив рюкзака и велосипеда, обычно валявшегося под навесом у входа, и чужих вещей, вечно разбросанных где попало, он заподозрил неладное, но был уверен, что Мукуро не уйдет, не попрощавшись. Однако ни вечером, ни утром следующего дня Мукуро не появился.

Так или иначе, долг был оплачен, и Кёя чувствовал облегчение — чужое присутствие тяготило, а молчаливое недоумение Кусакабе не прибавляло душевного комфорта. После очередной еженедельной уборки о пребывании в доме постороннего напоминала только забытая Мукуро зубная щетка, которую Кёя почему-то не решился выбросить и оставил торчать в стаканчике рядом с собственной. А потом поймал себя на том, что ожидает его появления. Преследуемый тихим смехом, который постоянно мерещился за спиной, и неотвязным запахом шоколада, он узнавал Мукуро в каждом высоком тощем подростке и провожал хмурым взглядом проносившихся мимо велосипедистов.

Свободные вечера стало нечем занять, книги были скучными, еда — безвкусной. Дом казался слишком просторным и молчаливым. Кёе недоставало веселой болтовни, баек про гастроли по Италии и рассказов о приключениях с друзьями детства, без которых Мукуро не представлял свою жизнь. Рассказчиком тот был прекрасным — оставалось только удивляться, насколько его язык стал чище всего за пять дней общения, если учесть, что сам Кёя предпочитал слушать и лишь изредка поправлял особенно кошмарные изъяны в произношении.

Ночью он подолгу не мог уснуть, прокручивая в голове все, что удалось узнать о будущем «великом иллюзионисте». Разбираться, что в его россказнях правда, а что ложь, можно было бесконечно; Кёя не сомневался в одном — Мукуро был нежеланным гостем для его города, но не для него самого. Хвастливый, самодовольный мальчишка с темным прошлым, сомнительным настоящим и неопределенным будущим, который даже не удосужился представиться настоящим именем, нарушал порядок в Намимори одним своим присутствием. На нелепые манеры и пристрастие к недостойному мужчины украшательству Кёе было наплевать. Мукуро отличался от всех его знакомых главным — не экзотической внешностью, а тем, что никого не боялся, имея на это полное право. Эта уверенность в себе внушала уважение, несмотря на его глупое самолюбование. В нем чувствовалась сила, которой обладал удивительный малыш, опекавший никчемного Саваду; сила, которой Кёя гордился сам.

Было и еще кое-что, о чем Кёя запретил себе думать. Неподвластное запретам, оно прорывалось смутными образами на границе между сном и явью. Кёя никогда не придавал особого значения проблемам физиологии, решая их с помощью тренировок, холодного душа и, разумеется, самоудовлетворения. Но эти неясные полу-видения, полу-ощущения — ускользающий взгляд, твердость напряженного тела, неровный задыхающийся смешок в лицо — не давали покоя и наяву, превращая обычную механическую разрядку в короткую ослепительную агонию.

Кёя сообразил, что снова и снова выводит чужое имя, вырвал из блокнота листок и смял в кулаке.

— Иинтё?..

Бросив отрывисто: «Продолжайте без меня», Кёя сдернул со стула пиджак и вышел из класса. Взбежал по лестнице на залитую солнцем крышу, вспугнув первогодок, устроился на любимом месте. Заложил руки за голову, глядя в плывущее от жара небо.

Сон укрыл его, как одеялом, едва Кёя закрыл глаза — слабым запахом близкой воды и шелестом ветра. Он осторожно шел вперед. Все вокруг было серым из-за тумана. Звуки шагов глотал сырой песок, почти невидимый за белесой пеленой. Ветер стихал, потом наступила полная тишина. В сердце вполз холод, мышцы свело от усилия сделать вдох.

И тогда появился Мукуро — Кёя мгновенно угадал его силуэт за клубящейся, как дым, завесой, прибавил шаг.

Он почти перешел на бег, но догнать Мукуро не мог. Тот оглядывался, мягко улыбался, словно звал, и тогда казалось, что беззвучие сейчас разорвется.

Кёя попытался его окликнуть — голоса не было. Он дрожал от озноба и задыхался, напрягая связки снова и снова, пока не услышал вместо собственного крика нарастающий ровный шум. Заозирался, посмотрел в небо. Низкое и белое, оно оставалось пустым — а потом расцвело опадающими лепестками сакуры.

Хватая воздух ртом, отчаянно кашляя, Кёя открыл глаза, выпрямился одним рывком. Вытер ладонью мокрое лицо, дыша часто, словно бежал наяву.

Ливень был сильным и шел давно: по крыше текли целые реки, грохотали в водосточных трубах. Над головой коротко сверкнуло, гром прогремел, как выстрел.

Кёя вскочил, подхватил тяжелый от воды пиджак. Прыгая через пенные потоки, добрался до двери.

Было уже поздно — уроки закончились, школа почти опустела. Кёя простучал подметками по ступеням, распугав дежурных, вылетел через запасной выход на улицу. Перекинув ногу через сиденье, сбил фиксатор, завелся и вырулил со школьного двора, сразу набирая скорость.

Он мчался, словно опять опаздывал — обгонял редкие машины и пролетал на красный свет, нарушая все правила и рискуя разбиться на повороте. Бросив мотоцикл у крыльца, кинул ключи дежурившему сегодня Кусакабе, содрал туфли и рывком раздвинул сёдзи.

В доме было прохладно, сумеречно и пусто. Не зажигая света, Кёя прошел к веранде, пнул валявшуюся подушку, хмуро глянул на так и не убранный футон. Переступая подмоченные края татами, одну за другой сдвинул внешние панели. Раскаты грома отдалились, стали глухими, будто кто-то ворочал на крыше огромные камни. Взъерошенный сад беззвучно волновался за мутной пеленой. Тяжело переводя дыхание, Кёя прижался лбом к холодному стеклу и закрыл глаза.

За спиной в глубине дома ровно зашумела вода. Кёя обернулся. Из щели неплотно прикрытой двери ванной падала яркая полоска света.

Он подошел, бесшумно и быстро, на ходу вытягивая тонфу; взялся за дверную ручку.

Напор воды ослаб, и знакомый голос замурлыкал песенку.

Утопающая в зелени. Не большая, не маленькая…

Сердце дернулось, Кёя отступил, закусив губу. В ванной звякнуло, что-то упало и покатилось. Мукуро громко, с чувством выругался.

Поколебавшись, Кёя шевельнул плечами, сбрасывая пиджак. Опустил обе тонфы на пол. Выпрямился и потянул ручку, беззвучно, по миллиметру открывая дверь.

Одежда была свалена поверх рюкзака — джинсы, когда-то белая, измятая рубашка. Серые от засохшей грязи, все в бурых пятнах, кроссовки стояли на пороге; Кёя перешагнул их, прикрыл дверь, напряженно глядя в собственное отражение в зеркале над умывальником. Глаза остро блестели сквозь мокрые растрепанные волосы, лицо потемнело от румянца. Мукуро снова принялся напевать, безбожно перевирая мотив. Кёя мотнул головой, отбрасывая челку. Прислушался к возне за перегородкой. Мурлычущий голос звучал все глуше, потом смолк; Кёя скользнул вдоль стенки, прижимаясь к ней лопатками. Очень осторожно заглянул в купальню.

Мукуро намыливал волосы, сидя на скамеечке перед исходящей паром, укрытой по всем правилам ванной. Кёя застыл, вбирая быстрым взглядом сразу все — угловатые плечи, длинную, плавную линию позвоночника, узкие коленки. Худые бедра были широко разведены, и талия казалась настолько тонкой, что мягко освещенный силуэт можно было бы принять за ожившую гравюру, изображающую юную купальщицу. Если бы не мускулы — небольшие, но гладкие и крепкие, они проступали на спине, перекатывались под кожей на энергично работающих руках. Через правый локоть тянулась длинная ссадина, на левом предплечье чернел штрих-код. Татуировка терялась среди бледных шрамов неясного происхождения, проявленных слишком горячей водой — Мукуро оказался испещрен ими с головы до ног. Порозовевшая, вся в пенных кружевных разводах, его кожа напоминала поверхность старинной фарфоровой вазы, опутанной паутиной трещин, которые не уродуют, а лишь подчеркивают хрупкую красоту. Кёя глотнул обжигающего воздуха, пропитанного ароматами имбиря и меда. Медленно, потрясенно выдохнул. Он не ожидал увидеть Мукуро таким — обнаженным во всех смыслах, без вычурных манер и пустой трескотни, идеальным в своей естественной простоте и несовершенстве; и не мог отвести от него глаз, словно охотник, пойманный в собственную ловушку и застигнутый добычей врасплох.

Мукуро опустил руку, нащупывая лейку журчащего на полу душа, запрокинул голову. Ошеломленный, растерянный, Кёя скользил взглядом вслед за мыльной водой, заструившейся между сведенных лопаток по гибкой спине к ягодицам — молочно-белым, с нежными ямочками на изогнутой пояснице. Мукуро бросил лейку на коврик, склонил голову к плечу, отжал концы мокро заблестевших волос и протянул руку, чтобы завернуть кран. Кёя отпрянул, переводя дыхание.

Стало очень тихо.

Едва слышно работал нагреватель, дождь монотонно стучал по крыше.

Кёя ждал — всплеска воды в ванне, звука включенной сушилки; чего-нибудь, что позволило бы уйти незамеченным. Но тишина оставалась неприятно осязаемой, влажной и душной. Он зажмурился, облизнул верхнюю губу, обжигающе-горячую, соленую. Поднял руку, чтобы вытереть пот — и услышал отчетливый судорожный вздох.

Похолодев, Кёя открыл глаза, медленно провел по лбу ладонью. Прижал пальцы к губам, только сейчас понимая, как далеко его завело по-детски глупое подглядывание. Мукуро вздохнул еще раз, и еще; задышал часто и поверхностно — и Кёя вжался в стену затылком: чужой долгий стон эхом прокатился по телу, отзываясь в каждой мышце крупной дрожью.

Мукуро проговорил что-то на своем языке, голос прервался на вдохе, и стали слышны звуки — влажные, ритмичные, откровенно-настойчивые. Кёя стоял, вытянувшись в струнку, сжимал кулаки и бессильно слушал — узнанное мгновенно и безошибочно трение кожи о кожу под нетерпеливыми пальцами — ласкающими, бесстыдно теребящими, скользкими от мыльной воды. Мукуро ускорился, коротко простонал в голос, опять забормотал по-итальянски, и Кёя оцепенел, выловив из певучей тарабарщины собственное имя.

Оно повторялось, снова и снова, все чаще вплетаясь в непонятную речь; тон был то просящим, то угрожающим; а потом осталось только это короткое, рвущееся сквозь всхлипы и стоны, выдыхаемое жадно и жалко — «Кёя, Кёя, Кёя».

Кёя отлепился от стены. Вышел из ванной комнаты, задвинул дверь. Машинально подобрал тонфы и на деревянных, негнущихся ногах добрался до веранды. Откатил панель, глотая сырой воздух, шагнул на мокрые доски и дальше, на камни затопленных дорожек. Всюду была вода, в лужах пестрели сбитые с цветов лепестки, весело вскипали и лопались пузыри. Грохот стоял такой, что закладывало уши. Кёя запрокинул лицо, ловя хлесткие капли ртом. Убрал тонфы и запустил пальцы в волосы, открывая пылающий лоб. Кожа горела, глаза щипало и что-то давило на горло, мешая вдохнуть полной грудью.

— Хибари!

Он заторможенно повернулся. Земля чавкнула под заледеневшими ногами.

— С ума сошел? — проорал Мукуро и для ясности покрутил пальцем у виска. — Заболеешь!

Кёя молча отплевывался от воды, щурясь сквозь тяжелые слипшиеся ресницы.

Мукуро был одет в его домашнюю юкату — тонкую, из черного хлопка, перехваченную нелепо завязанным поясом. Наверное, взял из тех, что висели в шкафу в ванной.

Оглядев себя, Мукуро нахмурился и сложил руки на груди.

— Ваби и саби, — хрипло сказал Кёя и засмеялся.

— Да верну я твое кимоно, велика важность, — Мукуро шлепнул себя по бедрам. — Зайди в дом, ненормальный.

Кёя сделал шаг к веранде и остановился, морщась от дробного стука, отдающегося в висках. Не сразу понял, что стучат собственные зубы.

— Если ты мне не рад, я уйду, — крикнул Мукуро с вызовом, придерживая волосы, которые бешено трепал ветер. — В гостинице полно мест, а денег у меня навалом!

Кёя молчал.

Мукуро раздраженно закатил глаза, взмахнул рукой и ушел в дом. Зажег напольный светильник, решетчатые тени легли на раскисшую землю.

Кёя мгновенно оказался на веранде, в два прыжка нагнал его, едва не разбив замерцавшую лампу: охнул от тычка острым локтем под дых и крутанул Мукуро за плечо, заламывая ему руку за спину. Мукуро качнулся вперед, обмяк, тяжело навалился. Кёя попятился, высвобождаясь из полу-объятия, споткнулся о футон и упал навзничь; Мукуро рухнул сверху. Длинно всхлипнул и вдруг затрясся всем телом.

Кёя отпустил его, не сразу сообразив, что Мукуро задыхается от сдавленного смеха; сам он лежал с закрытыми глазами и пытался отдышаться, снова охваченный смутно знакомым чувством. Это было похоже на внезапное нападение, удар в спину, но даже в редкие минуты вероломных атак Кёя не ощущал себя беспомощным, как сейчас.

Как тогда, под опадающими вишневыми лепестками.

Беззвучный смех оборвался. Кёя открыл глаза: лицо Мукуро оказалось непозволительно близко — бледное, с гаснущими искрами смеха в темнеющих глазах. Все стихло, осталось только дыхание и тяжелый сдвоенный стук сердца.

Кёя не отводил взгляда, пока смотреть не стало невозможно. Теплые губы коснулись кончика носа, щеки, осторожно собирая капли воды; замерли возле виска. Выдох шевельнул волосы над ухом, и Кёя не выдержал, перекатился рывком, подминая Мукуро под себя.

Их тела, разделенные тонкой преградой одежды, прижимались теперь так тесно, что стало нечем дышать. Кёя впитывал чужое тепло, ощущал его каждой клеточкой, от груди до каменно-напряженного низа живота, и мучительно балансировал на самом краю оргазма.

Помолчав, Мукуро вполголоса, ровно заговорил:

— На суше, на воде, в траве, на дереве — повсюду цветов есть очень много всяких, которые достойны любованья. В эпоху Цзинь жил Тао Юаньмин — поэт, который полюбил одну лишь хризантему. С династии же Тан и вплоть до наших дней любовь людей сильней всего к пиону. А я так люблю один только лотос — за то, что из грязи выходит, но ею отнюдь не замаран и, чистой рябью омытый, капризных причуд он не знает. Сквозной внутри, снаружи прям, не расползается и не ветвится. И запах от него — чем далее, тем чище. Он строен и высок, он чисто так растет. Прилично издали им любоваться…

— Но забавляться с ним, как с пошлою игрушкою, отнюдь нельзя*, — машинально закончил Кёя.

Несколько секунд они оба не двигались, смешивая прерывистое дыхание — а затем внезапный натиск ошеломил, налетел на Кёю шквалом. Оцепенев, не в силах сопротивляться, он беспомощно вздрагивал, разрываясь между ощущениями нежных прикосновений к лицу и жестких толчков там, где соединялись их бедра. Мукуро вжимался в него ритмично и резко, гладил дрожащими пальцами волосы и щеки, жарко выдыхал что-то — опять раздражающе непонятное. Кёя очнулся, дернулся в сторону, но Мукуро перехватил занесенную руку, притянул к губам. С неуловимо мелькнувшей улыбкой поцеловал и длинно мазнул языком по белым от напряжения костяшкам. Кёя растерянно моргнул, кулак разжался сам собой; Мукуро быстро облизнулся и охватил губами средний палец. Кёя помедлил, зачарованно втолкнул его глубже, в мягкое, засасывающее тепло, потянул обратно. Кончик пальца погладило, обвело по кругу — мокрое, нежное прикосновение; Мукуро замер, отпустил его руку, выпуская палец изо рта. Открыл глаза, серьезные и одинаково темные.

— Я рад, что ты приехал, — запинаясь, сказал Кёя, когда молчание стало невыносимым.

Мукуро не улыбнулся, но его лицо посветлело, глаза засияли. Левую щеку пробуравила лукавая ямочка.

Кёя тяжело, мучительно краснел, с трудом выдерживая его взгляд.

Мукуро смотрел так, будто никогда не видел ничего прекраснее.

— Я тоже, — он опустил ресницы и выдохнул уголком рта, отдувая с порозовевшей щеки волосы.

Кёя бездумно отвел влажную прядь, пересчитал пальцем колечки дурацких сережек, уродующих слегка оттопыренное ухо.

Мукуро опустил на его лопатки горячие ладони, погладил ласково и успокаивающе — Кёя с трудом понял, что до сих пор дрожит от холода — и вдруг с силой надавил, проводя ногтями сверху вниз, послав вдоль позвоночника волну мурашек, вздыбившую волоски на шее. Пальцы нырнули под мокрую, выбившуюся из-под ремня рубашку, легли на голую поясницу.

Опираясь на локти, Кёя наклонил потяжелевшую голову, оттянул зубами смятый ворот юкаты, обнажая плечо. Погладил губами ключицу, лизнул выступающую косточку. Вдохнул запах — имбирь, травяное мыло, ментоловый холодок шампуня и слабый, знакомый аромат.

Мукуро пробормотал что-то невнятное. Его голова приподнялась и упала на покрывало, волосы рассыпались черным веером. Кёя обеими руками раздернул ворот, спустился ниже. Кожа скользила под губами, гладкая и горячая. Дыхание сбилось, сердце дергалось рывками, отдавалось пульсацией в висках и внизу живота. Кёя сомкнул губы вокруг крошечного набухшего соска, прикрыл глаза, легонько посасывая, перекатывая его языком, и потянулся обратно вверх, к нежной коже на горле. Длинно лизнул там, где дернулся кадык. Мукуро выгнулся, его твердые пальцы вдавились через влажную ткань брюк.

Втягивая воздух сквозь зубы, Кёя приподнялся, прогнулся на вытянутых руках. Подался вперед, вминаясь между голых раздвинутых ног протяжным толчком — до самого упора, до сладкой, тягучей боли. Отчаянно извиваясь, Мукуро терся членом о его член, надавливал ладонями на закаменевшие ягодицы сильнее, двигая его мелко дрожащие от напряжения бедра по кругу, втискивал в себя, быстрее, резче, — пока Кёя с коротким стоном не уронил подбородок на грудь, прокусывая нижнюю губу. Руки подломились; он упал на локти и уткнулся мокрым лбом Мукуро в плечо, вздрагивая от тающего удовольствия, всем телом ощущая судороги чужого оргазма.

____________

* Чжоу Дунь И, «О том, как я лотос люблю»


*

Кёя встал с первыми лучами солнца, принял душ, от нечего делать приготовил завтрак. Медитация не удалась, тренировку пришлось завершить через час — он все время отвлекался и терял концентрацию, дыхание и ритм, стараясь не шуметь, хотя всегда двигался абсолютно беззвучно. Больше всего сейчас Кёе хотелось сбежать — и именно поэтому он оставался дома. Бестолковая маета закончилась тем, что он включил, полностью убрав звук, телевизор на кухне, который никогда не смотрел, и застыл на неудобном высоком стуле, сложив руки на груди и напряженно уставясь в экран.

Причина его бессонной ночи и душевного смятения бессовестно дрыхла. Время перевалило за полдень. Запланированные дела шли прахом: школу пришлось бросить на Кусакабе, еженедельную уборку перенести на другой день, чего Кёя никогда не допускал. Зевая с закрытым ртом, он приканчивал уже третью сваренную порцию кофе, когда под одеялом гостевого футона пошевелились и глухо, надрывно закашлялись.

На ощупь лоб Мукуро показался раскаленной печкой. Его непривычно серьезное лицо раскраснелось и осунулось, из приоткрытых губ вырывалось шумное горячее дыхание. Щурясь на мягкий рассеянный свет, он хрипло потребовал задернуть гребаные шторы и натянул одеяло на голову.

Кёя сдвинул все сёдзи и внешние панели, погрузив дом в густой полумрак и тишину, достал телефон, сдержанно пояснил, что придется ехать в больницу — и не донес трубку до уха, сбитый с толку ответной реакцией.

Кутаясь в одеяло и выбивая зубами дробь, Мукуро с трудом уселся на постели и сообщил, что ни за что на свете не поедет ни в какую больницу, на пушечный выстрел не подпустит к себе врачей и вообще съезжает в гостиницу прямо сейчас. Кёя счел бы этот бред проявлением обычной вежливости, если бы не глаза Мукуро, воспаленные настолько, что казались почти одинакового кровавого цвета — в них застыл неприкрытый ужас.

Кёя сбросил номер, приказал Мукуро не дурить и лежать спокойно и отправился в аптеку.

Через полчаса Мукуро, напичканный лекарствами, снова спал. Кёя устроился у него в ногах с раскрытой книгой, но не смог прочитать ни слова, хмуро слушая чужое дыхание. Громкое и сиплое, оно не выравнивалось и оставалось учащенным — Кёя понял это, когда поймал себя на попытках дышать с ним в такт, как будто это могло помочь.

Жаропонижающее пришлось давать еще дважды, прежде чем лихорадочное невнятное бормотание прекратилось и температура спала. Кёя расстелил свой футон рядом, переложил капризного больного. Стащил с него мокрую от пота футболку, опять натер грудь мазью и надел одну из своих пижам. Сменил на чужом футоне постельное белье и прилег с Мукуро рядом. Вытянулся на спине, глядя прямо перед собой.

Спустя почти шесть часов, когда стемнело, Мукуро пошевелился и вздохнул. Непонятным образом он оказался совсем близко, прижимался всем телом, расслабленным и теплым; его спокойное и ровное дыхание согревало плечо. Кёя улыбнулся, и Мукуро, будто почувствовав улыбку, ответил ласковым сонным смешком.

Однажды ты найдешь то, что ищешь, и не вернешься, — с холодной ясностью подумал Кёя, впервые признавая, как отчаянно этого не хочет. Нет, он не желал продолжения дружбы, которую и дружбой-то назвать нельзя было; он просто хотел удержать — хоть ненадолго — рядом человека, которого успел впустить не только в свой дом, но и…

— Хибари, — тихо окликнул Мукуро. — Ты спишь?

Кёя не ответил; он так старательно выравнивал дыхание, что заснул, не успев додумать путаную мысль до конца.

*

— Всем привет, — с игривой хрипотцой пропели за спиной.

Кёя молча смотрел, как расширяются зрачки Кусакабе, выронившего травинку изо рта.

Взяв себя в руки, закрыл блокнот, убрал в задний карман и повернулся.

Упираясь голым локтем в торец сёдзи, Мукуро склонил голову на раскрытую ладонь и очертил пальцем ноги маленький полукруг.

— Я проснулся, а тебя нет, — потупив взгляд, застенчиво сказал он. — Я позавтракал, принял душ, а тебя все нет и нет… Ох, мы ведь не знакомы. Кёя, представишь меня своими друзьям?

Кёя молчал, пытаясь сообразить, когда и где Мукуро успел купить это кимоно. Дымчато-синее, шелковое, оно облегало его фигуру и вызывающе подчеркивало каждый изгиб тела.

Мукуро лениво поменял позу, сцепил руки за спиной и отставил другую ногу. Слегка напряженный член тяжело качнулся, отчетливо обрисовался под зашелестевшими шелковыми складками.

Кто-то сдавленно кашлянул.

— Все свободны, — не оборачиваясь, сказал Кёя.

Мукуро не отводил от его мрачного лица смеющегося взгляда, пока участники заседания Дисциплинарного Комитета не разошлись, быстро и молча. Последним ушел Кусакабе, неуклюже шаркая и бормоча извинения.

Кёя ждал.

Мукуро помолчал и закатил глаза.

— Ой, ну извини, если помешал. Не знал, что у вас принято держать гостей за порогом. Зато я совершенно здоров! — добавил он радостно.

Кёя сделал шаг вперед, еще один. Мукуро опустил руки и заморгал, с видом нашкодившего ребенка отступая в дом.

— Послушай, Хибари. Я не хотел тебя расстроить, честное слово!

— Ты меня не расстроил. Ты… — Кёя стиснул зубы, заиграв желваками. С грохотом сдвинул за спиной сёдзи. — Что ты нацепил на себя? Что за…

— Это настоящее самурайское кимоно, ручной работы! — продолжая пятиться, Мукуро забрался на развороченные, до сих пор сдвинутые вместе футоны. — Я купил его на блошином рынке! Знаешь, сколько такое стоит?

— Мне плевать, сколько оно стоит. Ты себя в зеркале видел? Нормальные парни так не одеваются... и не причесываются!

— На себя посмотри, лохматый урод, — Мукуро отвернулся, нервно заправил глянцево блестящие, уложенные одна к одной прядки за уши. — Поучись у своих дисциплинарных элвисов, вот у кого стрижки что надо! Компенсируют длину причиндалов? Не зря говорят, что у японцев шелковичная ягодка вместо ху…

Коротко ударив ребром ладони, Кёя отправил его ничком на постель, навалился сверху, заламывая обе руки за спину, выдрал из шлевок ремень. Обмотал вырывающиеся запястья, затянул узел.

Мукуро молча, не переставая, дергался.

Кёя выпрямился, сел на бешено извивающихся бедрах удобнее, ухватил жесткие выскальзывающие пряди на макушке. Намотал режущие, как осока, волосы на пальцы, натянул. Щелкнул складным ножом.

— Только попробуй отрезать, придурок! — звенящим от слез голосом проорал Мукуро.

Нижняя губа саднила. Кёя облизнул не до конца зажившую ранку и понял, что улыбается. Стараясь дышать ровно, прикрыл глаза. Ослабил хватку, медленно, на грани ласки, зарылся пальцами в волосы и надавил, принуждая Мукуро опустить голову. Его голые плечи под спущенным кимоно дрожали. Кёя убрал нож, наклонился и поцеловал верхний позвонок, провел по шее кончиком языка, слизывая легкую испарину. Поднялся, потянув связанные запястья за ремень.

Мукуро привстал и охнул, заваливаясь на бок. Кёя вздернул его за шиворот, разворачивая рывком, ставя перед собой на колени: Мукуро вывернулся, покачнулся и неуклюже плюхнулся на зад между разъехавшихся пяток. Кимоно задралось, сбиваясь складками у пояса. Кёя присел у края футона, с силой раздернул полы. Мукуро шумно задышал, откинулся назад, отворачивая покрасневшее сердитое лицо. На шее нервно билась жилка, из встрепанных прядей выглядывал кончик пламенеющего уха.

Кёя ухмыльнулся, опустил взгляд, и его улыбка растаяла, как сахар в слишком горячем чае.

Мукуро безостановочно ругался злым сдавленным шепотом на своем языке.

Не слушая, Кёя протянул руку и погладил кожу на поджатых яичках, бархатно-сморщенную, поросшую жесткими темными волосками. С силой ущипнул. Мукуро вскрикнул, его член, лежавший на левом бедре, тяжело дернулся, узкая щель на алой, как подкладка кимоно, головке мокро заблестела. Кёя опустился перед футоном на пол, сел на пятки, пригибаясь вперед, как в низком поклоне. Потрогал языком выступившую капельку, потеребил, собирая самым кончиком терпкий солоноватый вкус.

Мукуро издал похожий на рыдание звук.

Двумя пальцами оттянув нежную кожу к основанию, Кёя облизал полностью обнаженную головку, тугую и гладкую.

— Кёя, — выдохнул Мукуро.

Он поднял глаза.

Мукуро смотрел растерянно, его губы дрожали. Кёя надавил языком, пощекотал под уздечкой. Медленно впустил твердый длинный ствол в рот.

Взгляд Мукуро поплыл, ресницы затрепетали, смыкаясь. Губы беззвучно повторили: «Кёя» и раскрылись в долгом выдохе, словно лепестки.

Кёя застыл, неудобно вывернув шею, борясь с мучительным желанием поцеловать Мукуро, узнать на вкус, ощутить влажное тепло рта и почувствовать ответную ласку. Приподняв голову, сдавил губами головку и пососал ее так нежно, как мог.

Мукуро беспомощно застонал.

Кёя опустил потяжелевшие веки, сглотнул смешанную со смазкой слюну. Яркий вкус медленно оседал на языке. Это было почти как поцелуй; так же откровенно, только острее, пронзительнее: тонкая, такая беззащитная кожа, волнующий запах, ритмично пульсирующее тепло под пальцами. Кёя двинул ими навстречу своим губам и опять вниз, втянул и отпустил с легким чмокающим звуком. Открыл глаза и снова взял в рот, негнущимися пальцами левой руки расстегивая на себе брюки. Его трясло от желания, острого, сильного, как боль. Мукуро стонал, не сдерживаясь, его раздвинутые бедра мелко дрожали, мускулы дергались на втянутом животе. Просунув пальцы в трусы, Кёя сжал разбухшую головку и судорожно вдохнул, глотая скользкое, пряное, плеснувшее на язык короткой струйкой. Выдохнул, изумленно вскидывая голову — вязкие капли шлепнулись ему на щеку, на приоткрытые губы, поползли к подбородку. Мукуро смотрел почерневшими, пьяными глазами; Кёя молча содрогался, выталкивая на стиснутые пальцы обжигающие сгустки, и не отводил взгляда от затуманенного, искаженного наслаждением лица. Вздрогнул последний раз и уронил голову, прижимаясь к колену Мукуро мокрой щекой. Жадно глотнул воздух, пропитанный густой смесью запахов — пот, смазка. Сперма, своя и чужая.

Машинально облизнув губы, он выдернул из-за ремня концы рубашки, вытер испачканный рот, мелко подрагивающие скользкие пальцы. Мукуро молчал, тяжело переводя дыхание.

Кёя выпрямился, с трудом стряхнув липкую истому. Не поднимая взгляда, застегнулся и неловко обнял его, распутывая узел за полуголой спиной.

Мукуро повернул голову, и Кёя почувствовал прикосновение прохладных губ к своей все еще влажной, горячей от румянца щеке.

3.

Он выздоравливал еще неделю — ошеломительно прекрасную и короткую, как майская гроза, — а потом сказал: «Мне нужно уехать» и уехал. Кёя опять остался один, чувствуя, что болен сам. Все было никакое. Зато хоть стало понятно, с кем связана эта ноющая пустота. Кёя не привык себе лгать и неожиданно разозлился. Кто вообще такой этот Мукуро?..

Школьники в ужасе разбегались при его появлении, даже учителя шарахались в сторону. Закаменевшими лицами Дисциплинарный Комитет напоминал сотрудников похоронной конторы. Кёя оставил бесплодные попытки нарваться на драку в городе и тренировался дома с остервенелым упорством, пока не пришлось лечь в больницу с вывихом лодыжки. Он сверлил потолок взглядом, закрывал сухие воспаленные глаза и не знал, куда деваться от воспоминаний, из-за которых в животе все переворачивалось: твердые ладони, неловкие пальцы, горячечный шепот в ухо: «У тебя с кем-нибудь было? — А у тебя? — Я первый спросил».

Оба они оказались одинаково неопытными, хотя Кёя подозревал, что та кларнетистка была не только танцовщицей. Мукуро выделывался, показывал, как нужно — сначала медленно, отведя большой палец, потом сжать кулак до легкой боли. Притормозить, помучить, растирая потекшую влагу, обвести с нажимом по кругу — и снова, с оттягом, плавно набирая темп. Кёя учился получать удовольствие вместо разрядки и доставлять его — запаздывая, сбиваясь с ритма; не выходило попадать в лад, потому что не получалось «прекратить пялиться». Удивительно, но Мукуро, пошляк и кривляка, оказался стеснительным, как девчонка — под языком и губами Кёи он зажмуривался, краснел до слез и почти кричал, когда терял контроль. У Кёи что-то замыкало в мозгу. Он с трудом сдерживался, чтобы не причинять боль; потом выяснилось, что сдерживался напрасно. Все это было по-детски бестолково, даже поцеловаться они так и не решились. Не решился Кёя — Мукуро только и мог, что стонать в его руках на все лады и глушить эти стоны, вцепляясь зубами в ребро своей ладони, в подставленное плечо, шею. Кёя набрасывал пиджак даже в жаркие дни, поднимал воротник рубашки. Кусакабе отводил каменный взгляд — чуть медленнее, чем мог бы, тупое, неповоротливое животное. Дни тянулись неделями, но май все равно закончился. На город накатывало лето. Метки — подтверждение помешательства — бледнели; Кёя трогал их, нажимал до боли, искал в зеркале, потом смотрел в глаза отражению — незнакомцу с голодным, отчаянным взглядом.

Он вернулся в начале июня, когда Кёя перестал закрывать на ночь внешние панели веранды; не то, чтобы он думал, что для Мукуро существуют запертые двери. Разбуженный посреди ночи, разъяренный Кёя едва не убил его спросонья. Вышвырнутый с футона незваный гость болезненно охал и смеялся одновременно, потом вдруг разобиделся. Долго возился в ванной, хлопал дверцами шкафов на кухне, врубив телевизор на полную громкость. Наплевав на страдания Мукуро, которого мучила разница в часовых поясах, Кёя делал вид, что досыпает, и украдкой трогал свои губы — прежде, чем стало понятно, что это не сон, он успел ощутить ими чужие. Вовсе не такие нежные, как представлялось. Твердые, теплые, они прижались робко и сладко, и влажный кончик языка почти скользнул между его собственных губ.

Рассвет вползал в дом, небо неохотно белело, надвигалось на сад тяжелой и низкой, как туман, пеленой. Оставив свои губы в покое, Кёя зажег светильник и отгородился книгой. Мукуро немедленно выключил телевизор и явился, молчаливый и довольный, слизывая шоколадно-молочные усы. Кёя в последнее время покупал сладости, к которым был равнодушен — сам не зная, зачем. Распихивал по дальним полкам, с недоумением сводя брови, когда на них натыкался; к началу лета сладкой отравы скопилось столько, что впору было открывать магазин. Мукуро демонстративно плюхнулся рядом с футоном Кёи на циновку, подгреб к себе подушку и включил плеер. Хватило его, разумеется, ненадолго — дернув проводок наушника, Мукуро вытянул шею, оглядывая сад, и с чувством простонал:

— О нет.

Кёя перевернул страницу. Испортить настроение Мукуро могло что угодно; на этот раз виноватой оказалась погода, которая всегда была одинаково прекрасной.

— Ненавижу ваш дождь, ненавижу сырость. И этот ужасный сквозняк! В твоем доме вечно дует изо всех щелей, я обязательно заболею, а у меня день рождения.

Кёя оторвался от чтения.

— День рождения? Когда?

— Сегодня, — трагически сообщил Мукуро.

— Разве ты знаешь, когда родился?

— Естественно.

— Не помнишь имени, но знаешь, когда родился?

Мукуро надулся.

Кёя опустил книгу.

— Как ты обычно его отмечаешь?

— С друзьями, разумеется. В отличие от некоторых, у меня они есть.

Кёя вспомнил, как отметил свой собственный шестнадцатый день рождения, и стал искать страницу, на которой остановился.

— Ой-ой, кажется, кто-то покраснел, — пропел Мукуро, щуря заблестевшие глаза.

Кёя запустил в него книгой, Мукуро со смехом ее перехватил и немедленно сунул в нее свой нос. Отвратительно любопытный, очень правильной формы нос. Свой собственный Кёя считал ужасно немужественным, в чем ни за что в жизни никому бы не сознался.

— «Никогда не отпускай меня»… Это что, любовный роман?

— Нет. Фантастика.

Устав изображать интерес, Мукуро бросил листать страницы и с душераздирающим вздохом уронил лоб на подушку.

Кёя молчал.

Если обидчивому Мукуро вздумалось затосковать по своим ненаглядным «цирковым» друзьям, с него станется уехать сегодня же. Кёя всерьез обдумывал, не переломать ли ему ноги, когда Мукуро вскинул голову и тряхнул волосами, глядя вызывающе и сердито.

— Ну? Ты уже придумал, как мы будем меня поздравлять?

— Можем сходить в ресторан. В центре есть траттория, говорят, неплохая.

— Траттория. В Намимори, — Мукуро закатил глаза. — Воображаю, как там готовят.

— Не так, как готовишь ты. Иначе бы ресторан закрыли.

Он отбил локтем подушку, брошенную Мукуро, перехватил обе руки.

— Я придумал, мы идем в японский ресторан! — оседлав его бедра, Мукуро навалился грудью и щекотно фыркнул в шею, когда Кёя отвернулся, не позволив поцеловать себя в кончик носа. — Самый лучший в городе. Ты угощаешь.

— Хорошо, — выговорил Кёя. Ресницы Мукуро были совсем близко и коротко вздрагивали, задевая щеку легко, словно крылья бабочки. Кёя не выдержал и столкнул его с себя, вскочил на ноги. Мукуро разлегся, заложив руки за голову, щуря непроницаемые глаза, то ли обиделся, то ли смеялся. — У меня дела. В ресторан сходим вечером.


Вздремнуть хотя бы час за весь школьный день так и не удалось. Обрадованный его появлением директор неловко над собой подшучивал и озвучивал все новые и новые проблемы, решать которые следовало незамедлительно. Выслушивая его с мрачным удовлетворением, Кёя немедленно дал себе обещание не пренебрегать общественными обязанностями, невзирая на личные проблемы.

Он вернулся чуть позже запланированного часа, принял душ и сварил кофе. Позевывая, устроился на подушках за столиком у веранды и насмешливо, без раздражения, наблюдал за царившей в доме суетой. Разбуженная личная проблема возбужденно блестела глазами и носилась в поисках то утюга, то пятновыводителя, то воска для волос, который нашелся у невозмутимого Кусакабе. У будущего великого иллюзиониста был очевидный заскок насчет своего внешнего вида и очень странные представления о том, как нужно одеваться, чтобы выглядеть «подобающим случаю образом».

Когда суматошные приготовления были закончены, довольный Мукуро грациозно, чтобы не помять одежду, уселся на подушку и отобрал у Кёи чашку.

— Давай собирайся, уже почти восемь.

— Я собран.

Мукуро опустил руку, так и не сделав глоток. Неприлично густые ресницы распахнулись, синий глаз уставился с недоверчивым изумлением, — тот, что с линзой (прятавшей, как уже давно подозревал Кёя, какой-то врожденный дефект) закрывала продуманно небрежная прядка.

— Ты собираешься идти в этой ужа… в школьной форме? В ресторан?

Кёя забрал у него чашку и допил кофе, чувствуя, как раздражение все-таки подкатывает.

— Форма — лучшая одежда. Она дисциплинирует и меня, и окружающих.

Мукуро уронил лоб в подставленную ладонь. Глянул из-под пальцев с жалостью.

— Ты всю жизнь в ней проходить собрался? Уверен, тебя так и похоронят с повязкой на рукаве. — Кёя беззвучно поставил чашку, Мукуро схватил его за руку: — Не сердись! Давай я тебе что-нибудь посоветую. У тебя же приличный гардероб.

— Рылся в моих вещах?

— Я взял только ее, можешь проверить!.. Погоди, ты что — не видишь? Это же твоя рубашка, — Мукуро вскочил с подушки и развел руки.

Кёя помолчал, разглядывая черную, выправленную из таких же черных, неподобающе узких брюк шелковую рубашку. Ворот был кокетливо разбросан, манжеты расстегнуты.

— Рукава коротковаты, но никто не заметит, — утешил неизвестно кого Мукуро. — Ну что? Доверяешь моему вкусу?

Кёя обреченно кивнул. С Мукуро проще было согласиться, чем спорить.

Через двадцать минут Кёя хмуро рассматривал себя в зеркале ванной. Мукуро маячил за спиной, с видом заправского модельера склонив голову к плечу, и время от времени снимал невидимые пылинки.

— Брюки сидят прекрасно, но вообще я бы посоветовал тебе классический костюм-двойку, на будущее, — Мукуро вздохнул, заметно обеспокоенный гробовым молчанием. — Темный галстук. И обязательно однотонную сорочку, не светлых оттенков ни в коем случае.

— Мне нравится эта, — сказал Кёя и откашлялся. — Этот цвет.

Мукуро расплылся в улыбке.

— Мне тоже. Не знаю, кто подбирал тебе гардероб, но он явно хорошо тебя знает. С этим цветом твои чудные глаза становятся совершенно фиалковыми.

— Кусакабе, — коротко ответил Кёя, так и не решив, нравится ли ему сомнительный комплимент насчет глаз, и отвернулся от зеркала. — Он отвечает за мой гардероб. Поехали.

— Поехали, — кивнул Мукуро. — А на чем?

Кёя вынул руку из кармана и прокрутил на пальце ключи от мотоцикла.

*

Рассыпаясь в любезностях, владелец лично проводил их к заказанному столику. Кёя ответил на поклон вежливым поклоном, уселся и поднял смеющиеся глаза на Мукуро. Тот с изменившимся лицом оглядывал небольшой, оживленный, битком набитый зал.

— Сядь.

Мукуро повиновался. Пробормотал упавшим голосом:

— Это какая-то забегаловка.

— Суши-бар, — спокойно пояснил Кёя. — Обычно я заказываю здесь еду на дом, но ради тебя сделал исключение.

— Суши-бар?

— Таке-суши. Единственное место в Намимори, где умеют правильно готовить рыбу. Ты любишь тунца?

— Тунца? — переспросил Мукуро и растерянно придвинул меню.

— Там есть картинки, — вежливо подсказал Кёя. — Можешь заказать блюдо, которое понравится. Или я могу тебе посоветовать. Доверяешь моему вкусу?

Мукуро угрюмо на него посмотрел и рассмеялся.

Кёя ответил ему улыбкой.

— Йо, Хибари-сан! — По плечу бесцеремонно хлопнули. — Отличная рубашка!

Кёя недовольно свел брови, продолжая смотреть на заблестевшего любопытными глазами Мукуро.

— Знакомься. Это Ямамото. Ямамото, это… — Кёя запнулся.

— Ох, мое имя невозможно выговорить… Привет, Ямамото! Я приехал по обмену изучать ваш язык, Хибари-сан показывает мне город.

— Здорово! Из Италии?

Мукуро склонил голову к плечу, глядя удивленно и весело.

— Как ты догадался?

— У меня есть друг, он тоже приехал из Италии и знает японский. Будешь учиться в Намимори?

— В Кокуё.

— Мне как обычно, — вмешался Кёя. — Ему то же самое.

— Мы не торопимся, — Мукуро небрежно взмахнул пальцами. — Присаживайся, расскажи о своем друге.

Ямамото с улыбкой потянулся к затылку.

— Я бы с радостью, но отец…

Кёя кашлянул.

— Я сейчас, — не отрывая от Мукуро сияющих глаз, Ямамото сгреб оба меню, пятясь, поклонился и побежал к кухонной перегородке. Кёя проводил широкую, обтянутую клетчатой рубашкой спину мрачным взглядом.

— Что за друг у этого славного Ямамото?

— Такое же травоядное, как он сам.

Мукуро рассмеялся своим тихим русалочьим смехом.

— Умеешь пользоваться палочками? — запыхавшийся Ямамото выставил стаканы, открыл бутылку минеральной воды. — Могу принести приборы.

Мукуро помотал головой.

— Не умею, но буду учиться. Вода… Может, лучше вина?

— Я не пью, — предупредил Кёя.

— Зато пью я, — Мукуро прищелкнул пальцами: — Принеси-ка нам сакэ!

— Нихонсю? Сейчас попробую, — Ямамото заговорщицки подмигнул и унесся обратно, ловко лавируя между столиками.

— Тебе не положено пить по закону.

— Никто не заметит.

— Это нарушает дисциплину.

— О господи… Сделай для меня исключение.

— Я уже сделал исключение. Два, считая рубашку.

— Вот, отец ничего не заметил, — давясь смехом, Ямамото выставил на стол кувшинчик и маленькие чашки. — Ваш заказ скоро будет готов!

— Стой, Ямамото, не убегай! Научи меня пользоваться этими вашими…

— Варибаси, — Ямамото присел за стол рядом с Мукуро, распаковал и разъединил палочки. Взял в руку, пощелкал: — Вот так.

— Погоди-ка… Так?

— Нет, — Ямамото рассмеялся следом за Мукуро. — Одну — хоп, вторую сюда — хоп, и хоп! Готово! Понял?

— Нет, сначала я все-таки выпью. Хоп, и… Ой.

— Ничего страшного, не подбирай, я другие открою… Давай попробуем вместе.

Кёя отпил воды, на секунду оторвав взгляд от стола, и беззвучно поставил стакан.

Ямамото обнимал Мукуро правой рукой, придерживая его пальцы с неловко зажатыми палочками.

— М-м, кажется, начинаю понимать, — Мукуро опять рассмеялся. — А крепкая штука это ваше нихонсю.

— Попробуем подцепить вот эту зубочистку.

— Только не убирай руку. Так, как там... И-и хоп!

— Йо, Хибари, ты куда?

— Скажи отцу, пусть пришлет заказ домой, — задвинув стул, Кёя быстро прошел между столиками, толкнул дверь. Сбежал по ступеням, на ходу вынимая ключи.

— Подожди! Да стой же!

Кёя дернул локтем, высвобождаясь из пальцев, ухвативших его за рубашку. Очень ловких пальцев, одинаково прекрасно орудующих чем угодно, включая треклятые палочки. Не сразу сообразив, что в кулаке хрустнул сломанный брелок, он нахмурился, разглядывая выступившую кровь.

— Кёя.

Он повернулся.

Мукуро стоял, опустив руки, глядя взволнованно и огорченно. Ветер перебирал его волосы, блестящие пряди в свете поскрипывающего фонаря отливали синевой. Лицо, шея в распахнутом черном вороте казались белыми.

Кёя шагнул к нему, охватил левой ладонью затылок. Мукуро наклонил голову, они столкнулись носами; Кёя неловко потянулся вбок и вверх, и язык Мукуро коснулся его приоткрытого рта. Мягкий кончик осторожно проследил изгиб верхней губы, лизнул нижнюю. Кёя стоял с закрытыми глазами, слушая громкий стук сердца и неровное дыхание, свое и чужое. Пальцы подрагивали в жестких гладких волосах. Языки соприкоснулись, заскользили друг вдоль друга, смешивая слюну, губы раскрылись и соединились. Кёя покачнулся. Голова кружилась вместе с улицей, горечь алкоголя, легкая сладость шоколада таяли, оставляя чистый незнакомый вкус. Кёя раскрыл рот шире, надавил на затылок, впитывая теплые оттенки, нежные и манящие. Мукуро дернул его за челку, больно прихватил зубами нижнюю губу. Кёя вздрогнул. Медленно и тяжело дыша, открыл глаза.

— Я скучал, — признался Мукуро шепотом, дрожащими, как от холода, мокрыми губами. — Так скучал по тебе.


Они не разбились каким-то чудом — Кёя почти не видел дорогу, а перед самым домом еще и дождь зарядил снова. Мукуро позволил Кёе сдвинуть сёдзи и тут же притиснул к ним, нетерпеливо обшаривая тело. Куда только подевалась стеснительность; Кёя задыхался, вздрагивая от злых, коротких, как укусы, поцелуев в шею и жестких толчков бедер Мукуро, вбивающих его в перекладины. Рубашка оттенка «темный пурпур» потеряла пару пуговиц и оказалась на полу раньше, чем Кёя сообразил отпихнуть его, вспомнив об открытой веранде.

Мукуро толкнул обратно — Кёя едва не выломал ему руку, мотнул головой, прикладывая палец к губам. Бесшумно подошел к внешним панелям, задвинул одну, вторую.

— Доброй ночи, Кё-сан, — неофициально пробасил на ходу Кусакабе и скрылся за углом дома.

Кёя сдвинул последние панели, обернулся — Мукуро, абсолютно голый, выткался из темноты, прижался, обвивая шею руками. Шепнул:

— Он не увидит.

Кёя беззвучно охнул: Мукуро сполз вниз, елозя гибким телом, как змея, опустился на колени. Звякнул пряжкой, расстегнул ремень, молнию. Кусакабе обходит дом за семь минут, — последняя связная мысль повисла и растаяла, Кёя прикусил нижнюю губу, давя стон. Неловко переступил, помогая стащить с себя брюки вместе с бельем. Мукуро словно мстил за что-то, яростно целуя щиколотки, впадины под коленями, основание члена, напряженно выгнутого вверх, почти касавшегося головкой живота.

— Повернись.

Кёя повиновался, едва не упал — Мукуро провел ладонями по внутренней стороне бедер, твердые пальцы раздвинули ягодицы. Кёя вскинул руку неосознанно защитным жестом, навалился на стекло, пряча лицо в сгибе локтя. Неуклюже расставил ноги шире, прогибаясь. Его трясло, голова шла кругом от пошлых звуков, бесстыдных, как и сами прикосновения губ и мягкого теплого языка, вылизывающего, толкающегося внутрь — туда, где все сжималось и раскрывалось само собой.

Отрезвляющий холод мокро мазнул между ног, что-то зашуршало, тихо щелкнуло. Кёя пошатнулся, глянул через плечо — опустив голову, Мукуро непонятно возился внизу, потом легко встал с колен, толкнул в спину, удерживая. Кёя прижался к панели горячей щекой: между ягодиц медленно, неостановимо вдавливалось, распирая — скользкое, округло-твердое. Он с усилием разлепил намокшие ресницы, часто дыша ртом. На стекле, пронизанном бледным лунным светом, быстро появлялось и таяло мутное пятнышко.

— Ш-ш... Дыши спокойно, — Мукуро обжег отрывистым дыханием ухо; то ли ругаясь, то ли молясь на своем языке, прижался теснее. Просунул руку под живот, небрежно и ласково передернул тяжело повисший член. Качнулся обратно и надавил снова, и еще раз, и еще, продолжая трахать коротко и неглубоко, чуть снизу вверх и по кругу, почти не двигаясь внутри, раскачивая взад-вперед его самого. От этой невыносимо непристойной качки и задыхающегося шепота в затылок Кёя неожиданно поплыл. Скрипнул ладонями по стеклу, тихо застонал. Боль стянулась свербящим узлом, и каждый давящий толчок в нем отзывался раскаленной вспышкой.

Мукуро замолчал, покусывая и целуя его шею. Пальцы на члене набирали темп, движения бедер, наоборот, стали плавными, почти ленивыми. Кёя не успел понять, когда убийственное, выводящее из себя раскачивание перетекло в оргазм — смазанный, мучительно-долгий. Дрожа всем телом, Мукуро перехватил бедра, выпрямился и втолкнулся до упора, выдохнув его имя.

*

Редкие жаркие дни с долгими, цветными, как в кино, закатами и короткими ночами сменялись обычными — грозовыми, душно-влажными, с низким бесцветным небом и утренней ледяной росой. Кёя не замечал уходящего лета; он жил, как в тумане, только встречами, от которых замирало сердце, и ожиданием этих встреч.

Мукуро пропадал часто и надолго, а возвращался всегда неожиданно. Он мог подсесть в выкупленном пустом кинотеатре, плюхнувшись в соседнее кресло с огромным стаканом сладкого попкорна, прервать издевательским щелчком по носу дневной сон на крыше или появиться ночью, незаметно, как вор, проскользнув в дом из сада.

Кёя спал так чутко, что слышал, как пьет из его содзу непугливая ночная птица, раскрываются лепестки душистой маттиолы и облетают листья с кленов. Он мог по звуку шагов узнать, кто именно из членов Комитета охраняет его сон, и никогда не пользовался будильником, просыпаясь от света первых лучей солнца. Но Мукуро был словно призрак, незримый и неслышный; даже сверчки не умолкали при его появлении. Его выдавал только запах — близкой воды, осенней свежести и неизменного шоколада. Эту тающую сладость Кёя ощущал еще долго после того, как Мукуро забирался к нему, спящему, под одеяло, и будил среди ночи поцелуем, который было страшно прервать. Мукуро никогда ему не снился, но Кёя не открывал глаз, боясь проснуться, молча отвечал на жадные ласки, позволял себя раздевать вместо того, чтобы врезать ему под дых и метким пинком сбросить с футона, как это было в тот первый раз, когда Мукуро вздумалось разбудить его таким идиотским способом.

Голод, жажда — вот что стало главным. Желание удержать рядом, сделать частью своей жизни то, без чего сама жизнь теперь казалась невозможно пустой. Без тихого смеха, беспокойных рук, оживленной болтовни и шуток, без жестоких словечек, неизменно бьющих в цель.

Без сводящей с ума близости. Это было слишком — каждый раз, словно Кёя впускал Мукуро не только в свое тело. Слишком близко, отчаянно глубоко и мало, это не насыщало до конца, не утоляло жажды, и не было тому ни причин, ни объяснений, ни названия. Кёя и не стремился понять, что с ним происходит. Его сердце словно кто-то держал в руке, и пальцы, ласковые и твердые, сжимались всякий раз, когда он вспоминал, что однажды все кончится.

*

— Мне нужно уехать, — сказал Мукуро.

Кёя кивнул, пережидая мгновенную тянущую боль. Потом всегда отпускало, накатывало облегчение. Мукуро никогда не говорил, надолго ли уезжает, и не обещал, что вернется. Но надежда на встречу, пусть та могла и не случиться, была куда легче ожидания очередного расставания, которое с каждым разом давалось все тяжелее.

Они шли рядом вдоль улицы, почти соприкасаясь пальцами. Мукуро увлеченно объяснял, зачем ему понадобилось уехать на этот раз. Кажется, заканчивались гастроли его друзей. Оглушенный, Кёя смотрел под ноги, впитывал только интонации, равнодушно отмечая, насколько хорош теперь был его японский, и почти не улавливал смысла слов. Необычного ребенка он заметил первым и остановился, машинально схватив Мукуро за руку.

Все вокруг замолчало, не слышно стало людских голосов и машин, даже птицы умолкли, как перед грозой. Концы полосатого детского шарфа трепетали, как от слабого ветра. Вокруг огромной книги, распахнутой в маленьких ладонях, танцевали пылинки и первые опавшие листья. Волосы Мукуро, расстегнутые полы его рубашки, полы пиджака Кёи медленно и синхронно взметнуло вверх, словно сквозняком из решетки канализации.

— Хибари Кёя, — проговорил ребенок тоненьким голосом, старательно, будто зачитывал вслух. — Согласно рангам боевых способностей, первое место среди школьников Намимори.

Колыхнув рукавами, пиджак плавно соскользнул с плеч и остался парить в воздухе; Кёя выхватил тонфу.

— С ума сошел? — отведя его локоть, Мукуро с улыбкой опустился на корточки. — Как тебя зовут, мальчик?

— В будущем сильнейший хранитель десятого босса семьи Вонгола, — не обращая на него внимания, пробубнил ребенок, глядя на Кёю пустыми глазами.

Кёя нахмурился.

— Что за «хранитель»?

Мукуро резко выпрямился, отступая на шаг.

Кёя дернул плечом, сбрасывая его ладонь.

— Ты слышишь меня?

Не ответив, ребенок перевел взгляд на Мукуро и задрожал всем лицом, как будто собрался разреветься.

Мужественно сглотнул и прошептал:

— Меня зовут Фуута.

Книга захлопнулась, и звенящая тишина оборвалась.

— Фуута, какое славное имя… — Мукуро с мягкой улыбкой протянул руку: — Позволишь взглянуть? Я только посмотрю и сразу отдам, честное слово.

Фуута сделал назад шажок, еще один. Замотал головой, прижал к себе книгу, словно ее собирались отобрать. По его побледневшим щекам быстро текли слезы, в круглых глазах стоял самый настоящий ужас. Он пятился, пока не споткнулся, едва не выронил свое сокровище, развернулся и припустил вдоль улицы.

— Куда же ты, милый мой рейтинговый Фуута, — пробормотал Мукуро.

— Что за бред он нес, — раздраженно сказал Кёя, глядя странному ребенку вслед. Тот бежал, легко топая сандаликами; не оборачиваясь, исчез за углом. Мелькнули концы шарфа, и все стихло.

Кёя только сейчас понял, что на улице кроме них никого нет.

— Что-то о хранителе босса, — ровным голосом повторил Мукуро и скучно улыбнулся. — Наверное, какая-то игра.

— Десятого босса семьи вонг… воногору… — Кёя запнулся и наклонился, подбирая упавший пиджак.

— Вонгола, — подсказал Мукуро. Продолжая рассеянно улыбаться, он покачивался с пятки на носок, засунув большие пальцы в карманы джинсов. — Похоже на «золотую двадцатку». Девчонки составляют такие, никогда не слышал? Самый красивый мальчик школы, самый сильный мальчик…

Кёя глянул на него насмешливо, убрал тонфу на место. Встряхнул пиджак и набросил на плечи.

— Ты не учился в школе.

Мукуро вздохнул.

— Увы-увы, и не попал ни в один список. Но если бы учился, попал бы во все.

— Как самый сильный и красивый?

— И умный.

— И скромный, — Кёя помрачнел. — Интересно, кто же тогда босс.

— Действительно, кто? — Мукуро прекратил раскачиваться. — Вопрос вопросов. Ревнуешь?

— Еще чего. Хранитель, — Кёя фыркнул. — Я никогда не буду ничьим «хранителем». Ничего больше не скажешь? — он обвинительно ткнул пальцем Мукуро в грудь. — Мне показалось, этот ребенок тебя знает.

Мукуро рассмеялся.

— А по-моему, он знает тебя.

Кёя усмехнулся.

— Меня знают все.

— Не настолько хорошо, насколько знаю я, — Мукуро выразительно подвигал бровями и качнулся навстречу так быстро, что Кёя не успел ему врезать.

В следующую секунду Кёя уже ни о чем не думал. Мукуро целовался так, будто прощался — не на пару недель, а навсегда.

Схватив его за распахнутый воротник рубашки, Кёя отступал, подчиняясь напору, пока не уперся лопатками в ограду чьего-то палисадника.

— Не волнуйся, — с неровным смешком шепнул Мукуро, спустил молнию на его брюках, — никто не увидит, как мы нарушаем дисциплину.

Кёе было наплевать. Твердые пальцы сомкнулись на голой коже, плавно потянули вверх, потом вниз. Он прижался к горлу Мукуро, медленно его целуя. Оторвался, выдохнул:

— Сильнее.

— Так?

Кёя набрал воздуха, но не смог ответить. Ноги ослабели, подогнулись. Он покачнулся, утыкаясь в нежную ложбинку между плечом и шеей. Дернул мешавший угол воротника, оборвал пуговицу.

— Я вернусь в первых числах сентября, когда закончу с делами друзей, — сказал Мукуро, как ни в чем не бывало продолжая прерванный появлением Фууты разговор. Дыхание оставалось ровным, будто происходящее его совершенно не волновало, но Кёя чувствовал, как бешено и зло колотится под губами чужой пульс. — Возможно, задержусь немного. Скорее всего, еще на неделю. Ох…

Кёя разжал зубы, лизнул прикушенную кожу и не выдержал — встав на цыпочки, со стоном прижался лбом ко лбу Мукуро, сцепляя пальцы за тонкой напряженной шеей.

— А ты будешь ждать, Кёя, — задвигав кулаком жестче, сразу поймав идеальный ритм, прошептал Мукуро в его дрожащие губы — не спрашивая, а утверждая. — Будешь ждать меня.

*

Он медлил, нервничая все заметнее. Странно немногословный и неулыбчивый, теребил пуговицу на рубашке Кёи, брал за руку и тут же выпускал ее из горячих пальцев, поправляя свои волосы. Кёя ощущал чужую нервозность ярко, как свою, но стоял спокойно, старательно отводя взгляд, который притягивался к взволнованному, совсем как во время первой их встречи, лицу.

— …что-то, чего ты никогда не сможешь простить?

Кёя свел брови, не сразу разобрав адресованный ему вопрос. Неожиданно для себя задумался.

— Мне некого прощать. Не прощают обмана и предательства, но предать могут только друзья.

— Которых у тебя нет, — с улыбкой закончил Мукуро.

— Зайди в вагон, поезд сейчас тронется.

— Значит, я тебе не друг.

— А ты решил меня предать?

Обтекавший их шумный суетливый людской поток таял, голоса провожающих и встречающих отдалялись и пропадали, словно их отгораживало невидимой непроницаемой стеной.

— Так как? Простишь?

Кёя посмотрел на него и усмехнулся.

— Не узнаешь, пока не попробуешь.

Мукуро ответил коротким смешком, сделал неуловимое движение, как будто собрался поцеловать, но отступил и наклонился, подхватывая рюкзак. Перекинул через плечо, зашел в вагон. Двери с шипением сомкнулись.

Кёя заложил руки в карманы. Отвернулся, не в силах смотреть.

Перрон бы пуст и тих, ветер лениво перебирал обрывки бумаги, смятые лепестки цветов.

Когда поезд тронулся, и он все-таки обернулся, Мукуро за стеклом уже не было.


Эпилог

Кёя стоял в разрушенном дверном проеме бывшего кинозала и молчал, не веря своим глазам.

Мукуро выдержал театрально долгую паузу и рассмеялся.

— Наконец-то ты пришел.

— Мне понадобилось время, чтобы найти вас, — ответил Кёя, скрывая потрясение за раздражением. Стер с подбородка подсыхающую чужую кровь, кивнул себе под ноги, на избитого до полусмерти студента Кокуё. — Значит, ты и есть главарь этих идиотов?

Мукуро фыркнул и подпер щеку ладонью.

— Можно сказать и так. Не сомневайся, твой город в надежных руках. Мы наведем здесь порядок.

— Ты свихнулся. — Кёя с усилием выталкивал сквозь зубы слова, все еще не понимая, отказываясь принимать очевидное. — Намимори не нуждается в двух порядках.

— О, разумеется, — сказал Мукуро, задумчиво складывая ладони домиком, поглаживая большим пальцем губы. — Я согласен с тобой целиком и полностью. Город в тебе больше не нуждается, потому что теперь его контролировать буду я.

— Этого не произойдет, — Кёя щелкнул выпускающим механизмом. — Я забью тебя до смерти, прямо здесь и сейчас.

Мукуро не шелохнулся.

Кёя разъяренно вскинул левый локоть, тонфа прокрутилась, со свистом вспорола шипами воздух.

— Хочешь сдохнуть сидя на этом диване?

Мукуро похлопал ресницами и рассмеялся.

— Ужас какой... Да зачем мне вставать, я и так тебя прекрасно слышу.

— К черту разговоры, — Кёя мотнул головой на середину зала. Мысли путались, яростное желание драки сдавливало горло и мешало говорить связно. — Я и ты. Один на один.

— Как знаешь, — Мукуро легко пожал плечами. — Второго шанса сказать мне, что хотел, у тебя не будет.

Это правда, — подумал Кёя, сжал пальцы так сильно, что разогретые рукоятки скрипнули в скользких ладонях. — Второго шанса не будет.

Мукуро следил за ним с нетерпеливым любопытством.

— Что-то не так?

Кёя растерянно моргнул. Лицо Мукуро оплывало, как тающий огарок.

— Ох… Кажется, тебя в пот бросило, — проворковал он.

— Заткнись, — хрипло сказал Кёя.

— Нет, вы только послушайте, о нем же беспокоюсь, — пожаловался Мукуро. — Ну, что же ты? Давай, соберись и дерись.

Кёя дернулся вперед и с трудом удержался на ногах. Обрывки занавеса, полуразрушенные стены вертелись каруселью. Грязный пол вздымался и опадал в такт подкатывающей дурноте.

Мукуро окликнул его, давясь смехом:

— Эй, я все еще здесь.

Кёя разогнулся, сфокусировал взгляд на смутном двоящемся силуэте.

Мукуро помолчал, словно наслаждаясь моментом, и радостно поделился:

— Пришлось заказывать ее за границей! Но это того стоило, правда?

Кёя молчал, облизывая сухие губы. Медленные удары крови в ушах заглушали тихий смеющийся голос.

— Тебе ведь действительно плохо рядом с ней, да? — Мукуро подался вперед — что-то блеснуло в его кулаке, щелкнуло — и прежде, чем Кёя все понял, торжествующе закончил: — Рядом с сакурой.

Пальцы правой руки дрогнули, выпустили рукоятку тонфы. Кёя тяжело поднял голову, раскрывая глаза навстречу хлынувшему свету.

Лепестки кружились в спертом воздухе, опадали в лучах софитов торжественно и плавно, похожие на розовый снег.

Мукуро оказался рядом — не видя, Кёя почуял его запах, вскинул левый локоть — и задохнулся под лавиной ударов, неуловимо быстрых. Как молния, — успел он оцепенело усмехнуться, зашатался и упал на колени. Рот наполнился кровью. Кёя с хрипом втянул воздух, сплюнул и закашлялся. Нашарил тонфу, оружие бестолково повисло в болтавшихся, как плети, руках.

Твердые теплые пальцы ласково огладили скулу, висок, зарылись в волосы, убирая челку назад, заставляя поднять голову. Кёя с трудом удерживал плывущий взгляд. Мукуро смотрел прямо в глаза, опустившись на корточки. В левой руке он держал трезубец, упирая длинное древко в пол. Острые пики блестели в лучах искусственного света за дрожащей пеленой.

— Красивый, правда? — Мукуро повертел трезубец и довольно улыбнулся. — Одна капля крови, Кёя, представляешь, как просто, всего одна капля. Одна капля, одна пуля в висок — и мир в моих руках.

Кёя опять закашлялся.

Мукуро нахмурился. Отпустил волосы, вытер о его рубашку забрызганный рукав кителя и не дал упасть, ухватив за галстук. Подтянул ближе к себе.

— Знал бы ты, какого дурака я чуть не свалял, — сказал он, обдавая дыханием мокрые от крови губы. — Сначала я решил, что Вонгола — это ты, и даже успел обрадоваться, представляешь? Ты действительно хорош. Жаль, станешь таким же, как они, — Мукуро поморщился, разглядывая свои разбитые костяшки, и озабоченно добавил: — Черт, мне нужны перчатки.

Кёя беззвучно засмеялся — в горле заклокотало, снова подкатила тошнота. Мукуро сдернул с него развязавшийся галстук, аккуратно обмотал правый кулак. И ударил — в левый висок, который только что ласкали его теплые пальцы. В глазах вспыхнуло, голова дернулась вбок; не успев сгруппироваться, Кёя рухнул, как подкошенный. Упал неудачно — в плече опасно хрустнуло, боль потекла от шеи к груди и спине, вниз по вывернутому предплечью. Он попытался подняться, но удары посыпались один за другим — кулаком и древком, локтем, коленом, носком ботинка, короткие и жестокие. По ребрам, почкам, в солнечное сплетение и живот, по запрокинутому лицу. Почти оглохнув и ослепнув, Кёя не сопротивлялся, заторможенно угадывая в его четких, лаконичных движениях свой собственный стиль. Он даже не мог закрыться; все, что оставалось — цепляться за ускользающее сознание, сжимая рукоятки тонф.

Когда он их все-таки выпустил, это уже потеряло значение.

Мукуро остановился внезапно и легко. Дыхание его совершенно не сбилось — в наступившей тишине Кёя слышал только мокрый клекот, вырывавшийся из собственного горла.

Его вздернули за волосы, поднимая на колени.

Кёя тяжело сглотнул и разлепил веки.

Мукуро снова присел перед ним, разглядывая дело своих рук с нежным восторгом.

— Твое лицо говорит: «Как же ты узнал о моей непереносимости сакуры?» — пропел он.

Его пальцы разжались, Кёя упал вперед на локти. Сплюнул кровь, трясясь от боли и ярости, упрямо поднял глаза.

— Ох, — Мукуро выпрямился, отступил на шаг. — Хотел бы я знать, почему… Неужели ты думаешь, что если бы не сакура, ты был бы в порядке? Если так, ты чертовски ошибаешься. Я видел много равных тебе по уровню и каждый раз их хоронил. В месте, напоминающем Ад.

Лепестки облетали, путались в волосах и ложились на плечи, обтянутые форменным кителем Кокуё. Дрожащее за туманной пеленой лицо осветила улыбка. Нежные оттенки смешивались и расплывались — глянцевый черный, смугло-розовый, синий и красный, пылающий, как маленькое холодное солнце.

— Продолжим, пожалуй.

Мукуро продолжал, пока не остался один ослепительно-белый шум.

Выныривая из обморока между ударами, Кёя слышал голос — прежде вкрадчивый и мягкий, тот вибрировал, то понижаясь до шепота, то срываясь на крик.

— …все испортил. Я потерял целое лето, я чуть не потерял своих друзей, а ты взял и все испортил, — он расхохотался и пропищал: — Хибари Кёя, сильнейший хранитель десятого босса семьи Вонгола!

С трудом разбирая бессмысленную речь, Кёя равнодушно понял, что сошедшего с ума Мукуро колотит от подступающей истерики.

— Я не могу тебя убить. Должен, собирался, но не могу, — яростным шепотом добавил он. — Надеюсь не пожалеть об этом. Мы ведь заставим этот мир захлебнуться собственной кровью, а? Мой будущий сильнейший хранитель, — Мукуро помолчал и неожиданно трезво закончил, поднимаясь: — Постарайся не умереть, пока я разбираюсь со своим будущим телом.

Его подхватили под здоровое плечо и куда-то поволокли. Левая рука болталась, носки туфель цеплялись за трещины в полу, пересчитывали ступени. Изо рта и носа текло, кровь тяжелыми каплями отмечала путь, который он едва видел, машинально запоминая повороты, а потом все исчезло.

Кёя понял, что терял сознание, когда очнулся от пиликанья телефона.

Он открыл глаза, лежа на холодном полу в непроглядном мраке, среди отбитой штукатурки, среди какого-то мусора. Очень медленно и осторожно сел. Подтянул к груди правое колено, ощупал левое, спустился к раздувшейся щиколотке, не чувствуя давления собственных пальцев. Сломанные ребра не мешали, дышать становилось легче с каждым свистящим вдохом. По-настоящему плохо было только с плечом, тянувшим к земле, налитым грозной гудящей тяжестью.

Телефон все надрывался. Кёя отцепил его от ремня и отключил звук. Давящая, напитанная подвальной сыростью тишина заложила уши, словно он оказался под толщей воды или в могиле.

Он выпустил беззвучно вибрирующую, скользкую от крови трубку и уткнулся лбом в сложенные на колене руки. В голове, странно легкой и пустой, не было ни одной связной мысли. Кёя не знал, где находится, ничего не понимал, но сейчас это не имело значения, словно все это происходило не с ним.

Он только знал, что ждать больше не придется. Некого и незачем.

Ничего не осталось.

Даже боль отступила, вытесненная долгожданным покоем, равнодушным глухим одиночеством.

Что-то мягко задело щеку и легко взметнулось вверх. Кёя поднял голову. Под самым потолком светлел короткий и узкий проем, в нем чистила перья маленькая желтая птица. Кёя улыбнулся и осторожно посвистел.

Птица повернула головку, грациозно склонила набок, уставясь блестящим глазом, и слетела вниз, на рукоятку тонфы, валявшейся у самой стены. Кёя вытер тыльной стороной руки мокрые ресницы, сощурил привыкшие к темноте глаза. Птица чирикнула и снова вспорхнула. Царапнув коготками больное плечо, невесомо перепрыгнула, раз и другой, подбираясь ближе к уху.

Утопающая в зелени Намимори. Не большая, не маленькая…

Кое-что еще оставалось.

— Средняя, самая лучшая, — подпел ей Кёя и тихо засмеялся.