My precious memories

Автор:  Cristofory

Номинация: Лучший авторский слэш по компьютерным и видеоиграм

Фандом: Final Fantasy

Бета:  jotting

Число слов: 10395

Пейринг: ОМП / Рено Синклер

Рейтинг: NC-17

Жанр: Drama

Предупреждения: ОМП

Год: 2014

Число просмотров: 219

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: жизнь Рено до того, как он стал Турком

Примечания: Работа была написана для fandom Square Enix на ФБ-2013

Рено родился в неблагополучном районе Мидгара. Своих родителей он совсем не помнил: они погибли спустя год после его рождения. Ребёнка подобрала женщина, проходившая мимо лачуги родителей и услышавшая детский плач сквозь распахнутое окно. Мальчик прожил у неё до пяти лет, а после смерти женщины его взял к себе один из её родственников. Так за годы Рено сменил несколько опекунов. Из-за отсутствия надлежащего надзора он быстро приобрёл качества, присущие уличным мальчишкам: ловкость, хитрость, изворотливость. Иногда, когда было совсем несладко, он промышлял воровством.

Предпоследний опекун Рено был слугой в доме одного состоятельного человека по имени Хэнк Таггерт, которому тогда было тридцать лет. Дома слуг были расположены неподалёку от особняка Таггерта. Он, подъезжая однажды к особняку мимо них, увидел во дворе одного из домов рыжего мальчика. Рено увлечённо мастерил какую-то замысловатую конструкцию, а деталями ему служили части разнообразных сломанных приборов, тайком подобранные на свалке. Хэнк моментально заинтересовался его способностями к технике и, остановив машину, вышел.
— Как тебя зовут? — поинтересовался он, подходя к мальчику.
— Рено, — отозвался тот, обернувшись и окинув любопытным взглядом высокого темноволосого мужчину в дорогом костюме. После этого, нимало не смущаясь, он вернулся к прерванному занятию под изучающим взглядом светло-голубых глаз.
— Что это? — последовал новый вопрос.
— Куча хлама, — самокритично и чуть насмешливо ответил Рено, чем зацепил Таггерта. — А через пару лет это будет мотоциклом, — с какой-то тайной гордостью закончил он.
— Но ты ведь не хочешь ждать так долго? — многозначительно спросил Хэнк. Рено обернулся к нему с огромными глазами и недоверчиво кивнул.
— Пойдём со мной, — Таггерт приглашающе махнул рукой в сторону особняка. — Не бойся. Твои родители работают у меня.
— Они мне не родители, — хмыкнул Рено, поднимаясь на ноги и отряхивая колени.
— Вот как... А кто же тогда твои родители?
— Мне и самому интересно, — невозмутимо ответил будущий Турк, выходя вслед за Таггертом на улицу, — было раньше... — чуть слышно добавил он, но Хэнк услышал. Он привёл Рено в гараж, и мальчик присвистнул от восхищения, увидев стоявший там новёхонький байк. Эта модель стоила баснословных денег.
— Нет уж, пока не время, — иронично покачал головой Хэнк и указал на пылившийся у стены старый мотоцикл. — Делай с ним, что хочешь.
Рено, совершенно не расстроившись, сорвался с места, словно только и ждал этих слов. Понаблюдав за ним пару минут, Таггерт покинул гараж и приказал разыскать слугу, у которого жил Рено. Он выразил желание, чтобы мальчик поселился в особняке, пообещав обеспечить его всем необходимым. Слуга с радостью согласился: его подопечному не так давно исполнилось шестнадцать, и характер его был, мягко говоря, непростым. Да и проку в хозяйстве, вопреки ожиданиям, от него было мало, ибо, казалось, никакая сила не могла оторвать Рено от его железок. Поэтому избавиться подобным образом от рыжего упрямца представлялось огромной удачей.

Рено начал осваиваться на новом месте. Ему отвели просторную комнату на втором этаже, и первое время он даже не мог взять в толк, зачем ему столько места. Но к этому он быстро привык, а вот смириться с новыми порядками оказалось куда сложнее. Дисциплина в доме была жёсткой, если не сказать — жестокой, и вышколенный персонал называл Таггерта не иначе, как хозяином. На третий день после своего новоселья Рено увидел, как вышедший из машины опекун отвесил новому привратнику пару крепких затрещин лишь за то, что тот назвал его «мистер Таггерт». Когда Хэнк подошёл к дому и заметил Рено, замершего на пороге с круглыми от ужаса и негодования глазами, он лишь улыбнулся ему, словно такое происшествие было в порядке вещей. Так и оказалось: рукоприкладством Таггерт не брезговал и во всех остальных случаях. Несмотря на это, слово «хозяин» настолько сильно раздражало Рено, что он никак не мог заставить себя произнести его. Какое-то время он изобретал способы формулировать фразы так, чтоб избежать прямого обращения, а Таггерт, казалось, всё понимал и ждал, предоставляя своему подопечному принять решение. Наконец Рено рискнул и испытал большое облегчение, когда на обращение «Хэнк» его опекун отреагировал вполне миролюбиво. Казалось, он относится к Рено с куда большим терпением, чем к остальным, и мальчик старался не злоупотреблять этим.

В богатом доме Рено получил доступ к компьютерной технике и очень быстро освоился с ней. В свободное от дел время Хэнк уделял ему много внимания, объясняя, рассказывая, показывая многие технические премудрости. Он также учил его кататься на мотоцикле. Было видно, что ему нравится проводить время с Рено. Мальчик, совершенно неожиданно для себя получивший одобрение своих любимых занятий и почти что отцовское отношение, о котором он и мечтать забыл, ценил каждую минуту, проведённую с опекуном. Обнаружилась интересная особенность: при довольно очевидном различии характеров они оба были остры на язык и любили поговорить. Их вечерние разговоры, пересыпанные взаимными колкостями, могли длиться часами и доставляли обоим большое удовольствие. Рено, впрочем, инстинктивно чувствовал, что в этих беседах есть грань, за которую переходить не стоит, и так же инстинктивно соблюдал её. Они обсуждали почти всё подряд, начиная от новых деталей к мотоциклу и заканчивая бизнесом Таггерта. Последняя тема, впрочем, по большей части была покрыта туманом, но иногда, в порыве откровенности, Таггерт выдавал некоторые подробности. Рено знал, что он занимается каким-то производством, но каким — не было известно. Порой Таггерт упоминал своих партнёров и недругов и с особым ожесточением отзывался об энергетической компании «Шин-Ра». Рено не пытался расспрашивать его подробнее, довольствуясь той информацией, которую получал. Существовало множество других, не менее интересных и более безопасных тем для разговора.

Рено был достаточно разумен, чтоб держать свой характер в узде и не пытаться нарушать правила дома Таггерта: а зачем? Единственным исключением стала его работа в гараже: в отсутствие Хэнка он тайком разбирал новый мотоцикл, а когда находилась возможность — копался в двигателе автомобиля. К счастью, талант к технике позволял ему полностью устранить следы своего вмешательства. Словом, казалось, что в жизни Рено окончательно установилась светлая полоса. Но, тем не менее, всё имеет свой предел, и, к сожалению, хорошее отношение Хэнка Таггерта не стало исключением. Впервые он распустил руки через год после того, как Рено поселился у него. Провинность была незначительной: в выходной день он застал Рено в своём кабинете, куда тот заглянул лишь потому, что дверь была, против обыкновения, открыта почти настежь. Однако это привело Таггерта чуть ли не в ярость, и, будучи скор на расправу, он отвесил Рено такую пощёчину, что мальчик едва не упал, и приказал:
— Вон отсюда!

Шокированный этим поступком, с пылающей щекой и слезами на глазах Рено скрылся в своей комнате и не появился ни на обеде, ни на ужине. Сгорая от обиды, он ожидал, что перед ним извинятся, но надежда оказалась наивной и тщетной: Хэнк не сделал попытки как-то поговорить с ним. На Мидгар уже спустилась ночь, когда Рено наконец вышел из комнаты, потому что чувство голода стало нестерпимым. Обычно в это время он уже спал крепким сном, тем более что шататься ночью по дому было строго запрещено. Путь на кухню, находившуюся на первом этаже, проходил мимо спальни Таггерта, и Рено почти уже миновал её, как вдруг услышал голоса и шаги. Похолодев от страха, он на негнущихся ногах сделал несколько шагов назад и застыл за поворотом коридора, не в силах больше пошевелиться. Голоса приблизились: очевидно, спутники поднялись по лестнице. Один из них, как и следовало ожидать, был хозяином дома. Он тихо что-то говорил, и ему с каким-то странным придыханием отвечал чуть более высокий мужской голос. Его обладатель, вероятно, был довольно молод. Скрипнула дверь спальни, и голоса стали чуть тише. Напрочь позабыв о чувстве голода, Рено стоял ни жив ни мёртв и ждал, когда они пойдут обратно, ибо задерживаться им там, по здравому рассуждению мальчика, было особо незачем. Но он ошибся. Вскоре он различил, что разговор прекратился, и на некоторое время воцарилась тишина, а потом раздались какие-то неясные звуки. Эти звуки усиливались и в конце концов стали достаточно громкими, чтоб понять, что это были стоны. Они доносились до Рено вперемешку с крепкими ругательствами, и у него перехватило дыхание от внезапной догадки о том, что там происходит.

Не то чтобы Рено не знал, что так бывает. И тем не менее, задавшись в своё время вопросом, почему такой человек, как Хэнк, не женат, он быстро нашёл вполне логичный и естественный ответ: ни одна нормальная женщина не вынесла бы его вспыльчивого характера долгое время. Однако реальность оказалась несколько иной. Рено пришла разумная мысль, что нужно вернуться в комнату и дожить до утра, но он не смог ей последовать, потому что его снедало одно-единственное желание: увидеть. Выглянув из-за угла, он обнаружил, что дверь в спальню затворена неплотно, и через узкую щель льётся свет. Осознавая краем разума, что если его заметят, то от побоев придётся отходить неделю, Рено бесшумно прокрался к двери, затаил дыхание и устремил взгляд в щель. Он увидел Хэнка и мускулистого светловолосого парня лет двадцати пяти. Обнажённые тела, жёсткая хватка, резкие ритмичные движения, стоны, переходящие во вскрики, выражение возбуждающей алчности на лице Таггерта и запрокинутая голова его партнёра — Рено смотрел на всё это с широко распахнутыми глазами, не в силах не то что шевельнуться, — мигнуть. Тут он и узнал меру своей чувственности. Каждое прикосновение, каждое движение, которые он видел, будто бы тут же отражались на его коже, в его теле — так реалистично, как если бы он сам был там, с ними или одним из них. И, невольно вторгаясь таким образом в этот гипнотический акт, он чувствовал, как начинает гореть его собственное тело, требуя реальных прикосновений, как предательски дрожат колени. Он хотел отвернуться, прервать это наваждение — и не смог этого сделать до тех пор, пока не увидел развязку. Тут чувство самосохранения наконец пересилило, и он, едва дыша, осторожно вернулся в свою комнату и повалился на кровать, не заметив даже, как и когда его ладонь сомкнулась вокруг возбуждённого до предела члена: он был сосредоточен лишь на том, чтоб не издать при этом ни звука. Долго ждать не пришлось: тело практически мгновенно отреагировало на желанную ласку, и, достигнув удовольствия уже через минуту, Рено, так и оставшись в одежде, в изнеможении провалился в сон без сновидений.

Утром, приняв душ, Рено спустился к завтраку как обычно. Титаническим усилием воли он заставил себя сесть за стол и посмотреть в глаза Таггерту, который читал новости перед уходом.
— Как спалось? — поинтересовался Хэнк как ни в чем не бывало, прихлёбывая горячий напиток.
— Отлично, — выдавил Рено, не покривив, впрочем, душой: спал он действительно беспробудно. Каждое мгновение, пока служанка ставила перед ним тарелку и стакан, тянулось невыносимо долго. Он исподлобья разглядывал свежее лицо Хэнка, на котором не было и следа минувшей ночи. Следов раскаяния за вчерашний удар он на нём тоже не заметил. Чертыхнувшись про себя, Рено ради своей же безопасности не стал поднимать эту тему. Вместо этого он задумался о том, что прошедшая ночь была, видимо, далеко не первой в таком духе. «И не последней», — резанула внезапная мысль. Поняв, что она означает, Рено заочно возненавидел и себя, и сидящего перед ним человека.
— Хорошего дня, Рено, — улыбнулся ему Таггерт, поставил чашку на стол, поднялся и вышел из столовой. Мальчик вздохнул ему вслед, с тяжёлым сердцем принимаясь за завтрак.

Вскоре Рено узнал, что подобным образом его опекун развлекается примерно раз в неделю по выходным, изредка — чаще. Его партнёрами были молодые люди лет от двадцати до тридцати, причём некоторые из них приходили регулярно. Видимо, те, которые были самыми... Рено предпочёл не додумывать мысль. Вскоре он признался себе, что ждёт каждой новой такой ночи. Он раз за разом пробирался к двери, смотрел на разыгрывавшуюся в спальне сцену и ничего не мог с собой поделать. «Это был последний раз», — твердил он себе каждую неделю и неизменно нарушал обещание, проклиная себя за ту власть, которую над ним имело это зрелище. Иногда дверь оказывалась плотно запертой, и в такие минуты Рено чувствовал одновременно злость и облегчение. Но это случалось редко.

Из ночных разговоров Таггерта Рено выяснил много нового о его бизнесе. Оказалась, что компания Хэнка подпольно производит и продаёт оружие. Когда Рено впервые услышал это, то чуть было не присвистнул от удивления по привычке, но вовремя осёкся — иначе несдобровать бы ему. Позже, прикинув сложность и стоимость проворачиваемых операций, он от души поразился уму и деловой хватке Таггерта. Но всё же не беседы о бизнесе были главным, что занимало внимание мальчика. Рено заметил, что Хэнк придерживается определённого вкуса в своём «выборе»: его партнёры были высокими, с правильными изящными чертами лица и довольно тонким телосложением, но крепкими мускулами. Теперь он узнавал некоторых из них, порой заезжавших вместе с Хэнком днём к ним в дом с деловым визитом. Наверное, по меркам Таггерта эти молодые люди были красивыми, — собственно, под стать самому Хэнку, с его атлетически сложенной фигурой и отчётливым рельефом мышц. Его пальцы, сжимавшие бёдра очередного партнёра, были такими же жёсткими и цепкими, как и пристальный взгляд голубых глаз. В эти минуты он был вызывающе сексуален. «Боже, о чём я думаю», — страдальчески вздыхал Рено, ловя себя на этих мыслях, но не мог от них избавиться.

Не приходилось сомневаться, что Таггерт был эстетом во всём: достаточно было взглянуть на вещи — или на людей — которыми он обладал. Выражение удовольствия истинного ценителя красоты, с которым он иногда смотрел на какого-нибудь из своих любовников, вызывало у Рено тайные уколы зависти. «Тебе-то какая разница!» — шипел он сам на себя, а потом, закрывшись в ванной, критически оглядывал в зеркале свою фигуру, по-юношески тонкую и изящную. «Расслабься, приятель, ни малейших шансов», — звучал порой в голове ехидный голос, и Рено, со злостью встряхивая головой, отгонял его. Он сердился не столько на саму фигуру — по совести говоря, жаловаться ему было не на что — а на то, что подразумевалось под этими шансами. Но на самом деле у Рено была и более существенная причина подумать о физической подготовке. Тот случай рукоприкладства со стороны Таггерта, увы, не стал последним: он взял манеру периодически срывать на Рено своё раздражение. Они стали разговаривать и проводить время вместе всё меньше, а позже Рено и вовсе приучился избегать его. Но осознание того, что при случае он не сможет не то что ответить, — даже просто остановить руку человека, превосходящего его по силе, — в итоге сподвигло Рено на тренировки. Он стал ежедневно качаться в своей комнате, не говоря никому ни слова. И уже через несколько месяцев результаты стали заметны, что называется, невооружённым глазом. В одну из ночей, где-то через неделю после совершеннолетия, Рено услышал разговор Хэнка с одним из своих партнёров:
— Что за рыжий пацан у тебя в доме? — развязно поинтересовался молодой брюнет.
— Мой подопечный, — объяснил Хэнк, закурив. — Далеко пойдёт. В технике просто мастер.
— А, кадры себе растишь, — понимающе хмыкнул брюнет и вдруг пошловато ухмыльнулся:
— Красивый он... В какой именно технике, говоришь, он мастер?
— Да брось ты, — махнул рукой Таггерт. — Ему только на днях восемнадцать стукнуло.
— Ты чёртов моралист, Хэнк, — цинично осклабился парень, демонстративно отворачиваясь.
— Скорее, формалист, — усмехнулся Таггерт, и от этих слов по спине у Рено по спине пробежали мурашки.

Фраза, брошенная Хэнком, и неявное намерение, содержавшееся в ней, будто пробили какой-то психологический барьер внутри Рено. Это отразилось прежде всего в его снах, и некоторые из них были весьма недвусмысленного содержания. Тем более что насмотрелся Рено предостаточно, и у подсознания теперь был богатый материал для конструирования сюжета. Ощущения в этих снах в известной степени граничили с реальностью, хотя их отличала одна особенность: Хэнк никогда не овладевал Рено до конца. Причины были разными, а результат — одним и тем же: каждый раз Рено просыпался, задыхаясь, практически вживую чувствуя жёсткую хватку на бёдрах, медленно приходил в себя и ненавидел свои сны за то, что хотя бы в них не может пережить всё полностью. Он нутром чуял, что от этого ему бы стало легче, но собственное тело будто бы зло подшучивало над ним. А истинная причина того, почему так происходило, была простой: он боялся. Рено видел, как безжалостно Таггерт обращается со своими партнёрами, и всё его существо до такой степени отказывалось признавать ту боль, которая отражалась на их лицах, что даже во снах желание не могло победить инстинкт самосохранения.

Однажды после очередного такого сна он очнулся и, плохо контролируя движения, отправился в ванную рядом со своей комнатой: жар и возбуждение в теле были так нестерпимы, что он мечтал лишь о прикосновении холодной воды. Полусонный Рено щёлкнул выключателем и вздрогнул от вспышки: перегорела одна из лампочек, и проводку замкнуло. Чертыхнувшись и всё ещё с трудом соображая, Рено в очередной раз махнул рукой на правило не ходить по ночам и как был — в одном лишь нижнем белье — отправился вниз. К счастью, свет в просторной ванной на первом этаже был исправен. Не потрудившись даже затворить за собой дверь, Рено отвернул кран с холодной водой и с наслаждением умылся. Стало существенно легче, мысли понемногу прояснились. Закрывая кран и рассеянно глядя на него, Рено задумался было о том, чтобы принять душ, как вдруг за спиной раздался голос Таггерта:
— И что ты здесь делаешь?
Рено застыл как заколдованный, даже не убрав руку от вентиля. Потом он осторожно вдохнул, не поднимая глаз и с секунды на секунду ожидая удара, и ответил:
— Наверху свет перегорел.
Удара, против ожидания Рено, не последовало. Тогда он медленно поднял глаза на отражение в зеркале. Хэнк, облачённый в чёрный халат, стоял у него за спиной в дверном проёме, скрестив руки и опершись плечом о косяк. Он смотрел на Рено с тем самым выражением истинного ценителя красоты.
«Что ж, ты добился своего», — цинично заметил сам себе Рено и одновременно почувствовал жгучий стыд. Не отрываясь от отражения, он видел, как взгляд Хэнка скользит снизу вверх по обозначившемуся рельефу мышц на спине — результату тренировок, потом переходит на копну рыжих волос, с неё — на тонкие черты лица, отражённые в зеркале, затем спускается по шее, груди и ниже. Ниже, к счастью, была раковина, которая временно скрывала от Хэнка дикий прилив возбуждения у его подопечного. Он оторвался от косяка, шагнул внутрь, и Рено приложил все душевные силы, чтоб не подскочить от страха. Он стоял неподвижно, не зная, чего ожидать, и лишь его напряжённый взгляд пристально следил за отражением в зеркале. Опекун остановился прямо у него за спиной, и Рено увидел едва различимую усмешку на его лице. Хэнк медленно поднял руку, прикоснулся кончиками пальцев к правому плечу Рено, и тот, не совладав с собой, вздрогнул так, будто его ударили электрошоком.
— Ну-ну, спокойно, — шепнул Хэнк, и усмешка на его лице стала чуть более явной. Он медленно повёл пальцами по коже вдоль плеча к ключице. Рено не издал ни звука, лишь лицо залилось краской, и резко расширились зрачки. Пальцы проследили ключицу, переместились по шее к позвоночнику и неспешно двинулись вдоль него вниз. От напряжения Рено пробила крупная дрожь, и скрыть её не было ни малейшей возможности. Какой-то тёмный туман сковал волю.
— Ты очень чувственный, Рено, — негромко произнёс Хэнк, заметив его реакцию. Мальчику же казалось, что его пытают какой-то невыносимой, но сладкой пыткой: в голове шумело, тело ломило от страха и возбуждения, а взгляд был неотрывно прикован к отражению. Он читал по лицу опекуна как по книге, что тот выбирает: остановиться или продолжить, а если продолжить — то как далеко зайти. «Продолжай!» — кричала каждая клеточка тела, и Рено молился лишь, чтоб этот призыв не отразился в его глазах, которые он был не в силах отвести. Но, похоже, всё-таки отразился.

Прикоснувшись к Рено скорее из интереса, Таггерт и сам не представлял, что мальчишка так отреагирует, да и собственное ответное возбуждение оказалось неожиданно сильным. Теперь же ему приходилось решать, насколько воспользоваться моментом, потому что он не планировал этого, да и вообще свою первую ночь с Рено собирался обставить несколько по-другому. Естественно, что в первый раз на неискушённого юнца потребуется потратить больше времени, чем обычно. Сейчас же было четыре с лишним утра, а у него была довольно рано назначена встреча с заказчиком крупной партии товара — хотелось бы быть в форме. Словом, идея немедленно соблазнить Рено ему не понравилась, но вот ещё немного исследовать его потенциал...

Хэнк свободной рукой развязал пояс халата и притянул Рено к себе. Прикосновение обнажённой кожи обожгло спину, и это оказалось последней каплей. Рено не удержался, издал возбуждённый возглас и выгнулся, инстинктивно закрыв глаза и запрокинув голову. Он почувствовал горячее дыхание у виска и одну ладонь Хэнка на груди, а второй тот прошёлся вверх по шее и медленно провёл подушечками пальцев по полураскрытым губам. «Господи...» Это прикосновение было прекрасно. Рено так трясло от переизбытка эмоций и ощущений, что, казалось, остаётся только потерять сознание, — но это ещё не было пределом. Он приоткрыл глаза, и в это время Таггерт перевёл пальцы с губ на подбородок и повернул его лицо к себе. Он встретил растерянный взгляд, в котором плескалась странная смесь паники и наслаждения, обольстительно улыбнулся и, приникнув к Рено поцелуем, медленно втолкнул язык внутрь. Рено дёрнулся было, но Хэнк крепко обхватил его поперёк рук и живота, не давая больше шевельнуться, вводя язык всё глубже и с удовольствием слушая приглушённые стоны.

Наконец Хэнк оторвался от губ Рено и, не ослабляя, на всякий случай, хватку, взглянул на него, интересуясь реакцией на свои действия. Рено смотрел на него огромными глазами, отражающими крайнюю степень непонимания происходящего. Он всё ещё немного дрожал, хотя уже перестал вырываться, и с безотчётным усилием сжимал державшую его руку, будто одновременно желая предотвратить возможный удар и опираясь на неё — чтоб опереться хоть на что-то. Всё ж таки Хэнк по-прежнему был человеком, когда-то пригласившим его в этот дом. Таггерт внимательно оглядывал его лицо так, словно видел его впервые, всё с тем же эстетическим удовольствием во взгляде. Он легко проводил пальцами по его лбу и щекам, откидывая непослушные рыжие пряди. Заметив, что Рено собирается что-то сказать и даже вдохнул для этого поглубже, Таггерт прикоснулся к его губам.
— Тише, — шёпотом сказал он и так улыбнулся, что Рено подчинился. Хэнк, когда хотел, умел быть потрясающе обаятельным. — Тебе понравилось?
Рено вдруг отчаянно покраснел и отвёл глаза: он хотел бы сказать «безумно», но не мог себя заставить, словно это означало бы признаться в чем-то постыдном. Его взгляд упал на зеркало, и дыхание перехватило от увиденного там отражения, а собственное выражение лица словно бы дало ему пощёчину — так много на нём читалось.

Заметив всё это, Хэнк усмехнулся, вновь повернул его лицо к себе и запустил ладонь в рыжие волосы. Приблизившись к Рено, он медленно провёл языком по его нижней губе, отчего тот вздохнул и прикрыл глаза, одновременно подаваясь навстречу второй ладони, которая начала растирать его грудь и живот. Рено не знал, что и думать. Всё происходящее противоречило обычному в таких случаях поведению Хэнка настолько же, насколько совпадало с его собственными тайными желаниями. Ему очень хотелось поверить, что и дальше, вопреки известной реальности, ему не причинят боли. Очень хотелось. И он поверил. Он ответил на поцелуй Хэнка с искренней пылкостью, выдавая сбивчивым дыханием предельное удовольствие, которое приносило ему каждое прикосновение. Губы Хэнка, его язык, его руки, скользившие всё ниже, и нарастающий жар возбуждения в теле — всё это было просто восхитительно. Таггерту же привычность совершаемых действий позволяла не вовлекаться в процесс эмоционально и параллельно наблюдать. Он с некоторым удивлением заметил, что Рено отличается от всех его партнёров. В чём именно состояло отличие, сказать было не так просто: оно было тонким, но ощутимым. Они получали удовольствие — Рено наслаждался. Они отдавались — Рено доверялся. Как и у них, его гибкое отзывчивое тело умоляло «Возьми меня», но взгляд при этом требовал: «Сделай это нежно». Всё это было так забавно... И необычно. Настолько необычно, что Хэнку стало интересно разок сыграть не по своим правилам, хотя, по существу говоря, слово «нежность» было антонимом к имени «Хэнк Таггерт». Это намерение, правда, несколько противоречило его исходному решению не соблазнять Рено, но ведь слово «соблазнить» можно трактовать широко, не так ли? Особенно если тобой движет интерес, подогреваемый растущим возбуждением.

Таггерт, не прерывая поцелуй, единым движением провёл ладонью по груди и животу и прикоснулся к напряжённому члену Рено, прикрытому тонкой тканью. Тут выяснилось, что доверие Рено ещё не достигло своего абсолюта. Он вдруг резко разорвал поцелуй и инстинктивно дёрнул рукой, стремясь помешать Хэнку, но тот поймал его за запястье, сжав руку излишне сильно, хотя сейчас оба не заметили этого. «Неужели ты не хочешь?» — будто бы спрашивал Хэнк, пока смотрел на Рено, и выражение его лица было таким, что у мальчика не осталось ни одного аргумента. Его взгляд затуманился, а губы чуть дрогнули, выражая безмолвное согласие. Отпуская его запястье, Таггерт на секунду задумался. Вообще говоря, продолжать процесс стоя ему не хотелось, но в ванной комнате не было даже стула. Зато была ванна. А почему бы, собственно, и нет? Хэнк привычным движением провёл ладонями по бёдрам Рено — бельё упало к ногам — затем коротко шепнул «Идём» и в ответ на непонимающий взгляд повлёк его за собой. Так и оставшись в халате, он вместе с Рено шагнул в ванну и опустился с ним так, что тот полулежал теперь спиной у него на груди. Хэнк сомкнул ладонь вокруг члена Рено, и тот, ощутив желанный захват, со стоном выдохнул. Хэнк — опять же, когда хотел — умел сделать это так, что его партнёры едва не теряли сознание от удовольствия. Что ж, пожалуй, сейчас он хотел.

Все страхи Рено растворились по мановению руки, как бы ни буквально это прозвучало. Прошлое кануло в небытие, будущее не имело значения. В его сознании осталось только настоящее, и в этом настоящем он всецело был в руках человека, о котором мечтал: в руках, которые заставляли его сейчас переживать то, что не приснится ни в одном сне. Исчезли все внутренние барьеры, отделявшие его от Хэнка, точно так же как ничего не разделяло сейчас их тела. Это была полная открытость, абсолютное доверие — именно то, что Рено когда-то утратил по отношению к нему и очень хотел испытывать вновь. Теперь же, испытывая, он чувствовал эйфорию. Он заранее принял всё, что произойдёт дальше, как если бы теперь доподлинно знал, что получит лишь удовольствие — и этому удовольствию можно без опасения отдаться.

Бездна чувственности, которую обнажил его подопечный, поразила Таггерта. Импульсивные движения, с которыми Рено, вцепляясь в чёрный халат, приподнимался навстречу ласкающей руке, откровенное — если не бесстыдное — сладострастие в стонах, сочетание жалящей жертвенности и насмешливой самоуверенности во взгляде — кто бы мог заподозрить? Да чтоб его любовники выдавали хотя бы половину всего этого! Хэнк вдруг ощутил неимоверное желание оказаться сверху и взять его так, как привык, чтобы присвоить себе всё это — то, чего никто раньше не давал ему. Но чёрт, сейчас, в тесноте ванны, это было бы ужасно неудобно! Поэтому он ограничился тем, что ещё сильнее сжал Рено и впился в него поцелуем, резко проникая языком внутрь — чтоб проникнуть в него хоть как-то. Поначалу он пытался игнорировать, как заводит его скольжение ягодиц Рено по его члену — но ровно до тех пор, пока ему не показалось, что последние движения были целенаправленными. Оторвавшись от его губ, Таггерт посмотрел в зелёные глаза: в них он увидел страстный, чуть ли не радостью искрящийся азарт и затаённое коварство. Рено поднял одну бровь и подтвердил тем самым, что догадка Таггерта была правильной. Это было уже слишком. Хэнку стало всё равно, где они находятся и что у него там назначено завтра утром: что угодно, лишь бы утолить жгучую страсть, охватившую его от этой бесстрашной, призывной открытости. Он уже собрался было встать и исполнить задуманное, но оказалось, что он ждал слишком долго. От движений руки, которые Таггерт безотчётно сделал намного сильнее и чаще, Рено громко застонал и вдруг, что было сил вцепившись в полы халата, выгнулся в долгом, напряжённом оргазме.

Таггерт резко выдохнул, обнаруживая тем самым до невообразимости противоречивую смесь облегчения и разочарования. Рено, тяжело дыша и постепенно расслабляясь, вновь расположился у него на груди и откинул голову ему на плечо. Краем глаза Хэнк видел его лицо: на нём было написано не просто глубокое — тотальное удовлетворение, словно не осталось ни одной прихоти, которая сегодня не осуществилась бы. Полуприкрытые глаза расфокусированно смотрели куда-то в пространство. Скорее на автомате водя рукой по его груди и плечам, Таггерт рассеянно размышлял о том, откуда такому переживанию взяться у неопытного мальчишки.

— Хэнк... — тихо произнёс вдруг Рено, наполовину придя в себя. Услышав гамму, прозвучавшую в коротком слове: спокойствие, благодарность, лёгкое удивление и — что особенно резануло слух — приглашение сказать что-нибудь в ответ, Таггерт понял, что пора закругляться. Он молча обхватил Рено, поднялся вместе с ним и выбрался из ванны. Рено пошатнулся и, чтобы не упасть, опустился обратно. Хэнк снял с себя халат, швырнул его на пол — служанка позаботится — умылся ледяной водой и шагнул за порог ванной.
— Прими душ и иди спать, — ровно произнёс он, окинув Рено коротким взглядом, и закрыл за собой дверь.
Рено с трудом дотянулся до крана, включил душ и сел обратно, подставив голову потоку воды. Он положил скрещенные руки на колени, а голову — на руки, и закрыл глаза. Мысли разбегались. Рено отдавал себе отчёт в том, что с ним сейчас произошло что-то, но вот значение этого чего-то не поддавалось осмыслению. Он просто сидел и чувствовал, как тёплые струи барабанят по затылку, стекая по лицу, плечам и груди.

Вернувшись к себе в спальню, Хэнк погасил свет и лёг, но сон пришёл не сразу. Он прокручивал в голове минувшую сцену. Похоже, в потребности Рено он попал полностью. Однако такое поведение в сексе — а также до, после или вместо него — было совсем не тем, что ему нравилось. Хэнк не любил сдерживаться, получая удовольствие от спонтанной жестокости, а необходимость быть внимательным была именно необходимостью: это было неестественно для него, требовало напряжения и концентрации. Напрягать же во время секса что-либо, кроме тела, по разумению Таггерта было кощунством. Нет, ему определённо не пришлись по вкусу «новые правила игры». Чёрт, надо будет завтра вызвонить кого-нибудь из ребят вне очереди и отвести душу: что-то уж слишком сильно он завёлся... Потом он задумался над вопросом: а почему тогда, собственно, завёлся, если не понравилось? Это лёгкое логическое противоречие почему-то вызвало у него смутное беспокойство. Он, обладая отличной памятью, просматривал весь процесс шаг за шагом, вспоминая чувственную дрожь Рено, его несколько наивную страстную открытость, до боли искреннее «Хэнк», и при всём при том — отнюдь не детское наслаждение во взгляде и в стонах. То, как Рено произнёс его имя, привлекло внимание, потому что было нетипично, выходило за рамки, но вот чем — непонятно. Просто все остальные произносили его несколько иначе. Хэнк ощутил, что беспокойство усиливается, и начал злиться.
«Этот дурачок, очевидно, думает, что я... что?»
Таггерт улавливал смысл, но не мог облечь его в слова, потому что никогда не пользовался словами, которые могли бы тут подойти. Они не имели значения в его мире. Он продолжать формулировать вопросы понятным себе языком.
«Почему я завёлся?»
Логически это было очевидно — из-за Рено. Из-за его способности... к чему? Почему он реагировал не так, как остальные? Хэнк упорно искал причину, пока вопрос внутри него звучал с нарастающей настойчивостью:
«Почему он первый, кто так отреагировал?»
Понимание ускользало от его тщетных попыток, как вдруг что-то подсказало ему, что, возможно, причина не только в Рено.
«Почему я раньше никогда не чувствовал этого?»
Тут Таггерт ощутил какой-то глубинный укол страха. К нему впервые в жизни закралось подозрение, что с ним, возможно, что-то не так. Что называется, доисследовался. Это подозрение было настолько неприятным, что Хэнк поспешил всеми силами задавить его в себе, засыпать грудой презрения и заровнять цинизмом для верности. И вместо того, чтоб принять то новое, с чем он сегодня соприкоснулся, и разобраться в этом, он легко уверил себя, что всё произошедшее ничего не значило для него. Абсолютно ничего.

Рено наконец собрался с силами, принял душ и поднялся к себе. Он на мгновение притормозил у спальни Хэнка, в которой было темно. Он почувствовал, как отчаянно ему хочется зайти туда, чтобы просто быть рядом. Одиночество сейчас показалось ему невыносимым, но, пересилив себя, он пошёл дальше. В комнате оказалось неожиданно холодно. Рено оделся и даже закутался в одеяло, забравшись с ногами на кровать. Несмотря на утомление, сна не было ни в одном глазу. Он испытывал какое-то странное, мучительно-прекрасное чувство, о котором мог сказать лишь одно: оно настолько огромно, что, казалось, не помещается в грудной клетке. Это была его первая близость с другим человеком, и он до сих пор был поражён тем, как и с кем это произошло. Ведь он, давным-давно впервые задумавшись над этим, свято считал, что всё будет по-другому: вообще говоря, ему всегда нравились девушки. А вышло всё совершенно иначе. Вспоминая подробности, Рено с алеющими щеками прикрывал ладонью глаза, вновь испытывая жгучий стыд, и пытался хоть как-то заглушить его самоиронией. Но в то же время в его ироничной улыбке сквозила едва уловимая гордость. Говорят, что то, сколько времени проживает человек, зависит от количества впечатлений, которые он за это время получает, — и за минувшие два с небольшим часа Рено прожил, как минимум, две недели.

Но постепенно эйфория схлынула, уступив место чуть более трезвому взгляду, а вместе с ним обнажились и некоторые беспокоящие вопросы. Он должен был проанализировать их, тем более что всё равно надо было как-то коротать остаток ночи. Один из вопросов звучал в голове очень явно: «Хэнк, почему?» За какой-то час Рено увидел столько противоречий, сколько за всю жизнь не видел — и он не понимал. Он понял бы, если бы Таггерт был жесток с ним, как всегда и со всеми. Он понял бы, если бы тот, напротив, никогда не поднял на него руку и всегда относился к нему так внимательно, как сегодня. Но как можно было вдруг взять и совместить эти диаметрально противоположные позиции — не укладывалось у Рено в голове. Это глобальное противоречие преграждало ему путь к ответу на главный вопрос: «Что я значу для него?»

Тогда он начал с более лёгкого вопроса: «А что он значит для меня?» Ответ на этот вопрос долгое время оставался в закромах сознания — над ним просто не приходилось задумываться. Теперь же он зазвучал в полную силу. «Чёрт...» — выдохнул Рено, осмысливая этот ответ, затем улыбнулся и взлохматил чуть влажные волосы. Проницательный ум Рено, позволявший ему мысленно прозревать устройство механизмов, сейчас с такой же остротой прозревал всё его прошлое, все переживания — благо, они были такими яркими, что особого усилия тут не требовалось. С самого первого момента Рено ценил Хэнка необычайно высоко — и даже трудно было сказать, за что именно. За то, каким человеком он был в первый год их знакомства, за то отношение, которое проявлял к Рено. За то странное единство и взаимопонимание, которое Рено тогда ощущал. А характер Таггерта и все его последующие поступки лишь вносили диссонанс в это восприятие — но не могли заставить его померкнуть. Так уж случилось, что Рено привязался к Хэнку не только морально, но и физически, наблюдая его ночные приключения, хотя могло обойтись и без этого. Интересно, а обойдись без этого — что бы тогда случилось в эту ночь? Она вообще бы была? Как бы он отреагировал на тот факт, что Хэнк имеет на него виды не только в качестве наставника? Рено выдохнул с усмешкой: да он бы шарахнулся и сбежал из дома в тот же день. Но всё сложилось, как сложилось, и Рено желал его в ответ, хотя, по сути, это желание было лишь одной из граней близости с человеком, к которому он и без того тянулся. Да, без этого он и не захотел бы его, чтобы бы там Хэнк ни вытворял в спальне. Он уже тогда значил для Рено очень многое. А сейчас значит несравненно больше.

Тогда он вернулся к исходному вопросу. «Что я значу для него?» Невозможно срываться на человека, бить его, а потом быть с ним нежным в постели — ну, или в ванне, если уж быть точным. Просто невозможно. Так же, как невозможно раз за разом безжалостно брать своих любовников — и вдруг стать откровенным альтруистом. Это тоже приводило Рено в недоумение, ведь Хэнк своего так и не получил. Или получил? Неужели Рено что-то неверно понимал до сих пор в его характере? Если даже допустить, что опекун относился к нему как-то по-особенному... Тут Рено, вопреки врождённой оптимистичности, болезненно скривился: кто — Хэнк Таггерт? К нему, Рено, по-особенному? Ну, хорошо, даже если чисто гипотетически это допустить, то всё повторялось сначала: побои не могли сочетаться с нежностью. Как нужно относиться для этого? Что должно быть в голове? И, наконец, о чём Хэнк вообще думал, когда прикоснулся к нему: ведь, с учётом их отнюдь не радужных отношений, он мог ожидать лишь ожесточение и страх — как он намеревался справиться с ними, не зная об ответных чувствах Рено? Рено обхватил голову руками, чувствуя, что вконец запутался. Куда ни глянь — тупик или замкнутый круг, и по всем законам логики произошедшая ситуация не имела права произойти. А она произошла. В чём же тогда он неправ? Рено не знал, что его рассуждения в действительности безупречны, а причина того, что они не соответствуют реальности, лежит за пределами логической схемы. Как и абсолютное большинство людей, он совершал классическую ошибку: мерил по себе.

Устав от бесплодных размышлений, Рено посмотрел на часы и с удивлением обнаружил, что уже половина седьмого. Дымка за окном начинала светлеть. Он почувствовал, что глаза закрываются, и решил не противиться этому. Откинувшись на подушку, он забылся тревожным сном, а когда открыл глаза, часы показывали половину восьмого. Во время пробуждения, пока голова ещё свободна от мыслей, лишь странное тянущее чувство в груди напомнило ему, что что-то не так, но уже через секунду вихрь воспоминаний ворвался в сознание. Рено душераздирающе вздохнул и вдруг ощутил небольшую боль в руке. В неярком свете, льющемся из окна, он взглянул на правое запястье: там проявились синяки — следы чрезмерно сильного захвата Хэнка. Что ж, они хотя бы служили доказательством, что ему всё это не приснилось. Рено вновь сел в кровати, ощущая, будто за проведённый во сне час между ним прошлым и ним настоящим пролегла вечность. Да так оно, по сути, и было.

Он встал и привёл себя в порядок, зная, что в восемь Хэнк, как обычно, спустится завтракать, и за завтраком они встретятся. Рено не представлял, о чём они будут говорить, но одно знал точно: он обязан выяснить напрямую — или же понять любым другим способом — как Таггерт относится к нему на самом деле. Обязан понять, что он значит для Хэнка и тем самым распутать мучивший его клубок противоречий. Интуитивно он чувствовал, что в итоге всё поймёт, — что ж, он не ошибся.

Когда Рено вошёл в столовую, Хэнк сидел там в одиночестве: девушка, работавшая в столовой и смежной с ней кухне, внезапно заболела, а заменить её никем не успели. Впрочем, для завтрака это не было существенно. Рено встретился с Таггертом взглядом, и сердце ёкнуло от того, насколько бесстрастным было его лицо. Голода Рено, как ни странно, не чувствовал и в помине, а вот в горле вдруг резко пересохло. Чувствуя себя как на горящих углях под спокойным взглядом Хэнка, он прошёл на кухню и налил себе стакан воды. Залпом выпив половину, он вернулся в столовую и сел за стол прямо перед Хэнком, поставив стакан рядом. Это было единственным, что пришло ему в голову сделать: всё остальное казалось чудовищно неправильным. Он устремил на опекуна выжидающий взгляд. Таггерт отложил газету, оставив в руках лишь чашку с кофе, и взглянул на Рено более внимательно, хотя при этом продолжал молчать. Рено ждал. Он не имел ни малейшего понятия о том, как Хэнк ведёт себя по утрам со своими любовниками, потому что они уходили задолго до пробуждения Рено. Поэтому сейчас он руководствовался собственными представлениями и справедливо полагал, что тот, с кого всё началось ночью, должен что-нибудь сказать. Точнее, не должен, но было бы естественным, если бы он хотел этого, потому что у самого Рено из груди рвались сотни слов. Но все они имели смысл, только если Хэнк начнёт разговор. Однако Таггерт молчал, продолжая смотреть на Рено. Ему было интересно видеть, как в устремлённых на него глазах зреет знак вопроса, и ждать, что будет, когда он созреет.

Рено сидел напротив и смотрел спокойно и сосредоточенно, хотя внутри начинала бушевать буря непонимания.
«Скажи мне что-нибудь, Хэнк. Ну, скажи же, умоляю! Что ты думаешь о произошедшем, обо мне, о нас, чёрт подери? Ты думаешь вообще хоть что-нибудь об этом?»
Таггерт всё так же молчал и чуть насмешливо улыбался, ожидая, чем закончится эта забавная игра в гляделки.
«Скажи мне. Ты ведь учил меня, мы были друзьями, и не важно, что потом произошло. Ты так прикасался ко мне, столько себе позволил. Должен же я что-нибудь значить для тебя?»
Таггерт спокойно допил кофе и поставил чашку на стол, глядя на Рено и игнорируя безмолвную просьбу в его взгляде. Ему становилось всё интереснее.
«Я значу для тебя хоть что-то? Если да, то ты не имеешь права молчать сейчас, не имеешь ни малейшего права! Скажи мне, что ты думаешь. Говори, давай, говори!»
Тут он не выдержал молчания.
— Скажи же мне что-нибудь, Хэнк!
Хэнк резко взметнул брови под едва ли не прокурорским взглядом, услышав тон, которым Рено это произнёс. В его голосе звучала уверенность в своём праве и даже какая-то требовательность по отношению к нему, Таггерту. Ни один из тех, с кем он спал, ни разу не рискнул говорить с ним тем тоном, которым говорил сейчас мальчишка, получивший от щедрой руки пару-тройку нежных прикосновений. Нет, нежность всё-таки — вредная вещь, она порождает в людях иллюзии, а если люди питают иллюзии, то начинают позволять себе слишком многое. Это надо пресекать в корне.

— Мне нечего сказать тебе, — ответил он, хотя голос предполагал продолжение. У Рено внутри всё напряглось.
— Почему?
— А что ты хочешь услышать? — и его презрительно-насмешливый тон резанул Рено не то что слух — он прошил всю душу. Будущий Турк ошеломлённо распахнул глаза.
— Что значит — что? — переспросил он, даже не заметив, как дрогнул его голос.
— То и значит, — ухмыльнулся Таггерт. — Хорошо, давай, я угадаю. Ты, наверное, жаждешь услышать, как ты был восхитителен? Как мне понравилась твоя страсть? — удивительно, но Хэнк характеризовал себя и Рено правдиво, только вот форма и тон превращали эти столь желанные для мальчика слова в удары хлыста. Его лицо исказилось от душевной боли.
— Ты хочешь слышать, что я — погоди, как же это говорится... Ах, да, — что я ни с кем не чувствовал ничего подобного? — продолжил Таггерт. Рено задрожал от злости и обиды. Ему вновь показалось, что его пытают, только теперь эта пытка была жестокой и полностью, без всяких противоречий соответствовала характеру Хэнка Таггерта. Опекун смотрел на него, и его голос становился всё жёстче.
— Как смешно... Думаешь, ты сам по себе что-то значишь для меня? — Рено даже зажмурился на мгновение от этого удара, но тут же раскрыл глаза ещё шире. — Да, поэкспериментировать с тобой было интересно, но с чего ты возомнил, что можешь что-то требовать, не доставив мне и грамма удовольствия?
«Не прикасайся!»— захотелось кричать Рено, который больше не мог удерживать слёзы. Не прикасайся своими лживыми словами к моим драгоценным воспоминаниям.
— Или, считаешь, я должен быть счастлив оттого, что ты пару раз проехался задницей по моему члену?
— Замолчи!!! — изо всех сил выкрикнул Рено и, вскочив со стула, вне себя от ярости смёл рукой стакан со стола.
— Хотел разговоров — так слушай теперь, — рявкнул Таггерт, тоже поднимаясь. — Ты же не думаешь, что мне понравилось обращаться с тобой как с трепетной девственницей? — продолжил он, с удовлетворением глядя на то, как Рено трясётся от бешенства, как слёзы бегут по его щекам. — Ты просто кончил раньше, чем я успел показать тебе, что такое настоящий секс между мужчинами.
Рено дёрнулся так, будто его ударили.
— Видел я твой настоящий секс, — процедил он с ядовитой ненавистью, наплевав на последствия, которые это могло иметь.
Таггерт на секунду замер, уставившись на него.
— Когда?
— Да каждую неделю! — Рено было уже всё равно.
Хэнк молчал, глядя на него. В единое мгновение он понял очень многое в поведении Рено этой ночью. Одновременно он сообразил, что именно, при его восприимчивости, должен был ощущать мальчишка, глядя на эти оргии, — и его захлестнуло неистовое возбуждение. Таггерт смотрел в непокорные, наполненные ненавистью глаза, видел дрожащие на ресницах слёзы — и, чёрт подери, ему это нравилось куда больше, чем пылкая, но нежная страсть. Он представлял, как прекрасно всё это будет сочетаться с тем возбуждённым исступлением, которое Рено показал ему в ванной, — когда он вдавит его в кровать и будет обладать им. Хэнк с силой сжал столешницу пальцами. Дьявол, да он бы взял его прямо здесь и сейчас, на этом самом столе, если б только не треклятая встреча через сорок минут!
С трудом поборов себя, Хэнк отошёл от стола и, сочтя напоследок, что ещё недостаточно сильно унизил своего подопечного, бросил финальную фразу:
— И учти, что ты будешь называть меня хозяином, — он выдержал паузу и многозначительным тоном закончил: — В следующий раз.
Он повернулся и пошёл к двери. Губы Рено резко сжались, зрачки превратились в точки.
— Следующего раза не будет, развратный ублюдок, — отчеканил он совершенно несвойственным себе холодным и высокомерным голосом.

Люди порой очень неадекватно реагируют, когда слышат правду о себе. Таггерт обернулся, и выражение лица человека, готового на убийство, породило у Рено лишь одно намерение: бежать. Он рванулся с места в сторону второй двери, но Хэнк успел догнать его, поймал за плечо и резко развернул к себе. Увидев занесённую руку, Рено в ужасе вскинул свою и в последний момент у самого виска остановил запястьем сильнейший удар — чем, вероятно, спас себя от сотрясения мозга. Таггерт схватил его за руку, прижал к стене и, сомкнув вторую ладонь на горле, начал душить. Рено зажмурился, отчаянно сопротивляясь, потом захрипел от нехватки воздуха. «Рано ещё умирать», — мелькнула неожиданная мысль. В голове начало шуметь, он сделал последнее усилие, открыл глаза и встретил подёрнутый яростью взгляд своего опекуна. Тот вдруг ослабил хватку на горле, а потом наклонился к самому лицу Рено, судорожно глотающего воздух.
— Следующий раз будет, — тихо, но выразительно сказал Хэнк, потом отпустил Рено и поправил одежду. — Вечером поговорим, — ровно произнёс он и покинул столовую.

Рено стоял у стены, склонив голову и прижав ладонь к лицу, и слёзы душили его едва ли сильнее, чем несколько минут назад душил Таггерт. «Нет, только не здесь», — подумал он и заставил себя подняться в комнату, а там чуть ли не рухнул на кровать, уткнувшись лбом в одеяло. То, что его жизнь только что была под угрозой, хоть и ужаснуло его, но как-то отступило на второй план. А вот остальное... Последний раз он плакал, наверное, лет в семь, стоически перенося все последующие жизненные неурядицы. Но сейчас ему было просто невыносимо больно. Слёзы продолжали медленно течь из глаз, а разрыдаться он не мог — хотя, возможно, стало бы легче. «Ну, зачем... Зачем ему всё это понадобилось?» Будто издеваясь над собой, Рено вспоминал этот ужасный разговор, и каждое оскорбление, нанесённое Хэнком, ранило его заново, только намного сильнее.
«Поэкспериментировать...»
«Ни грамма удовольствия...»
Он мучительно переживал резкий диссонанс между своим ощущением от их ночи и тем, какой она предстала в словах Хэнка. Но даже не это было самым тяжёлым: в конце концов, что-то подобное он предполагал, хотя и надеялся на лучшее. С этим можно было бы справиться. Но вот то, что дорогой ему человек не в порыве эмоций, как обычно, а намеренно и хладнокровно старался унизить его, причинял боль и получал от этого удовольствие, — жгло просто нестерпимо. Это и была ничтожная мера той ценности, которую Рено представлял для Хэнка. «Так нельзя, нельзя!» — твердил Рено неизвестно кому, но подобные моральные нормы только на него и распространялись. А тот, кого он любил и уважал, считал, что это — отличный способ избавить Рено от таких иллюзий, как любовь и уважение. Его драгоценные воспоминания — теперь, увы, лишь воспоминания, но ведь счастье заключается не в том, чтобы один раз пережить что-то дорогое, — оно состоит в том, чтобы переживать это постоянно. И Рено почувствовал себя бесконечно несчастным, ощущая, что утрачивает что-то очень важное — и при этом только что обретённое. Он зашёлся слезами так, как последний раз плакал в те самые семь лет.

Таггерт вёл машину и, выворачивая руль на перекрёстке, чувствовал, как адреналин кипит у него в крови. Ему казалось, что жизнь вдруг заиграла свежими красками, что пресные будни торговца оружием приобрели вдруг какой-то совершенно новый вкус. Два года назад Рено внёс в его жизнь большое разнообразие, и Хэнк даже привязался к нему, но потом привык. Рено стал лишь ещё одной стандартной частью его времяпрепровождения — и, надо сказать, не слишком значимой частью. Но теперь он вдруг превратился в его противника — на весьма необычном поле, но именно на этом поле у Таггерта никогда противников и не было, а были только послушные рабы. За исключением некоторых деталей, Хэнк понимал характер Рено довольно хорошо и мог быть уверен, что сломит его непокорный дух, в отличие от тела, не скоро, а может — и никогда. Вот и отлично. «Развратный ублюдок, значит...» Таггерт резко выдохнул, чувствуя, как импульс возбуждения напряг мышцы внизу живота, и с силой нажал на тормоза, останавливаясь у места назначенной встречи. Этот рыжий паршивец даже не подозревает, насколько был точен, ну да ничего, он заставит его осознать это в полной мере. И начнёт прямо сегодня. Эта мысль привела Таггерта в прекрасное настроение.

Постепенно Рено начал успокаиваться. Приводя в порядок сбившееся дыхание, он вытер слёзы. Первой же его трезвой мыслью было то, что ему, похоже, очень сильно повезло, что они с Хэнком не дошли до того, что гордо именовалось настоящим сексом. Уж по этому поводу иллюзий питать действительно не стоило — хотя очень хотелось. Он взглянул на свои руки: теперь они обе были в синяках. Чтоб опять не удариться в душевный мазохизм, Рено сел на кровати и впервые с пугающей ясностью задумался над тем, что именно его ждёт в будущем. Он как воочию видел себя лет через пять-шесть: обеспеченная жизнь, такая же, как сейчас, или ещё лучше, если не делать скидку на возможные случайности. Не то чтоб Рено хоть сколько-то одобрял деятельность Таггерта. Но тут он был реалистом, понимая, что практически все крупные дельцы, которым могут пригодиться его способности, окажутся так или иначе нечисты на руку — так что выбирать особо не приходилось. С его умом быть ему в итоге правой рукой Хэнка. И... И... «Да скажи ты уже это чёртово «и»!» — мысленно рассердился сам на себя Рено за то, что боится признать реальность. И его любовником, таким же, как все остальные. «Почему как остальные, ты ведь хочешь быть особенным», — раздался внутри непрошенный язвительный голос, и Рено, тяжело вздохнув, с усилием провёл ладонью по лицу. Его руки, его губы, его властный взгляд — это-то всё никуда не делось, чёрт... Да что толку врать себе: десять к одному, что, несмотря на всё произошедшее, на свои страхи и свою гордость, в пресловутый следующий раз и во все остальные он не сможет устоять перед искушением. Перед Хэнком Таггертом. Такая картина вырисовывалась при текущем раскладе.
«Хочу ли я принадлежать человеку, поднявшему на меня руку? Хочу ли, чтоб он распоряжался моим телом, моими способностями, моей жизнью?»
«Он дал тебе больше, чем кто-либо», — Рено будто вёл диалог сам с собой.
«Но цена за эти два года будет неоправданно высока».
И по мере того, как Рено задумывался над тем, что для него осталось ценного, чего именно он хочет, подобное будущее устраивало его всё меньше. «Пора убираться отсюда», — в итоге решил он.

Разумеется, Рено намеревался бежать не с пустыми руками. Он предусмотрительно начал оттачивать план возможного побега ещё в тот самый день, когда Таггерт впервые ударил его. Постоянные успехи в обращении с техникой в итоге уверили будущего Турка, что перед ним не устоит ни один ключ или механизм. Выжидая удобные моменты, он пробирался в кабинет своего опекуна и экспериментировал с паролем от компьютера, а взломав его, перешёл к банковским счетам. Он долго размышлял над тем, каким образом получить доступ к наличным, но недавно эта проблема разрешилась сама собой: на совершеннолетие Таггерт открыл ему личный счёт в банке, из расчёта на будущее. Теперь Рено тоже очень рассчитывал на будущее, но для этого ему нужны были коды от счетов Хэнка, а вот они-то так до сих пор и не поддались.

«Вечером поговорим», — прозвучала в голове фраза, и Рено подумал, что не стоит дожидаться этого разговора, ибо ни секунды не сомневался в характере, который он будет носить. Нужно было непременно добиться успеха — и непременно сегодня. Ощутив неожиданный прилив сил, Рено сбежал на кухню, по-человечески поел, чтоб потом весь день не отвлекаться, и, привычным уже образом вскрыв замок, проник в кабинет. Изучив ежедневник, лежавший на столе, Рено узнал, что у него в распоряжении довольно много времени: встречи Хэнка на сегодня были расписаны до позднего вечера. Взяв заход солнца за ориентир, Рено принялся за работу. Неделю назад он установил на компьютере Таггерта собственноручно разработанный простейший клавиатурный анализатор, но с тех не побывал в кабинете. Его шансы на то, что за неделю Хэнк хоть раз зашёл в банковскую систему, были высоки, однако теперь предстояло перелопатить чёртову уйму данных в поисках нужной комбинации.

Время текло, а Рено пробовал одну комбинацию за другой, лишь иногда отвлекаясь. Солнце неумолимо опускалось всё ниже и ниже, и отмеренные часы были почти на исходе, как вдруг — возможно ли это? — один из ключей подошёл. Не веря своим глазам, Рено облегчённо выдохнул и откинулся на спинку кресла; лучи заката освещали его довольное лицо. Ну, а уж перевести деньги и вовсе было делом четверти часа, он как раз успевал! Рено уже собрался было приступить к дальнейшим действиям, как вдруг услышал поворот ключа в замке. Таггерт отменил последнюю встречу, а Рено, обычно всегда насторожённо прислушивавшийся к звукам на лестнице, сегодня ничего не заметил, опьянённый успехом. Звук отворяющейся двери на мгновение пригвоздил его к креслу; в следующую секунду он развернулся и встретился взглядом с Хэнком. Дальнейшее происходило словно в замедленной съёмке. На лице Таггерта сначала отразилось безмерное удивление, затем он перевёл взгляд на экран монитора с изображением активированной банковской системы, и удивление сменилось тем страшным выражением, которое было утром. Они глядели друг на друга, не мигая, а потом вдруг, как по команде, посмотрели на чёрный кожаный диван, стоявший у стены. Затем вновь встретились взглядами. На лице Хэнка появилась нехорошая улыбка, означавшая, что наказание последует незамедлительно. Он шагнул назад и запер дверь изнутри на ключ, а Рено смотрел на это, окаменев, пока его разум и тело ожесточённо сражались друг с другом, как и было предсказано.
«Беги».
«Я хочу его».
«Беги!»
«Я останусь!»
«Скорее, идиот!!»
«Я хочу его!!»
Таггерт шагнул в сторону Рено.
«Беги же!!!»

Надо отдать будущему Турку должное: план побега из кабинета на случай нежданного возвращения Хэнка был предусмотрительно заготовлен. Каждый раз, входя в кабинет, Рено чуть приотворял створку окна, а уходя — вновь закрывал. Расчёт был таков: вскочить на стол, распахнуть окно, прыгнуть, зацепиться руками за удачно растущую чуть ниже окна ветку дерева, а там уж как-нибудь пролететь три метра и бежать. Разумеется, опробовать этот план заранее не было возможности, да и Рено искренне надеялся, что обойдётся. Но теперь он молниеносно рванулся с кресла на стол и в точности воплотил намеченную схему действий, оставив шокированного опекуна в кабинете. Благополучно приземлившись, Рено бросился прочь из особняка — только его и видели.

Пробежав пару улиц, Рено остановился и отдышался. Ситуация складывалась, прямо скажем, не радужная, и самой главной проблемой сейчас было провести где-то ночь — там, где его не стали бы искать. Рено даже не знал, станут или нет, если уж говорить по совести, и эта мысль отозвалась лёгкой болью. Отогнав её, он задумался. У него и на этот случай был заготовлен вариант — правда, сам вариант был об этом не в курсе. В трёх кварталах отсюда жил один из его старых друзей: достаточно хороший, чтоб вломиться в нему в дом на ночь глядя, и недостаточно близкий, чтоб Хэнк знал о нём. И теперь, хоть они и не общались уже больше года, Рено надеялся на исполнение задуманного. Может быть, хотя бы сейчас удача от него не отвернётся.

Стук в окно узкой комнатушки на первом этаже привлёк внимание худенького черноволосого паренька, который даже ещё и не задумывался о сне. Он испугался было, потому что район был не из лучших — хотя и не из худших — но ведь злоумышленники не будут стучать с вежливой настойчивостью? А когда, выглянув в окно, он увидел сначала знакомую взлохмаченную причёску, а потом разглядел её владельца целиком, и вовсе полегчало.
— Рено??
— Никки, привет. Тут такое дело... Пустишь переночевать к себе?
— Да, конеч... — Николас уже готов был согласиться, как в старые добрые времена, но огонёк тревоги вдруг зажегся в сознании. — Погоди. Ты же до сих пор живёшь у Хэнка Таггерта, разве нет?
— Уже нет.
— А... А почему? — тревога в голосе Ника стала отчётливее.
— Так сложилось, — ответил Рено, тоном показывая, что подробности разглашать не хочет. — Пустишь меня?
— Ты сбежал?
— Да.
Даже в сгустившихся сумерках было видно, насколько сильно напряглось лицо Никки.
— Рено... Как тебе сказать...
— Как есть, желательно, — отозвался тот, старательно задавив раздражение в голосе. Он начал мёрзнуть от неподвижности и опасался, что расклад госпожи Удачи таки сложился не в его пользу.
— Но ведь он будет тебя искать?
— Ник, пожалуйста, решай быстрее.
— Рено, пойми, — в виноватом возгласе послышался страх. — Если он узнает, что ты был здесь, он может... В общем... Я боюсь за свою семью.
Рено глубоко вдохнул и выдохнул.
— Я понимаю. Никто не знает, что я здесь, клянусь. И никто не узнает. Я уйду с рассветом.
— Обещаешь?
— Да, Ник, обещаю.
— Ну, хорошо. Иди к двери, я открою.
— Тогда меня твои родители увидят.
— Их нет, сегодня внеплановая ночная смена на предприятии.
«Вот так вот», — с горечью подумал Рено, но тут же мысленно отругал себя. Получил желаемое — и радуйся, чего больше-то. Друзья, не друзья… Уже через пару секунд Николас впустил его.
— Спасибо тебе, Ник.
— Ты голоден? — тревога у того в глазах уже почти улеглась.
— Ужасно, — ответил Рено, вспомнив вдруг, что весь день не ел.
Ник худо-бедно накормил его, и они отправились к нему в комнату. Рено присел на кровати, окидывая новым взглядом знакомую скромную обстановку. На редкость неприятно было признаваться себе в том, насколько он отвык от бедности, — а уж думать о грядущем и вовсе не хотелось.
— Рено, — неуверенно прервал молчание Николас, и нотка любопытства резанула слух.
— Что?
— Я хотел... Словом... — Ник смотрел на Рено, одновременно узнавая и не узнавая его. Он никак не мог уловить, что же именно поменялось в его давнем знакомом, и почему это что-то заставляет его сейчас чувствовать робость. Он вдруг ощутил себя значительно младше, хотя был моложе Рено всего на год. — Может, расскажешь, что случилось? Как ты вообще жил целый год? Мы так давно не виделись.
Рено молчал, представляя себе, что мог бы ответить. «Понимаешь, я весь год наблюдал, как Хэнк трахает парней — да, согласен, никто бы не подумал! Я сам был в шоке. И я как-то незаметно втянулся. А что тебя, собственно, так удивляет? Видел бы ты Хэнка... А потом мы с ним почти что переспали — что значит почти что? Он мне... Не продолжать? Ну, как скажешь. Понравилось? Чертовски, Ник, чертовски. Хм, так и знал, что ты отодвинешься. А потом мы с ним поцапались, и он чуть не задушил меня, а потом я взломал его счёт в банке, и он это увидел, но и это ещё не самое печальное. Что самое печальное? Да я хочу его так, что всё нутро выворачивает...» — дойдя до этого места, Рено уронил голову на руки.
— Никки, прости. Это, наверное, очень неправильно по отношению к тебе, но разреши мне остаться одному.
— Предлагаешь мне уйти из собственной комнаты?
— Нет... Конечно, нет. Просто скажи, где мне спать.
— Ладно, оставайся здесь. Вдруг родители вернутся и увидят тебя в доме. А если меня увидят, то смогу сказать... В общем, совру что-нибудь.
Николас встал и направился в сторону двери, но на полпути обернулся.
— Рено, на тебя смотреть больно. Тебе точно не станет лучше, если расскажешь?
— Не станет, — Рено с радостью принял бы это за чистую монету, но слишком уж сильным было любопытство в голосе. Сильнее сочувствия.
— Ну, ладно. Пока. Будить на рассвете?
— Конечно, Никки. Как договорились.

Ник кивнул и наконец-то ушёл, а Рено повалился на кровать. Нет, он думал не о будущем, не о том, как избежать поимки и как дальше жить без средств к существованию. Он вспоминал опасную, очень опасную улыбку на лице Хэнка — и ненавидел себя за своё решение, за то, что хватило душевных сил последовать ему до конца. «Вернуться!» — пульсировала мысль, и он затыкал её, проклиная свою лучшую черту характера — собственное упрямство, позволявшее это делать. Он медленно переигрывал прошлое, представляя, что бы случилось, если бы остался в кабинете — если бы сделал не то, что было правильным и разумным, а то, чего так хотелось. «Твою мать...» Эти руки, с силой сжимающие его и швыряющие на чёрный диван. Эти губы, вырывающие у него своими властными касаниями стон за стоном. Тяжесть его тела — как же хотелось её почувствовать, буквально задохнуться под ним. Его безумная жажда обладания, которой так хотелось отдаться — полностью, не помня себя, не заметив проникновения и чувствуя только, что принадлежишь. И напрасно разум твердил, что было бы по-другому, что некоторых вещей просто нельзя не заметить, особенно если твой партнёр — Хэнк Таггерт, который превратит эти красочные кадры в негативы, да ещё получит от жестокости удовольствие. Напрасно. Тело жило иллюзиями — своими глубинными потребностями — и игнорировало их неполное соответствие конкретному человеку. Рено в горячке сорвал с себя одежду, забыв, что ещё меньше часа назад замерзал. Он жадно и торопливо прикасался к себе, стремясь хоть немного приблизить ощущения к тому, что ему сейчас рисовало воображение. Он с нарастающей силой и частотой сжимал себя, стараясь хотя бы отдалённо повторить то, как Хэнк делал это.

Никки стоял ни жив ни мёртв за дверью и слушал приглушённые стоны, доносившиеся из его комнаты: Рено, забывшись, просто не смог заставить себя молчать. Николас не знал, что и думать, но звуки завораживали: сам он такой откровенности себе почти никогда не позволял, опасаясь родительского гнева. Да даже если он был совсем один в доме — не позволял. «На моей кровати, вот подонок!» — эта мысль вызвала одновременно негодование и лёгкое возбуждение. Он немного завидовал, всё внимательнее прислушиваясь, чтоб пока не обращать внимания на зарождающийся внутри вопрос: «Какого чёрта Рено этим занялся?» Но Рено раскрыл ему эту тайну, когда в последнем, самом долгом и громком стоне произнёс имя человека, с которым был в мыслях. Никки резко отшатнулся от двери, уставившись на неё неверящим паническим взглядом. Потом, отойдя от оцепенения, он перевёл дыхание и бесшумно отправился на кухню: почему-то резко захотелось воды. «На рассвете, на рассвете», — несколько раз повторил он себе, утирая рукой выступивший на лбу пот. Он не сказал Рено ни слова, когда будил его, не предложил ни крошки еды, и вскоре после восхода солнца бывшие друзья, обменявшись лишь сухим «пока», расстались.

Так в восемнадцать лет Рено оказался на улице, но совсем не в том виде, в котором ожидал: без гроша в кармане и каких-либо надежд на будущее. С работой было откровенно плохо, с жильём ещё хуже, и пришлось вспомнить навыки воровства. Рено, привыкший с детства к какой-никакой, но крыше над головой и плошке еды вечером, полууличный образ жизни переносил очень тяжело. За год из прилично выглядящего молодого человека он превратился в худого оборванца с голодным блеском в глазах. Одновременно способности, позволяющие ему выживать на улице, отточились до безупречности, а в характере появилась некоторая жестокость. Жизнь переменилась, когда, отчаявшись, он решился на крупную операцию. Будущий Турк замыслил проникнуть в один из приглянувшихся ему особняков. Уверенные в надёжности своей охранной системы, хозяева даже не держали собак. На свою беду, потому что с собаками Рено бы не рискнул связаться, а вот с электронным устройством — сколько угодно. Ему потребовалось около трёх недель, чтобы извне, частично видя работу охранной системы, а частично догадываясь о её внутреннем механизме, разобраться в тонкостях устройства. Однажды ночью он сумел отключить систему и проникнуть в дом. Однако всех тонкостей Рено, так или иначе, знать не мог. Дополнительные сенсорные датчики внутри дома моментально засекли его, причём сам Рено обнаружил это лишь тогда, когда хозяин особняка приставил дуло к его спине. Рено мысленно распрощался с жизнью, но, против ожиданий, этот человек восточной наружности не стал убивать его, а учинил допрос: как и когда уличный оборванец смог приобрести такие навыки? Рено, не называя имён, кратко изложил свою историю, и хозяин дома предложил ему стать одним из Турков — как выяснилось, так называли сотрудников Отдела административных расследований энергетической компании «Шин-Ра». Тот, не долго думая, согласился: всё было лучше, чем прозябать без средств к существованию. Мысль о том, что именно «Шин-Ра» доставляет Таггерту много проблем, незаметно согрела душу.

За четыре года обучения Рено в совершенстве овладел навыками рукопашного боя, стрельбы, вождения разнообразных видов транспорта, в том числе вертолёта. Его излюбленным инструментом в бою стала дубинка. Внешний вид тоже изменился, и теперь в подтянутом, хорошо одетом красавце сложно было узнать давешнего оборванца из трущоб Мидгара. Только характер не изменился: всё та же насмешливая, иногда откровенно язвительная манера. Хотя и от добродушного паренька осталось немало, но жизнь приучила Рено скрывать лучшие черты, потому что они, случается, оборачиваются слабостями. Какое-то время он мысленно возвращался к своему прошлому, но потом, будто отдав ему должное, перестал об этом думать. Ведь настоящее становилось всё более интересным, а будущее — многообещающим.