Тень идет со мной

Автор:  Achenne

Номинация: Лучший авторский слэш по компьютерным и видеоиграм

Фандом: The Elder Scrolls

Бета:  Чертенок *номер* 13

Число слов: 5754

Пейринг: ОМП / Инданир, Неймон

Рейтинг: NC-17

Жанр: Drama

Год: 2014

Место по голосованию жюри: 1

Число просмотров: 635

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: "ТЕСО: тебя принесли в жертву. Нет, правда насмерть" (с) Предупреждение: сюжетный спойлер к прохождению за Альдмерский Доминион

Примечания: Авторский перевод/транслитерация имен и названий по причине отсутствия официальной локализации. POV протагониста игры (male!Altmer!Vestige)

You betray what you can't defeat
My war against the end of time
This game is out of reach
In many ways you're so much like me
(Diary of Dreams)


Мою маленькую тайну Инданир узнает, когда мы попадаем в Теневой Лес.
Синий и высушенный, пепельно-скрипучий, с неправдоподобно вытянутыми фигурами и причудливо-искаженным сумраком он похож на Хладную Гавань, и вместо того, чтобы охотиться на прислужников Тени, я зажимаю ладонями виски и ору, визжу до рези в голосовых связках, захлебываюсь воплем, падаю на колени и снова ору.
– Холодно, – повторяю я, – так холодно.
В колени врезаются стылые камни. Я думаю об оскаленных зубах. Я взмок от кончиков волос до пяток. Пот замерзает инеем.
Инданир вскидывается, напоминая вспугнутого кролика, кидается ко мне – у него маленькие ладони, он пахнет гнильцой ротмита и медвежьим жиром. Я утыкаюсь в костлявое плечо носом, прихватываю кожу зубами. Рот наполняется кровью. Инданир терпит.
– Все хорошо, – говорит он, хотя мы в Теневом Лесу, вокруг бродят призраки и нежить во главе с тем, кого я убил – мне до сих пор неловко, что пришлось сделать это. Я принес бедолаге несчастье и, опасаюсь, Инданиру – тоже.
– Мы выберемся. Ты не один, – повторяет тот. Я пытаюсь не орать. Нам еще лечить порчу – огнем и мечом, разумеется, по-другому не умею.
Мы охотимся на охотника. Мы охотимся на мертвеца.
Придется выложить правду: я отличаюсь от Тени Неймона лишь тем, что очень убедительно изображаю живого – мне нужно есть, спать, справлять нужду; на ощупь я теплый, и сердце бьется.
Неймон честнее. Он не прикидывается.
Я пытаюсь взять себя в руки и не думать о том, насколько похож Теневой Лес на Хладную Гавань. Инданир по-птичьи щебечет бессвязные успокаивающие слова, вкладывает мне в пальцы лук – тот едва не укатился в какое-то болото, а может, в лужу, Теневой Лес скрадывает оттенки.
Холод спутывает меня. Я барахтаюсь в мглистом студне. Мы сражаемся с мертвецами, с некромантами Сокрытого Наследия – ублюдки не гнушаются никакой мерзости, они словно истеричные избалованные дети, в приступе ярости ломающие любимые игрушки. Неймон был их лучшей куклой – и во что они его превратили?
Когда набрасываются одичавшие, безумные босмеры, Инданир не отворачивается. Кинжал-бабочка кровянит глотки. На губах умирающих застывает взбитыми сливками пена. Инданир бьет быстро и часто, глубоко дышит и успевает меня подлечивать. Без него пришлось бы туго.
Босмеры – идеальные убийцы: в детстве альтмеры забираются в чужие сады и рвут яблоки с мандаринами, а маленькие лесные эльфы – разоряют птичьи гнезда, чтобы выпить яйца или откусить хрупкую головку еще живому птенцу. Позвонки смешно хрустят. Инданир рассказывал.
О себе я поначалу помалкивал. Глаз Королевы – разве недостаточно?
Кажется, когда-то я был простым работягой из Фестхолда, но город разграбили и сожгли даэдра, а меня принес в жертву лично Маннимарко.
Смерть меняет. Спросите у Неймона.
В отличие от него, я уже отомстил: убил спутавшихся с даэдра и маормерами Эстре и Пелидила. До Маннимарко тоже доберусь. Однажды.
А пока мы мерно уничтожаем одичалых, и вдвоем это не сложнее, чем прихлопнуть ладонью комара.
Отлично сознаю: без Инданира я бы не справился.
Потом удается добраться и до прислужника Неймона. Я не хочу знать, кем эта тень была при жизни. Она грозит мне долгим посмертием, а вокруг по-прежнему холодно. Я ору и хохочу, добивая беспокойную тварь.
Инданир ничего не спрашивает, но я расскажу ему позже.

На ужин он готовит жареных сороконожек. Членистоногие гады – с мою ладонь величиной, красновато-коричневые, в перетяжках-сегментах; я заранее отказываюсь, но Инданир приносит мне костяную тарелку с деликатесом, и хотя меня подташнивает еще с Теневого Леса, а вид блестящей дымящейся сороконожки не прибавляет аппетита, я надкусываю панцирь.
Неплохо, кстати. Сладковато и пряно.
Инданир удовлетворенно кивает.
Мы сидим под огромным деревом. Кажется, по его корню я мог бы идти и идти до рассвета, и не нашел бы, где заканчивается, а если бы вздумалось карабкаться вверх, то понадобилось не меньше половины долгой альтмерской жизни до верхних веток. Деревья покрыты влажными пятнами мха. Из него можно сварить успокаивающую настойку, и, клянусь Звездами, я не отказался бы сейчас от пары горьких горячих глотков, но Инданир соблюдает Зеленый Обет, и обдирать при нем мох неловко.
Я ем сороконожку и пью настоянную на крыльях мотыльков воду. Инданир тщательно выискивает сухой хворост – без единого живого листика – подбрасывает его в огонь.
Ночь в Валенвуде – совсем не то, что на Ауридоне. На Островах, куда бы ты ни шел, не заблудишься – обязательно рано или поздно выйдешь на чистенькую дорожку, вымощенную белым камнем, к светильнику-велкинду с бронзовой доминионской птицей на подсвечнике. И настоящей темноты не встретишь, всюду парят заботливо зачарованные огоньки.
Валенвуд – хаос. Деревья, что древнее гробниц Танзельвила и величественней замков Великих Лордов, заслоняют солнце – внизу царит душный, жаркий полумрак. Под их защитой расползается зелень помельче. Гигантские цветы-хищники источают пахнущие желудочной кислотой миазмы и норовят проглотить все, что шевелится. В непролазных зарослях водятся стофунтовые клопы. Болота кишат лихорадкой и нереидами.
Живое подчас принимает уродливые формы, если его не ограничивать некими правилами. Но лучше не говорить подобного фанатику Зеленого Обета, вроде Инданира.
Зато я начинаю рассказывать о себе.
Я не люблю жаловаться, а моя история достаточна странная, чтобы помалкивать. Ни королева Эйренн, ни хитрый каджит Разум-Дар не узнают правды, но Инданиру лучше понять, почему я верещал резаной свиньей.
– Теневой Лес похож на Хладную Гавань, план Молаг Бала, – говорю я.
– На место, где меня пытали, – добавляю после короткой паузы. У меня сохнут губы. Съеденные сороконожки лежат в желудке комом. Инданир сидит напротив, сложив тонкие руки на коленях. Ногти у него обгрызенные и с каймой грязи. Мои не лучше.
– Меня отправил туда Король Червей Маннимарко, – имя некроманта выговариваю с запинкой, прежде чем уточнить, – ударом кинжала в подреберье.
И заканчиваю, глядя в упор – глаза у Инданира темные, блестящие, похожи на беличьи:
– У меня нет души.
– Можешь называть меня Обрубком, – ухмыляюсь, и начинает колотить. Между пальцев гадостно-мокро. Валенвуд сжимает лиственно-пахнущие кольца темноты. Инданир молчит, повторяю, если ненароком он не понял.
– У нас с принцем куда больше общего, чем хотелось бы.
Инданир подсаживается ближе – у него раздуваются ноздри и расширены зрачки. В отблесках костра его лицо напоминает костяную маску. Он берет меня за запястье, ведет указательным пальцем по линиям ладони: это щекотно и неожиданно забавно. Я придвигаюсь к костру. К Инданиру.
– Ты очень смелый, – говорит он. Я фыркаю:
– Нет. Я трус. Из Хладной Гавани бежал без оглядки и, не задумываясь, позволил Лирис запереть себя в якоре.
– Но потом вернулся за ней, правда?
– Да.
Инданир обнимает меня, ерошит волосы и массирует мне виски. После Гавани я не терплю прикосновений; однажды подпалил Разум-Дару хвост за неосторожное движение. Он обижался еще неделю и две шутил про лунный сахар, но я все равно ничего не объяснил кроме: «Прости, предпочитаю держать дистанцию».
Но Инданир умудряется дотрагиваться по-особенному: приятно.
– Ты выдержал непосильное для смертного. Не обезумел. Сумел стать героем.
– И Глазом Королевы, – подсказываю, сдерживая смех. Инданир водит указательными пальцами по моему лицу, веки дрожат. Теплое дыхание касается щеки.
– Ты один из тех, кому боги предопределили особый путь, раз даже смерть и лорд даэдра над тобой не властны. Ты не мертв, но за пределами жизни и смерти.
У меня неприлично урчит в животе в самый разгар напевного увещевания. Инданир почесывает за ухом, будто собаку; почему-то воображаю на своем месте... да кого угодно, включая тех игроков на лягушачьих бегах в Скайвотче. Позволили бы они босмеру чесать себя за ухом? Риторический вопрос. Для меня правила не имеют смысла, наставления сапиархов перемешаны с заветами Зеленого Обета и каджитскими лунными законами, словно зелья в развороченной аптечке, которую приложили об пол. Я все, я ничто.
Босмер осторожен и ласков, вот главное.
Холод отступает. Я засыпаю, устроив голову на тощих коленях.
Мне снится Неймон.
Такой, каким я его запомнил в первую встречу на Ауридоне, где он терпеливо дожидался, пока свалившаяся снегом на голову сестренка получит благословения предков: всегда в талморской форме, со сложной прической, очень вежливый, очень правильный, с безупречной речью – рядом с ним я себя чувствовал особенно неказистым деревенщиной. Эйренн... не то, чтобы проще – лабильнее скорее, способна в пять минут переключиться с высокого альдмерис на каджитский выговор в третьем лице. Ей я не стесняюсь выдать соленую шуточку. Перед Неймоном больше всего боялся шмыгнуть носом или почесать затылок.
Во сне Неймон сидит на обугленной бочке. Над морем стелется темный дым, и я понимаю: мы в Фестхолде, город сожжен, даэдрические порталы выплевывают разномастную мерзость. Все это устроила его жена.
Неймон смотрит куда-то за розово-золотой горизонт. У него чуть припухли глаза и губы. Мне остается лишь гадать, что это означает: бился в молчаливой истерике? Рыдал всю ночь напролет?
Он снимает перчатки: я завороженно наблюдаю, почему-то в голове крутится мысль – я никогда не видел его без перчаток. Как и с распущенными волосами.
Я видел его спокойным, растерянным, отчаявшимся, обезумевшим... мертвым. Он всегда оставался в перчатках, а прическа – идеальной.
– Прошу извинить моего слугу, – говорит Неймон, не глядя ни на меня, ни в сторону дымящихся башен и маяков Фестхолда. – Он вел себя грубо. Но признаюсь: мы не ждали твоего визита так скоро и не успели подготовиться должным образом.
Вот так он со мной и разговаривал. Даже после того, как я заявил: «Твоя жена предательница и даэдрапоклонник, я отправил ее на поклон хозяевам навеки».
Я готов поклясться Звездами: он бы и с гоблином общался так же.
– Ты мертв, – а я невежлив. – И не покоишься с миром.
Неймон поднимается с камня – он выше меня, а лицо совсем детское:
– Так распорядилась судьба, но я не жалею о том, что сделано. Я простил тебя, мой убийца.
– Убийца? Ты сам предал Эйренн и превратился в эту... дрянь, – дым Фестхолда стелется по ровной траве, заменяет собой чистый воздух. Я сжимаю кулаки. – И прохлопал собственную женушку, пока она путалась с Наследием.
Извращенное удовольствие – дерзить этому образцу расовой чистоты и благородства. Но Неймон молчит, и я тоже замолкаю. На его виске выступает темное пятно крови – там, где я долго бил аэдрическим копьем, у твари череп оказался толще стен Реликвария, однако в конце концов все же раскололся. После того, как рассеялись чары, Неймон был весь залит кровью, волосы слиплись, и на воротнике, прямо на вычурном шитье одеяния засыхал комок мозгового вещества. Эйренн не выдержала – отвернулась.
– Ты сделал то, что считал необходимым. Во благо Доминиона. Я понимаю, – Неймон опускает голову. Багровая капля ползет по светло-золотистой щеке, падает на траву. – Но теперь все изменилось, и я здесь, чтобы позвать тебя за собой.
«Что?»
Отпрыгиваю, точно от скорпиона.
– Что?
– Живое к живое, мертвое к мертвому. Ты цепляешься за солнце и дыхание, за биение сердца и тепло, но это ложь, сродни чарам Иллюзии. Я хочу предложить тебе то, чего не даст моя сестра: правду.
Он протягивает руку – без перчатки. У него гладкие холеные пальцы, но на мизинце ноготь обгрызен, сорвана кутикула. Я представляю, как он прикусывал тонкую пластину, нервничая, думая об отнявшей трон сестре, о мертвой леди Эстре, о ритуале в Планетарии Элден Рута – прежде, чем решиться на свое... предательство? Попытку изменить неизбежное?
Неймон ждет.
Я разглядываю ноготь, дорожку крови. И отвечаю:
– Нет.
А потом просыпаюсь – во рту пересохло до отвратительной корки. Инданир чутким псом охранял мой сон и теперь протягивает кружку с водой, обнимает за плечи:
– Ты кричал.
Пью. Вода стекает по шее, капает на и без того мокрую от пота грудь.
– Мне снился Неймон.
По лицу Инданира пробегает рябь – морщинки на лбу, в уголках глаз – они разглаживаются быстрее, чем затихает крик ночной птицы.
– Не бойся.
Должно быть Инданир воображает чудовищ – босых босмеров с кровоточащими деснами, скрипучих скелетов, равнодушных некромантов Наследия. Я вздыхаю:
– До рассвета далеко?
– Не очень. Хочешь еще поспать?
– Нет. Давай завтракать и... что там дальше.

В разоренной Наследием деревне мы отыскиваем черепа. Инданир объясняет: отступники и предатели, Зеленый Обет жестоко карает нарушивших клятву – невозможностью упокоиться с миром. Я трогаю неровные бугры затылочной кости, стертые от употребления растительной пищи зубы. Из пустой глазницы выползает розовый слизняк.
Я и не подозревал, насколько много в Тамриэле беспокойных покойников.
Деревня вокруг пахнет в точности, как Фестхолд из моего сна. Пузатые дома-дубы обожжены, трава покрыта слоем пепла. Воздух впору резать ножом. У Инданира на плече сидит последний светлячок, ярко-желтый и одинокий. Вокруг бродят солдаты Доминиона: альтмеры держат наготове посохи и мечи, у каджитов шерсть дыбом. Босмеры украдкой оплакивают собратьев и неловко пытаются высвободить пожухлые цветы из-под жирного пепла сгоревших тел.
Я кладу черепа на пестрый каменный алтарь. Он усыпан остатками подношений – осколками глиняных кувшинов из-под ротмита, амулетами. В гниющей печени угадывается эльфийская – или орочья, или даже человеческая.
Светлячок Инданира выписывает над головой нервные круги. С крыльев осыпается пыльца. Я отстраненно думаю: насекомое не доживет до рассвета, но свое задание выполнило, может упокоиться с миром. По меркам Зеленого Обета – уже неплохо.
По крайней мере, я выгляжу получше черепов.
Я не медиум и тем более не шаман, однако духи откликаются легко, будто только и ждали зова. Отступник по имени Траул хрипло посмеивается:
– Тень накроет Тамриэль, – обещает он.
Позади меня «кипит» прогорающим на костре чайником каджит. Он держит факел и дергает хвостом. Инданир незаметно берет меня за руку.
Очень вовремя, потому что Траул продолжает:
– Тень зовет братьев своих. Тень ждет тебя.
Я уверен: больше никто не слышит. У меня немеют губы. В носоглотке расползается аромат металла.
– Была Эра Меров, и Меры проиграли Людям. Была эра Людей, но на их место приходят Даэдра. Ты видел это: кто из смертных выстоит против Лорда Порабощения?
В глубине черепа мелькают сизые искры. Мне мерещится кровавая полоса – от виска и вниз по камню.
– Взойди к Тени, ибо королева живых беспомощна, беспомощен и Зеленый Обет, но принц наш прощает врагов своих и ждет тебя. Тень укроет всякого.
Череп шепчет.
Череп показывает. Измененный в холодную синеву Лес замер и стал похож на стеклянную статуэтку. Солнце заткано лиловым: Магнус отвернулся от зараженной неупокоенными земли. Костяные колоссы лениво догрызают корни дубов. В болотах, распахнув белесые глаза, лежат раздутые мертвецы.
Я – один из них.
Мне хорошо – восхитительно пусто, как никогда прежде. В Хладной Гавани рвали на части, Тень же обещает защиту и... покой.
Я опять кричу.
Вырываюсь из видения – Инданир того гляди взберется обезьянкой на плечи и зажмет рот. Все верно. Нехорошо орать в присутствии солдат.
«Тень идет со мной».
Я сдерживаюсь.
Я отпускаю духов, а после меня долго тошнит – едва успеваю отползти подальше от алтаря. В ушах будто ползают муравьи. Инданир приносит мне какую-то настойку – наверняка опять на жуках, но мне помогает.
– Трансформация, – говорю ему. – Тень Неймона желает трансформировать Валенвуд.
Плюхаюсь на подстилку из оленьей шкуры. В похожие завернут сам Инданир. Он садится рядом и прижимается, точно замерзшая птица.
– Принц собирает всех, кто мог бы ему... помочь. Умерших дурной смертью. Беспокойных. Есть догадки, куда он обратится за подкреплением?
Инданир трогает прядь туго сплетенных волос.
– Пожалуй, да.
– Мы обречены? – вяло спрашиваю я.
Инданир серьезен. Не бодрится и не уверяет – мол, не страшны нам легионы нежити, только обнимает меня; он крохотный, меньше альтмерского ребенка.
– Сдаваться не собираюсь, – заявляет Инданир. Протягивает мне трубку с курительным зельем – сушеная жабья икра, вымоченная в яде гигантских ос. Но все лучше кровяного смрада, и я затягиваюсь.
Этой ночью мы спим в обнимку, как пара заблудившихся детей.

Неймон ждет.
Принц ищет моей аудиенции, думаю я, смех против воли растягивает рот. Теперь мы под одним из монументальных корней Элден Рута – города-дерева, настолько огромного, что оно кажется богом или даэдра.
– Тень идет с тобой, – повторяет Неймон слова Траула; вернее, череп стал гонцом августейшей воли.
– Обойдешься.
Я злюсь на него оттого, что мучает меня едкая, точно босмерский «табак», тоска. А Неймон сегодня выглядит хуже – кожа обмякла, прибавив полсотни лет, серебристые волосы скатались в колтуны. Он будто бы подцепил валенвудскую лихорадку и болезнь прогрессирует. Кажется, с ним и правда произошло нечто подобное: когда Неймон приехал сюда из Скайвотча, то бравировал "силой крови и устойчивостью к болезням", отказался от зелий-защиты, за что жестоко поплатился. Откуда я это знаю? Сплетни. Разум-Дар научил прислушиваться.
Поразительно, но гадости я выудил в основном про Эйренн. Неймона в народе любили.
Я прислоняюсь к мощному выросту корня. В корнях водятся жуки, грызуны и обезьяны – прямо внутри. Элден Рут – средоточие жизни.
– Послушай, ты ведь не такой уж дурной. Почему бы тебе просто не оставить Валенвуд в покое?
«И меня лично».
Оранжевые глаза Неймона вспыхивают алым – точно у голодного вампира.
– Тебя удерживает страх. Однажды ты был мертвым – я почувствовал это еще там, возле Танзельвила, только не поверил своей интуиции, – Неймон делает шаг вперед. Воротничок расстегнут, между ключиц капелька пота – золотая на фоне кожи. От него пахнет прелыми листьями. – Ты ведь понимаешь, что нельзя забрать у лорда даэдра душу?
Я опускаю взгляд – на почти непристойно обнаженные пальцы. Кровавая корка на мизинце разрослась, перекинулась на другие, словно заразная сыпь.
Неймон прав.
– Никто из живых не защитит тебя. Смерть и нежизнь – единственная надежда.
Он обнимает. Пытаюсь высвободиться, но то ли Неймон силен, то ли я не слишком... стараюсь.
– Доверься мне, и ты никогда более не вернешься в Хладную Гавань.
Неймон целует меня.
Губы у него холодные, заставляют думать о сыром мясе в погребе, а под обвисшей кожей что-то шевелится – опарыши вывелись, готовы прорвать тонкую пленку и взлететь полосатыми бабочками; но отвращения не испытываю. Неймон целуется по-юношески неловко. От волос пахнет кровью. Вместо слюны – что-то вязкое, улиточья слизь или бальзамировочный раствор.
Он не дышит, но шепчет между поцелуями:
– Пойдем со мной, – и я понимаю: это мольба даже больше, чем увещевание либо искушение. – Мне так одиноко. Я твоя надежда, но и ты моя – тоже.
Многие на Ауридоне предпочли бы его сестре.
– Помоги мне, – говорит он, капля на шее становится дырой, между ключицами рвется кожа. Кости поскрипывают. Плоть облазит клочьями. – Пожалуйста. Помоги мне.
Я все еще могу сделать выбор.
– Прости, – но все же отталкиваю.

И просыпаюсь.
Вместо трупной вязкости – Инданир, живой и теплый. Он подскакивает:
– Опять?
– Угу.
Не хочу распространяться.
Зато сонно обнимаю Инданира – он бы и пискнуть не сумел, реши выкарабкаться из «тисков», он ловкий, но ничуть не сильный, как все босмеры. Его я целую, чтобы перебить печально-медную Неймонову прохладу.
Инданир не противится. Наоборот, обхватывает меня ногами – они у него длинные относительно миниатюрного тела, жилистые и крепкие.
К своему удивлению, я быстро возбуждаюсь.
Я словно хочу доказать Неймону, Молаг Балу, Маннимарко – и себе в первую очередь: не надо звать меня на поклон к нежити. Я живой. Знаю, говорил Инданиру противоположное. Я передумал.
Не хочу быть мертвым.
Это совсем не то же самое, что «не хочу умирать».
Я путаюсь в слепленной из кусков шкур одежде Инданира. Он помогает себе и мне раздеться, после чего берет в рот с наивной безыскусностью животного, лижущего руки хозяину – сравнение слегка коробит, не из тех я, кто считает босмеров дикарями и жалуется на вонь каджитского меха.
Инданир просто хочет сделать приятно. Щетина щекочет и колется. Язык у него мокрый и горячий.
Я благодарен ему.
Я не теряю голову от страсти, нет. Но отвечаю ему нежностью на нежность, прикусываю мочку уха, быстрыми рывками ласкаю маленький крепкий член. Он сам ложится носом в спальный мешок, выставив тощеватый зад, подсовывает некое снадобье – судя по запаху, медвежий или волчий жир.
Признаться, боюсь порвать – слишком уж мелкий, и внутри – розово, сжато. Однако после смазки и приготовлений Инданир принимает меня жадно, сам насаживаясь на член. Я прихватываю губами влажное от пота плечо. Инданир вскрикивает, ему вторят ночные звери.
Впервые за много дней мне действительно хорошо. Я забываю даже о лязге пыточных орудий в Хладной Гавани.
Хорошо бы Неймон наблюдал за мной в этот момент своим призрачным зрением.
Пусть оставит в покое.
Или хотя бы прекратит умолять о помощи.

История клана Черный Корень словно бы вмещает в себя весь Валенвуд – мясо, междоусобицы, яд и уловки. Ритуальный каннибализм и сакрализированное воровство. И нереиды.
После минувшей ночи Инданир поглядывает на меня с хитрой улыбкой. Я не питаю иллюзий о великой любви, но мы друг другу симпатичны, а если все закончится благополучно – останемся друзьями.
Пока мы продираемся через плетения лиан, корней, мха и цветов – вернее, я продираюсь, Инданир умудряется даже травы не примять, – он нет-нет да и трется носом о мой локоть или плечо. Будто случайно.
Я отвечаю ухмылкой. День в самом разгаре. Никаких следов Тени.
Вблизи деревни лес меняется, шепот призраков наполняет его – для меня эти звуки почти успокаивающие, сродни медитативным практикам в святилищах предков. Но босмеры иначе относятся к своим мертвым. Инданир напряжен, остренький нос блестит, мускулы натянуты под смуглой кожей.
Генерал Малгот вызывает уважение даже в полупрозрачном виде. На месте Неймона я бы не связывался. Я обещаю вернуть ему лук и даже каблуками щелкаю, будто явился с докладом к полководцу Урсельмо. Инданир фыркает в кулак.
Потом он объясняет про нереид, а меня тянет схватить его в охапку, точно игрушечного гуара, и стиснусть изо всех сил. Прижаться.
Ненавижу мокрые пещеры. Ненавижу холодные замкнутые пространства. Теневой Лес боюсь не выдержать вовсе, особенно если Неймон решит явиться ко мне наяву.
Инданир понимает.
Мы идем, взявшись за руки. Как влюбленная пара.
Пещера встречает нас низкими сводами, под ногами хлюпает грязь. Кое-где растут цветы и грибы, мерцающие бледно-синим; лучше бы полная темнота. Меня немного потряхивает. Инданир дышит в плечо.
Мы договариваемся: он позади, я с луком. Вообще-то до босмеров-лучников мне далеко, просто хочу принять удар на себя. Инданир пусть лечит. Впрочем, отмечаю: его «бабочка» из обогащенного железа с мягкой кожаной рукоятью тоже наготове.
Пещера разрастается в подземный грот. Где-то журчит ручей, издалека доносится шум целого водопада.
И появляются нереиды – существа, похожие на женщин-нежить, но они нечто другое.
Они говорят, шепчут, стонут и кричат.
Они подражают чужим голосам. Я выпускаю стрелу – и Неймон умоляет меня «вернуться» к нему. Наконечник вонзается в блеклую грудь, похожую цветом на тухлую рыбину – и королева Эйренн проклинает меня за то, что я сделал с ее братом. «Не трогай его, – выкрикивает она, – ты уже убил его однажды, прекрати, довольно».
Нереиды шипят Разум-Даром, изрыгают проклятия с маормерским тягучим акцентом, ругаются с интонациями их приятеля-Пелидила. Звуковая волна сбивает с ног. Я ощущаю, как текут по лицу слезы. Дважды я глохну, мочки намокают от крови. Инданир направляет целительный луч, и слух возвращается вместе со стенаниями нереид.
Их матку Инданир добивает прыжком из-за поросшего драконьим шипом и конусовидными грибами камня. Голова «женщины» свешивается набок – круги под глазами, скуластое и какое-то лягушачье лицо, прозрачно-слюдяная кровь. На миг становится жаль ее. Она умолкает. Это прекрасно.
Радуюсь я недолго: мы проваливаемся в Теневой Лес.
Второй раз ничуть не легче. Словно обернули мокрым мешком. Несколько минут я стою неподвижно, полупрозрачный Инданир – его не затянуло, он недостаточно... близок Неймону, лепечет и увещевает. Я справлюсь, говорю ему. Справлюсь. Сейчас. Еще немного.
Легче не становится. В ледяной воде лучше плыть, иначе камнем ляжешь на дно.
И я плыву.
Инданир объясняет, как освободить призраков. Синий размытый лес полон вывернутых наизнанку чудовищ. За каждым углом боюсь увидеть Неймона или Молаг Бала. Никакой разницы. Во влажном воздухе слышен скрип ржавых цепей.
Неймон не лгал: ему действительно страшно и одиноко здесь, где мертвые умоляют об освобождении, а он может дать им только новые муки.
Я встречаюсь с новым прислужником, и на сей раз тот нападает на меня молча – наверное, желает обрести хоть какое-то подобие упокоения. После Неймон все равно призовет его, потому что Неймон – испуганный капризный мальчишка. Я подарю его созданию передышку.
Лук генерала Малгота – резной, со сложным травяным узором. Он выточен из кости мамонта; не верится, что из клыков этих грузных и неопрятных созданий можно смастерить нечто настолько элегантное. Оружейники Фестхолда в громожуков бы попревращались от зависти.
Теневой Лес истаивает, как будто море обнажает камни с отливом. Я обнаруживаю себя на какой-то поляне в окружении дохлых гигантских клопов, пары трупов одичалых босмеров. В десяти футах дымится туша огра. Интересно, кто его подпалил?
Инданир рядом. Кончики пальцев светятся лечащими чарами.
Я держусь за его запястье и лук Малгота.
– Вот бы себе оставить, – бурчу под нос. Пожимаю плечами под укоризненным взглядом Инданира.
Призраков я отпущу с миром. Мертвые заботятся о мертвых – как могут.
Инданир целует меня в висок, кормит олениной с хрустящим гарниром – неважно, что это очередные сороконожки. Я голоден.
Я не прекращаю жадно пожирать полупрожаренное мясо даже когда Инданир сообщает: нам пора встретиться с самим Неймоном в айлейдских руинах Гектахейм.
Я готов.

Для Эйренн Инданир выдумывает какое-то путаное объяснение о воле Йиффре и Зелени: почему именно я должен войти в Гектахейм, почему именно мы с ним: босмер, который лучше лечит, чем дерется, и странноватый альтмер, о котором шепчутся «слегка не в себе» – и не поспоришь ведь.
Вокруг Гектахейма собираются войска. Урсельмо командует своими отрядами. Каморан прислал несколько групп рейнджеров. Грива и его каджиты вооружены до зубов. Я замечаю призраков Малгота.
Разум-Дар ловит меня под локоть:
– Этот думает, что маленький эльф пригодился бы в рядах Глаз Королевы, – он взмахивает хвостом в сторону Инданира.
– Если вернемся.
– Этот не сомневается: хнычущему принцу не одолеть вас, – мягкая лапа тянется, чтобы потрепать по плечу, но Разум-Дар останавливается. Может, опасается, что я снова подпалю ему шкуру.
У некоторых Глаз зрачки расширены, словно у наглотавшихся скуумы.
Эйренн рассказывает мне об айлейдах и айледских некромантах. Я не хочу ничего знать о некромантах. Я думаю о Маннимарко с кинжалом. О расползающейся коже Неймона. «Я видел ключичные кости твоего брата, – чуть не объявляю вслух, – а целуется он мягко и робко, как девственник».
Отдаю честь:
– Ваше величество, мы вернемся с победой.
А потом уволакиваю Инданира куда-то за угол и обнимаю его, фыркаю в ухо, прижимаю к мраморной стене величественного святилища. Инданир дрожит. Ему даже страшнее – я потерял душу, а он рискует лишиться целого мира, заросшего травой и деревьями-исполинами.
– Если Тень догрызет Сердце, весь Лес станет Тенью, – твердит он в перерывах между ласками. Ему я не обещаю победы. Он не Королева. Даже не Разум-Дар.
С ним можно быть честным.
И я молчу.
Зато закидываю его ноги себе на бедра, задираю подол кожаной робы. Самый камень древних руин пульсирует магией, воздух пахнет старым прахом и озоном. Я шепчу ласковые междометия. У Инданира широко распахнуты глаза, полуоткрыт рот, и поблескивает слюна на слегка неровных передних зубах; он, как и в первый раз, размашисто двигает бедрами, чтобы принять как можно больше моего члена. Порой всхлипывает, и вместе с ним стонет умирающее Сердце. Злой мальчишка Неймон и Валенвуд – оба просят о помощи, каждый на свой лад.
Я не хочу слышать никого, кроме Инданира.
Не могу отделаться от мысли: мы прощаемся.

Айлейдские руины мало отличаются от священных усыпальниц предков. Велкиндские камни лениво сочатся рассеянной синевой, грузноватый камень лестниц и стен уравновешен изящными статуями и фресками.
Валенвуд давно объявил руины собственностью: ступени искрошены, сквозь них пробиваются ростки и корни. Фигуры на фресках одеты в платья из мха. В такт велкиндским камням мигают уже знакомые грибы.
Гектахейм фонит магией – у меня аж зубы сводит. Инданир морщится:
– Сердце отравлено... и Тень Неймона ушла глубже, защитила себя черными кристаллами...
– Их надо уничтожить.
– Да, но... – он отводит взгляд. Вдалеке слышны голоса: кажется, недобитки из Сокрытого Наследия сгрудились вокруг своей сломанной куклы, точно пчелы – вокруг матки. И не боятся сойти с ума... вернее, дальше уже некуда. Но маячить перед носом у них не стоит.
– Говори.
– Тебе придется действовать в Теневом Лесу. В одиночку.
Гектахейм теплый и душный, пахнет цветочной гнилью. К холоду никогда не привыкну.
Я киваю.
– Понял.
В Гектахейме сбылось пророчество – повсюду лишь Тень, и Теневой Лес всемогущ. В пыльном воздухе плывет липкая взвесь. Меня выворачивает наизнанку, радуюсь, что не завтракал – тошнит насухую. Я стою на четвереньках и слышу, как умирает огромное Сердце Валенвуда. Мне стыдно: скулил и плакался Инданиру, а он-то ощущал это вот жуткое буммм-буммм-буммм постоянно.
В очередной раз думаю: босмеры сильнее нас.
На пути к черным камням приходится лавировать между остатками Сокрытого Наследия. Я невидим для них, сталкиваюсь нос к носу – они совершенно обычные, без рогов или клыков, больше всего опасаюсь заметить кого-то знакомого. Многие были недовольны восхождением Эйренн на престол. Некроманты едят хлеб с прогорклым маслом, запивают его терпким мускатом из белого винограда. Женщина с длинными волосами жалуется на усталость и головные боли. Высокий бородатый мужчина огрызается – потерпишь.
Мне бы хотелось задержаться и разглядеть их подробнее.
Спросить: «почему».
Не про Эйренн. Я неважный Глаз Королевы, она меня не очень-то интересует.
Почему вы сделали из Неймона то, чем он стал? Вы ведь любили его, и продолжаете служить ему именно потому, что маленький принц умоляет не бросать его в темноте.
Инданир ответил бы: такова воля Зелени. Зелень – и смерть тоже. Черепа предателей и костяной лук Малгота. Мясной Мандат требует сожрать плоть врагов, даже если она напитана ядом. Альтмеры путают величественных предков и кричащих во мраке посмертия детей.
Я разбиваю оба кристалла по очереди. Меня выкидывает из Теневого Леса, а Инданир возвращает обратно со спокойствием крестьянина, свежующего коровью тушу.
Длинноволосую я прокалываю аэдрическим копьем; бородатому втыкаю в глаз стрелу – а потом исчезаю, и некроманты Сокрытого Наследия путаются в лестницах и коридорах, страшно ругаются и отстают.
Путь к Сердцу Леса свободен.
Инданир мягко берет меня под руку. Я облизываю губы: не готов.
Инданир ведет за собой. Я подчиняюсь.

Сердце Леса – это дерево, разгрызшее камень, точно сладкий орех-кешью. Дерево воцарилось и правило отсюда Гриншейдом, а может, его побеги дотягивались и до Элден Рута, но теперь оно больно, почернело и покрыто белесым налетом, будто гнилой персик.
Неймон пьет его сок.
Этот Неймон совсем не похож на того, что являлся во снах. До последнего я ожидал увидеть прежнего принца – долговязого мальчишку с рыжими глазами, может, немного подгнившего, искалеченного, как и растение, через которое он пытается трансформировать Валенвуд. Но в центре внутреннего святилища парит костлявая фигура лича – серо-лиловая кожа обтянула сухие скулы, в пустоте глазниц поселились болотные огни. Он завернут в лиловую мантию – наверное, в ней должны были похоронить; на спине ткань порвана и торчат голые кости лопаток. В сухих фалангах Посох Магнуса – тот самый, который мы должны вернуть Королеве.
В столь... потустороннем существе ничего от Неймона, и это просто прекрасно. До последнего боялся, что во второй раз не поднимется рука. Я законопослушный гражданин Саммерсетских Островов. Я не привык убивать лордов и принцев.
Делаю знак Инданиру: спрячься, будешь лечить. Натягиваю тетиву.
Тень-Неймон оборачивается.
– Ты все-таки пришел.
А вот голос прежний. Горло выгнивает последним? Не знаю.
– Остановить тебя.
Неймон ухмыляется оскалом скелета. Взмахивает посохом.
Я отпускаю стрелу.
Летит она куда-то в стену. Внутреннее святилище не пусто – здесь тысячи душ, здесь вся Хладная Гавань. С перевернутых небес свешиваются цепи. В жерновах скрипят чьи-то кости.
Хладная Гавань пламенеет синим, а потом цвет растекается багрянцем; цепи – это тонкие башни Фестхолда, вокруг Неймона – сожженные эльфы, я вижу двоюродную сестру и соседа-молочника, который вывел особую породу коз и молоко у него покупали из самого Алинора; вижу отца и мать, они где-то в четвертом ряду; у всех обуглены лица – черно-красные разводы вместо мимических мышц, но я все равно узнаю каждого.
– У тебя есть надежда, – проговаривает Неймон.
– Оставь их в покое.
– Мы вместе. Мы хотим справедливости. Мы отомстим Королю Червей Маннимарко и каждому его прислужнику. У тебя есть надежда. Ты сам – надежда.
Неймон-лич смотрит на меня сверху вниз. Болотное сияние обжигает. Тени за его плечами множатся – Эстре и лорд Риллис забыли о вражде, убитые маормерами Сильвенар и Зеленая Леди стоят бок о бок с Пелидилом.
Они прощены или будут прощены, потому что смерть искупает грехи.
Они все зовут меня, там – мое место. Война Альянсов, бунт Сокрытого Наследия – все это чуждо тому, кто ступил за грань.
Неймон прав.
Я склоняюсь, чтобы положить лук к его ногам.
Инданир выскакивает рысью из кустов. Мелкие зубы вонзаются ниже локтя. От неожиданности роняю лук.
– Борись! – кричит Инданир. – Борись с тварью!
Он размахивает кинжалом. Я хватаю верткого босмера за шиворот, заламываю руку и отнимаю кинжал, чтобы прижать к тонкой шее.
– С тварью? Ты забыл, кто я, Инданир. Забыл, что я такое.
Стальная бабочка царапает подбородок. Инданир замирает; глаза у него чернее эбонита. Из узкой царапины выступает маленькая капля.
– Хочешь присоединиться? Будешь с нами. Поймешь, что значит быть мертвым.
Неймон парит в двух шагах, источая болотный свет и кисловатый торфяной аромат.
– Теневой Лес... – хрипит Инданир: я вжимаю его в зараженный корень, переспелой ягодой лопается огромная белая болячка. Из нее течет гной.
– Тень идет со мной.
Лезвие впивается там, где дрожит яремная вена. Инданира я заберу себе.
Он больше не вырывается, не дерется. Он послушный. Он прыгнет на собственный нож, если я прикажу.
Инданир прижимается виском к узлу на корне.
– Мы ждем тебя, – повторяет Неймон.
– Ты живой, – шепчет он.
И я разворачиваюсь, чтобы разрубить хрупкие шейные позвонки Неймона-лича.
Второй раз он умирает лицом вниз.

Я стою перед Инданиром на коленях, уткнувшись носом ему в грудь.
Я рыдаю от стыда и отвращения к самому себе. По шее Инданира стекают кровавые капли. Его трясет крупной дрожью, он гладит меня по щекам и лохматит волосы.
Еще и успокаивает, мол, все хорошо, мы победили. Не знаю, что и ответить. «Я жалкое ничтожество»? Уже говорил, да оно и так ясно. «Ты спас Валенвуд», – как будто сам не знает.
– Прости меня, – бормочу между рыданиями.
Он целует меня в макушку:
– Нужно очистить Сердце.
Сообразить я не успеваю. Инданир снимает легкие сандалии, на ходу избавляется от кожаных ремешков одежды; обнаженным идет под самые крупные стволы-артерии разросшегося корня.
– Сердце почти съедено порчей, – говорит он с какой-то отстраненной печалью, а после улыбается. – Но его можно вылечить. Полагаю, для меня это будет немного... все, но зато спасу Валенвуд...
Я с трудом понимаю, что происходит.
Инданир вытягивается на цыпочках, раскинув руки. Корни поглощают его, всего на мгновение, а когда выплевывают – он уже не дышит.
Так быстро.
Я сажусь рядом с еще теплым телом и раскачиваюсь взад-вперед.
Лучше всего мне остаться здесь. Сердце Валенвуда исцелено; язвы отшелушиваются крупными хлопьями, под ними – здоровая зелень.
Отличное место, чтобы остаться.
Правда.
Я смотрю на Инданира, стираю кровь, закрываю ему глаза и убираю со скулы прилипшую ресницу. Сердце Леса бьется ровно и спокойно. Мне хорошо. Инданиру – и даже Неймону, наверное, тоже. Не хочу, чтобы кто-то входил сюда; запечатал бы врата Гектахейма, если бы умел.
Я не умею.
Скоро появляются солдаты, тормошат, допрашивают. С Неймоном покончено, говорю я, а сам не отрываю взгляда от Инданира. Солдаты заметят его, но позже. Придется объяснять.
– Он... он мертв? – спрашивает Грива.
Жаль, нельзя подпалить ему хвост.
– Пожертвовал собой. Ради Валенвуда, – голос срывается на хрип. Я сглатываю. Пить хочется.
И поворачиваюсь, чтобы медленно – шаг за шагом, плитка за плиткой – добраться до выхода. Инданиром займутся сородичи. Похоронят с почестями.
Я снова все пропускаю. Такова судьба, наверное. Слышу только удивленные возгласы, затылок согревает теплом.
– Он жив! – кричит Грива.
Едва не оскальзываюсь, но бегу, отпихивая солдат локтями, чтобы обнять его. Инданир щурится, как разбуженный посреди ночи, кашляет, сбивчиво объясняет про Зелень Живительную и чудо Йиффре. Он добавляет: я изменился.
- Кажется, я избран стать Сильвенаром.
Мне все равно.
Я стискиваю его за плечи и прижимаюсь лбом к животу:
– Добро пожаловать в клуб.
Дрянная шутка.

Мы сидим в лагере, пьем горький ротмит и едим вяленую рыбу. Все закончилось: больше никакого Теневого Леса. Эйренн немного побледнела, когда мы выползли в обнимку с Инданиром, окровавленные, и сообщили: Неймон снова умер; однако я не сомневаюсь – она справится. Королева есть Королева. Я ей не завидую.
А Инданир меняется.
Он теперь Сильвенар – и предназначен босмерке, которую пока не знает, но с которой сила Йиффре свяжет его навеки.
Как душу и тело, приходит на ум сравнение. Криво ухмыляюсь.
Так или иначе, Неймон был прав: нельзя вернуться прежним. Инданир-Сильвенар трансформируется очень быстро. Он уже иной – будто прозрачен; будто стал сосудом, полным оживившего его света. Глаза выцвели из зелено-карих до прозрачно-голубых. После кружки ротмита я хотел его поцеловать, он отстранился с кроткой улыбкой.
Надеюсь, это можно считать счастливым финалом.
Собственный мой путь еще долог – и личная Тень по-прежнему идет по пятам. Инданир заслужил лучшего.
Но я буду скучать.