1894

Автор:  Svengaly

Номинация: Лучший авторский слэш по зарубежному фильму/книге/комиксу

Фандом: Sherlock Holmes

Бета:  AlyonkaS., Ar@lle

Число слов: 63866

Пейринг: Шерлок Холмс / Джон Уотсон

Рейтинг: NC-17

Жанры: Action,Detective Story,Drama

Предупреждения: Жестокость, Смерть персонажа

Год: 2014

Место по голосованию жюри: 2

Число просмотров: 1485

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: "1894. Ангел-Хоронитель": Банкира Кросби находят убитым в его собственной спальне. Убийца не пощадил и сиделку, дежурившую у кровати больного. Кто совершил убийство — обычный грабитель или мститель, явившийся из прошлого?

"1894. Ночь в одиноком июле": Загородное поместье — тихое убежище для летнего отдыха или капкан для нового владельца? Только Шерлок Холмс сможет изгнать призраков из дома с привидениями и из сердца Джона Уотсона.

"1894. Смех Мерлина": Члены любительского кружка фотографов погибают один за другим. Что это — несчастливое стечение обстоятельств или следствие чьей-то злой воли? Шерлоку Холмсу и доктору Уотсону предстоит найти ключ не только к этой загадке, но и к своим изменившимся отношениям.

"1894. Ушебти": Тихий провинциальный городок, тихие провинциальные жители, старинный курган, яблоневые сады… Что может случиться в подобном месте? Всё, что угодно, если там появляются Шерлок Холмс и его преданный друг Джон Уотсон.

Примечания: Цикл из четырёх текстов.
«Просматривая три увесистых тома рукописных отчётов о нашей деятельности за 1894 год, я затрудняюсь с выбором из всего этого материала случаев, которые были бы интересны сами по себе и в то же время наиболее ярко отражали бы исключительные способности, которые сделали моего друга знаменитым. Когда я перелистываю эти страницы, то вижу отметки напротив мерзкой истории красной пиявки и ужасной смерти банкира Кросби. В них я нахожу и отчёт об эддлтонской трагедии, и о необычайном содержимом старинного британского кургана. Нашумевшее дело о наследстве Смит-Мортимера также относится к этому периоду.»
Артур Конан Дойл. «Пенсне в золотой оправе».

1894. Ангел-Хоронитель

читать дальшеНазвание: 1894. Ангел-Хоронитель
Автор: Svengaly
Бета: Ar@lle
Размер: миди
Фандом: «Шерлок Холмс», версия — АКД
Пейринг/Персонажи: Шерлок Холмс, Джон Уотсон
Категория: преслэш
Жанр: детектив, драма
Рейтинг: G
Краткое содержание: Банкира Кросби находят убитым в его собственной спальне. Убийца не пощадил и сиделку, дежурившую у кровати больного. Кто совершил убийство — обычный грабитель или мститель, явившийся из прошлого?
Примечание: написан на летнюю ФБ 2013, команда fandom Holmes 2013
«Просматривая три увесистых тома рукописных отчётов о нашей деятельности за 1894 год, я затрудняюсь с выбором из всего этого материала случаев, которые были бы интересны сами по себе и в то же время наиболее ярко отражали бы исключительные способности, которые сделали моего друга знаменитым. Когда я перелистываю эти страницы, то вижу отметки напротив мерзкой истории красной пиявки и ужасной смерти банкира Кросби. В них я нахожу и отчёт об эддлтонской трагедии, и о необычайном содержимом старинного британского кургана. Нашумевшее дело о наследстве Смит-Мортимера также относится к этому периоду.»
Артур Конан Дойл. «Пенсне в золотой оправе».

В жизни каждого человека, склонного задумываться над вещами, не имеющими практического значения, в частности над смыслом жизни и тому подобными пустяками, неизбежно наступает время подведения итогов, и наступление его не всегда совпадает с приходом старости.

Вот Джон Уотсон сидит за письменным столом и собирает свою жизнь, как мозаику, из бесчисленных кусочков. Стар ли он? Это сложный вопрос. Сейчас Джон Уотсон находится вне времени и пространства, а стало быть, не имеет возраста. Я смотрю на него как бы со стороны, но только «как бы». Мне никогда не посмотреть на него стороны, ведь он — это я.

Кусочки рассыпаются под моими пальцами, и я пытаюсь отыскать один, ключевой: лишь отыскав его, я смогу сложить всю картину. Я, Джон Уотсон, любил и был любим; я спас несколько жизней, а несколько отнял; мои рассказы читали и, осмелюсь предположить, ждали новых, но после моей смерти мир обо всём забудет. И кто тогда скажет, что в моей жизни было по-настоящему важным?
Только я сам.

Эти истории я записываю для себя. Тогда я смогу позволить себе быть откровенным. Их не увидит никто, кроме меня и моего друга Шерлока Холмса. Если, разумеется, он пожелает на них взглянуть; если же не пожелает — что ж, тем лучше, есть вещи, которыми не стоит делиться даже с ближайшими друзьями.

***
Зима 1894 года была очень суровой. Не знаю, какой она была для других, не помню, замёрзла ли Темза, но душа моя замёрзла до самого дна. В первые месяцы мысль о том, что Мэри больше нет, что она больше не думает обо мне и не ждёт меня, была невыносима. Горе сидело внутри, как злобная тварь, которая грызла меня день за днём, и однажды место в сердце, занимаемое Мэри, онемело; отчаяния больше не было. Осталась пустота. Я снова стал писать, за письменным столом обретая отчуждённость, необходимую мне в тот момент.

Казалось, никогда больше я не стану прежним, но люди переоценивают свою способность сохранять верность мёртвым. Во всяком случае, я свою переоценил. Прошло ещё немного времени, и желание отстраниться от мира сменилось грустью по прежнему Уотсону, способному чувствовать. Любовь для меня отныне не существовала, — к счастью, оставалась дружба.

Зима закончилась, пришла весна, а с нею вернулся Шерлок Холмс.
Я бросался вместе с ним в каждое новое приключение и участвовал в каждом расследовании, в перерывах разбирая записи о старых делах и добавляя к ним новые. Видит Бог, мне это было нужнее, чем Холмсу.

В один из тех пасмурных весенних дней, которые так напоминают осень, что кажется, будто полюса поменялись местами и мы вдруг оказались у антиподов, в нашей маленькой гостиной на Бейкер-стрит появился Холмс.

— Собирайтесь, Уотсон, нас ждёт экипаж.

— Куда мы едем? — поинтересовался я, откладывая газету и поднимаясь.

— Вы слышали когда-нибудь о банкире Кросби?

Я кивнул.

Джородж Кросби был одним из самых удачливых представителей делового мира. Он пользовался репутацией твёрдого, непреклонного, чрезвычайно дисциплинированного человека. Трудно представить подобную персону вовлечённой в скандал, однако так и вышло: чудовищное происшествие с дочерью банкира сделало семью Кросби предметом пересудов всего Лондона, если не всей страны. Нечасто случается, чтобы добропорядочная замужняя дама, принадлежащая к сливкам общества, была уличена в убийстве мужа и приговорена к смертной казни. Человек, ради которого Магдалена Спилсбери совершила преступление, скрылся, предоставив любовнице одной расплачиваться за содеянное. Миссис Спилсбери предпочла совершить казнь собственной рукой и повесилась в тюремной камере, исполнив тем самым приговор, вынесенный ей судом.

Вторая дочь Кросби после смерти сестры начала обнаруживать признаки душевного заболевания и вскоре тоже скончалась.

Казалось, что Провидение, одарившее банкира мидасовской способностью обращать в золото всё, к чему он прикасался, жестоко отыгралось, лишив его счастья родителя, наблюдающего за процветанием своих детей.

— Он послал за мной своего врача, — сказал Холмс.

— Зачем?

— Узнаем, когда приедем.

У крыльца нас дожидался кэб, в котором сидел человек лет сорока. Его желтоватое, худое, длинное лицо имело невыразимо печальное выражение, которое я приписал скорее хронической диспепсии, чем внешним обстоятельствам (и, как оказалось впоследствии, был прав).

— Доктор Бейли, позвольте представить вам доктора Уотсона, — отрывисто сказал Холмс. — Доктор Уотсон — доктор Бейли.

Печальный доктор Бейли пробормотал приветствие. Холмс постучал в стенку кэба, и экипаж тронулся с места.

Было немногим больше половины девятого, небо затянули тучи, воздух пропитывал едкий туман. Несмотря на ранний час, движение было оживлённым, и кэб продвигался медленно. Бейли нетерпеливо ёрзал на сиденье, и с каждой остановкой его лицо всё более омрачалось.

— Кажется, пройдёт немало времени прежде, чем мы достигнем места назначения, — заметил Холмс.

— Простите, что потревожил вас в столь ранний час, — сказал наш спутник, — но мистер Кросби просил привезти вас с самого утра, поэтому я отправился на Бейкер-стрит прямо из дома. Полагаю, он уже встал. Обычно мистер Кросби поднимается не позже пяти, однако сейчас, когда он болен, сиделка даёт ему на ночь микстуру, от которой он крепко спит. Что касается его дела к вам, не имею представления, о чём мистер Кросби собирается с вами говорить. Разве что о своей дочери, Магдалене… Полагаю, вы слышали об этом деле.

Холмс кивнул.

— Пошёл уже третий месяц с тех пор, как её нет. Мистер Кросби не говорит о ней или Эмили, но мысли о дочерях никогда его не покидают. Скорее всего, они и стали причиной болезни, от которой мистер Кросби страдает. Должен предупредить вас кое о чём. Мы приложили все усилия, чтобы это не попало в газеты. Во время недавнего припадка мистер Кросби потерял глаза.

— Потерял глаза? — повторил я в недоумении.

— Да. Сейчас он совершенно слеп. Во время припадка мистер Кросби работал в своём кабинете. Он не производил впечатления человека, которого нельзя оставлять в одиночестве, и рядом никого не было. Он отсутствовал уже около часа, когда раздался страшный крик. Вбежавшие слуги увидели, что по лицу мистера Кросби течёт кровь… глаз у него не было. Он сам это сделал, стальным пером. Перо нашли на столе. К счастью, я был в доме: навещал миссис Кросби, которая не совсем оправилась от недавно перенесённой простуды. Мистера Кросби пришлось связать — он страдал от ужасных галлюцинаций. Не решусь повторить его бредовые речи. На следующее утро он пришёл в себя. Оказалось, что он не помнит ни своих видений, ни того, что сделал с собой.

— Галлюцинации имели отношение к смерти дочерей?

— Нет, мистер Холмс. Это были фантастические сюжеты, напоминающие бред курильщиков опиума. Мистер Кросби говорил о преследующем его ангеле. Должно быть, он имел в виду ангела смерти или что-то в этом роде.

— Мистер Кросби — религиозный человек?

— Церковь он посещает исправно, однако я не назвал бы его пылко верующим.

— Он принадлежит к англиканской церкви?

— Нет, мистер Кросби пресвитерианин.

— В пресвитерианских церквах не найдёшь изображений ангелов и святых, не так ли?

— Их можно увидеть где угодно, — сказал Бейли нетерпеливо. — На кладбищах, на картинах, в книгах. Да хотя бы на рождественских открытках. Разве это важно?

— Пока мне ничего не известно о деле, по которому мистер Кросби желает со мной посоветоваться. Важным может оказаться всё.

— Да ведь я и сам ничего и знаю. Наконец-то! Кучер, остановите здесь. Мы на месте.

Мы вышли на Лоуэр-Слоун-стрит возле красивого дома из красного кирпича и портлендского камня. Лондонский смог расчертил нарядный фасад полосами влаги и сажи. Ветви старых платанов отбрасывали на мостовую причудливые тени. Шорох дождя заглушал голоса переговаривавшихся между собой констеблей.

— Кажется, мы опоздали! — воскликнул доктор и взбежал по ступенькам с неожиданным проворством.

Мы последовали за ним. На верхней площадке стоял констебль, преградивший нам вход.

— Здравствуйте, Роббинс, — поприветствовал его Холмс.

— Доброе утро, сэр. — Молодой полицейский поправил шлем и смущённо оглянулся. — Инспектор Лестрейд не велел никого впускать.

— Полагаю, он не будет против нашего с доктором Уотсоном присутствия, мы ведь столько раз работали вместе.

— Да, сэр, но…

— К тому же мистер Кросби послал за мной доктора Бейли.

— Я его лечащий врач, — произнёс доктор взволнованно. — Что случилось?

— Он умер, — ответил констебль с каким-то странным выражением. — Убит. Наверное, вам действительно лучше войти, потому что… В общем, увидите сами, мистер Холмс.

В холле толпились слуги, переговариваясь вполголоса. Лица у них были напряжённые и испуганные.

Через выложенную плиткой прихожую лакей провёл нас к двери, из которой показался дворецкий. Мистер Бейли объяснил, кто мы такие, и отправился на поиски миссис Кросби, а мы проследовали за дворецким в большую гостиную.

У дальней стены, возле богато украшенного камина из белого мрамора стоял инспектор Лестрейд.

— Мистер Холмс! — воскликнул он с явным неудовольствием. — И вы, доктор Уотсон! Как вы здесь очутились?

— Мистер Кросби послал за мной.

— Зачем?

— Это мне неизвестно. Все обстоятельства дела он собирался изложить при встрече.

— Вы приехали зря, мистер Холмс.

— Так Кросби действительно мёртв?

— Да, убит. Уверяю вас, не пройдёт и суток, как мы возьмём преступника.

— Дорогой мой Лестрейд, вы всегда так говорите, — отозвался Холмс с лёгкой усмешкой.

— И оказываюсь прав. — Лестрейд насупился.

— Особенно если не отказываетесь от моей помощи, — парировал Холмс. — Позволено мне будет взглянуть на место преступления?

— В этом нет никакой необходимости, — буркнул Лестрейд. — Только ради старой дружбы. Хотя вы могли бы развлечься каким-нибудь другим способом. Лучше поиграли бы на скрипке, право слово.

Под ворчание инспектора мы поднялись на второй этаж и вошли в спальню банкира. В иное время богато убранная комната могла бы произвести приятное впечатление, но сейчас, пропитанная запахом смерти, была подобна склепу.

Газовые рожки не погасили; их свет, смешиваясь с дневным, пробивавшимся между бархатными шторами, неприятно резал глаза.

Кросби лежал на боку на буром от потемневшей крови ковре. Повязки, о которых говорил доктор Бейли, сорвали, и лицо банкира походило на страшную маску с пустыми багровыми глазницами и посиневшими губами, резко выделявшимися на фоне мертвенно-белой кожи. Причина смерти банкира была очевидна: рукоятка кинжала торчала из его груди. Убийца ударил Кросби снизу вверх, так что лезвие вонзилось под нижнее ребро, прошло наискось и, очевидно, достало до сердца.

Но я смотрел не на банкира, а на молодую женщину. Она вытянулась на краю кровати; одна рука лежала на груди, другая свисала до пола. Убийца перерезал ей горло, и вся кровь мгновенно вытекла из тела, пропитав платье и постель, на которой лежала сиделка. Лицо, однако, осталось чистым; его белизна и совершенная правильность черт напоминала мраморную маску.

Медицина научила меня смотреть на вещи отстранённо и не тратить душевные силы на мёртвых, но сейчас я испытывал глубокое сострадание. В этой случайной смерти было что-то, отозвавшееся болью и тревогой в моём сердце.

Глаза женщины, ещё не до конца помутневшие, глядели вверх, на тяжёлый резной карниз, создавая иллюзию пристального внимания, однако в них не было ничего, кроме пустоты.

Холмс склонился над телом убитого банкира.

— Труп не перемещали? — спросил он Лестрейда.

— Нет, всё осталось как было.

На столике возле кровати теснилось множество пузырьков с лекарствами и лежала стопка писем, забрызганных кровью. Кинжал, которым убили банкира и сиделку, по всей видимости, служил ножом для разрезания бумаг: вряд ли убийцы носят при себе кинжалы с изысканной рукояткой в виде фигурки ангела.

Холмс приступил к обычному ритуалу: он мерил шагами комнату, изучая её со всех возможных точек. Лестрейд наблюдал за ним со скептической ухмылкой.

— Ну, мистер Холмс, вы в своём репертуаре! Сейчас насобираете хлебных крошек и придумаете сказочку про ведьму в пряничном домике.

— Мне казалось, вы уже не раз имели случай убедиться в том, что мои теории, как правило, подтверждаются практикой, — резко ответил Холмс.

Он не любил, когда над ним подшучивали, особенно когда шутник уступал ему в интеллекте и отличался лестрейдовской бесцеремонностью.

— Посмотрим, посмотрим, — протянул Лестрейд. — В прошлом вы действовали довольно умело, с помощью полиции, разумеется, но этот случай не из тех, что вам нравятся. Никаких тайн и загадок. Обычное грубое, жестокое, бессмысленное убийство. Осматривайтесь, если вам угодно, а мне недосуг за вами приглядывать.

Он повернулся на каблуках и вышел, оставив нас наедине с убитыми.

Дождь припустил сильнее, на полу под окном натекла лужа воды: рама была опущена не полностью.

Холмс выглянул в коридор и позвал сержанта, беседовавшего с горничной. Тот неохотно прервал разговор и подошёл к нам. Выражение его серых усталых глаз свидетельствовало о привычке к ужасным зрелищам, которые больше не будили в нём страха и отвращения и стали обыденной частью его работы.

— Когда вы вошли, рама была в таком положении? — спросил Холмс.

— Да, сэр. — Сержант поглядел на лужу и слегка нахмурился.

— Вероятно, убийца проник в комнату через окно, — предположил я.

Сержант качнул головой и начал что-то говорить, но тут вновь появился инспектор Лестрейд.

— Все двери были заперты на ночь, — заявил он. — Дворецкий проверил это самолично, поскольку в последнее время в квартале участились кражи. Остаётся лишь окно.

— Второй этаж, — заметил Холмс. — Должно быть, убийца обладает изрядной ловкостью или парой крыльев: стены гладкие, без лепнины. Ни плюща, ни решётки — не за что уцепиться.

— Думаю, действовал тот же вор, что и в соседних домах. Он, похоже, опытный малый, и знает, где можно поживиться.

— Но убийств он прежде не совершал?

— Нет, мистер Холмс. Аккуратнейшим образом чистил сейфы. В одном доме взял коллекцию монет, в другом — антикварные медали. Мастер своего дела.

— Настоящий профессионал, не так ли? Тщательная подготовка, чистая работа. Как же его угораздило ошибиться комнатой?

— И на старуху бывает проруха, — бросил инспектор с досадой. — Любите вы устраивать сложности, мистер Холмс. Дело совершенно ясное, никаких загадок в вашем вкусе. Преступника едва не взяли на месте, но ему удалось скрыться.

— Когда это произошло?

— Ранним утром, около пяти. Обычно вечером сиделка давала Кросби лекарство и присматривала за ним всю ночь до завтрака, а после её сменяла миссис Кросби. В комнату проник вор. Должно быть, девушка подняла крик, и он её зарезал. Банкир попытался спастись бегством, тогда вор убил и его. На крики прибежали слуги. Пока они возились с запертой дверью, убийца успел удрать так же, как пришёл.

— Дверь была заперта изнутри? — удивился я. — Но зачем?

— Какая разница? — раздражённо фыркнул Лестрейд. — Может, вор её запер, чтобы никто не смог убежать.

— Ему пришлось бы пересечь комнату, — заметил Холмс. — Не проще было сразу скрыться?

— Так или иначе, он это сделал. Когда мы его поймаем, узнаем, что было у него на уме, а теперь что толку гадать? — Инспектор выпятил челюсть.

Спорить было бесполезно. Лестрейд дослужился до детектива благодаря бульдожьему упорству; переубедить его было невозможно, оставалось действовать с ним или без него.

Холмс задумчиво кивнул и вышел из спальни, мы с инспектором Лестрейдом и сержантом последовали за ним.

В коридоре дворецкий отдавал распоряжения слугам. Те уже оправились от испуга и расходились, намереваясь приступить к исполнению своих повседневных обязанностей.

Лестрейд шумно откашлялся.

— Могу я поговорить с вашей хозяйкой? — обратился он к дворецкому.

— Если не возражаете, сэр, миссис Кросби примет вас в другой раз, — ответил тот с вежливостью столь безукоризненной, что она отдавала оскорблением. — Потрясение вызвало приступ сильнейшей головной боли, и доктор Бейли настоял на том, чтобы миссис Кросби прилегла.

— Удивительно, как кстати у женщин появляется мигрень, — заметил инспектор с сарказмом. — Миссис Лестрейд включает её и выключает так же легко, как вы поворачиваете водопроводный кран. Да Бог с ней, с миссис Кросби, она мне не нужна. И без неё всё ясно. Идёмте, Уэллер, займёмся делом.

Мы тоже собирались уйти, но дворецкий едва приметно качнул головой. Когда полицейские скрылись за углом, он проговорил вполголоса:

— Миссис Кросби хотела видеть вас, джентльмены. Прошу вас, следуйте за мной.

Я полагал, что он отведёт нас в одну из хозяйских спален. Вместо этого мы спустились в маленькую гостиную, стены которой были драпированы синим шёлком, в тон обивке мебели и дорогому персидскому ковру. Изящество обстановки и множество безделушек свидетельствовали о женском вкусе. По всей вероятности, в этой гостиной миссис Кросби и её дочери принимали своих знакомых и подруг.

Доктор Бейли стоял возле камина, нервно потирая руки, словно те у него зябли. При нашем появлении он прокашлялся и бросил на нас предостерегающий взгляд.

— Миссис Кросби желает поговорить с вами, мистер Холмс. Сейчас она спустится. Прошу вас, будьте с ней деликатны. Для неё это тяжёлый удар. Она винит себя в том, что не осталась с мужем.

— Если бы миссис Кросби осталась с мужем, то, по всей вероятности, погибла бы вместе с ним, — заметил Холмс. — Может быть, ей стоит пригласить компаньонку?

— К сожалению, мисс Лонгстафф уехала. Она присматривает за Имоджен и Оливией в Кресчент-хаусе. Это загородный дом мистера Кросби.

— Имоджен и Оливия? — повторил Холмс вопросительно.

— Имоджен — дочь мистера и миссис Кросби, — пояснил доктор Бейли. — Магдалена и Эмили были дочерьми банкира от первого брака. Оливия — дочь Магдалены. Девушки одного возраста, и после того, как мистер Спилсбери и его жена… умерли, — Бейли запнулся, подбирая слово, — миссис Кросби решила, что будет воспитывать Оливию сама.

— Очень великодушно с её стороны.

— Вы правы. Миссис Кросби — сама доброта. Со старшей из падчериц она не очень ладила, исключительно по вине Магдалены. Нехорошо так говорить о мёртвых, но миссис Спилсбери всегда отличалась дерзостью и своеволием. Зато Эмили, бедное дитя, души не чаяла в мачехе.

— Миссис Кросби сомневается в том, что её мужа и сиделку убил грабитель, не так ли?
— Холмс испытующе взглянул на Бейли. — И не вполне доверяет полиции, насколько я понял.

— Уверен, они пытаются сделать всё возможное, но ведь тут дело особое.

— Инспектор Лестрейд полагает, что мистера Кросби убил грабитель.

— Который ничего не взял? Пусть вор запаниковал и не решился проникнуть дальше спальни, но ведь он мог прихватить хотя бы подсвечники и серебряные щётки для волос.

Холмс наклонился вперёд, тень его вытянулась на ковре, словно силуэт ястреба, падающего на добычу.

— Доктор Бейли, вам хорошо известно, что необходимым условием для борьбы с болезнью является полное и безграничное доверие пациента к врачу. Вы должны относиться ко мне так же. Рассматривайте ситуацию, в которой оказалось семейство Кросби, как болезнь, а меня — как человека, призванного её излечить. Если вы примете сторону не болезни, а врача, в благоприятном исходе сомневаться не приходится.

— К чему вы мне это говорите? — Бейли опустил глаза, не в силах выдержать пронзительного взгляда Холмса.

— У вас есть предположения о том, что здесь произошло в действительности. Расскажите мне всё, что знаете, а я, в свою очередь, использую все свои способности, чтобы найти убийцу.

— Что вы хотите знать?

— Для начала — были ли у мистера Кросби враги.

— Он банкир, а банкир не может нравиться всем. Но мистер Кросби был человеком безупречно честным и не марал рук преднамеренным банкротством. Вкладчики всегда получали свои деньги с причитающимися процентами, так что лютую злобу, которую питал к нему таинственный враг, нельзя объяснить непорядочностью в делах. — Доктор Бейли глубоко вздохнул. — Вы правы, — сказал он с внезапной горячностью, — я должен рассказать вам всё. Поначалу я склонен был считать постигшие семью Кросби беды ужасным стечением обстоятельств, однако некоторые факты открыли мне глаза. Всё, что произошло с ними — следствие чьей-то злой воли, измышление извращённого, но острого ума, отравленного ненавистью и желанием причинять боль.

Невольно вздрогнув, я перевёл взгляд на Холмса. Описание, данное доктором Бейли, в точности подходило человеку, которого мой друг называл гением преступного мира. Но ведь он был мёртв? Холодная дрожь пробежала по моей спине при мысли, что профессор Мориарти мог спастись из пучины Рейхенбахского водопада.

Тонкие губы Холмса на миг сжались, выдав его волнение.

— Вы можете назвать имя этого человека?

— Могу, — твёрдо ответил доктор Бейли. — Это Эдвард Гаррет.

Мысленно я испустил вздох облегчения. Холмс откинулся на спинку кресла, черты его лица смягчились, утратив выражение жестокого напряжения.

— Кто он?

— Когда-то Гаррет был ближайшим другом Кросби. Они вместе росли, вместе окончили Итон и Оксфорд. А затем… произошло нечто, разрушившее их дружбу и всю их прежнюю жизнь.

— Стало быть, Гаррет давно не бывал в доме Кросби?

— Гаррет … — доктор Бейли запнулся, — …Гаррет не бывает ни в чьих домах. Он пропал без вести двадцать лет назад. В тот самый год, когда погибла первая жена Кросби. Беда, в которую Магдалена Спилсбери вовлекла себя и своего мужа, безумие Эмили — всё это не первые трагедии, случившиеся в семье. Первая жена мистера Кросби была убита, а перед тем напавшее на неё чудовище надругалось над несчастной.

— Я читал об этом деле, — сказал Холмс. — Насколько я помню, убийцей оказался грабитель. Кросби в тот день был в отъезде, а его жена вернулась из поместья своих друзей на день раньше, чем предполагалось. Ночью хозяйка дома проснулась, должно быть, услышав шум, и вместо того, чтобы позвать на помощь слуг, спустилась в кабинет мужа как раз в тот момент, когда грабитель вскрывал сейф. По крайней мере, так решила полиция.

— Так и было, — доктор Бейли кивнул. — Доказательства его вины были неоспоримы, да и сам преступник ничего не скрывал. Этому человеку грозила смертная казнь за множество преступлений, не считая побега с каторги. Ему незачем было лгать. Негодяй во всём сознался без стыда и раскаяния и, как мне говорили, смеялся, описывая подробности той ужасной ночи. Он состоял в сговоре с одной из горничных. Та не успела предупредить его о возвращении хозяйки.

— Но как эта история связана с Эдвардом Гарретом? — спросил я.

— Как я уже рассказывал, во время болезни у мистера Кросби случались припадки тяжёлого бреда, — произнёс доктор Бейли с видимой неохотой. — Всё это время я был с ним. После одного случая я просил мисс Сэдли уступить мне место у постели больного под предлогом того, что ему может понадобиться срочная помощь. В действительности я боялся, что сиделка случайно услышит нечто, чего не должен был знать никто. В бреду Кросби говорил о смерти первой жены.

— Неужели он… — начал я.

— О, нет! — воскликнул доктор Бейли в ужасе. — Она действительно погибла от рук грабителя. Но по каким-то причинам мистер Кросби заподозрил, что преступление совершил его друг. Мистер Кросби был человек решительный и безжалостный, заядлый охотник, отлично обращался с оружием и не боялся проливать кровь. Из обрывков его бреда я понял, что он набросился на Гаррета, ранил его и вынудил бежать. Возможно, Гаррет покинул Англию, боясь, что его обвинят в преступлении, которого он не совершал, а теперь вернулся и стал мстить.

Холмс с сомнением покачал головой.

— Довольно надуманно, — сказал он. — Впрочем, я не стану отметать вашу версию за неимением лучшей.

— Миссис Кросби знает об этой истории? — спросил я.

— Только в общих чертах. Она намного моложе мужа, и когда всё это случилось, была ещё девочкой. Подробностями с ней не делились. Эта история чересчур кровава для женских ушей.

Я невольно подумал, как сильно мы ошибаемся, воображая, будто женщины, уступая мужчинам в физической силе, так же уступают нам и в силе душевной.

Некогда я и сам заблуждался подобным образом, однако женитьба на Мэри открыла мне глаза. Кажется, нет такого несчастья, такой утраты и такой горькой правды, которые хрупкая женщина не могла бы принять и жить с ними дальше, сохраняя кротость и приветливость, не озлобляясь и не сетуя на судьбу. Если они могут пережить страшнейшее испытание — гибель нерождённого ребёнка, и не отчаиваться, и иметь мужество пытаться снова, зная, что подвергают риску собственную жизнь, что ещё, какие страшные подробности былых преступлений могут их напугать?

Я рассказывал Мэри о всех наших расследованиях. Она неизменно и горячо сочувствовала жертвам, но никогда не обнаруживала страха.

— Следует всё ей рассказать, — заявил я решительно. — Если ваша версия о Гаррете верна, неведение смертельно опасно. Миссис Кросби не знает, с какой стороны ей ждать удара. Мы должны её предупредить.

— Praemonitus praemunitus*, — кивнул Холмс. — Вы правы, Уотсон. Нам следует предупредить миссис Кросби, пусть будет настороже.

Дверь открылась, и в комнату вошла женщина очень примечательной внешности. Несмотря на небольшой рост и хрупкое сложение, держалась она прямо и горделиво, словно королева, и, подобно Её Величеству, носила чёрное. Её бледное лицо, осунувшееся от перенесённого потрясения, оживляли чудесные глаза — очень ясные, лучистые, как родник, освещённый солнечными лучами.

После того, как доктор Бейли нас представил, миссис Кросби указала на кресла с высокими спинками:

— Пожалуйста, садитесь. Мне жаль, что я не смогла принять людей из Скотланд-Ярда, но с тех пор, как меня разбудила горничная, чтобы сообщить о смерти мужа, я едва держусь на ногах и почти ничего не вижу. Такой сильной мигрени у меня ещё никогда не было. Однако с вами я обязана поговорить. Муж собирался рассказать вам о чём-то, что могло бы пролить свет на причину наших несчастий.

— Он сообщил вам, о чём именно?

— Увы, нет. Он обещал, что со временем я всё узнаю.

Холмс сплёл пальцы в «замок», устремив на женщину проницательный взгляд.

— Я понимаю, что вам тяжело отвечать на вопросы.

— Мне тяжело при мысли, что мой муж мёртв. Спрашивайте обо всём, что считаете необходимым.

— Боюсь, вынужден буду воспользоваться вашим предложением, но для начала вы должны кое-что узнать. — Холмс взглянул на Бейли и вкратце повторил рассказ доктора.

Реакция миссис Кросби подтвердила моё первое впечатление о ней: морщина, пролегшая между чётко обрисованных бровей, свидетельствовала не о страхе, а о работе мысли, посвящённой поиску выхода из опасной ситуации.

— Мой муж… — она покачала головой. — У вас нет доказательств того, что он напал на Эдварда Гаррета.

— Вам это кажется невозможным?

— Нет, не кажется, — ответила миссис Кросби к моему удивлению. — Джордж редко впадал в гнев, но если такое случалось, виновнику приходилось тяжело. Впрочем, мне представляется маловероятным, чтобы этот Гаррет мог как-то повредить Магдалене и Эмили.

— Доктор Бейли думает иначе.

Миссис Кросби взглянула на доктора с удивлением. Тот смущённо опустил глаза.

— Я следил за процессом Магдалены Спилсбери. Сомнений в её вине нет, однако её друг и сообщник исчез, — продолжал Холмс. — Мог он быть Гарретом?

— Ну что вы! — Миссис Кросби слегка улыбнулась. — Разве что Джордж дружил с младенцем. Другу Магдалены, как вы деликатно выразились, было не больше тридцати.

— Как они познакомились?

— Могу я быть уверена, что вы сохраните мой рассказ в тайне?

— От нас никто ничего не узнает, — пообещал Холмс.

Секрет успеха, который мой друг стяжал на избранном им поприще, заключался не только в непревзойдённой наблюдательности и остром уме. С ним легко было делиться бедами. Холмс не старался понравиться людям, но умел сделать так, чтобы людям хотелось понравиться ему.

Миссис Кросби глубоко вздохнула и начала:

— Мы с мужем, разумеется, ничего не знали о связи Магдалены, иначе сделали бы всё, чтобы её пресечь. Правда открылась только после того, как полиция произвела арест. Дни, когда шло расследование, а затем — судебный процесс, были самыми ужасными в моей жизни… до сегодняшнего. Магдалена отказалась говорить; её, как вы знаете, осудили на основании улик и показаний слуг. Перед смертью, однако, она написала мне письмо. Почему мне, а не отцу? Не знаю. Мы с ней не были дружны. Тем не менее, есть вещи, которые женщина может рассказать только женщине. Она просила меня позаботиться об Оливии. Неужели она думала, что я брошу девочку на произвол судьбы?
Знакомство с тем человеком (его имени Магдалена не раскрыла даже в письме) состоялось в Гайд-парке, где они с Оливией совершали утренний моцион. Во время прогулок они часто встречали красивого молодого человека с манерами джентльмена. Он всегда был один. Вскоре Магдалена перестала считать эти встречи случайными, а также поняла, что внимание молодого человека привлекает именно она, а не Оливия. Однажды к ним пристал бродяга, молодой человек отогнал его и воспользовался этой услугой для того, чтобы завязать знакомство. Я не буду вам раскрывать недостойные подробности этой связи, скажу лишь, что Магдалена позволяла заводить себя всё дальше, пока страсть, охватившая её, не стала напоминать манию. Она была немногим младше меня и старше своего… друга лет на десять. Больше всего на свете Магдалена боялась, что этот человек её бросит, и готова была на всё, чтобы удержать его. Не знаю, хотела она обелить того человека или страшный план принадлежал ей с самого начала, но всё было так, как говорил обвинитель на суде: она отравила Спилсбери. Магдалена не отличалась ни умом, ни осторожностью, и её скоро изобличили. Узнав об этом, мужчина, ради которого она совершила убийство, сбежал. Магдалена написала, что ни о чём не жалеет — ни о муже, ни о собственной жизни, ни о загубленной репутации дочери и отца. Ничто её не мучило, кроме одного: она потеряла свою любовь.
Вот и всё. Как видите, Гаррет тут совершенно не при чем.

Миссис Кросби нервно стиснула руки и глубоко вздохнула. Доктор Бейли протянул ей нюхательные соли, затем — стакан воды.

Пока она говорила, Холмс молчал, сохраняя отрешённое выражение лица.

— А ваша вторая падчерица, Эмили? — спросил он, когда миссис Кросби перевела дыхание и немного успокоилась.

— Ах, Эмили… — миссис Кросби покачала головой. — У бедняжки от рождения было слишком бурное воображение и слишком утончённая натура. Ей трудно было приспособиться к реальной жизни. Эмили пугали мысли о замужестве и собственном хозяйстве, и я полагала, что мы с ней проведём вместе ещё долгие годы. Так бы и случилось, если бы не нервное расстройство. Мы не хотели помещать Эмили в клинику. Не сомневаюсь, что в доме отца ей было намного лучше. Тем не менее, пришлось нанять сиделку. Мы сменили нескольких, пока к нам не пришла мисс Сэдли, наша добрая фея. Лишь благодаря её заботам Эмили сохраняла остатки рассудка. Она как будто совсем пошла на поправку, но потрясение, вызванное смертью Магдалены и предшествовавшими этому событиями, возвратило болезнь. Эмили начала страдать галлюцинациями.

— Галлюцинациями какого рода? — спросил Холмс.

— Эмили видела мёртвых. Пришлось отправить Имоджен и Оливию в деревню: Эмили доводила их до нервных припадков рассказами о женщине-сомнамбуле, падающей с лестницы, о мужчине с разорванным и изъеденным червями лицом и несколькими ранами в груди… — Миссис Кросби задрожала и плотнее закуталась в шаль. — От рассказов Эмили даже меня стали мучить кошмары, и доктор Бейли прописал мне лауданум. Призраки-то её и убили. — Миссис Кросби взглянула на нас и грустно улыбнулась. — Не в буквальном смысле. Сердце Эмили не выдержало, когда она столкнулась с очередным видением, порождённым больным рассудком. Мисс Сэдли рассказывала, что Эмили гляделась в зеркало, расчёсывая волосы перед сном, и вдруг закричала. Мисс Сэдли подбежала к ней. Эмили указывала пальцем на своё отражение и твердила: «Магдалена! Магдалена!» Потом она выбежала из спальни и бросилась к лестнице, словно за ней кто-то гнался. Мисс Сэдли схватила Эмили за платье, но в её руке осталась только лента: Эмили упала через перила. Она умерла сразу, не мучаясь, и это единственное моё утешение.

— Вас с мужем не было в доме?

— Нет. В тот вечер мы уехали на приём. — Миссис Кросби потёрла висок, страдальчески щуря глаза. — Мы веселились и танцевали в то время, как Эмили…

— Не нужно себя винить, — сказал доктор Бейли твёрдо. — Мне кажется, мистер Холмс, что ваши расспросы лучше отложить до другого раза. Миссис Кросби только что потеряла мужа и плохо себя чувствует.

— Вы совершенно правы, — согласился Холмс. — Миссис Кросби, вы до сих пор принимаете лауданум?

— Нет.

— Я посоветовал больше этого не делать, — сказал доктор Бейли. — К лаудануму легко привыкнуть.

— А этой ночью вы его принимали?

— Нет.

— Но спали так крепко, что не слышали того, что творилось в комнате вашего мужа? Вас разбудила горничная, если я не ошибаюсь?

— Верно. — Миссис Кросби задумалась. — Должно быть, все эти ужасные происшествия, следующие одно за другим, сильно меня измучили. Вчера вечером я зашла к мужу, попрощалась с ним на ночь. Он держался очень стойко, он ведь был сильный человек. Впервые за долгое время я почувствовала, что в нашей жизни появилась надежда. К мужу явно возвращались силы, и я знала, что слепота не сломит его дух.

— Мисс Сэдли была в комнате?

— Нет, она оставила нас на время разговора. Она очень деликатная девушка. Только подумать: мисс Сэдли была сестрой милосердия во время афганской войны, осталась невредима среди всех этих ужасов и смертей, и вот на родине, в нашем доме её жизнь оборвала рука убийцы.

— Никто не мог проскользнуть в комнату после того, как ушли вы и вернулась мисс Сэдли?

— Она ждала, пока я уйду, возле двери. Муж не оставался один ни на минуту. Я поцеловала Джорджа, вышла, пожелала мисс Сэдли спокойной ночи, вернулась в спальню, выпила стакан молока и легла спать. Должно быть, облегчение было так велико, что сон мой был крепким, без кошмаров и сновидений. Смогу ли я когда-нибудь ещё спать так же спокойно? — Миссис Кросби на мгновение прикрыла глаза. — Вы извините меня, если я вас оставлю?

— Разумеется. Вы позволите мне ещё раз осмотреть спальню вашего мужа?

— Да, и все остальные комнаты в доме. Делайте, что посчитаете нужным.

Мы вновь поднялись в спальню банкира. Тела уже унесли, но в комнате стоял тяжёлый запах крови, напоминавший о недавней трагедии.

— Если верить Лестрейду, убийца проник через окно, — проговорил Холмс. — В таком случае версию с мстительным Гарретом мы можем отмести сразу: ему уже под шестьдесят. Затем, следует отказаться от возможности ошибки: вор не мог не заметить, что попал не туда. Заглянул же он в окно перед тем, как забраться внутрь.

— А это как раз подтверждает, что действовал мститель, — сказал я. — А заодно объясняет, зачем он запер дверь.

— Но не объясняет, для чего ему понадобилось убивать девушку, — возразил Холмс. — Женщина умерла первой, и кровь, в которой выпачкался Кросби, принадлежит ей. Если вы присмотритесь, то заметите, что все кровавые следы принадлежат Кросби: только он мог ходить по комнате босиком. Слепой Кросби метался по спальне, пытаясь спасти свою жизнь. Вот здесь он поскользнулся и упал… Следов мисс Сэдли нет.

— Холмс, — сказал я, помолчав. — А где следы убийцы?

— Любопытно, не так ли? Их нет, и объяснение этому может быть только одно.

Я оглядел комнату с невольным содроганием. Неужели Холмс имел в виду, что Кросби преследовал призрак?

Скрип двери заставил меня вздрогнуть.

— А, джентльмены, вы всё никак не успокоитесь. — Лестрейд обвёл комнату взглядом. Несмотря на всё своё нахальство, он слишком хорошо знал моего друга, чтобы внимание, проявляемое Холмсом к убийству Кросби, его вовсе не обеспокоило. — Как видите, тела уже унесли. Вам тут, собственно, и делать нечего, — добавил инспектор с явным намёком.

— Миссис Кросби просила меня взяться за это дело.

— Ах, так? Что ж, у богатых свои причуды. Если ей некуда потратить деньги покойного мужа, пускай себе.

Мои кулаки невольно сжались, однако Холмс остался безмятежен.

— Если вы окажетесь правы, я ничего с неё не возьму, — сказал он кротко.

— Так и будет, не сомневаюсь.

— Не сомневаетесь, — повторил Холмс. — В этом ваша беда, инспектор, и поэтому вы не достигнете тех высот в профессии, которых могли бы достичь: вы не сомневаетесь. Хороший детектив должен сомневаться, если сам собой напрашивающийся вывод слишком прост.

— Ну вы-то, наверное, сомневаетесь и в том, что Земля вращается вокруг Солнца. Ах да, забыл: вы не сомневаетесь, вы этого просто не знаете. Правда, доктор Уотсон? — Маленький инспектор разразился смехом и, кивнув нам на прощанье, пошёл по коридору.

— Как видите, Уотсон, от ваших отчётов есть не только польза. — Холмс говорил шутливым тоном, однако я заметил, что он несколько задет. — Любая глупость, сказанная в запале молодости, навсегда останется в памяти читателей.

— Извините, — пробормотал я, стараясь подавить улыбку.

— Ничего. Себя вы тоже не щадите. Лучше не знать, что Земля вращается вокруг Солнца, чем не замечать очевидного под самым своим носом.

Возможно, Холмс был неважный астроном, но отличный фехтовальщик. Пока я собирался с мыслями, он взял меня под руку и повёл вниз по лестнице.

— Мне нужно поговорить с тем сержантом, Уэллером. Кажется, толковый малый. Не сомневаюсь, что через несколько лет мне придётся иметь дело с инспектором Уэллером, так что познакомимся с ним поближе. Думаю, я знаю, где его найти.

Мы взяли трости и шляпы и, следуя указаниям дворецкого, обошли дом, чтобы очутиться в саду под окном спальни Кросби.

Сержанта наше появление обрадовало ещё меньше, чем Лестрейда.

— Насколько я вижу, вы ищете следы? — осведомился Холмс. — По-вашему, преступник забрался через окно?

— Скорее уж, спустился по каминной трубе, как Санта Клаус, — усмехнулся сержант, тут же спохватился и крепко сжал губы.

— У меня складывается впечатление, что вы не согласны с инспектором относительно личности убийцы.

— Раньше Коала не убивал.

— Вот как, — Холмс взглянул на сержанта с улыбкой. — Я тоже подумал, что похищение старинных медалей — его рук дело. Почерк характерный. Некий Маклейн по кличке Коала, — пояснил он мне, — урождённый австралиец, специалист по сейфам и большой ценитель старинных монет. Очень порядочный человек, если не считать неистребимой страсти к чужому добру. Столкнувшись по случайности с больным стариком и сиделкой, Маклейн пригрозил бы им пистолетом и запер в комнате.

— Не знаю, Холмс, — сказал я. — Вы не можете быть уверены, что это именно тот вор.

— Это он, — проворчал сержант.

— Вы заметили, что для убийства преступник использовал нож для разрезания бумаг?

— Схватил первое, что попалось под руку, — сказал Уэллер.

— Не очень умно, правда? Такой опытный вор — и вдруг такой глупый поступок.

— Думаете, преступники — такие уж умники? Не были бы дураками, нашли бы другой способ зарабатывать на жизнь, — сказал сержант с презрением. — Убивают друг друга из-за сущих мелочей и оставляют столько следов, что остаётся лишь прийти и надеть на них наручники. На прошлой неделе взял бабу — зарезала мужа кухонным ножом и пожалела выбросить юбку, заляпанную кровью. Кое-как застирала да так в ней и ходила. Другой-то у неё не было. А вам, понятно, до таких и дела нет, — бросил он нам, и презрения в его голосе стало больше. — Слишком тупые. Слишком бедные. Вам подавай богатеньких хитроумных извращенцев.

— Что вы имеете в виду? — спросил Холмс резко.

— Вы здесь только потому, что убили богатого джентльмена. Все так и забегали: банкир Кросби то, банкир Кросби это, а про сиделку никто и не вспомнит. Ей перерезали глотку, как ягнёнку, — кого это заботит? Вы даже имени её не спросили.

— Мисс Сэдли, — сказал Холмс. — Вы несправедливы ко мне, сержант. Уверяю вас, что думаю о каждой из жертв, причастных к этому делу. Вы не возражаете, если я задам вам два вопроса?

Сержант ничего не ответил, однако и не отвернулся, что можно было расценить как знак согласия.

— Вы спрашивали горничных насчёт пятен на одежде миссис Кросби?

— Крови нет ни на платье, в котором она была вечером, ни на другой одежде.

— Стало быть, её можно исключить из числа подозреваемых. Убийца должен быть в крови с головы до ног.

— Миссис Кросби никто не подозревал, — сказал сержант холодно.

— Однако вы всё же сочли необходимым удостовериться в её невиновности, как подобает хорошему полицейскому.

Уэллер сунул руки в карманы и угрюмо уставился на Холмса.

— Второй вопрос, — буркнул он.

— Инспектор Лестрейд сказал, что слуги прибежали на крики. Кто кричал, мужчина или женщина?

— Мужчина. Мистер Кросби.

— А что именно он кричал? Звал на помощь?

Сержант нахмурился.

— Имя сиделки — «Алиса».

— Мистер Кросби звал сиделку по имени? — Я был не на шутку удивлён.

— Вообще-то нет. — Сержант почесал светлую бровь. — Меня это тоже удивило, если вы понимаете, что я имею в виду. Горничные сказали, что раньше не слышали от Кросби ничего подобного. Тем не менее, он кричал «Алиса!» и что-то ещё, неразборчивое. Что-то вроде «current».

***
— Боюсь, всё это выше моего понимания, — сказал я, когда мы уселись в кэб.

— Разумеется, — отозвался Холмс. — У вас множество талантов, но наблюдательность в их число не входит.

Я отвернулся, пытаясь побороть обиду. Обычно насмешки Холмса не задевали меня, но сейчас я с трудом подавил желание велеть кэбмену остановиться, выйти и продолжить путь в одиночестве.

— Простите, Уотсон, но это правда. Не обижайтесь. Человек не может обладать всеми достоинствами сразу. У вас их и без того достаточно.

Холмс коснулся моего колена, и его примиряющая улыбка сгладила остроту момента.

— Прощаете меня? Вот и отлично. Доброта и хороший характер стоят наблюдательности, особенно в мире, переполненном людьми, лишёнными всех этих качеств.

После этих утешительных слов он задумался, и остаток пути мы проделали молча.

Когда мы приехали на Бейкер-стрит, было время ленча. В кладовой нашлись хлеб, сыр, холодная говядина и пикули. Я не мог припомнить, чтобы заказывал хоть что-то из этого, и если только Холмс не позаботился о нашем пропитании (в чём я сильно сомневался), ужином мы были обязаны доброму расположению нашей заботливой миссис Хадсон, для которой стали скорее близкими, хотя и взбалмошными родственниками, чем постояльцами.

Во второй половине дня погода окончательно испортилась, так что нечего было и думать о том, чтобы выйти на улицу, а я бы был не прочь прогуляться: Холмс по обыкновению закурил трубку, и вскоре наша маленькая гостиная наполнилась клубами ядовитого дыма.

Сидеть в своей комнате мне не хотелось. Я подумывал поехать в клуб, но при воспоминании об окровавленных телах, которые видел утром, ощутил острое нежелание говорить с кем-нибудь об этом. В том, что эту тему будут обсуждать, я не сомневался: убийство банкира, безусловно, было новостью дня.

Холмс искал что-то в своей картотеке, время от времени сверяясь с записями. Я взялся за старого доброго «Тристрама Шенди», потом — за газеты, но в конце концов остановился на одном из научных журналов, выписываемых Холмсом. Сухой научный воляпюк* казался мне лучшим из успокоительных средств.

По странному совпадению я наткнулся на статью о горчичном газе, синтезированном Фредериком Гутри, в которой упоминалась возможность использования этого адского вещества при ведении боевых действий.

С возгласом отвращения я отбросил журнал.

— Вы правы, дорогой Уотсон, — сказал Холмс, не отрываясь от своего занятия. — Худшие из преступников скрываются под личиной достойных членов общества и светочей прогресса. Боюсь, следующая большая война станет отвратительной мясорубкой, в которой сгинут не только тысячи отважных молодых людей, составляющих цвет нации, но и вся Европа, весь наш уклад — такой, каким мы его знаем. Мир изменится необратимо, и неизвестно, будут ли то перемены к лучшему.

— Вы чересчур пессимистичны. Взгляните на деятельность Межпарламентского союза. Европа движется к взаимопониманию и уничтожению границ между государствами.

— Вы бы хотели, чтобы границы между Королевством и, скажем, Италией были уничтожены? — Холмс взглянул на меня с улыбкой.

— Э-э-э…

— Я так и думал. Кроме того, не я слишком пессимистичен, а вы слишком высокого мнения о человеческом здравомыслии. Там, где гуманность шепчет, деньги кричат. Уверяю вас, когда фабриканты оружия, обмундирования и прочих необходимых для войны припасов решат, что доходы от поставки этого добра в колонии слишком уж упали, никакой Межпарламентский союз не спасёт нашу маленькую Европу от братоубийства. Впрочем, не будем думать об этом в дни мира. Сосредоточимся на нашем деле. Не желаете ли его обсудить?

Я кивнул, стараясь выбросить из памяти статью про горчичный газ.

— Для начала, — проговорил Холмс, вставая с дивана и принимаясь ходить по комнате, — остановимся на том, что смерть Кросби была завершающим элементом головоломной интриги. Вряд ли в прошлом его жены или дочерей было нечто, толкнувшее кого-то на столь страшную и сложную месть. Думаю, мы с полным основанием можем искать таинственного злоумышленника в прошлом самого банкира.

— Значит, вы верите в то, что убийца — Гаррет?

— Почему бы и нет? Ему не обязательно было действовать самому. Он мог нанять помощников.

Холмс перестал метаться по комнате и сдвинул в сторону груду лежавших на диване газет, освобождая для меня место.

— Садитесь сюда и расскажите, что думаете о действующих лицах. Вы разбираетесь в характерах лучше меня, если не брать во внимание вашу необъяснимую веру в преобладание человеческого благородства над низменными побуждениями.

— Мне показалось, что доктор Бейли испытывает к миссис Кросби более тёплые чувства, чем это обычно бывает между доктором и его пациентами, — начал я осторожно. — И она всецело ему доверяет.

— Верно подмечено. Да и возраст у них примерно одинаковый.

— Сомневаюсь, впрочем, чтобы в их отношениях было нечто предосудительное.

— Пока не следует отметать ни одну из версий, — возразил Холмс.

— Неужели вы думаете, что миссис Кросби зарезала мужа и сиделку ножом для бумаг?

— Женщина решительная и жестокосердная способна натворить бед не меньше любого мужчины. Вспомните леди Макбет или — к чему далеко ходить? — Магдалену Спилсбери.

— Леди Макбет никого не убивала сама, а Магдалена Спилсбери использовала яд. Женщины не любят кровопролития, разве что какие-нибудь испанки.

— Иными словами, миссис Кросби вам понравилась, — сказал Холмс с улыбкой.

— Да, — признался я. — Мне трудно поверить, чтобы такая женщина принимала участие в убийстве мужа.

— Уверен, знакомые Магдалены Спилсбери сказали бы о ней то же самое, — заметил Холмс сухо.

— Доктора Бейли не было в доме в ночь убийства, — продолжал я. — И как быть с дверью, запертой изнутри? Миссис Кросби не смогла бы выбраться через окно, да и гимнастические таланты Бейли мне представляются сомнительными.

Ветер усилился и выл в каминных трубах с заунывной тоской, и будь я настроен мистически, пожалуй, подумал бы, что эта буря связана с трагедиями в доме Кросби: точно неупокоенные духи по-прежнему вели охоту за этой семьёй.

— Боюсь, больше мне нечего сказать, — признался я, ожидая очередной насмешки Холмса.

Тот лишь покачал головой.

— Ступайте, друг мой, и отдохните. Ни к чему вам задыхаться в моей компании. И возьмите с собой господина Шенди, сегодня он более приятный собеседник, чем я.

Я помедлил, но Холмс больше ничего не сказал. Его неподвижная фигура, окутанная табачным дымом, вырисовывалась на фоне окна подобно восковому манекену, на который Холмс когда-то приманил полковника Морана. Я ушёл в свою комнату и читал там, пока не заснул.

***
Пробудился я от кошмара, какие, бывало, снились мне после битвы при Майванде. Сердце бешено колотилось, и отзвук моего крика ещё висел в воздухе.

В тех снах я видел на своих руках кровь товарищей, а теперь я видел кровь Мэри. Мне хотелось бы, чтобы она отошла в мир иной без страданий, с улыбкой на устах, но её смерть не была лёгкой. Да полно, бывает ли лёгкая смерть?

Я повернулся на бок и взглянул в окно. Ненастную ночь сменило погожее утро. Постель я покинул с радостью и с ещё большей радостью никогда бы в неё не возвращался.

Одевшись и приведя себя в порядок, я вошёл в гостиную и некоторое время разглядывал Холмса с порога прежде, чем он меня заметил. На коленях у него лежала газета, но он не читал, а задумчиво смотрел в окно. Вглядываясь в ястребиный профиль моего друга, я на мгновение перенёсся в прошлое, когда мы только познакомились, и я ещё не знал Мэри — величайшее несчастье, величайшее благо.

Должно быть, я вздохнул, потому что Холмс повернул голову и сказал:

— Доброе утро, Уотсон.

— Доброе утро, Холмс. Вы хоть немного поспали? — Я заглянул в его покрасневшие глаза.

— Вы знаете, когда я занят делом, мой мозг не даёт мне спать. Хотите взглянуть на утренние газеты?

— Есть что-нибудь интересное по делу Кросби?

— Интересное — пожалуй, полезного — ни грана. Газетные отчёты, как обычно, не стоит принимать всерьёз.

— Инспектор Лестрейд уже сделал заявление?

— Подозрительно молчалив. Должно быть, готовит какой-то сюрприз.

Мы уселись за стол, и я с наслаждением сделал первый глоток чая. Крепкий чай миссис Хадсон способен был пробудить от сна даже Спящую Красавицу. Не успели мы с Холмсом приняться за основательный завтрак, как в дверь позвонили. Через минуту я услышал недовольный голос миссис Хадсон и напористый говорок Лестрейда.

«Вот и сюрприз», — подумал я, не сомневаясь, что приятным он не будет. Как выяснилось, я не ошибся.

Инспектор Лестрейд сиял, как свежеотчеканенная гинея. Сержант Уэллер, следующий за ним, напротив, выглядел угрюмее обычного.

— Доброе утро, мистер Холмс! — воскликнул инспектор. — Вот, заехал сообщить новости.

— Рад встрече, — отозвался Холмс невозмутимо. — Не желаете разделить с нами завтрак?

— Нет, благодарю вас. Мы спешим. Нужно допросить преступника как можно скорее. Да-да, мистер Холмс, убийца банкира схвачен, и скоро мы получим его признание.

— Вам повезло. Раскрыть убийство на следующий день после его совершения — такое не каждому под силу.

— Опыт, мистер Холмс, опыт! Кто, по-вашему, убийца?

— Коала Маклейн, если не ошибаюсь.

Улыбка Лестрейда несколько померкла.

— Ну да. Как это вы угадали?

— Вы, конечно, уже осмотрели его вещи и нашли одежду, испачканную кровью?

— Нет, но я на это и не рассчитывал. Наверное, он сразу её выбросил.

— Разумеется, инспектор. И как это я сам не подумал? Что ж, поздравляю с успешным завершением дела. — Холмс поднялся и потряс инспектору руку.

Лестрейд кивнул и двинулся к выходу. Выглядел он обескураженным, словно подозревал, что Холмс каким-то образом подпортил его триумф, но не мог понять каким.

Сержант задержался, бросив на нас хмурый взгляд.

— А вы что скажете, сержант Уэллер? — спросил его Холмс. — Вы удовлетворены исходом дела?

— Если Маклейн невиновен, так не признается.

— И это, по вашему мнению, спасёт его от виселицы?

— Не мне решать. На то есть судьи и закон.

— Законность не всегда этична, а этичность не обязательно законна.

— Не надо мне этих вот ваших высокоумных рассуждений, — процедил Уэллер. — Если не верите в виновность Маклейна, скажите об этом инспектору Лестрейду, вы с ним вроде старые знакомые.

— Лестрейд уже составил мнение об этом деле. Инспектор видит только то, что ищет, а ищет только то, что уже мысленно представил. Он схватил преступника, остальное его не волнует. Лестрейд уверен, что Коала Маклейн — убийца, но мы с вами знаем, что это не так. Неужели вы допустите, чтобы невиновный оказался на виселице?

— Не такая уж Маклейн бедная овечка, — проворчал сержант.

— Вор, и только?

— Ну ладно. — Уэллер повёл головой, будто воротничок вдруг начал натирать ему шею. — Вы, похоже, чего-то от меня добиваетесь. Интересно, чего?

— Ничего особенного, сержант. Мне нужны отчёты детективов, расследовавших убийство первой жены Кросби.

— Первая жена Кросби была убита? А инспектор Лестрейд об этом знает? — Сержант явно рассердился.

— Это было двадцать лет назад, в Уокинге.

— Вы хотите, чтобы я запросил отчёты двадцатилетней давности из Суррея? — Сержант недоверчиво усмехнулся. — Хорошо, посмотрю, что можно сделать. А сейчас извините, инспектор ждёт.

— При таком раскладе Кросби смогут избежать нового скандала, а Лестрейд — лишних хлопот, — сказал Холмс, принимаясь за поджаренный бекон. — Удобный выход из положения. Только не для Маклейна, конечно.

— И не для миссис Кросби, которая боится за дочь и племянницу.

— Если её беспокойство — не талантливо разыгранная роль, — заметил Холмс.

— Зачем, в таком случае, миссис Кросби просила вас найти убийцу мужа?

— Кросби послал за мной сам. Благодаря вашим отчётам, Уотсон, мои способности детектива широко известны, и миссис Кросби вполне могла решить, что безопаснее принять мою помощь и держать меня под присмотром, чем отказаться от моих услуг с риском, что я возьмусь за дело по собственной инициативе. Вы уже сыты? Отлично. Одевайтесь, и едем в дом Кросби. Хозяйка сейчас должна быть на заупокойной службе, и нам никто не помешает.

***
Лондонцы, обрадованные переменой погоды, высыпали на улицы. От шума толпы, воплей разносчиков, стука колёс и копыт по мостовой закладывало уши, но возле дома Кросби было тихо: шарманщикам и торговцам заплатили, чтобы они держались подальше. На мостовой лежали раздавленные цветы, ветер перекатывал одинокое чёрное перо — должно быть, из плюмажа лошади, тянущей катафалк.

Заплаканная горничная проводила нас в кабинет Кросби. Холмс некоторое время стоял над столом банкира, задумчиво щурясь. Взял перо и опробовал его на подушечке большого пальца.

— Достаточно острое, — заметил он.

— То самое? — спросил я с содроганием.

— Нет, конечно, но это неважно. Пойдёмте, мне нужно заглянуть в комнату мисс Сэдли.

Я ожидал у порога, пока Холмс обшаривал маленькую скромную комнату с узкой кроватью и туалетным столиком; они да старый гардероб составляли всю меблировку.

— Ни одной фотографии, ни одного письма, — заметил Холмс. — Удивительно для молодой женщины! Нет дневников, вырезок из газет, альбомов — это очень странно.

— Вы думаете, их забрали после смерти мисс Сэдли?

Холмс пробормотал что-то невразумительное и положил в пакет несколько флаконов с аптечными ярлычками.

В спальню миссис Кросби нас не пустила домоправительница. Холмс не стал настаивать, лишь попросил её поискать флакон с лауданумом. Домоправительница скоро вернулась и сообщила, что ничего подобного не нашла.

Холмс удовлетворённо хмыкнул, поручил мне поговорить с дворецким относительно расположения комнат в доме и забрать все пузырьки с лекарствами из спальни Кросби, а сам отправился в сад.

Четверть часа спустя я вновь вошёл в опустевшую спальню банкира. Здесь всё уже убрали, и даже от пятен крови не осталось видимых следов.

Шторы были широко раздвинуты. За газоном, искусно подстриженными кустами и деревьями виднелись чёрные прутья решётки, а над ними — дымовые трубы соседнего дома. Я поднял раму и выглянул из окна. Холмс ворошил тростью траву. Внезапно он опустился на четвереньки и пополз к дому, а затем с радостным возгласом поднялся на ноги, сжимая в руке маленький предмет, который я не мог разглядеть, извлёк из кармана бумажный пакет и убрал в него свою находку.

— Спускайтесь, Уотсон! — крикнул он. — Больше нам здесь делать нечего.

Я вышел на улицу в полном недоумении. Холмс ожидал меня у парадной лестницы, нетерпеливо постукивая тростью по перилам.

— Вы даже не поинтересуетесь, что мне удалось узнать?

— Отчего же, поинтересуюсь. — Глаза Холмса весело блестели. — Усаживайтесь в кэб… вот так. Бейкер-стрит, уважаемый! Так чьи комнаты располагаются над спальней мистера Кросби?

— Горничных, — сказал я, чувствуя бесполезность своего ответа.

— Значит, с крыши преступник спуститься не мог, его бы заметили. Как я и полагал.

— Вы нашли, что искали?

— После небольшого исследования смогу ответить вам наверняка. А сейчас давайте помолчим, Уотсон — помолчим и подумаем.

***
Два следующих дня Холмс просидел у себя в комнате, изучая находки и не прерываясь даже на трапезу. Миссис Хадсон оставляла подносы с едой у дверей, а после уносила их нетронутыми.

На третий день Холмс показался в гостиной, чтобы забрать пакет от сержанта Уэллера, доставленный посыльным, и отправить несколько писем.

Миссис Хадсон как раз подала ленч.

— А, курица с карри и ветчина! — воскликнул Холмс. — Отлично, Уотсон. Я голоден как волк.

Он уселся за стол и набросился на скромные, но сытные образчики кулинарного искусства миссис Хадсон, как самый настоящий Canis lupus — если не брать в расчёт того, что волкам не свойственно читать за едой.

— Готовы составить мне компанию в небольшом путешествии, Уотсон? — спросил он, закончив.

Я привык к тому, что Холмс не любит посвящать меня в свои планы, пока они не осуществятся, однако мне надоела роль карточного болвана.

— Вы уверены, что я вам нужен? — спросил я резко.

— Разумеется, нужны, что за странный вопрос! Я и так обходился без вас слишком долго. Собирайтесь, Уотсон, погода нас балует. В такой день грех не прогуляться за город.

— Куда мы едем? — спросил я, невольно заражаясь бодростью Холмса.

— На встречу с человеком, который посвятит нас в дела давно минувших дней. Ваша трость, ваша шляпа! Мы должны успеть на ранний поезд на Ватерлоо.

Меньше чем через два часа мы оказались среди вересковых полей Уокинга. От станции до цели нашего путешествия — небольшого селения Мэйфорд — было совсем недалеко, так что брать экипаж мы не стали.

— Знаете ли вы, Уотсон, что Кресчент-хаус — усадьба Кросби, где банкир жил со своей первой женой и где сейчас находятся его дочь и внучка, — расположен в пятнадцати минутах ходьбы отсюда? — Холмс бодро шагал по просёлочной дороге, помахивая тростью и ловко обходя лужи, оставшиеся после недавнего дождя.

— Полагаю, это был риторический вопрос, — проворчал я. — Нет, я этого не знал.

— А вот бывший дом Эдварда Гаррета. Теперь он принадлежит местному врачу, доктору Томпсону. Возможно, вам будет интересно поговорить с коллегой.

В этот самый момент я неловко ступил на больную ногу, и хотелось мне только одного: присесть и дать ей отдых. В последнее время к боли от старой раны прибавилась ноющая боль в колене. Я не мог сдержать печальной улыбки при мысли, что полковник Брендон с его ревматизмом, некогда казавшийся мне, как и Марианне Эшвуд, стариком, был моложе меня.

— Возможно, доктора нет дома, — сказал я.

— Я предупредил его телеграммой.

— Как мило, — проворчал я. — Когда вы только успели?

— Послал её утром, пока вы спали. — Холмс постучал молотком в дверь и повернулся ко мне. В его оживлённом голосе прозвучали ноты озабоченности, когда он спросил: — Уотсон, с вами всё в порядке?

— Я отлично себя чувствую. — Я перенёс вес тела на трость.

— Вы кричите во сне. Вам это известно?

— Вот как? — Я поднял глаза. Под стрехой возились ласточки. — Нет, я не знал. Должно быть, что-то снится.

Дверь открылась. На пороге стоял румяный полный человек лет шестидесяти. Взгляд его был полон неуёмного любопытства.

— Да, Гарреты жили здесь, но очень давно, — сказал он после того, как ритуал знакомства был завершён. — Дом никто не хотел покупать из-за того, что миссис Гаррет погибла здесь, на том самом месте, где вы стоите, а вот я не суеверен. Денег, оставшихся после смерти миссис Гаррет, было немного, но со средствами, вырученными за дом, их оказалось достаточно, чтобы устроить её дочь, Алису, в интернат. Должен сказать, что о покупке жалеть не пришлось — призраки меня ни разу не потревожили. Разве что в первый год в саду возле пруда стоял неприятный запах, но после того, как пруд почистили, он исчез.

— Стало быть, миссис Гаррет умерла вскоре после исчезновения мужа? — Холмс оглядел узкую и крутую лестницу, ведущую на второй этаж.

— Да. Она пристрастилась к опию. К тому же в её семье были случаи душевных заболеваний, и миссис Гаррет оказалась подвержена такому недугу. Во время одного из приступов она упала с лестницы, перелетев через перила, и расшиблась насмерть.

— Сколько лет было её дочери?

— Около десяти.

— Вы знаете, что с ней стало?

Доктор Томпсон покачал головой.

— В первое время я писал в школу. У девочки всё было хорошо, и я счёл, что можно больше о ней не беспокоиться. Вы же знаете, как это бывает… Столько дел, требующих моего участия. — Старик смутился.

— Вы сделали всё, что могли, — сказал я. — Получив хорошее образование, девочка, безусловно, нашла своё место в жизни.

— Вы правы, и всё же мне следовало проявить большее участие в её судьбе. — Томпсон поправил очки.

— Страшное это было дело с миссис Кросби, — заметил Холмс.

— И не говорите! Первое настоящее убийство в нашем приходе. До него лет пятьдесят такого не было, и ещё, должно быть, лет пятьдесят не будет. Мой брат в то время служил в полиции и принимал участие в поимке убийцы. Он говорил мне, что большего негодяя не встречал, а негодяев он повстречал немало.

— До того, как преступника схватили, вы и остальные жители Мэйфорда наверняка гадали, кто убил миссис Кросби.

— Конечно.

— У вас не возникло подозрения, что это сделал человек, хорошо знакомый с банкиром и его женой и часто бывавший в их доме?

Томпсон задумчиво пожевал губами.

— Вы, вероятно, о тех слухах, которые ходили насчёт мистера Гаррета? Уверяю вас, они совершенно безосновательны и появились только из-за того, что он исчез.

— Не удивительно, что слухи пошли. Странно, когда человек исчезает ни с того ни с сего. — Холмс выжидательно взглянул на доктора.

— Думаю, что его уже нет в живых. Понимаете ли, когда взрослый мужчина, даже такой добропорядочный, как Гаррет, пропадает на день или на два, тревогу не спешит бить никто, кроме его жены. Поэтому полиция никак не связала пропажу Гаррета с убийством миссис Кросби. Так что и вопросов по этому поводу никто не задавал. Гаррет мог наткнуться на вора — кажется, Хартл его звали, — когда тот прятал украденное, и был им убит. Кроме того, сообщницу Хартла, горничную, так и не нашли. По отзывам слуг, девушка она была хоть и совсем молодая, но крепкая и сильная, и нрав у неё был суровый. Такая могла убить.

— Гм. И многие разделяли ваше мнение?

— Сейчас это дело уже мало кого волнует, ведь двадцать лет прошло. А тогда люди относились к исчезновению Гаррета по-разному. Были в его характере странности, которые могли оттолкнуть тех, кто плохо его знал.

— Что за странности? — Холмс наклонился вперёд, положив подбородок на сплетённые пальцы.

— Мне бы не хотелось говорить плохо о человеке, который, возможно, мёртв.

— Когда опасность угрожает живым, допустимо потревожить прах умерших, — сказал Холмс серьёзно. — От вашего ответа зависит жизнь нынешней миссис Кросби и её дочери.

— Вот как? — В глазах Томпсона мелькнуло любопытство. — Ну хорошо. Гаррет много пил. Миссис Гаррет относилась к дурной привычке мужа довольно снисходительно, поскольку во хмелю он не буянил и не делал глупостей. По нему даже не всегда можно было заметить, что он пьян. Он просто… становился другим человеком. Обычно он вёл себя сдержанно и скромно, даже робко, но после нескольких порций спиртного скромность сменялась скрытностью, а робость готовностью…

— К чему? — жадно спросил Холмс.

— Не знаю. К чему-то нехорошему. Глядя на него, вы понимали, что он способен совершать скверные поступки и наслаждаться ими — и что ему всё сойдёт с рук, поскольку этот другой Гаррет был необычайно умён и хитёр.

— Но он не сделал ничего предосудительного?

— Если и сделал, никто об этом не узнал. По крайней мере, миссис Кросби он убить не мог, потому что… — доктор запнулся, — потому что был с ней очень дружен. Может быть, сильнее, чем с самим Кросби. Только не подумайте, что в этой дружбе было что-то предосудительное. Они оба были люди мягкие, любили книги и музыку, поэтому им нравилось проводить время друг с другом. Тем более что другую компанию в Мэйфорде им было трудно найти.

Холмс кивнул, принимая новую информацию к сведению.

— Скажите, Эдвард Гаррет исчез до того, как был пойман убийца, или после?

Томпсон задумался.

— Не помню в точности. Кажется, за день до этого.

— У вас нет его фотографии? — спросил Холмс.

— Все фотографии и альбомы я отправил в интернат, где училась Алиса, но один снимок у меня всё-таки есть — завалился за бюро, когда я упаковывал альбомы. Я не стал его выбрасывать.

Томпсон поднялся, вынул из ящика бюро старую фотографию и протянул её нам.

Ничто в лице Гаррета не наводило на мысль о том, что этот человек может оказаться жестоким убийцей. Он смотрел в камеру с серьёзным, несколько напряжённым выражением, однако из-под этой маски проглядывали доброта и ранимость.

— Он больше похож на жертву, чем на палача, — заметил я.

Томпсон серьёзно кивнул.

— Если вам нужно на станцию, — сказал он, — моя экономка собирается ехать в Уокинг за покупками. Вам хватит места в коляске, только придётся подождать полчаса. Миссис Калверт любит собираться в дорогу со всем возможным тщанием.

Холмс попросил показать ему комнату, в которой жила маленькая Алиса. Смысла его просьбы я не понял и предпочёл прогулку в саду подъёму по крутой лестнице.

Сад был небольшим, но тщательно ухоженным и отличался удачной планировкой.

Я сел на скамью и огляделся.

Когда-то дом принадлежал счастливой семье, и вдруг счастье это разрушилось в одно мгновение. Как хрупок наш маленький человеческий мирок, насколько тонок барьер, что отделяет нас от прошлого!

Небольшой пруд окружали цветущие ирисы, среди них на небольшом постаменте высилась статуя ангела.

Мне вспомнился античный миф: богиня Ирида сопровождала души умерших женщин в Элизиум. Я представил сверкающую, трепещущую прозрачными крыльями богиню с удлинённым стрекозиным телом, безупречную, почти лишённую человеческих черт, и увлекаемую ею стайку женщин в белых одеждах, с лицами оживлёнными и беззаботными, полными радостного предвкушения, как у школьниц на прогулке — и мою Мэри среди них…

Послышался хруст гравия. По дорожке шёл Холмс. Он замедлил шаг, вглядываясь в моё лицо.

— Идёмте, Уотсон. Экипаж ждёт.

— Да. — Я поднялся.

— Простите, я заставил вас ждать.

— Я не скучал.

— Зловещее место! — пробормотал Холмс. — Какая здесь тишина, даже птицы не поют.

Я оглянулся. Сад вовсе не казался мне зловещим. Тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы и звуком разбивающихся капель, проливалась целительным бальзамом и дарила забвение. Впервые за долгие месяцы боль от утраты, к которой я привык, как привык к вечно ноющей ране в бедре, совершенно утихла. На миг мне почудилось, словно я вижу улыбку Мэри — тихую, прощальную, тающую, подобно остаткам тумана, и чувство благодарности охватило меня. Я мог бы стоять в этом саду вечно.

Холмс похлопал меня по руке и протянул мне шиллинг.

— За что? — Я тряхнул головой, освобождаясь от наваждения.

— За ваши мысли, милый Уотсон.

— Я любовался этим ангелом, — сказал я наобум.

Холмс замер с шиллингом в руке, потом, резко обернувшись, уставился на статую. Я, в свою очередь, смотрел на него во все глаза, не понимая, почему мой ответ оказал такое действие.

— Ну конечно! — воскликнул Холмс, хлопнув в ладоши. — Ангел! Уотсон, вы мой медиум, через вас Вселенная говорит со мной. Довольно меланхолии! Нам срочно нужно в Скотланд-Ярд.

***
По возвращении в Лондон мы действительно направились прямиком к инспектору Лестрейду, хотя время было позднее.

— Вижу, вы устали, Уотсон, — сказал Холмс, — но придётся вам потерпеть. Времени у бедного Коалы осталось в обрез.

— Я готов поторопиться, если не ради вора, которого мне, признаться, не особенно и жаль, то ради миссис Кросби и её дочери, — отозвался я.

— Сдаётся мне, что миссис Кросби ничего не угрожает. А вот Маклейн вполне может угодить на виселицу.

В привычной лондонской суете мои тягостные мысли понемногу растаяли.

Кэб накренился, я повалился на Холмса и, прежде чем занял прежнее положение, почувствовал на своём плече мимолётное дружеское прикосновение — должно быть, Холмс со свойственной ему проницательностью угадал моё подавленное настроение.

— Как вам понравилось наше путешествие?

— Красивые места.

— Ради всего святого, Уотсон, я вас не пейзажами приглашал любоваться! — Холмс раздражённо стукнул тростью в пол. — Вы заметили интересную деталь в рассказе доктора о смерти жены Гаррета?

Меня покоробили эти слова: точно речь шла не о человеческой трагедии, а об одном из химических экспериментов. Но я знал, что Холмс с его холодным рассудком редко поддаётся эмоциям, особенно во время работы, поэтому постарался сосредоточиться на фактах.

— Вы имеете в виду, что миссис Гаррет и Эмили Кросби умерли при сходных обстоятельствах?

— Именно, Уотсон. Наводит на размышления, не так ли? На основании имеющихся у нас сведений можно сказать, что это не просто совпадение.

— Да, наверное. Что это у вас, фотография Гаррета?

— Томпсон отдал её мне. Ему снимок не нужен, а нам может пригодиться. — Холмс нетерпеливо махнул рукой, призывая меня не отвлекаться.

— Честно говоря, Холмс, до сих пор ничто не свидетельствует о виновности Гаррета. У нас есть только домыслы. С тем же успехом можно предположить, что Гаррету надоела неуравновешенная жена, и он решил воспользоваться суматохой, вызванной преступлением, чтобы сбежать. Возможно, сейчас он наслаждается жизнью где-нибудь в Филадельфии. Допустим, он подстроил ловушку Магдалене Спилсбери и использовал для этого сообщника. Но как он мог свести с ума Эмили Кросби и убить самого банкира, ни разу не побывав в доме?

— Вы кое о чём забыли, Уотсон.

— О чём же?

— Об ангелах.

Ответ Холмса так меня разозлил, что я решил больше ни о чём не спрашивать и молчал до самого Скотланд-Ярда.

***
Против моих ожиданий Лестрейд не отказался нас принять, напротив, был рад нашему появлению и даже отправил сержанта Уэллера за горячим чаем для нас. Причины столь необычного гостеприимства выяснились очень скоро.

На вопрос Холмса о том, признался ли Маклейн в убийстве, Лестрейд повесил голову и испустил тяжёлый вздох, от которого заколыхались документы на его столе.

— Мерзавец нас провёл! Нашлось несколько свидетелей, подтвердивших, что в ночь убийства Маклейн был в другом месте. Он квартировал в пансионе для холостяков, как порядочный. Хозяйка думала, что он водопроводчик. Маклейн ужинал вместе с остальными постояльцами, потом играл с ними в пикет. На ночь пансион закрывается. Конечно, Маклейну не составило бы труда выбраться через окно, но напротив пансиона всю ночь дежурил констебль. Мы потратили на него уйму времени, а теперь у нас ничего нет.

Инспектор скорбно покачал головой. Я бы пожалел его, если бы не помнил, как заносчиво он держал себя с Холмсом в начале расследования.

— Одно утешение: кражи в соседних домах всё-таки дело рук Маклейна, — заметил сержант Уэллер, вернувшийся с чайником и двумя чашками на подносе.

Лестрейд взглянул на него, потом — на Холмса, и вкрадчиво спросил:

— А что с этим убийством первой жены Кросби? Оно имеет отношение к нынешнему делу?

— Об этом я и собирался с вами поговорить, инспектор. Возможно, вам удастся обнаружить улику, с помощью которой вы раскроете это дело не далее, чем завтра.

— Что мне нужно сделать? Только скажите, мистер Холмс, я всё сделаю! — Лестрейд едва не подпрыгивал на своём жёстком стуле, как бульдог, готовый броситься по следу.

Холмс сказал. По мере его объяснений глаза у инспектора и сержанта округлялись. Что касается меня, я так давно знал Холмса, что не удивлялся уже ничему.

***
На следующий день я спал допоздна, а проснувшись, не помнил своих снов.

Холмс уже поднялся. Он стоял у окна, задумчиво глядя вниз, на людную улицу.

— Вообразите, что перед вами поле боя, — произнёс он тихо. Мне пришлось подойти и встать у него за спиной, чтобы лучше расслышать. — Поле боя, на котором люди сражаются друг с другом, но так, что этого не видит никто, кроме самих противников, а иногда и противники друг друга не видят, словно окутанные облаком Афродиты, только оно не спасает их, как Париса, а ослепляет. Каждый день здесь, перед нами, разыгрываются сотни поединков, а мы ничего не замечаем.

— Вы знаете, о чём говорите, — сказал я, — и, наверное, истина на вашей стороне. Однако я предпочитаю свои иллюзии вашей правде. Правда безжалостна, как солнце, и ваш мир похож на пустыню, в которой всю чётко и ясно: вот свет, а вот тень, вот жизнь, а вот смерть. Мне же милее английские пейзажи с вечными облаками и туманами.

Холмс повернулся. Мы стояли так близко, что чувствовали дыхание друг друга. Мгновение он глядел мне в глаза, не моргая, потом рассмеялся и похлопал меня по спине.

— Добрый старина Уотсон. Вы бы и для поступка Искариота нашли смягчающие обстоятельства.

Холмс никогда не спорил со мной на тему добра и нравственности, хотя не сомневаюсь, что с его превосходством по части логики при желании он не оставил бы от моих аргументов камня на камне.

День прошёл в блаженном безделье.

Холмс перебрал почту (одно из полученных писем так его заинтересовало, что он затянулся погасшей трубкой и потом долго кашлял), а потом до вечера сидел в халате за приставным столом, занимаясь химическими исследованиями. Я намазал колено камфарной мазью и наслаждался покоем, надеясь, что моему беспокойному другу не придёт в голову синтезировать горчичный газ.

Солнечный свет уже угасал, на Лондон опускались сумерки, когда инспектор Лестрейд появился в нашей гостиной. Его ботинки были испачканы в глине, рукав пальто покрыт свежими брызгами грязи, на щеках, обычно аккуратно выбритых, проступила тень щетины, а воротничок измялся.

— Всё подтвердилось, — сказал он, переводя дух. — Его нашли там, где вы сказали.

— Отлично. Миссис Хадсон одолжит вам щётку и даст горячей воды, чтобы вы могли привести себя в порядок, а я отправлю посыльного к миссис Кросби. Думаю, незачем ждать до завтра.

***
— Вы нашли убийцу?

Таковы были первые слова доктора Бейли, произнесённые им, едва Холмс в сопровождении инспектора Лестрейда и вашего покорного слуги вошёл в синюю гостиную миссис Кросби.

Хозяйка дома смотрела на нас молча, но вопрос в её больших серых глазах был так отчётлив, что она могла не задавать его вслух.

— Нет, и поймать его невозможно, ибо он находится вне пределов, доступных смертным, — ответил Холмс серьёзно.

— Что это значит? — Доктор Бейли посмотрел на меня.

— Вам лучше сесть и всё выслушать самому, — сказал я мягко.

— Но что это за… существо? — проговорила миссис Кросби. — Мистер Холмс, я не верю в призраков и слишком высокого мнения о вас, чтобы предположить, что вы в них верите.

— Преследующий вас человек вполне реален, — возразил Холмс. — Был реален… до недавнего времени. Точнее, до четверга прошлой недели.

— Боюсь, что не понимаю вас, мистер Холмс.

— Вам больше нечего бояться, миссис Кросби. Убийца мёртв. Ваш муж убил его.

Миссис Кросби и доктор Бейли одновременно издали удивлённое восклицание, у Лестрейда от изумления отвисла челюсть, а глаза широко распахнулись.

— Как это может быть, мистер Холмс! — вскричал он. — Ведь в комнате никого больше не было, только сам Кросби и…

— Именно, — кивнул Холмс. — Кросби и мисс Алиса Сэдли. Точнее, мисс Алиса Гаррет. Дочь Эдварда Гаррета, убитого Джорджем Кросби двадцать лет назад.

— Думаю, мистер Холмс, не обязательно излагать все подробности… — начал доктор Бейли.

— Нет, — прервала его миссис Кросби. Её глаза потемнели и стали бездонными. — Прошу вас, мистер Холмс, говорите. Не потому, что мне хочется об этом знать — мне хочется этого меньше всего на свете, но я должна. Расскажите мне всё.

Холмс подался вперёд, всматриваясь в её лицо, потом одобрительно кивнул.

— Уотсон был прав на ваш счёт, — сказал он. — Вы достойная, храбрая женщина, способная принять правду и жить с нею дальше. Некоторые подробности этого дела навсегда останутся тайной, поскольку все главные действующие лица уже отошли в мир иной, однако я изложу то, что знаю, как можно последовательнее.

— Стало быть, я не ошибся? — проговорил доктор Бейли. — Мистер Кросби вправду напал на Гаррета?

— Именно так, и не просто напал, а убил его. Вы хорошо разбираетесь в людях, Уотсон, и хотя вы упустили фамильное сходство, вы заметили верно: Гаррет в этой истории жертва, а не палач. Теперь мы знаем, что подозрения Кросби были неоправданны и Гаррет не был убийцей, но Кросби был. Он застрелил своего старого друга в его собственном саду, а тело спрятал под статуей ангела у пруда. Алиса, окна спальни которой выходили на пруд, стала свидетельницей преступления.

— Но почему она никому не сказала? — спросил Лестрейд.

— Потрясение было так сильно, что девочка потеряла память. Сегодня я получил письмо от директрисы школы, в которую поместили Алису. Эта дама удалилась на покой, но её ум по-прежнему остёр. Она прекрасно помнит Алису. Она рассказала, что девочка поступила к ним после перенесённой горячки, и из памяти её стёрся целый год — последний год жизни дома. Директриса подозревала также, что постепенно память вернулась к Алисе. Перед окончанием школы девочка сильно изменилась, стала более решительной, более жёсткой и, пожалуй, более жестокой. Директриса приписала перемены принятому Алисой решению сделаться медсестрой.

Алиса сказала директрисе, что хочет начать жизнь с чистого листа и взяла девичью фамилию матери. Директриса одобрила это решение и помогла девочке выправить нужные документы. Какое-то время Алиса Сэдли самоотверженно помогала больным и даже решилась отправиться в Афганистан вместе с сёстрами милосердия, но война разрушила в ней естественное человеческое отвращение перед убийством, и по возвращении Алиса решилась на месть.

— Казалось, должно быть наоборот, — сказал доктор Бейли.

Слова человека, не бывавшего на войне! Я хорошо знал, чего навидалась Алиса Сэдли-Гаррет: того, чего успевает навидаться всякий военный врач, пробудь он в госпитале при поле боя хотя бы день. Война обнажает человеческие пороки, ранит и срывает корку со старых ран. Война калечит здоровых и добивает больных. Прежняя Алиса Сэдли не вернулась из Афганистана, а та, что вернулась, была способна на многое.

— Она решила обречь Кросби на те же муки, на которые была обречена её мать — позор и ужас неизвестности, — продолжал Холмс, словно вторя моим мыслям. — Как-то я говорил, что когда врач сбивается с пути истинного, то становится первейшим из преступников. Как видите, к сиделкам тоже можно отнести эти слова. На войне она приобрела не только решимость, но и сообщника. Именно этот человек соблазнил Магдалену Спилсбери.

— Кто он? — спросила миссис Кросби.

— Этого мы уже не узнаем. Друг, возможно — один из спасённых ею солдат или офицеров. Я наводил справки у врачей и сестёр, работавших вместе с мисс Сэдли. Все они в самых хвалебных выражениях отзывались о мужестве и самоотверженной доброте, с которой Алиса обращалась с ранеными. Она была ангелом милосердия для солдат и стала ангелом смерти для вашей семьи. Может быть, изначально Алиса и не собиралась заходить так далеко. Вряд ли она и её сообщник могли предполагать, на какие крайности пойдёт Магдалена, чтобы удержать любовника.

— Мы доверяли ей. — Миссис Кросби стиснула руки на коленях в жесте то ли гневном, то ли отчаянном.

— Полагаю, в этом она находила дополнительное удовольствие. Отец Алисы тоже доверял Кросби и никак не предполагал, что тот заподозрит его в страшном убийстве.

— Как Кросби вообще такое в голову пришло? — Лестрейд сдвинул брови. — Осмелюсь заметить, если бы с миссис Лестрейд, Боже упаси, что-нибудь случилось, я бы не стал подозревать друзей семьи.

— Даже если бы миссис Лестрейд с кем-нибудь из них дружила крепче, чем это обычно бывает между женатым мужчиной и замужней женщиной, которые состоят в браке не друг с другом?

— Ах, вон что, — протянул Лестрейд. — Кросби, стало быть, решил, что жена порвала с Гарретом, а тот со злости её убил.

— Очень вероятно.

— Но Эмили? — вмешалась миссис Кросби. — Вы полагаете, в смерти Эмили тоже повинна мисс Сэдли?

— Афганистан славится гашишем и его производными, — сказал Холмс. — Что произойдёт, если человека, балансирующего на грани безумия, пичкать наркотиками и пугать страшными рассказами, которые становятся частью галлюцинаций одурманенного? И как легко подвести такого человека к лестнице и столкнуть его вниз…

Миссис Кросби закрыла глаза.

— Довольно, — произнёс доктор Бейли умоляющим тоном.

— А потом она взялась за моего мужа, — тихо сказала миссис Кросби.

— Даже железная натура Кросби не вынесла позора и гибели Магдалены, безумия и смерти Эмили. Ему потребовались услуги сиделки, и Алиса получила возможность добавлять в его пищу то же снадобье, которым травила Эмили. Препараты такого рода на каждого человека оказывает индивидуальное действие. Кросби под действием наркотика и, возможно, каких-то действий Алисы выколол себе глаза.

— Неужели ей и этого было мало? — Миссис Кросби говорила, точно во сне.

— Трудно сказать, — ответил Холмс. — Я склонен думать, что Алиса решилась на убийство, когда мистер Кросби послал за мной. Он был умный человек, и у него появились подозрения насчёт лекарств, которые давала ему сиделка. Должно быть, Алиса подслушала его разговор с доктором Бейли. Возможно также, что мистер Кросби не смог скрыть своего изменившегося отношения, и Алиса поняла, что пришла пора действовать, пока правда не вышла на свет божий. Она подлила в лекарство банкира яд, вызывающий быструю, но мучительную смерть. Мистер Кросби уже знал, что принимать лекарство из её рук опасно, но вынужден был вести себя как обычно, чтобы не выдать своих подозрений. Разумеется, он не мог предположить, что на этот раз Алиса не ограничится наркотиком. Склянку с ядом она выбросила в окно на случай, если смерть банкира покажется подозрительной, и полиция обыщет дом и её саму.

— Так вот что вы искали под окном! — вырвалось у меня.

Холмс кивнул.

— Я знал, что убийца находился в доме с самого начала. В таком случае для чего открыли окно? В тот день дул ветер со стороны находящегося неподалёку канала, который благоухает отнюдь не розами. Нет, открывать окно, чтобы проветрить комнату, никто бы не стал. Оставалось одно объяснение — из него что-то выбросили.
Алиса подсыпала снотворное в ваше молоко, миссис Кросби, чтобы вы не смогли помешать ей, если бы вам вдруг вздумалось навестить мужа ночью. Поэтому вы так крепко спали и наутро мучились от головной боли. А для полной уверенности Алиса заперла дверь спальни изнутри.
Увидев, что яд начал действовать, Алиса рассказал Кросби правду. Это был апогей мести: шептать на ухо умирающему в муках слепцу о подлинной причине его несчастий. По случайности рука Кросби нащупала нож для разрезания бумаг, лежавший на столике подле кровати. Мучительница была совсем рядом, и Кросби сумел перерезать ей горло. У него ещё достало сил подняться с постели. Выкрикивая имя убийцы — «Гаррет! Алиса Гаррет!» — он почти добрался до двери, но поскользнулся и упал. Нож, который Кросби всё ещё сжимал в руке, вонзился ему в грудь и прекратил его мучения.

Миссис Кросби отвернулась к окну и прижала платок к глазам.

— Почему Джордж ничего мне не сказал? — проговорила она сдавленным голосом.

— Возможно, боялся за вас. Ваш муж понял, на что способна мисс Сэдли. Она ведь и вас могла убить.

— Не буду скрывать, иногда поведение Холмса доводит меня до полного бешенства, однако он всё-таки изумителен, — поделился Лестрейд вполголоса.

— Да, — сказал я. — Изумителен. Хотя насчёт доведения до бешенства вы тоже правы.

***
На Бейкер-стрит мы вернулись поздней ночью.

— Ступайте спать, Уотсон, — сказал Холмс, — вы совсем измучились.

— А вы?

— Я поиграю на скрипке. Утомительное было дело. Так много чувств — ненависть, ревность, злоба, пылкая страсть — и сколько бед они породили!

— Могу я просить вас об одолжении?

— Конечно, друг мой.

— Вы не могли бы дать мне фотографию Гаррета?

Холмс удивлённо поднял брови, помедлил секунду, а затем вынул из кармана снимок и отдал его. Любой другой человек не удержался бы от вопроса, но Холмс не был любым другим.

Я поднялся в свою спальню, засветил газовый рожок.

Усталые, печальные глаза Эдварда Гаррета смотрели прямо на меня. Он словно пытался сказать мне что-то — я не знал, что, но знал, что это важно.

Из гостиной доносились звуки скрипки.

Вытащив из-под кровати чемодан, я отогнул отпоротую в одном месте подкладку и вынул два портрета Мэри, на одном из которых она была живой, а на другом — мёртвой, и разложил их на кровати, поместив снимок Гаррета между ними.

Я долго смотрел на их лица, стоя на коленях на жёстком полу, потом собрал портреты и спрятал, разгладив подкладку так, чтобы незаметно было, что она отстаёт. Убрал чемодан под кровать, лёг и стал смотреть в потолок. Холмс всё играл. В комнате стоял сероватый полумрак, похожий на пороховой дым.

От нас не останется никакого следа.

Спать не хотелось. Я поднялся и перебрал книги на полке. «Трое в лодке, не считая собаки» — говорят, очень смешная книга, только мне сейчас не хотелось смеяться. Мне давно не хотелось смеяться, поэтому я никак не мог её прочитать. Откуда она у меня? Да, Мэри купила, незадолго до того, как её не стало.

Из книги выпала записка. Я поднял её. Почерком Мэри на ней было написано: «Почитать с Джоном».

Книга действительно была смешной, я прочёл несколько страниц и смеялся так, что у меня выступили слёзы, а потом я заплакал, всё ещё сжимая книгу в руках, и её страницы, те, над которыми мы с Мэри должны были смеяться вместе, покрывались тёмными пятнами.

Завтра они высохнут и станут прежними, разве что чуточку покоробятся, и я, должно быть, тоже стану прежним.

Моё горе наконец покидало меня.

Самое худшее было позади.

Примечания:
1. Praemonitus praemunitus (лат.) — «Предупрежден — значит вооружен».
2. Воляпюк — искусственный международный язык, предшественник эсперанто, придуманный в 1880г. Шлейером для международного общения; в переносном смысле используется для обозначения интеллектуального жаргона, языка политиков, журналистов, в ироническом смысле — по отношению к текстам, авторы которых склонны к наукообразию, использованию иностранных терминов, заумной и непонятной речи.


1894. Ночь в одиноком июле

читать дальшеНазвание: 1894. Ночь в одиноком июле
Автор: Svengaly
Бета: AlyonkaS.
Размер: миди
Фандом: «Шерлок Холмс», версия — АКД
Пейринг/Персонажи: Шерлок Холмс, Джон Уотсон
Категория: преслэш
Жанр: детектив
Рейтинг: G
Краткое содержание: Загородное поместье — тихое убежище для летнего отдыха или капкан для нового владельца? Только Шерлок Холмс сможет изгнать призраков из дома с привидениями и из сердца Джона Уотсона
Примечание: написано на летнюю ФБ 2013, команда fandom Holmes 2013
«Просматривая три увесистых тома рукописных отчётов о нашей деятельности за 1894 год, я затрудняюсь с выбором из всего этого материала случаев, которые были бы интересны сами по себе и в то же время наиболее ярко отражали бы исключительные способности, которые сделали моего друга знаменитым. Когда я перелистываю эти страницы, то вижу отметки напротив мерзкой истории красной пиявки и ужасной смерти банкира Кросби. В них я нахожу и отчёт об эддлтонской трагедии, и о необычайном содержимом старинного британского кургана. Нашумевшее дело о наследстве Смит-Мортимера также относится к этому периоду.»
«Пенсне в золотой оправе».

В своё время редкая газета не опубликовала отчёт о деле Смит-Мортимера, благо некоторые его подробности позволяли дать волю воображению и сплести историю в духе Бульвер-Литтона, однако статьи эти представляли собой скорее плод фантазии авторов, чем подлинную хронику. Некоторые подробности дела остались неизвестны даже непосредственным участникам событий, и всю правду о нём знаем, пожалуй, только я и Холмс.

Я как-то упомянул о наследстве Смит-Мортимера в одном из своих рассказов, совершив, как позднее понял, ошибку: поклонники дедуктивного метода Холмса и (позволю себе маленькую нескромность) моих литературных талантов впоследствии не раз просили рассказать о нём подробнее.

Сделать этого я не мог и не могу. Некоторые моменты этой истории представляются мне слишком личными, чтобы я захотел выставить их на обозрение любопытствующей публики, но попытки исключить их приводят к тому, что я теряю всякий интерес к повествованию.

Мне не пришлось бы многое утаивать, лишь опустить несколько разговоров, не имеющих отношения к расследованию. Уверен, читатели остались бы довольны. Недовольным остался бы я.

Именно поэтому история о наследстве Смит-Мортимера никогда не увидит свет.

***
Моё участие в этой загадочной истории началось июльским утром.

Уже больше месяца в Лондоне стояла изнурительная жара. Бейкер-стрит раскалилась от солнца, каменные стены источали удушливый жар, как доменная печь. На улице воцарилась тишина: даже неумолчные торговцы и неугомонные уличные мальчишки искали тени. Однажды мне пришлось оказывать помощь констеблю, который пал на боевом посту, сражённый тепловым ударом.

Тот день не был исключением. В одиннадцатом часу на небо наползли тучи, в которых сухо сверкали молнии, но потом ветер унёс их на запад, а с ними — надежду на избавление от зноя.

Холмс приоткрыл окно и выглянул на улицу.

— Зной не спадает, — сказал он. — Уотсон, нужно спасаться, пока мы не изжарились на адской сковороде, в которую превратился Лондон. Не отправиться ли нам к зелёным полям и журчащим ручьям?

Едва он договорил, как вошла наша хозяйка с визиткой на подносе и объявила, что к нам посетитель, некий мистер Эптон. Совпадение было забавным, словно отрепетированная сценка в спектакле, и я улыбался, когда Эптон вошёл в гостиную.

Кажется, моя улыбка его смутила или обеспокоила, поскольку он взглянул на меня с явным неудовольствием. Возможно, я ошибался, и недовольное выражение ему придавало пенсне на длинном аристократическом носу; в остальном это был приятный молодой человек довольно привлекательной наружности, сухощавый и белокурый.

Он уселся на предложенный Холмсом стул и после нескольких учтивых фраз, какие произносят при встрече, взглянул в мою сторону.

— Мистер Холмс, я хочу поговорить с вами наедине. Предмет разговора очень важен для меня и имеет личный характер.

Разумеется, я тут же встал, чтобы покинуть гостиную, но Холмс меня задержал.

— Мистер Эптон, если вы хотите, чтобы я помог вам, совершенно необходимо, чтобы ваше доверие распространялось и на доктора Уотсона. Он помогает мне в работе.

— Хорошо, — сказал Эптон, — если так, я не возражаю против вашего присутствия, доктор.

— Отлично. — Холмс окинул его быстрым проницательным взглядом. — Выпейте бокал портвейна, это подбодрит вас и поможет отогнать сон. Ночь в гостинице для человека, непривычного к переездам, может быть весьма беспокойной, особенно если это сельская гостиница невысокого пошиба, а прислуге пора отправляться на отдых ввиду преклонных лет и слабого зрения.

— Вы правы, старик был почти слепой, — Эптон во все глаза глядел на Холмса. — Как вы узнали?

Холмс определённо произвёл на него впечатление.

— На правом рукаве вашего пиджака пропущены несколько пятнышек красной глины. Глянец на ботинки наведён старательно, но неравномерно: в некоторых местах они тусклые, а кое-где просто сверкают. Очевидно, что недостатки вашего туалета являются следствием не небрежности слуги, а его плохого зрения. Вы производите впечатление человека со средствами, вряд ли этот костюм — ваш единственный, так что ночевали вы не дома и вынуждены были воспользоваться услугами гостиничного персонала. Ясно также, что отель, хозяин которого вынужден держать полуслепого слугу, не относится к числу преуспевающих.

Когда Холмс объяснил простой ход рассуждений, посредством которых пришёл к своим выводам, наш гость расслабился, однако лицо его выразило явное разочарование, так что я даже почувствовал обиду за Холмса.

— Всякий фокус кажется простым, когда его объяснят, — сказал я вслух, не сдержавшись. — Точнее, кажется таковым, пока не попытаешься его повторить или придумать подобный.

Мои слова вызвали у нашего гостя новый приступ изумления.

Холмс рассмеялся.

— Как видите, доктор Уотсон умеет читать мысли так же хорошо, как я — заглядывать в прошлое. Вдвоём мы могли бы сделать карьеру в качестве предсказателей. Но довольно, — проговорил он, вновь становясь серьёзным, — полагаю, дело, которое вас сюда привело, отнюдь не шуточное.

— Вы правы, — сказал Эптон печально. — Я пришёл сюда, потому что теряю друга и не знаю, как его спасти. Если была в вашей жизни дружба, которая своей глубиной и силой поменяла вашу судьбу, тогда вы сможете понять, о чём я говорю.

— Думаю, я на это способен, — мягко ответил Холмс. — Почему вы решили обратиться ко мне, а не в полицию?

— Потому что не знаю, что — или кто — угрожает Неду. В сущности, я не уверен, что мы имеем дело с существами из этого мира.

В другое время слова молодого человека вызвали бы у меня улыбку, но его неподдельное отчаяние исключало всякую возможность веселья.

Холмс не был так снисходителен.

— Боюсь, мистер Эптон, привидения не по моей части, — сказал он, теряя интерес к разговору. — Мне жаль вашего друга, однако решительно не вижу, чем я могу помочь, коль скоро речь зашла о борьбе с духами.

— Прошу вас, выслушайте меня. — Эптон сцепил руки. — Отказаться от дела вы всегда успеете.

— В самом деле. — Холмс вздохнул и потянулся за трубкой. — Что ж, я вас слушаю.

Эптон отпил вина и, собравшись с мыслями, начал рассказ.

— Эдвард Смит-Мортимер — мой старинный друг. Мы знакомы с детства, вместе учились в Итоне, потом — в Баллиоле. Недавно Нед получил наследство: скончался его дядя, оставив после себя дом и приличное состояние. Произошло это довольно неожиданно. У Адриана Смит-Мортимера не было своих детей или других племянников, однако никто не думал, что он умрёт, не достигнув семидесяти лет. На вид он был человек крепкий и, в отличие от своего брата, отца Неда, отменного здоровья.

— Вы были с ним знакомы?

— Видел несколько раз ребёнком в доме своего деда — его поместье недалеко от фамильной усадьбы Смит-Мортимеров. Мои воспоминания довольно смутны. Высокий благообразный джентльмен с пышными бакенбардами и зычным голосом. Он задал мне вопрос, кого я больше люблю — матушку или батюшку, и я ударился в слёзы, будучи не в силах найти ответ, — Эптон слегка улыбнулся и продолжил уже более свободно:

— Адриан Смит-Мортимер — средний сын в семье. В юности он был охоч до приключений и провёл немало времени в Новом Свете. По слухам, он вёл там довольно бурную жизнь, однако на родину вернулся остепенившимся джентльменом с немалым состоянием. Правда, об источнике происхождения этих денег Адриан Смит-Мортимер говорить не любил, отделываясь общими фразами об успешных торговых операциях, из чего можно сделать вывод, что он нажил состояние не совсем законным путём. Незадолго до возвращения Адриана Смит-Мортимера на родину старший брат скончался, оставив ему поместье.

— А отец вашего друга, стало быть, младший в семье?

— Да, но его тоже нет в живых. Родители Неда умерли несколько лет назад. Отец его был небогат, и известие о наследстве обрадовало Неда, тем более что дядю он почти не знал, а стало быть, особенной печали при вести о его кончине не испытывал. Однако Адриан Смит-Мортимер поставил в завещании обязательное условие: в течение первых трёх лет наследник должен постоянно проживать в Мортимер-холле, иначе всё состояние перейдёт благотворительным обществам.

— Должно быть, почтенный джентльмен очень любил свой дом и опасался, что племянник забросит его, предпочтя весёлую жизнь в Лондоне скучному существованию в сельской глуши, — заметил Холмс.

— А кто бы не предпочёл? — отозвался Эптон с горечью. — Как бы то ни было, Нед переселился в Мортимер-холл, а я отправился в путешествие по Европе. По правде говоря, мы с Недом собирались на континент вместе, однако теперь он был связан условиями завещания, а я не мог себя заставить провести зиму в этой, как вы справедливо выразились, глуши.

На лице молодого человека промелькнуло сердитое выражение, вызванное, вероятно, воспоминанием о каком-то старом споре.

— Недавно я вернулся и поехал его навестить. Я ожидал увидеть краснолицего сельского сквайра и был совершенно не подготовлен к той перемене, какая произошла в моём друге. До моего отъезда на континент Нед был воплощением здоровья. Приехав же к нему два дня назад, я нашёл бледного, как призрак, изнурённого человека. Он объяснил произошедшую с ним перемену внезапно открывшейся болезнью желудка. Может быть и так, но почему в таком случае он вздрагивает от малейшего шороха? Нет, мистер Холмс, Нед перенёс какое-то потрясение, и связано оно с ужасным домом, в котором он вынужден жить.

— Чем же так ужасен этот дом, мистер Эптон? — поинтересовался Холмс, выбивая пепел из трубки прямо на ковёр.

Наш гость коснулся губ изящными пальцами, бросив мимолётный взгляд на Холмса.

— Про дом Смит-Мортимеров говорят много нехорошего. Возможно, это полнейшая глупость. Должен сказать, что я отнюдь не считаю себя суеверным человеком, однако есть ряд обстоятельств, которые трудно проигнорировать.

— Какие именно?

Эптон поправил пенсне.

— Невозможно передать словами атмосферу Мортимер-холла, в нём нужно побывать. Скажу вам одно: этот дом пропитан злом, несмотря на то, что расположен в чудеснейшей местности и окружён прекрасным садом.

Этот ответ не удовлетворил Холмса. Нетерпеливо вздохнув, он откинулся на спинку кресла.

— Ваш друг живёт в доме один?

— Только он и слуги.

— Прислугу набирал его дядя?

— Нет. Под конец жизни старик стал очень нелюдим и обходился помощью одной экономки, которой оставил в наследство небольшой пенсион. Нед воспользовался услугами бюро по найму.

— Вы сказали, что приехали навестить друга, однако вынуждены были остановиться в гостинице. Почему? Вы поссорились?

На щеках Эптона появился слабый румянец.

— Нет, ссоры не было. Напротив, Нед был очень мне рад. Я провёл в Мортимер-холле ночь, однако на следующий день Нед настоял, чтобы я покинул дом, ничего не объясняя и повторяя только, что это в моих же интересах, а его собственная судьба решена. Его слова, а особенно неподдельное равнодушие к собственной участи меня потрясли. Нед выглядел совершенно отчаявшимся. Я не поехал в Лондон сразу, а остановился на сутки в гостинице ближайшего городка, размышляя, что мне делать. Я много слышал о ваших способностях, мистер Холмс. О вас просто легенды ходят. Говорят, что если имеешь дело с безнадёжным случаем, следует обратиться к вам, и вы найдёте способ всё поправить.

— Молва склонна к преувеличениям, — проворчал Холмс, но я заметил в его глазах удовлетворённый блеск. — Ваш друг — человек впечатлительный?

— Нед — самый здравомыслящий из моих знакомых.

Я подумал, что это не бог весть какая аттестация.

— В таком случае у мистера Смит-Мортимера, вероятно, есть враги? Разумеется, из числа существ посюсторонних.

— Ну что вы, мистер Холмс! Нед за всю свою жизнь никому не причинил зла. Его все любят.

— Право, мистер Эптон, не вижу, чем могу вам помочь. Я работаю, опираясь на факты, а вы не дали мне ни одного.

— Я сделаю всё необходимое, чтобы вознаградить вас за труды, мистер Холмс. Только назовите сумму.

— В настоящий момент деньги меня мало занимают.

Холмс уже готов был окончательно отказать, когда Провидение явило свою волю — не в блеске славы и не под раскаты грома, а всего лишь под нудное жужжанье.

Отвратительная жирная муха с зеленоватыми крыльями закружилась, норовя присесть то на руку, то на щёку Холмса. Он раздражённо отмахнулся, ничуть не смутив докучливое насекомое — живое воплощение самых отвратительных особенностей жаркого лондонского лета.

— Так, говорите, Мортимер-холл расположен в приятной местности? — произнёс Холмс, бросая тоскливый взгляд в окно, за которым плавилась Бейкер-стрит.

Эптон приготовился повторить свою филиппику в адрес дьявольского дома, но, остановленный внезапной догадкой, осёкся на первом слове.

— Да, пейзаж очаровательный, — сказал он. — Настоящая английская деревня, если вы любите настоящую английскую деревню. И дом, знаете ли, довольно комфортабельный. Нед успел привести его в порядок. Человеку рациональному, вроде вас, конечно же, не будут докучать всякие зловредные призраки.

Он едва заметно ухмыльнулся.

— Мистер Смит-Мортимер не будет против нашего присутствия?

— Уверен, что нет. Он отослал меня, поскольку не хотел, чтобы я пострадал заодно с ним, однако помощь ему необходима. Нед встретит вас с радостью.

— Что ж, в таком случае я берусь за дело. — Холмс махнул трубкой в сторону мухи и засыпал свой халат пеплом.

— Благодарю вас. Я дам телеграмму о нашем прибытии. Когда вы сможете выехать?

Холмс обернулся ко мне.

— Что скажете, Уотсон? Как насчёт завтрашнего дня?

Я не возражал.

*
— Дело скорее по вашей части, чем по моей. Врач здесь нужнее детектива, — заметил Холмс, когда мы остались наедине. — Что вы об этом думаете, Уотсон?

— Мистер Эптон производит впечатление чувствительного юноши, — сказал я. — Если Смит-Мортимер похож на него, непривычное уединение и переход к сельской жизни, своеобразная атмосфера старого запущенного дома и проблемы с желудком, которые, увы, имеют обыкновение появляться с возрастом, вполне могли выбить его из колеи. А богатое воображение мистера Эптона добавило картине красок.

Холмс чуть слышно хмыкнул.

— Страх — интересное чувство, Уотсон. Захватывающее. Вы обращали внимание, что люди любят бояться? С детства мы обожаем истории о привидениях и мертвецах, восставших из могил, о заколдованных замках, заброшенных домах и старых кладбищах. Казалось бы, в нашем страшном мире нет места для придуманных ужасов, но мы любим их — любим за то, что можем захлопнуть книгу или прервать рассказчика, как только нам заблагорассудится, и кошмар тотчас прекратится.

— Не похоже, чтобы мистеру Эптону или его другу доставляла удовольствие компания привидений, — заметил я.

— В таком случае нам с вами придётся их разогнать, — заключил Холмс. — Это будет справедливая плата за убежище от духоты и зноя. И сделайте что-нибудь, наконец, с этой мухой!

***
В четыре часа следующего дня мы стояли на платформе Уоррик-Даунса — небольшого городка с населением не более полутора тысяч человек, который правильнее было бы назвать деревней. Поместье Смит-Мортимера лежало в десяти милях отсюда. Я подошёл к кучеру, дремавшему на козлах дряхлого экипажа, и спросил, не подвезёт ли он нас до места. К моему удивлению, согласился он неохотно и только после долгих уговоров, подкреплённых немалым вознаграждением.

— Как видите, я был прав, — сказал Эптон, с опаской взбираясь в шаткую двуколку. — У местных жителей Мортимер-холл пользуется дурной славой.

Экипаж, поскрипывая сочленениями и постанывая, как ревматический больной, покатил по тихим улочкам, и вскоре мы выехали за город.

Я с благодарностью подставил лицо ветерку. Пахло свежестью и душистыми травами. Недавно скошенные луга отливали золотом, пологие холмы мягко круглились под синим небом. В отличие от Лондона, дожди не обходили эту местность стороной — там и сям на дороге блестели лужи, над которыми вились рои мошкары.

Дорога повернула, мы въехали в густую рощу серебристых берёз, пересекли деревянный мост и вскоре достигли стены, ограждавшей поместье.

Из маленького домика вышел сторож, открыл ворота, и скрипучий экипаж повлёк нас по аллее, обсаженной кипарисами.

Стройные силуэты деревьев, устремлённых в небо, придавали пейзажу почти траурную мрачность; их длинные густо-лиловые тени перечёркивали белую поверхность гравийной дороги.

Холмс молчал, оглядывая аллею и окрестности своим цепким, не упускающим ни малейшей подробности взглядом. Однажды он поинтересовался у Эптона назначением античного храма, видневшегося неподалёку от аллеи. Эптон ответил, что пробыл в доме недолго и не успел познакомиться с достопримечательностями. Холмс кивнул и вновь углубился в молчаливое созерцание.

Экипаж миновал парк и, повернув, подъехал к кирпичному старинному особняку, основная часть которого была возведена ещё при Елизавете. Несмотря на благородство пропорций и солнечный день здание выглядело угрюмым. По короткой дорожке мы прошли к входу. Нас уже ждали: Эптон, как и обещал, предупредил о нашем прибытии телеграммой.

Дородный и добродушный дворецкий провёл нас в гостиную — большую, превосходно обставленную комнату с французскими окнами, выходящими на залитую солнцем террасу. Мраморная лестница с широкими ступенями спускалась в сад, перед домом наяда, покрытая мхом, лила струи воды в чашу фонтана.

Новая прислуга Смит-Мортимера стоила своего жалования. В гостиной пахло лимонным воском и цветами, на стенах красовались новые обои, мебель и деревянные панели были тщательно отполированы. И всё же я сразу понял, о чём говорил Эптон, когда упомянул о неприятной атмосфере Мортимер-холла: ни лучи солнца, проникавшие сквозь высокие окна, ни светлая обивка мебели не могли развеять мрак, угрюмо наползавший из углов и цеплявшийся за лепнину высокого потолка.

Хозяин не заставил себя ждать. Несколько минут спустя мы услышали постукиванье трости по паркету, и Эдвард Смит-Мортимер присоединился к нашей маленькой компании.

Я сразу отметил, что этот человек серьёзно болен. Лицо Смит-Мортимера, вытянутое, с правильными чертами, было настолько бледно, что казалось зеленоватым. Кожа, впрочем, была удивительно чистой, несколько тёмных пигментных пятнышек, похожих на веснушки, только подчёркивали её гладкость, необычную для мужчины.

Совсем недавно Смит-Мортимер мог гордиться своим атлетическим сложением; весло над камином и коллекция кубков на каминной полке свидетельствовали о спортивных успехах. Сейчас болезнь иссушила его тело, и передвигался он с заметным трудом. Увидев нас, Смит-Мортимер остановился, тяжело опираясь на трость и переводя дыхание. На его лбу выступила испарина, а красивые губы кривились от боли. Эптон вскочил и помог ему добраться до дивана.

Смит-Мортимер поблагодарил его и поприветствовал нас с Холмсом. Даже изнеможение не победило любопытства, которое вызывал в нём мой друг. Наш приезд явно его обрадовал, однако я затруднился бы определить, была эта радость вызвана надеждой на помощь или просто мальчишеским интересом к знаменитому детективу.

Холмс сел в чиппендейловское кресло напротив дивана. Эптон устроился рядом со своим другом и время от времени поправлял подушки или плед. Такая заботливость показалась мне странной, но, похоже, никто, кроме меня, так не думал.

— Полагаю, — сказал Смит-Мортимер небрежно, — Филип пересказал вам все сплетни, связанные с домом.

Его голос дрогнул, выдавая скрытое напряжение.

— Не хотелось бы вас беспокоить, но коль скоро я взялся за ваше дело, мне необходимо знать всё, что произошло с вами с тех пор, как вы поселились в Мортимер-холле, — сказал Холмс.

— Во всех подробностях? — Молодой человек слабо улыбнулся. — Это так утомительно.

— Детективов никогда не утомляют подробности. Факты — это наш хлеб, — возразил Холмс.

— Боюсь, мне нечего вам рассказать.

— Вы уверены? Обещаю, всё сказанное останется между нами.

— Вы сочтёте меня сумасшедшим, — пробормотал Смит-Мортимер. — Любой бы счёл. Иногда мне самому кажется, что я лишаюсь рассудка.

Холмс подобрался, как гончая, почуявшая след.

— Я не принадлежу к тем, кто в каждом необычном опыте видит проявление нервной болезни, — сказал он мягко и в то же время решительно. — Чем скорее вы приступите к рассказу, тем быстрее мы найдём причину положения, в котором вы оказались.

— Возможно, так. Но поможет ли это мне или, напротив, окажется, что ничего нельзя поделать? — Смит-Мортимер покачал головой, в его глазах мелькнул страх.

— Расскажи им, Нед, — вмешался Эптон. — Так не может больше продолжаться. Мы не виделись два дня, и ты стал выглядеть ещё хуже, а я думал, что это невозможно. Это ребячество — отрицать очевидную опасность.

— Пусть будет так. Я изложу факты, а вы вольны понимать их, как вам заблагорассудится.

Холмс кивнул. Он умел вызывать людей на откровенность, демонстрируя полнейшее доверие к самым невероятным подробностям их рассказов. Вот и сейчас он принялся набивать трубку с обыденным, даже скучающим видом, отчего угнетающая атмосфера дома рассеялась, и рассказ Смит-Мортимера показался нам одной из рождественских историй, которыми старые приятели пугают друг друга за чашей пунша.

— Приехав сюда после вступления в наследство, — начал Смит-Мортимер, — я обнаружил, что благодаря толковому управляющему хозяйственные дела в поместье идут неплохо и плата с арендаторов взимается вовремя, но дом и сад чрезвычайно запущены. Раз уж мне предстояло прожить здесь почти безвылазно три года, я взялся наводить порядок, нанял слуг, садовников и через некоторое время превратил Мортимер-холл в место, пригодное для жизни. Сам дом мне никогда не нравился. Его строили в те времена, когда величественность ценили больше комфорта. Здесь слишком темно и слишком холодно — сейчас, в летнюю жару, прохлада приятна, но зимой она совсем бы вам не понравилась. Не понимаю, как дядя жил здесь один. Так или иначе, я притерпелся к своему новому жилищу. К несчастью, новое жилище не пожелало притерпеться ко мне.
Спустя месяц моего пребывания здесь приехал поверенный и привёз мне одну вещь, сказав, что таково было распоряжение дяди: передать мне этот предмет в назначенный срок.

Смит-Мортимер вынул из кармана небольшую коробочку, в каких обычно хранят драгоценности, и протянул её Холмсу. Внутри на бархатной подушечке лежал травянисто-зелёный камень со ступенчатой огранкой, величиною с перепелиное яйцо. На первый взгляд изумруд казался одним из сокровищ Великих Моголов, но в следующую секунду вы чувствовали, что его блеск ненатурален.

— Фальшивый, конечно, — сказал Холмс.

— Я тоже сразу это понял, хотя и не разбираюсь в драгоценных камнях. Ювелир, которому я показал камень, сказал, что подделка грубая и не способна обмануть даже профана. Вопрос в том, зачем дядя мне его оставил.

— К камню что-нибудь прилагалось?

Смит-Мортимер поднял подушечку и извлёк из-под неё записку. Состояла она всего из двух слов: «Ищи меня».

— Гм. — Лицо Холмса ничего не выражало, но взгляд сделался более цепким. — И это всё?

— Да. Я счёл этот подарок стариковской причудой и не стал ничего предпринимать.
А затем в доме начали происходить странные вещи. Я замечал, что ночью в саду кто-то бродит. Слуги не выходят так поздно. Заподозрив, что в поместье пробрался бродяга, я послал людей осмотреть окрестности. Они никого не нашли, между тем человек продолжать появляться. Я всегда замечал его краем глаза, а когда поворачивался и подходил к окну, чтобы посмотреть, его уже не было.

Однажды он появился, когда я курил на террасе перед сном. Я не мог разглядеть в точности, кто это был, не мог даже определить, мужчина это или женщина, — только силуэт в длинной белой одежде. Сам я скрывался в тени, и человек, кем бы он ни был, не подозревал, что я слежу за ним.

Он шёл по направлению от дома к лесу. Подогретый вином, выпитым за обедом, я исполнился решимости изловить таинственного гостя, сбежал по ступеням террасы и устремился за ним.

Неизвестный успел скрыться в лесу, но его белая одежда мелькала среди деревьев, так что я стал нагонять его. Вскоре тропинка уперлась в невысокую стену. Я ещё не бывал в этом месте, однако, войдя через калитку, понял, где нахожусь: я вышел к нашей семейной церкви, в которой недавно присутствовал на воскресной службе, а низкое мраморное здание рядом было фамильным склепом. Человек в белом двигался прямо к нему.

Моего преследования незнакомец не замечал или же оно его не заботило. Шагу он не прибавлял, однако, как я ни спешил, расстояние между нами не сокращалось. Внезапно он скрылся из вида. Я решил, что бродяга собрался провести ночь среди гробов моих предков, но луна ярко освещала дверь склепа, и я бы обязательно заметил, как она открывается. Подкрепившись глотком бренди из фляжки, я приблизился к склепу. Дверной замок выглядел нетронутым.

Вдруг неподалёку раздался неясный стонущий звук. Доносился он как будто из-под земли. Я огляделся и в футах в пяти от себя увидел зияющую могилу, отчётливо выделявшуюся на фоне серебристой травы: чёрный прямоугольник около шести футов в длину и примерно трёх в ширину.

Я подошёл, чтобы рассмотреть её ближе, но стоило мне склониться над ней, как ледяная рука охватила моё горло, свет померк, мои лёгкие наполнились отвратительным, резким смрадом со сладковатым привкусом разложения, и я потерял сознание.

Когда я очнулся, уже рассвело. Надо мной стоял встревоженный церковный сторож.

Поднявшись с его помощью на ноги, я кое-как вспомнил о ночном происшествии. Объяснив сторожу, что ночью гнался за вором или бродягой, я велел ему искать свежую могилу, которая должна быть неподалёку.

Сторож сказал, что не видел чужих людей, а если бы в поместье забрёл кто-то из окрестных деревень, его бы немедленно заметили и прогнали. Что же касается могилы, то слуг хоронят на кладбище у приходской церкви, а все мои предки покоятся в склепе, стало быть, никаких могил здесь быть не может, особенно свежих. Несмотря на всю его почтительность, я сообразил, что он принимает меня за пьяного. По правде говоря, у него были к тому основания: от меня разило бренди (потом я обнаружил, что фляжка пуста; должно быть, я неплотно завернул пробку и каким-то образом умудрился опрокинуть на себя), глаза щипало, во рту было сухо, как в Сахаре — иными словами, все симптомы похмелья были налицо.

Вдобавок, меня преследовало ощущение, что пейзаж вокруг меня странным образом переменился. Мне казалось, что пока я лежал без сознания, церковь, склеп и деревья описали круг, словно в сказке, где горы сходят с места, чтобы поплясать.

— Что было дальше? — спросил Холмс.

— Я вернулся в дом и благополучно забыл бы об этом происшествии, если бы им всё и ограничилось.

— Из ваших слов можно сделать вывод, что история имела продолжение.

— Не совсем так. Человека в саду я больше не видел.
Вскоре меня стали мучить боли в желудке и суставах. Доктор Джонсон, местный врач, сказал, что у меня гастрит и ревматический артрит и прописал покой, строгую диету и какие-то микстуры, которые совершенно мне не помогают.

— Раньше вас беспокоил желудок или суставы? — спросил я, разглядывая сухощавую руку Смит-Мортимера, лежавшую на спинке дивана, а особенно — его длинные сильные пальцы.

— Нет. До приезда в Мортимер-холл мой желудок давал о себе знать только тогда, когда требовал пищи. — Молодой человек на мгновение закрыл глаза и откинулся на подушки, на его лбу проступила испарина. — Фальшивый изумруд, дядин подарок, я всегда носил с собой — не знаю, почему. Мне чудилось, что дядя не покинул дом окончательно, что он где-то рядом, и внимание к подарку его порадует.

Смит-Мортимер смущённо улыбнулся. Холмс кивнул, как будто проявление внимания к чувствам покойного дядюшки — явление самое обыкновенное.

— Днём я носил коробочку с камнем в кармане, а ночью клал на столик рядом с кроватью. Около недели назад — как раз перед твоим первым приездом, Филип, — я улёгся, рассчитывая немного почитать перед сном. В такую жару запах керосина особенно неприятен, и я распорядился принести свечи.
В тот вечер мне было очень одиноко в этом мрачном старинном доме, вдали от друзей. Отложив книгу — это был какой-то путевой роман — я стал смотреть на пламя свечей, и спустя немного времени глаза мои начали слипаться.
Внезапно свечи затрещали, и их пламя окрасилось в ярко-голубой цвет.
Я сел на постели, не понимая, что происходит. По комнате прошло дуновение ледяного сквозняка, и я ощутил отчётливый запах гнили. Огонь свечей опал, превратившись в крохотные искры на конце фитиля; едва теплящиеся, они не гасли до конца.
Я сидел на кровати, не зная, что предпринять.
Сквозняк вновь заколыхал балдахин и шторы. Запах гнили стал сильнее, и на этот раз я услышал шорох: в спальне кто-то был.
Я вскочил с кровати, готовый схватить незваного гостя. Что-то холодное, влажное и зыбкое задело в темноте мою щёку, а потом мои руки стиснула чужая рука — мерзостно-распухшая, сочащаяся влагой, и шёпот коснулся моего уха; я не понял ни слова, от смрадного дыхания моё горло сжалось в рвотном позыве. Всё моё мужество испарилось в мгновение ока, и я упал на кровать почти без чувств.

Эптон украдкой пожал его локоть. Смит-Мортимер взглянул на друга с благодарностью, напряжённые мышцы вокруг рта расслабились.

— Я готовился к худшему, — продолжал он, — однако в этот миг свечи вспыхнули обычным жёлтым пламенем. Запах гнили развеялся. Встав, я осмотрел спальню, выглянул в коридор — не было никого и ничего. Вернувшись в кровать, я стал убеждать себя, что попросту заснул и увидел очень яркий, правдоподобный сон, но тут мой взгляд снова упал на стол у кровати — коробочки с изумрудом не было. На звонок явился сонный, моргающий припухшими глазами лакей. Я сказал, что в комнате кто-то был. Дом обшарили с подвала до чердака и не обнаружили ничего подозрительного. Уверен, слуги думают, что я не в своём уме. — Смит-Мортимер прикусил губу, потом качнул головой. — Да что там, я и сам так думаю, потому что на следующий день я нашёл коробочку в кармане своего пиджака, хотя готов поклясться, что помню, как положил её на столик. Что скажете, мистер Холмс? — Молодой человек попытался улыбнуться. — Что моё место в Бедламе, и я напрасно отнимаю ваше драгоценное время?

— Напротив, — отозвался Холмс, — я скажу, что мы имеем дело с весьма необычным и интересным делом, от которого я едва не отказался по собственной недальновидности.

Эптон и Смит-Мортимер поглядели друг на друга с облегчением и в то же время с тревогой.

— Стало быть, вы считаете, что Неду угрожает опасность? — спросил Эптон.

— Да, и немалая. Вы мудро поступили, обратившись ко мне.

— Не представляю, мистер Холмс, как вы сумеете докопаться до истины, — сказал Смит-Мортимер уныло. — Все эти происшествия представляются мне необъяснимыми, и если они являются делом рук не потусторонних сил, а обычного, земного преступника, он слишком умён, чтобы дать себя поймать.

— Дела необычные расследовать гораздо легче, нежели те, в которых нет ни одной детали, способной привлечь внимание, — возразил Холмс. — Каждое отклонение от рутинного порядка вещей для детектива означает возможность проанализировать вероятный сценарий событий и извлечь бесценные факты, которые могут стать ключом к загадке. С вашего позволения, я на время оставлю изумруд у себя.

— Вы можете делать всё, что вам угодно. — Смит-Мортимер глядел на моего друга с такой признательностью, что нельзя было усомниться: Холмс пришёл ему на помощь как раз вовремя. — Вы, верно, устали с дороги. Вам приготовили комнаты, чтобы вы могли отдохнуть и привести себя в порядок. Ужин подадут в восемь. Если вам, мистер Холмс, или вам, доктор Уотсон, что-нибудь понадобится, желаемое немедленно предоставят в ваше распоряжение.

— Благодарю вас, — сказал Холмс, поднимаясь. — Ещё один вопрос: вам когда-нибудь делали хирургические операции?

— Нет.

— А в больницах или госпиталях вам бывать доводилось?

— Никогда. — Смит-Мортимер недоуменно заморгал.

— Я так и думал. Вы не будете возражать, если я стану расспрашивать слуг?

— Конечно же нет, мистер Холмс. Я чрезвычайно вам благодарен за то, что вы нашли возможность приехать сюда.

— Вынужден вернуть вам благодарность, — отозвался Холмс. — Вы не только спасли нас с Уотсоном от лондонской жары, но и предоставили возможность посостязаться с ловким и хитрым преступником. Впрочем, — добавил Холмс со свойственной ему скромностью, — преступник ни в коем случае не рассчитывал на моё вмешательство, иначе, смею вас заверить, он обошёл бы ваш дом стороной.

*
Дворецкий, назвавшийся Бэггинсом, вызвался самолично показать нам комнаты. Как выяснилось, он читал мои отчёты о расследованиях Холмса с неменьшим рвением, чем его хозяин. Воспользовавшись расположением Бэггинса, Холмс задал ему несколько вопросов. Из ответов следовало, что дворецкого, как и прочий персонал, наняли через агентство.

— Давно приехали из Нью-Йорка, мистер Бэггинс? — осведомился Холмс.

Дворецкий удивлённо моргнул.

— Несколько месяцев назад. Но как вы узнали, сэр? Мне казалось, что за два года службы я не успел приобрести американский акцент. Очень жаль, если я ошибся. Соединённые Штаты — прекрасная страна, однако американская речь так же ужасна, как зима в Нью-Йорке.

— Ваш выговор ничуть не пострадал, — успокоил его Холмс, — однако обувь, сшитую американскими сапожниками, вы, очевидно, оценили выше, чем их акцент.

Дворецкий взглянул на свои ботинки и почти улыбнулся, однако в последний момент выучка возобладала над эмоциями, и его румяное лицо сохранило выражение сдержанной важности.

— Как вам нравится это место?

Бэггинс замялся.

— Мистер Смит-Мортимер — человек достойный и приятный в обхождении, — сказал он уклончиво, — несмотря на то, что в последнее время почти не встаёт по причине нездоровья. Однако сам дом… есть в нём нечто неприятное. Вероятно, это потому, что долгое время он простоял почти нежилым и сильно обветшал. Впрочем, есть здесь некоторые вещи, которые нельзя объяснить небрежением прежнего хозяина. Нет, сэр, право слово — не подобает мне так говорить, а всё же бывшие его владельцы были людьми удивительно странными.

— В чём это проявлялось?

— Словами не расскажешь, сэр. Позвольте вам показать.

Вслед за дворецким мы поднялись на второй этаж.

— Никогда ничего подобного не видел. — Бэггинс поднёс лампу к первому из длинного ряда портретов, висевших на стене.

— Боже мой! — воскликнул я. — Как странно!

— В самом деле. — Холмс подошёл ближе.

На портрете был изображён высокий мужчина в кафтане и брыжах. Стоял он в галантной, неестественной позе, обычной для парадных портретов той эпохи. Необычным было положение кавалера — художник запечатлел его со спины.

— Они все такие, — промолвил дворецкий, понижая голос до шёпота.

И действительно, все до единого Смит-Мортимеры — адмиралы, офицеры, сельские сквайры и светские «львы» — располагались спиной к зрителю.

— А дамы? — спросил я.

— В доме нет ни одного женского портрета, сэр, — ответил дворецкий. — А ещё зеркала…

— Что с зеркалами?

— Все они повёрнуты к стене. Вот как это. — Бэггинс показал на зеркало в старинной медной раме, которое я поначалу не заметил в полумраке.

— Почему вы не вернули их в нормальное положение? — спросил Холмс.

Дворецкий снова замялся.

— Поначалу мы так и сделали, но затем горничные стали разворачивать их обратно, и я им не препятствовал.

— Но почему?

— Не знаю, как бы это объяснить, джентльмены. Такое впечатление, будто кто-то сидит там внутри и подглядывает за вами. Очень неприятно. — Дворецкий откашлялся и смущённо взглянул на нас. — Понимаю, как безумно это звучит.

— Недавно ваш хозяин видел человека, шарившего в его комнате, — сказал Холмс. — Он сказал, что дом обыскали и никого не нашли. Мог ли вор спрятаться в одной из нежилых комнат или пристроек?

— О, сэр, этот дом — настоящий лабиринт. Только… — Дворецкий замялся.

— Да? — поторопил его Холмс.

— Бывают вторжения, виновников которых найти невозможно, поскольку их нет в этом мире. Не сочтите за дерзость, сэр.

— По крайней мере, Смит-Мортимер может быть спокоен в одном, — сказал Холмс, когда Бэггинс довёл нас до наших комнат, располагавшихся рядом, и удалился. — За сумасшедшего его никто не принимает.

***
В восемь нам подали обед. За столом сидели только мы с Холмсом. Смит-Мортимер вновь почувствовал слабость и вынужден был провести вечер в спальне, Эптон предпочёл остаться с ним и развлекать друга беседой, что, с моей точки зрения, было хорошим решением: мрачное уныние, в котором Смит-Мортимер пребывал до нашего прибытия, мало способствовало его выздоровлению.

Наша трапеза сопровождалась аккомпанементом из треньканья серебра и фарфора и тихого звона стекла: руки лакея, менявшего блюда, тряслись. Иногда он застывал на месте и тревожно оглядывался, после чего возвращался к своим обязанностям.

Во время второй перемены я обнаружил, что вилка подрагивает в моей руке: тревога, разлитая в душном вечернем воздухе, заразила и меня. Один лишь Холмс оставался невосприимчив к иррациональным страхам, витающим в Мортимер-холле.

После обеда мы прошли в библиотеку, куда нам подали шерри и сигары.

— Мортимер-холл можно обвинить во многом, — сказал Холмс, оглядывая чудесные резные книжные шкафы, тускло мерцавшие золотом бесчисленных переплётов, — однако по части земных благ он не заслуживает нареканий. Вы позволите?

Я чиркнул спичкой. Холмс склонился ко мне, тень ресниц легла на его щёку.

— Благодарю вас. Хозяин, как мне кажется, вполне приятный молодой человек, заурядный, но здравомыслящий. Вернее, был таким. Теперь у него вид человека, который боится собственной тени.

— Вопрос в том, являются ли призраки, пугающие его, плодом его воображения или они на самом деле существуют? — отозвался я, раскуривая собственную сигару. — Портреты, во всяком случае, настоящие.

— О да. Они так и бросаются в глаза, — сказал Холмс с усмешкой. — Нам же нужно искать детали, скрытые от взора. К примеру, такую.

Он открыл коробочку, достал из неё камень, а подушечку отдал мне.

— Ничего не замечаете?

Я осмотрел подушечку и заметил, что шов с одной стороны отличается от прочих.

— Её распороли, а потом зашили снова.

— Именно, Уотсон. Не сомневаюсь, что представление со свечами устроили для того, чтобы похитить коробочку, и вернули её на место, как только извлекли предмет, завещанный Смит-Мортимером племяннику. Старику не следовало полагаться на догадливость наследника. Если вы, Уотсон, захотите что-нибудь кому-нибудь оставить, сделайте так, чтобы этот предмет передали наследнику прямо в руки с подробным напутствием, написанным в самых ясных выражениях.

— Мне нечего завещать, кроме моих записей и старого армейского револьвера, — сказал я с улыбкой. — Я оставлю их вам. Думаю, вы без всяких напутствий разберётесь, что с ними делать — револьвер займёт место среди ваших памятных диковин, а записями можете раскуривать свою трубку.

Холмс бросил на меня странный взгляд.

— Вы знаете, что я так никогда не поступлю, Уотсон.

— Вам ведь не нравятся мои отчёты.

— Отчего же? Нравятся, хотя вы и не уделяете должного внимания тому, чему следовало бы уделять, а именно: методу дедукции, предпочитая смаковать сенсационные детали. Уверен, что и это дело вы сумеете превратить в один из рассказов, приводящих Смит-Мортимеров и Бэггинсов мира сего в приятное волнение.

В тот момент я и сам думал так же, и это доказывает, как мы самонадеянны, полагая, будто наши решения целиком определяют нашу собственную судьбу.

— Вы как будто не согласны с диагнозом лечащего врача Смит-Мортимера, — сказал Холмс. — У вас имеется другой?

— У меня нет данных о компетенции доктора Джонсона, однако сомневаюсь, что Смит-Мортимер страдает гастритом или ревматическим артритом, — сказал я. — Суставы на его пальцах не увеличены, а вот пятна на коже и белые поперечные полоски на ногтях о чём-то мне напоминают…

— О пробе Марша*, полагаю.

— Боже, Холмс! Вы полагаете, кто-то подсыпает молодому человеку мышьяк?! Кому это может понадобиться?

— Яд может попасть в пищу или воду случайно, — заметил Холмс.

Приятная тяжесть в моём желудке сменилась ощущением жжения.

— Впрочем, такую возможность мы сразу можем исключить, — продолжил Холмс. — Нет, отравитель действует намеренно. Но зачем? Он взял то, что Смит-Мортимер-старший спрятал в подушечке. Что ещё ему нужно?

Холмс замолчал, погрузившись в сосредоточенное размышление. Мне, знакомому со всеми его настроениями, показалось, что его мысли устремились по другому руслу. После сытного ужина и беспокойного дня меня потянуло в сон. Извинившись, я вызвал лакея и отправился наверх, в свою спальню. Холмс даже не заметил моего ухода.

Лакей провёл меня по длинной и пологой лестнице с широкой площадкой между этажами. Сквозь круглое окно с цветными стёклами на пол и стены падали багряные и гнилостно-зелёные отсветы, но даже они казались привлекательнее мрака, в который мы погрузились, войдя на второй этаж.

Я следовал за лакеем, несшим свечу. От тусклого света тьма коридора казалась ещё более глубокой. Я не мог разглядеть людей на портретах, но знал, что все они стоят ко мне спиной. Отчего-то мысль об этом наводила на меня необъяснимый страх, и в ещё больший страх приводило бредовое: «Что, если они обернутся?»

Я невольно прибавлял шагу, почти перейдя на трусцу, и не сразу понял, что лакей делает то же самое.

— Вот ваша комната, сэр, — сказал он слегка задыхающимся голосом.

Я поблагодарил лакея и дал ему шиллинг. Моя рука коснулась его холодной, подрагивающей ладони. Перед тем, как закрыть дверь, я встретился со слугой глазами и прочёл в них ужас от мысли, что обратно ему придётся возвращаться одному.

Вид роскошно обставленной комфортабельной спальни заставил меня устыдиться собственной трусости. Мои вещи были разобраны. Я переоделся ко сну и, отогнав нелепые мысли, оперся о подоконник.

Яркая луна висела над домом, на лужайку падали чёрные тени деревьев, воздух был неподвижен. Небо, не затмеваемое огнями Лондона, не отравленное смогом, переливалось мириадами звёзд. Запах душистых табаков и левкоев ласкал мои ноздри, и казалось, будто это — аромат звёзд, проливаемый на землю вместе с искристым светом.

Тяжёлая, мучительная зимняя тоска навсегда осталась в прошлом, и сейчас меня снедала лишь светлая печаль, порождённая желанием не быть одному в этот чудесный час, этой прекрасной, но такой одинокой ночью.

Нимфа, покрытая мхом, лила из кувшина воду, серебряную, как струи Леты.

Возле фонтана на лужайке двигалось какое-то существо.

Я перегнулся через подоконник, всматриваясь в белую фигуру. Она была слишком велика для собаки, но если это был человек, то передвигался он на корточках или согнувшись. Больше всего фигура напоминала огромную жабу, каких делают китайские резчики по камню, однако она шевелилась, а значит, была живой. Я едва не выпал из окна, пытаясь рассмотреть, чем это существо занимается.

Где-то рядом послышался испуганный возглас и стук затворяемой рамы. Мне показалось, что я узнал голос Эптона.

Существо тем временем поковыляло к дому и скрылось за живой изгородью.

Я стоял у окна ещё с минуту, однако ночь утратила для меня всякое очарование. Я забрался в постель, вздрагивая от треска и шорохов рассыхающегося дерева и оседающего камня, которые во мраке так легко принять за звук подкрадывающихся шагов. Наконец накопившаяся усталость взяла своё, и я забылся беспокойным, тревожным сном.

***
Общеизвестно, что ночью всё кажется печальнее и страшнее, чем при свете дня. Пробудившись и выпив принесённого горничной чаю, я совершенно иначе оценивал события предыдущей ночи. Воспоминание о странном существе в саду уже не вызывало ужаса, напротив, я досадовал на себя за то, что не спустился и не рассмотрел его вблизи.

Бэггинс, встреченный мной по дороге в столовую, сообщил, что Холмс спозаранку отправился осматривать сад, Смит-Мортимер завтракает у себя, а Эптон не встанет раньше полудня. Насладившись завтраком в гордом одиночестве, я решил произвести небольшую рекогносцировку.

Погода была великолепная. Полюбовавшись тремя розариями, треугольным, круглым и разбитым в форме полумесяца, и китайским садиком, я пошёл по направлению к лесу. Нечасто нам, городским жителям, выпадает счастье насладиться смолистым ароматом сосен и зрелищем капель росы, подрагивающих на ветвях кустарника и изысканных вайях папоротника. Хорошо утоптанная тропинка пружинила под ногами, и, шагая по ней, я совершенно забыл о Смит-Мортимере и его несчастьях.

Тропинка привела меня к воротцам, прорубленным в низкой стене. Миновав их, я увидел небольшую церковь из ржаво-красного песчаника, неподалёку от которого высился склеп из позеленевшего от времени мрамора.

Разумеется, я не рассчитывал найти разверстую могилу, которую видел Смит-Мортимер, однако не мог упустить возможность помочь Холмсу в расследовании, и отправился на поиски церковного сторожа.

Найти его не составило труда. Сторож сидел на крыльце своего домика, посасывая маленькую глиняную трубку и время от времени прикладываясь к кувшину, от которого исходил запах хмеля. Это был высокий жилистый старик с лицом, точно вырезанным из дуба. Маленькие чёрные глазки сторожа походили на дырки, проделанные червём-древоточцем.

— Доброе утро! — приветствовал я его бодро. — Как поживаете?

— Спасибо, не жалуюсь, — проворчал старик.

— Мирное здесь местечко.

— Угу. — Трубка сторожа переместилась из правого угла рта в левый, чёрные глазки блеснули, как будто древоточцы выглянули наружу.

Я вынул шиллинг и, словно невзначай покрутив его между пальцев, спросил:

— Наверное, здесь не бывает никаких происшествий, и чужие люди здесь не ходят.

Шиллинг упал в коричневую мозолистую ладонь.

Сторож оглянулся и сказал, понизив голос:

— Да кабы не ходили, сэр, хорошо бы это было. Есть дела для живых, а есть — для мёртвых. Нехорошо, когда они путаются.

— Что вы имеете в виду?

— Я вам скажу одно, а больше ничего не скажу: здесь бродят люди, которым бродить не положено. Им положено лежать смирно, а не бродить.

— И часто они здесь… бродят?

Сторож с отвращением скривился, обнажив крепкие, как у лошади, жёлтые зубы.

— Недавно я видел, как мертвец вылезал из земли, сэр, вот оно как. В темноте больно-то не разглядишь, только я всё равно увидел, как он выкопался, вон там, у кустов боярышника, рядом со склепом. Он был в саване, так и белелся под луной. Выкопался и побежал к воротам.

— А вы что?

Сторож пожевал губами.

— Я тут поставлен, чтобы охранять мёртвых от живых, сэр. А про то, чтобы живых от мёртвых охранять, речи не было.

— Когда это было?

— Да неделю спустя после того, как хозяин валялся тут пьяный, а потом прыгал вокруг склепа и искал свежую могилу. Я уж потом подумал: может, она и была, могила-то.

Сторож многозначительно кивнул и едва не клюнул носом в колени. Я разбудил его очередной монетой.

— Как мертвец вернулся обратно, не видел, — продолжил сторож. — Может, закопался, пока я осматривал церковь, а может, до сих пор где-то бродит. Вы по сторонам-то оглядывайтесь, сэр, особенно ночью.

Подбодрив меня этими утешительными словами, сторож задремал, оставив, однако, приоткрытым один глаз на случай, если мертвецы вновь примутся за свои шалости.

***
Когда я вернулся, Холмса не было, Эптон тоже не показывался. Я немного почитал в библиотеке, а потом поднялся в свою комнату, где и проспал почти до вечера. Призраки меня не тревожили, однако проснулся я с тяжёлой головой и неприятным привкусом во рту. Сменив воротничок и ополоснув лицо, я спустился в гостиную и нашёл там Эптона, бесцельно блуждавшего от окна к окну.

— Где вы были? — спросил он рассеянно.

— Лёг вздремнуть.

— Ах, так… а я гулял. Не могу больше находиться в этом доме. — Эптон искоса взглянул на меня.

— Не стоит пока ходить одному.

— Нед собирался пойти со мной, но ему снова стало плохо. Я собираюсь привезти врача из Лондона. Кого бы вы посоветовали?

Я назвал имена нескольких специалистов по болезням желудка, но посоветовал не предпринимать ничего в течение ближайших трёх дней, а также не покидать дом без особой необходимости.

— Вряд ли мне что-то угрожает, — сказал Эптон утомлённо, — я здесь просто гость. Как вам понравились портреты?

— Очень странные, — сказал я осторожно.

— Спасают от жары, — Эптон тихо фыркнул.

— Мороз по коже, — отозвался я, тоже с улыбкой.

— Именно. Кроме того, горничные постоянно поворачивают к стене зеркало в моей комнате. И знаете что? Вчерашней ночью я сам его повернул. Не мог уснуть при мысли о лунном свете, который в нём отражается… и о том, что может отразиться в нём ещё, пока я сплю.

Я не нашёлся с ответом. Эптон снял пенсне и потёр переносицу.

— Как всё это странно! — сказал он с тоской. — Если мистер Холмс не найдёт виновника, неважно, человек он или призрак, я увезу Неда из этого гнусного дома, и Бог с ним, с наследством. Жизни оно не стоит. Эти нелепые картины, этот изумруд — я ничего не понимаю. Говорят, изумруды приносят несчастье.

— Он фальшивый, а стало быть, проклятие не сработает, — успокоил я Эптона.

— Вероятно, вы правы, и всё обойдётся. — Он прислонился плечом к раме, разглядывая сад. — Красивое место, но до чего унылое! Как только местные жители это выносят? Ни клубов, ни театров, совершенно нечем заняться вечером. Я уже тоскую по Лондону, а вы?

— Я не привык к светской жизни, — сказал я с улыбкой. — Думаю, что вполне мог бы жить в деревне. В общем-то, я в ней и жил, когда был женат.

— Вы были женаты? — Эптон обернулся и взглянул на меня с любопытством.

— Я вдовец.

— Вот оно что. Мои соболезнования.

— Это было давно. — В тот миг мне показалось, что я сказал правду, словно со дня смерти Мэри прошли долгие годы. — Тихие вечера меня не тяготят.

— Чем же вы развлекаетесь?

— То одним, то другим. Мой друг весьма музыкален.

— И вы так просто об этом говорите?

Казалось, мой собеседник был удивлён. Я, в свою очередь, удивился его удивлению.

— Почему нет? Это, скорее, похвальное качество. Хотя должен признать, что когда мистер Холмс терзает скрипку в три часа ночи, мне очень хочется выбросить его в окно вместе с его музыкальностью.

— Ах, вы в этом смысле! — Эптон фыркнул и потом долго ещё посмеивался, к моему великому недоумению.

Холмс присоединился к нам за обедом. Смит-Мортимер снова отсутствовал, и сразу после десерта Эптон покинул нас, поднявшись, чтобы составить ему компанию.

Вечер выдался душным, поэтому мы с Холмсом вышли на террасу, где благодаря ветерку и росе чувствовалась свежесть. Солнце спускалось за горизонт, и где-то в саду дрозд уже рассыпал свои мелодичные трели. Тёмные облака недвижно лежали в поблёкшем небе, как гроздья чёрного винограда на серебряном блюде. Мы сидели молча, лишь лёгкий флёр табачного дыма в воздухе и поскрипыванье плетёного кресла выдавало присутствие Холмса.

— Жарко, не правда ли? — прервал я затянувшееся молчание.

— Не так, как в Лондоне. И, безусловно, лучше пахнет. Ничто не сравнится с летним лондонским смрадом. Как вы провели день?

— Расспрашивал церковного сторожа о незнакомцах. Мог бы потратить два шиллинга с большей пользой. Сторож утверждает, что видел, как мертвец поднялся из земли и отправился бродить по окрестностям. Полагаю, в компании зелёных чертей и трёх слепых мышат.

— В том же месте, где Смит-Мортимер видел свежую могилу? — уточнил Холмс.

— Не знаю. Рядом со склепом, во всяком случае. Подходящее место для мертвецов. Он же пьяница, Холмс. Какой прок от его свидетельств?

— А Эптон сообщил вам что-нибудь полезное?

— Нет, ничего. Мне показалось, что несчастье друга повлияло на его умственные способности.

— Почему вы так решили?

Я пересказал наш странный разговор.

Внезапно Холмс закрыл лицо ладонями и расхохотался.

— Уотсон, вы бесподобны! — произнёс он дрожащим от смеха голосом. — Воистину, святая невинность!

— Не понимаю, — буркнул я сердито.

— Не знаю, стоит ли вам объяснять… Впрочем, стоит — пока вы по незнанию не разрушили мою репутацию. В определённых кругах под «музыкальностью» понимают склонность мужчины к греческой любви.

— Правда? — Я обдумал его слова. — Но в таком случае… Каков наглец! Как он посмел!

Я вскочил, не помня себя от гнева.

— Оставьте, Уотсон.

— Вы помогаете его другу, а он делает такие гнусные намёки!

— Что же в них гнусного? — Холмс выпрямился в кресле. Теперь он не смеялся, и в голосе его звучала печаль. — Эптон не хотел меня оскорбить. Не кажется ли вам, что любовь есть любовь, независимо от пола любящего и любимого?

— Не кажется, — пробормотал я, краснея.

— Вы жестоки, Уотсон, — сказал Холмс, — как могут быть жестоки очень хорошие люди, безоглядно уверенные в собственной правоте. Вопрос лишь в том, сколько в вашей правоте правды?

Я повернулся, чтобы взглянуть на него, но в этот момент луну закрыло облако, погрузив во тьму сад, террасу, на которой мы сидели, и лицо Холмса.

— Сегодня мы с мистером Смит-Мортимером проведём небольшой эксперимент, — проговорил он как ни в чём не бывало. — Он объявил, что хочет снести античный храм, который стоит в саду, и уже завтра в поместье прибудет инженер, чтобы определить объём предполагаемых работ. Сейчас все мы соберёмся в гостиной. Полагаю, нас ждёт небольшой сюрприз.

Я в очередной раз пришёл к мысли, что разгадывать ход мыслей Холмса — занятие неблагодарное и бесполезное, а задавать ему вопросы означает натолкнуться на молчание или отказ, потому лишь кивнул и, поднявшись, прошёл в гостиную вслед за моим другом.

Смит-Мортимер и Эптон взглянули на Холмса, но тот лишь покачал головой и устроился в кресле, сцепив пальцы под подбородком и уставившись на окна неподвижными сверкающими глазами.

Я взглянул на часы: до полуночи оставалось несколько минут. Толпы мотыльков, привлечённых светом ламп, роились за стеклом. Откинувшись на спинку кресла, я бесцельно следил за ними, не зная, чего мы ожидаем. Наконец часы зашелестели, точно прокашливаясь, а потом ударили в первый раз.

Словно в ответ по стеклу что-то проскрежетало.

Часы ударили снова.

— Нет! — воскликнул Смит-Мортимер. — Это невозможно!

Бледная одутловатая рука шарила в воздухе, пытаясь нащупать защёлку на раме. Сквозь стекло мы отчётливо видели сад и террасу — но не видели человека, которому могла бы принадлежать рука. Кисть была обрублена у запястья и жила своей жизнью, шевелясь, словно огромный омерзительный паук.

Я глядел на неё, не в силах пошевелиться. Смит-Мортимер, бледный, с дёргающимся лицом, тоже весь ушёл в зрение. По чертам его пробежала дрожь, голова наклонилась вперёд, словно от толчка.

Часы гулко отбивали третий, четвёртый, пятый удар.

— Прочь! — закричал Смит-Мортимер, вскакивая на ноги. — Убирайся прочь!

Он схватил серебряную вазу со стола и запустил ею в окно. Послышался звон разбившегося стекла, а затем странный звук, напоминавший хлопок — будто кто-то наступил на гигантскую жабу и раздавил её, и в тот же миг прозвучал двенадцатый удар часов. Наступила полночь.

Молодой человек упал на колени, задыхаясь. Эптон бросился к нему, а мы с Холмсом — к разбитому окну.

Страшная рука исчезла, однако на стекле я заметил следы отвратительной белёсой слизи.

— Любопытно, — пробормотал Холмс, достал из кармана пузырёк и спичку и тщательно собрал слизь.

— Что это было? — спросил я, озираясь.

Терраса и лужайка перед домом были пустынны. Заросли кустарника располагались довольно далеко, и я не представлял, чтобы кто-то сумел добежать до них и спрятаться за такое короткое время, разве что существо это двигалось с необычайной скоростью.

На лице Холмса появилась улыбка. Он поднял руку и щёлкнул пальцами.

— Рано или поздно они все делают ошибки.

— О чём вы? Кто — «они»?

Холмс покачал головой и вернулся в комнату.

Наполовину сгоревшие свечи потрескивали, точно задыхались от жары. Моё сердце всё ещё колотилось. Смит-Мортимер и Эптон сидели рядом на диване и походили на парочку школьников, решивших ночью прогуляться на кладбище.

— А теперь я хочу, чтобы вы как можно точнее ответили на мои вопросы, мистер Смит-Мортимер, — сказал Холмс, пряча пробирку в карман.

— Какие вопросы?

Голос Смит-Мортимера звучал глухо и невыразительно, а лицо было безразличным, словно пережитое испытание лишило его всяких сил.

— Ну-ну, — сказал Холмс мягко, — не дело так падать духом. Уверяю вас, скоро всё завершится, и вы будете в безопасности.

— Можно ли уберечься от призрака? — Смит-Мортимер провёл рукой по глазам.

— Призраки никому не причиняют вреда, в отличие от реальных людей из плоти и крови. Самые таинственные события имеют разумное, хотя часто и неожиданное объяснение. Вычислить эту логику до того, как всё разъяснится, невозможно, но она есть, не сомневайтесь.

Усталое, измученное лицо Смит-Мортимера разгладилось. Уверенные манеры Холмса приободрили его и вернули ему надежду.

— Что вы хотели узнать?

— Прошлой ночью вы видели что-нибудь подозрительное на лужайке перед домом?

— Нет, я не поднимался с кровати. Филип, может быть, ты что-то заметил?

— Вы забываете, что мистер Эптон не мог ничего видеть. Окна его комнаты выходят на другую сторону. — произнёс Холмс, впиваясь в Эптона взглядом.

Тот сидел молча. Его лицо и шея медленно заливались густым румянцем, должно быть, под действием проклятой жары. Я и сам чувствовал, что мой воротничок промок насквозь, а рубашка превратилась в пропитанную потом тряпку.

— Мне что-то такое привиделось, — сказал я. — Забыл вам сказать. Наверное, это было животное. Может быть, очень большая белая собака.

— В Мортимер-холле нет большой белой собаки. — Смит-Мортимер взглянул на друга. Тот перевёл взгляд на камин. — Может быть… может быть, это был человек?

— Так вы всё-таки видели его? — Холмс наклонился, устремляя на молодого человека сверкающий взгляд.

— Возможно, — пробормотал тот, отводя глаза. — Я думал, мне это приснилось.

— И чем был занят тот человек? — продолжал допытываться Холмс.

— Корчился, — сказал я, раздражённый его поведением. Мне было непонятен смысл этого допроса. Смит-Мортимер едва держался, и, на мой взгляд, его следовало как можно быстрее отправить в постель. — Не знаю, как это ещё назвать. Слонялся на корточках вокруг фонтана, как будто устраивал представление.

— Вот именно, представление! — Холмс сорвался с места. — Уотсон, идёмте со мной!

— Истинно говорят: нет покоя грешникам, — проворчал я, покидая удобное кресло, пожелал доброй ночи Смит-Мортимеру и Эптону и последовал за Холмсом в библиотеку.

Жестом он предложил мне сесть и водрузил на стол кожаный саквояж, из которого извлёк набор лабораторных пробирок и флаконов со стеклянными пробками, расставив их на столешнице. Я пребывал в полном недоумении. Жуткий образ руки без тела, шарящей по стеклу в поисках задвижки, мешал думать о чём-либо ещё.

— Что вы делаете?

— Мне нужно кое-что проверить. Ну вот, так я думал! Парафин. Как видите, мы имеем дело с обычным мошенничеством. — С глубоким удовлетворённым вздохом Холмс уложил свои флаконы обратно в саквояж и уселся в кресло, глядя на меня через стол. — Уотсон, вы когда-нибудь задумывались о природе неотразимой власти над человеческими душами, которой обладают некоторые драгоценные камни и предметы искусства? Если судьбой обычной вещи люди распоряжаются всецело, то эти вещи, напротив, распоряжаются судьбами людей. Я глубоко убеждён, что такие предметы изменяют самое пространство вокруг себя: если они потеряны, то непременно будут найдены, а если попали в руки владельца, не понимающего их ценности, то непременно его сменят.

— Вещь не может обладать сознанием и волей.

— Нечеловеческим сознанием и нечеловеческой волей — кто знает? — Холмс взглянул на меня и, рассмеявшись, коснулся моего плеча. — Я заморочил вам голову, милый Уотсон, между тем вид у вас совершенно измученный. Ступайте и отдохните как следует, завтра нас ждёт трудный день.

Я последовал его совету. Стоило моей голове коснуться подушки, как я погрузился в глубокий крепкий сон, больше напоминавший обморок. Я смутно припоминаю тревожные видения, преследовавшие меня в ту ночь; они пугали и тяготили меня, но очнуться я был не в силах.

Мне снился огромный изумруд чистейшей воды: во сне я знал, что этот камень находится в храме, затерянном в бескрайней амазонской сельве, и что он жаждет заполучить мою душу, что он непрестанно думает обо мне… не могу подобрать подходящего слова, чтобы описать эту незримую связь между мной и изумрудом; человеческое слово «думать» неприменимо к ней ни в малейшей степени, однако я вынужден использовать его за неимением лучшего. Итак, я знал, что камень непременно должен стать моим, и знание это ужасало меня до такой степени, что я почти решился на самоубийство.

Затем к моему величайшему облегчению сон прервался; я словно бы очутился в нашей гостиной на Бейкер-стрит, в компании Холмса. Тот играл на скрипке, выводя незнакомую мелодию удивительной красоты. Сердце моё переполнилось благодарностью к провидению, даровавшему мне возможность услышать эту чудесную музыку. Внезапно Холмс перестал играть, отложил скрипку и, взглянув на меня с ласковой, немного насмешливой улыбкой, сказал: «Вот видите, Уотсон, вы тоже музыкальны».

Во сне я не только понял истинный смысл этих слов, но отчего-то нисколько ими не смутился, напротив, почувствовал необычайную радость.

***
На следующий день Холмс снова исчез, предоставив мне отвечать на вопросы Смит-Мортимера и Эптона. Не самое приятное занятие, когда не знаешь ответов, а собеседники уверены в обратном и пытаются преодолеть твою мнимую скрытность десятком различных способов. К вечеру я был страшно зол на Холмса, однако моё раздражение развеялось, когда он наконец появился: его глаза сверкали таким радостным возбуждением, что у меня язык не повернулся для упрёка.

— Уотсон, ещё немного, и тайне фальшивого изумруда настанет конец! — воскликнул Холмс, радуясь, как охотничий пёс, которого вот-вот спустят со сворки. — Ваш револьвер с вами?

— Боюсь, я оставил его в Лондоне.

— Что ж, полагаю, хозяин дома не откажется одолжить нам одно из своих ружей.

Под глазами Смит-Мортимера набрякли мешки — результат бессонной ночи. Он нервно теребил отвороты своей бархатной куртки, то и дело касаясь руки Эптона, точно желал убедиться, что его не оставили одного.

— Разумеется, можете взять любое, — сказал он в ответ на мою просьбу. — Только ими давно не пользовались. Я собирался привести их в порядок, но болезнь мне помешала.

— Это простая мера предосторожности. Вряд ли дело дойдёт до открытого столкновения, — сказал Холмс.

— Я пойду с вами, — решительно заявил Эптон. — Думаю, ружьё найдётся и для меня.

Холмс покачал головой.

— Вы должны остаться с вашим другом на случай, если преступник решит укрыться в доме. Мистер Смит-Мортимер слишком слаб, чтобы защитить себя.

Эптон кивнул, хотя и видно было, что Холмс не убедил его до конца.

— Нельзя брать с собой этого молодого человека, — объяснил Холмс, когда мы покинули комнату. — Почувствует себя героем и спугнёт преступника. Или, того хуже, угодит под пулю.

— Вы сказали, что опасности нет.

— Опасность есть всегда. Вам это подтвердит любой полицейский, остановивший безобидного пьянчугу и получивший удар ножом в живот.

Ружья действительно были не в лучшем состоянии. Я выбрал винтовку «вестли-ричардс», выглядевшую лучше прочих.

Запах ружейного масла вызвал в памяти детское воспоминание — мы с братом стреляем ворон на заднем дворе. Тогда у брата была твёрдая рука, он редко мазал. В последние дни своей жизни он и чашку с чаем не мог поднять, не расплескав. Я не давал ему медицинских советов. Брат пил, чтобы заглушить страх перед болезнью Паркинсона, первые симптомы которой обнаружились вскоре после того, как ему исполнилось тридцать. Я ничем не смог ему помочь.

Иногда мне казалось, что смерть кружит надо мной, как стервятник, то и дело падает вниз, чтобы унести в когтях кого-нибудь из моих близких, и вновь взмывает в небо, не выпуская из вида меня — и тех, кого я люблю.

Из всех у одного только Холмса было довольно воли и сил, чтобы отогнать проклятого трупоеда. А ведь я думал, что и его потерял.

Сегодняшняя ночь была самой жаркой за всё лето. Даже насекомые молчали, погрузившись в дремоту. Единственным звуком, нарушавшим тишину, был шорох нашей одежды. Холмс уверенно вёл меня по мощёной дорожке между живыми изгородями из тиса, пока перед нами не замерцали колонны античного храма.

Впервые я смог разглядеть это строение как следует. Вблизи оно не впечатляло размерами и походило скорее на садовую беседку. Отыскав в высоком постаменте дубовую, окованную железом дверь, Холмс тихонько толкнул её. Дверь медленно и бесшумно отворилась. Открыв заслонку фонаря, Холмс осветил влажно блестевшие петли — совсем недавно их смазали машинным маслом.

Мы переступили порог и спустились по каменным замшелым ступеням, очутившись в помещении со сводчатым низким потолком и земляным полом.

Кто-то двигался там, впереди.

Я вспомнил тварь, корчившуюся у фонтана, и хотя я знал, что это был негодяй, пугавший и преследовавший Смит-Мортимера, мои руки заледенели. Здесь, в холодной, сочащейся гнилой влагой темноте, разум безмолвствовал; вместо него говорил древний инстинкт, повелевающий бежать прочь из этого места.

— Там кто-то есть, — прошептал я.

— Тише, Уотсон. Ни слова! — Холмс прижал палец к моим губам.

Шаги удалялись, становились всё глуше, пока мне не показалось, что они доносятся откуда-то из-под земли.

Холмс потянул меня за рукав, и мы осторожно двинулись вперёд. Неожиданно Холмс наклонился, поднял с земли длинную палку и показал её мне: это была ротанговая трость с серебряным набалдашником в виде обезьяньей головы. Вид этой щеголеватой вещицы разом развеял мой страх. Мне ещё не доводилось слышать о призраках, гуляющих с тростью. Должно быть, у нашего от могильной сырости разыгрался ревматизм.

При слабом свете фонаря мы шли по каменному коридору. Я понимал, что мы покинули подвал под постаментом храма, но пункт назначения оставался для меня загадкой.

Холмс положил руку на моё плечо, заставляя меня остановиться.

Человек, которого мы преследовали, что-то делал: я слышал скрежет железа по камню и звук тяжёлого дыхания. До меня донеслось слабое звяканье, а затем — тихий радостный возглас.

— Он нашёл! — Холмс стиснул мой локоть.

— Что нашёл? — прошипел я.

Мы говорили очень тихо, но у нашего призрака был кошачий слух. Звуки прекратились. Мы замерли, давая неизвестному время успокоиться, однако через мгновение услышали звуки быстро удаляющихся шагов.

— За ним! — Холмс бросился бежать, уже не стараясь соблюдать тишину.

Пробегая то место, откуда слышался скрежет, я увидел несколько вынутых камней на полу и нишу в стене. В темноте я различил смутный блеск металла и что-то белое — рассмотреть содержимое тайника внимательнее я не успел.

Коридор уводил нас всё дальше. К счастью, ответвлений в нём не было, не то мы бы непременно заблудились.

Впереди послышался тягучий стонущий звук, напомнивший мне о приключении Смит-Мортимера возле склепа. Сквозняк шевельнул мои волосы, прилипшие к потному лбу.

Потолок опускался всё ниже, вынуждая нас пригибаться. Я чувствовал, как в моей груди поднимается тошнотворное ощущение страха, вызванное теснотой и тьмой.

— Мы не застрянем? — спросил я.

— Выход должен быть где-то здесь. — Холмс поднял фонарь и осветил стены, а затем низкий потолок. — Да, вот он.

Действительно, в потолке я увидел дверь — обычную дверь из плотно пригнанных досок, только расположенную горизонтально. Холмс с силой упёрся в неё, и дверь неохотно поднялся, издав тот самый звук.

— Очень тугие пружины. — Холмс смахнул с лица и плеч комочки земли, выглянул наружу, а затем, подтянувшись на руках, выбрался наверх.

— Давайте руку, Уотсон, я вам помогу. Сначала винтовку… вы же не хотите прострелить мне ногу. Взгляните — любопытная конструкция, не правда ли?

Действительно, крышка лаза сверху была покрыта слоем дёрна, пригнанным так искусно, что, закрыв её, мы не могли отличить вход в туннель от остальной части лужайки, на которой очутились. Холмс воткнул сломанную ветку рядом с лазом и потянул меня за собой.

Слева над нами возвышалась стена склепа, а за нею — тёмная громада церкви. Это было то время ночи, когда краски стираются, а тени так густы, что прячущегося в них зверя или человека невозможно разглядеть. Пышные ветви боярышника скрывали нас, но и преследуемый нами беглец тоже был невидим.

— Думаю, он обойдёт церковь и двинется в сторону леса, — шепнул Холмс. — Постарайтесь пригибаться как можно ниже и как можно меньше шуметь.

Я кивнул и пошёл за Холмсом, держа винтовку дулом кверху, как меня учили, чтобы не попасть в себя, если она случайно выстрелит. Мы миновали домик сторожа, из которого доносился густой размеренный храп, и вышли на открытое место. Глаза привыкли к темноте, и я отчётливо различал контуры предметов, но человека, за которым мы гнались, здесь не было.

Неожиданно в кустах за нашими спинами послышался шорох; запах пота и тяжёлое дыхание заставили меня отпрянуть. Незнакомец метил не в меня. Холмс тоже увернулся, так что удар, нанесённый камнем, пришёлся вскользь по его плечу. Фонарь, который он держал, упал на дорожку. На ходу затоптав горящее масло, я ринулся вслед моим другом.

Человек в белом проломился сквозь боярышник и помчался мимо церкви, мы преследовали его по пятам.

Церковь располагалась на небольшом возвышении, за ней простирался лес. Чтобы добраться до него, беглецу нужно было спуститься по лестнице, верхнюю площадку которой охраняли две статуи в длинных мраморных одеждах — то ли библейские праведники, то ли греческие мудрецы — а затем пробежать сотню ярдов по тропинке. Если бы ему это удалось, наши шансы существенно ухудшались: стоило беглецу снять свой плащ, как он затерялся бы в ночном лесу.

Мы прибавили ходу и очутились на лестнице, успев увидеть спину в белом плаще.

Нога подвернулась, я вскрикнул от резкой боли и полетел головой вперёд, едва не разбив её о статую. Рука с винтовкой ударилась о постамент, раздался выстрел.

— Чёрт! — рявкнул я, сплёвывая каменную крошку и передёргивая затвор.

Впереди послышался вскрик, а затем — глухой звук тела, катящегося вниз по ступенькам.

Холмс, не теряя времени на проклятья, бросился вниз, я похромал за ним. Статуи, возвышавшиеся над живой изгородью, ограждавшей лестницу наподобие перил, с насмешкой глядели на нас с высоты своих постаментов. Мы добежали до нижней площадки. Беглеца нигде не было.

Холмс метнулся влево, потом вправо, словно гончая, потерявшая след. Я отошёл в сторону и принялся массировать ногу, прикусив губу, чтобы не застонать. В траве у самой лестницы белела статуя, упавшая, должно быть, совсем недавно — кусты вокруг белели свежесломанными ветками. Я шагнул к ней, рассчитывая использовать мраморного грека в качестве скамейки.

— Этот тип и впрямь неуловим, как привидение! — воскликнул Холмс с досадой. — Теперь он, конечно, попытается скрыться, а мы даже не сможем дать его описание полиции!

— Я смогу, — сказал я. — Это высокий мужчина среднего телосложения, в белом пыльнике. Волосы седые, большая лысина, густые брови, носит очки в золотой оправе, нос прямой, однако когда-то был сломан.

— Великолепно, — сказал Холмс, помолчав секунду. — Волокна, зацепившиеся за ветку на уровне моего локтя… гм. У вас зоркий глаз — найти и разглядеть волосок в свете фонаря. Вы, вероятно, нашли также его очки, потерянные при падении. Но густые брови и сломанный нос? Уотсон, как вы узнали?

— Элементарно, Холмс. Я стою над телом этого человека.

Присвистнув, Холмс подошёл и склонился над беглецом. Его кожа была ещё тёплой, но биение пульса прекратилось, а лицо не могло принадлежать живому человеку.

— Споткнулся, бедняга, упал с лестницы и сломал себе шею, — сказал Холмс.

— Странно, — пробормотал я.

Холмс обернулся ко мне, вопросительно подняв брови.

— Его поза, — пояснил я, — и гримаса ужаса на лице. Посмотрите, его лицо посинело, а руки в таком положении, словно он хватался за горло. Такое впечатление, что его душили.

Холмс пожал плечами.

— Человек, падающий с высокой крутой лестницы, неизбежно должен испытывать ужас. Что касается положения рук, вероятно, они сжались рефлекторно, когда началась агония. Кстати… — Холмс осторожно разогнул пальцы мертвеца и вынул из его руки небольшой бронзовый ключ. — Позовём кого-нибудь и перенесём тело в дом. Но сначала мы должны вернуться в подземелье и осмотреть тайник.

Так мы и сделали, оставив человека в белом пыльнике лежать в траве рядом со старой церковью — не самое худшее место для мертвеца.

Отыскать тайник, отмеченный вынутыми камнями, не составило труда. Холмс вынул из ниши большой ларец из эбенового дерева, а также упакованный в парусину и перевязанный бечёвкой свёрток. Разрезав бечёвку перочинным ножом, мы увидели стопку тетрадей в толстых кожаных обложках.

— Дневники Адриана Смит-Мортимера, — сказал Холмс, перелистывая страницы, исписанные старомодным каллиграфическим почерком. — Вот и всё, Уотсон. Дело закрыто.

***
— Мне кажется, мистер Холмс, пора бы вам рассказать, что приключилось прошлой ночью, — сказал Эптон.

Мы сидели в гостиной, потягивая бренди, и любовались закатом. Ларец из эбенового дерева стоял на столе, дневники Адриана Смит-Мортимера лежали рядом. Холмс читал их весь день до тех пор, пока не пришло время спускаться к обеду.

— Разумеется. История необычная, но ничего мистического в ней нет.

Холмс отпил бренди. Наблюдая за игрой света на гранях бокала, он произнёс:

— Как я узнал из дневников, человека в белом пыльнике звали Морган Филипс, и был он старым знакомым вашего дяди. Я бы сказал — «старым другом», только дружба их закончилась много лет тому назад. Этот человек — американец, и в Англию он прибыл с единственной целью: найти великолепный изумруд, который ваш дядя присвоил себе, хотя когда-то он принадлежал двоим.

— Но не этот же?.. — Смит-Мортимер указал на коробочку с фальшивым камнем, также лежавшую на столе.

— Нет, но ваш дядя оставил вам его не из каприза. В этой коробочке содержался ключ, в буквальном смысле слова: ключ от ларца с драгоценностями был спрятан в бархатной подушечке, а сам ларец ваш дядя замуровал в подземелье, соединяющем руины античного храма и склеп. Ваш дядя полагал, что этот ход построил при Кромвеле тогдашний владелец поместья, тайный роялист. Позднее ход был заброшен, и про него забыли. Ваш отец вам о нём не рассказывал?

— Нет. Вскоре после его рождения семья переехала в Лондон и в поместье наведывалась нечасто.

— А вот Адриан Смит-Мортимер, который вырос в поместье, хорошо знал про подземелье. Возможно, он не собирался раскрывать никому своё излюбленное место для игр. Мальчики любят тайны. Должно быть, став взрослым, он рассказал о нём Филипсу. Они немало путешествовали вместе, а во время долгой поездки сгодится любая тема для беседы.

Холмс заново наполнил свой бокал, пока мы обдумывали услышанное.

— Невероятно, — вздохнул Смит-Мортимер. — В таком случае всё находит своё объяснение — нелюдимость и подозрительность дяди, отсутствие слуг в доме и это необычное послание. Похоже, дяде тяжело было отдавать изумруд в чужие руки, даже если сам он уже не мог им обладать. Стало быть, камень в этом ларце?

Я вспомнил свой сон. Помоги Господь молодому человеку, если страшное наследство впрямь попадёт к нему в руки. Этот камень не принесёт ему ничего, кроме несчастий.

— Взгляните сами, — предложил Холмс. — Мы не открывали ларец. Вот ключ, Филипс сжимал его в руке во время бегства.

Смит-Мортимер повернул ключ, и в этот миг я живо вспомнил миф о Пандоре.

Ларец был полон: золотые монеты, редкие вещицы, украшения, какие-то документы, перевязанные лентами, но рокового изумруда среди них не оказалось.

— Откуда всё это? — Смит-Мортимер подцепил нить жемчуга кончиком пальца. — Надеюсь, эти ценности добыты не путём грабежа? Если так, придётся отдать их на благотворительность.

— Это безумие! — воскликнул Эптон. — Нед, в самом деле! Здесь целое состояние.

— Полагаю, вам нечего опасаться, — сказал Холмс. — Хотя праведно нажитыми эти богатства не назовешь, крови на них нет. Вы убедитесь в этом, когда прочтёте дневники вашего дяди. К слову, рекомендую: чтение, не уступающее в занимательности лучшим приключенческим романам. У вашего дяди был отличный слог.

— Надеюсь, никто, кроме вас, не сможет им насладиться, — мрачно сказал Смит-Мортимер.

— Если только вы сами этого не пожелаете.

— Можете не сомневаться. — Смит-Мортимер бросил неприязненный взгляд на стопку тетрадей.

— Так чем занимался Адриан Смит-Мортимер? — не выдержал я.

— Мошенничеством. Он и Филипс работали в паре. Подозреваю, что для Смит-Мортимера это была скорее игра, весёлое и рискованное развлечение, а не источник наживы. Они устраивали целые театральные постановки, требовавшие тщательной режиссуры, долгой подготовки, а порой и пышных декораций.
Наша парочка охотилась только на богатых людей, не отличающихся особым умом или отличающихся чрезвычайной доверчивостью. Вот, скажем, одно их дельце: они разыгрывали археологов, исследовавших затерянные храмы Индии. Во время раскопок они якобы обнаружили древнюю статуэтку, изображение богини Кали, которую и продали богатому бразильскому коллекционеру за немалую сумму. Особенную прелесть статуэтке должно было придать лежащее на ней роковое проклятие: ваш дядя сочинил роскошную легенду о раджах и торговцах, ставших жертвами ужасной богини. Бразилец не устоял. Не буду вдаваться в подробности, вы сами всё прочтёте. Не слишком законно, но весьма остроумно.

— Как странно! — заметил Эптон. — Проклятие должно было напугать покупателей. Я бы ни за что не купил проклятую вещь.

— Вы уверены? — Холмс взглянул на молодого человека с усмешкой. — Половина ценности древних вещей заключается в их истории, а всякого рода проклятия придают им совсем уж неотразимое очарование. Непознанное пугает людей, однако и влечёт из к себе с неодолимой силой. Ваш дядя и Филипс использовали эту особенность человеческой души себе во благо, освоив все трюки, используемые спиритами и прочими мошенниками, собирающими урожай с нивы сверхъестественного. Отсюда и рука, наполненная парафином, и свечи, то гаснущие, то вспыхивающие зловещим голубым пламенем, и прочая мистика, которой вас так щедро потчевали с первых дней пребывания в Мортимер-холле.

Наша парочка авантюристов превесело проводила время, пока не произошло событие, о котором ваш дядя не распространяется. Полагаю, именно в это время им с Филипсом каким-то образом удалось заполучить роковой изумруд. После этого тон записей мистера Смит-Мортимера разительно меняется. Легкомысленный, жизнерадостный молодой человек внезапно становится злым и подозрительным, особенно по отношению к своему компаньону. Возможно, подозрения были не совсем беспочвенными: ваш дядя упоминает о покушении на свою жизнь. Имело оно место в действительности или нет, но дружбу изумруд разрушил бесповоротно. Некоторое время ваш дядя и Филипс ещё работали вместе. Они покинули Южную Америку и перебрались в Нью-Йорк. К этому моменту ваш дядя окончательно решил избавиться от Филипса. Когда Филипс угодил в тюрьму, он сбежал из Америки, прихватив в собой совместно добытые деньги и ценности. И, разумеется, изумруд. Мне неприятно об этом говорить, но, кажется, ваш дядя донёс на бывшего компаньона.

Смит-Мортимер поморщился.

— Несколько лет спустя Филипс вышел из тюрьмы, — продолжил Холмс, — и вернулся в Англию, чтобы потребовать свою долю, однако обнаружил, что его компаньон мёртв, а дом должен достаться новому наследнику.

Смит-Мортимер кивнул и откинулся на подушки. Он был ещё слаб после перенесённых испытаний, а жара вновь начала усиливаться, однако выражение его лица совершенно переменилось. Смит-Мортимер не был трусом, и пугала его не сама опасность, а невозможность борьбы. Теперь, убедившись в беспочвенности суеверий о довлевшем над Мортимер-холлом проклятии, он готов был стать полноправным хозяином родовых земель.

— Проще всего отвлечь внимание человека, который не подозревает, что его водят за нос, — продолжал Холмс. — Многое, разумеется, зависит от обстановки. В вашем лондонском доме мошеннику пришлось бы очень постараться, чтобы замаскировать свои действия, потому что всё необычное сразу бросилось бы вам в глаза. Ваш дядя невольно облегчил Филипсу задачу, поставив непременным условием получения наследства ваше проживание в Мортимер-холле. Незнакомая обстановка, страх, который дом вызывал у соседей, и отсутствие старых слуг, которые могли бы разоблачить обманщика, способствовали успеху его представления.

— С другой стороны, если бы дом стоял пустой, Филипс без труда добрался бы до сокровищ, — заметил Смит-Мортимер. — Теперь, когда всё позади, это приключение кажется мне скорее забавным, несмотря на то, что закончилось оно смертью Филипса.

— А могло бы закончиться твоей, — промолвил Эптон с мрачностью эдгарова Ворона.

Смит-Мортимер весело усмехнулся. Я не сомневался, что спустя месяц или два, когда здоровье к нему вернётся, он вновь превратится в прежнего жизнерадостного энергичного спортсмена — прекрасный образчик истинного британца.

— Но где же изумруд?

— Вероятно, его прихватил сообщник Филипса перед тем, как сбежать, — ответил Холмс.

— Сообщник? — воскликнул Смит-Мортимер.

— Разумеется. Филипсу непременно нужен был свой человек в доме. Он один не справился бы с размещением реквизита. При этом сообщник должен был занимать достаточно высокое положение, чтобы иметь доступ ко всем помещениям в доме в любое время дня и ночи.

— Но кто это?

— Конечно же, Бэггинс, ваш дворецкий. Он обратился в агентство по найму прислуги, представив рекомендации от прежних хозяев — блестящие и, безусловно, блестяще подделанные, и устроился в ваш дом. Полагаю, из-за дурной репутации Мортимер-холла желающих занять место дворецкого было немного, а все остальные кандидаты уступали Бэггинсу в представительности и мнимом опыте работы.
Учитывая, что этот человек прибыл из-за океана так недавно, что глянец на его американских ботинках ещё не успел поблекнуть, он был первым подозреваемым. Когда же Бэггинс принял активное участие в расследовании, прилагая все усилия, чтобы обратить наше внимание на загадочные портреты и прочую чертовщину, я окончательно убедился в правильности своей догадки. И ваша болезнь, мистер Смит-Мортимер, объясняется очень просто — в вашу пищу постоянно подмешивали мышьяк в дозах, достаточных, чтобы обеспечить вам постоянное недомогание.

— Каков негодяй! — воскликнул Эптон в негодовании. — Подумать только, пойти на убийство!

— Не думаю, что убийство входило в планы наших предприимчивых друзей, — покачал головой Холмс, — если не из человеколюбия, то хотя бы из нежелания столкнуться с полицейским расследованием. Им всего лишь нужно было, чтобы никто не мешал в поисках спрятанного сокровища.

— К чему такие сложности? И где Филипс успел найти эти портреты? — спросил Смит-Мортимер. — Работа очень хорошая.

— Часть реквизита, — отозвался Холмс. — Должно быть, в своё время ваш дядя и Филипс подготовили их для очередной аферы, и портреты где-то хранились, пока Филипс сидел. В тюрьме у него было много времени, чтобы обдумать, как найти бывшего компаньона.

— И отомстить?

— Вряд ли. Впрочем, трудно сказать, как эти двое повели бы себя, оказавшись лицом к лицу.

— Но если Филипс не знал, что его компаньон мёртв, зачем он потащил с собой портреты? — спросил Эптон. — Он же понимал, что Смит-Мортимера-старшего ими не напугать.

— Филипс собирался вернуться к прежнему ремеслу вместе с новым партнёром. — Палец Холмса описал круг в воздухе. — Гастроли по Европе. Итак, сообщники разделились: Бэггинс искал в доме, а Филипс осматривал подземный ход. Полагаю, изначально они даже не представляли, сколько работы им придётся проделать и как много времени это займёт.
Первое столкновение с вами произошло, когда вы погнались за Филипсом. Заметив это, Бэггинс пошёл за вами. Филипс успел скрыться, но вы увидели открытый люк. Бэггинс, подкравшись к вам сзади, усыпил вас хлороформом (если бы вам когда-нибудь пришлось побывать в операционной, вы узнали бы этот запах). Затем они с Филипсом перенесли вас от северной стены склепа к южной, подальше от лаза, и облили вашу одежду бренди из фляжки.
Это маленькое приключение показало, какую опасность вы представляете. В присутствии хозяина поместья, который, безусловно, примется осматривать свои владения, совершать конные прогулки, охотиться, да к тому же станет приглашать гостей, столь же молодых и энергичных, никак не получится беспрепятственно рыскать по окрестностям в поисках тайника. Тогда они и решили прибегнуть к мышьяку.
Узнав, что дядя оставил вам фальшивый камень, они догадались, что в коробочке может находиться подсказка, и устроили вам явление призрака.

— А странная выходка с плясками на лужайке и мёртвой рукой? — спросил Эптон.

— А это, полагаю, были попытки выманить меня из дома. Моё появление было для мошенников страшным ударом. Бэггинс отлично знал, кто я такой. Больше того, заговорив об Америке, я окончательно его напугал. Если бы им удалось заставить меня погнаться за Филипсом, они смогли бы заманить меня в ловушку, а там, думаю, они бы и перед убийством не остановились.

— Вы сильно рисковали, мистер Холмс. Только благодаря вам всё закончилось хорошо. — Смит-Мортимер схватил руку Холмса и горячо пожал её. — Вы поистине гений сыска!

— Пустое, — сказал Холмс. — Я был рад заняться столь необычным делом. Не так уж часто нам с Уотсоном случается охотиться на привидений.

Тон его был небрежным, однако бледный румянец, выступивший на щеках моего друга, свидетельствовал, что похвала достигла цели.

— Я оставлю портреты на местах, чтобы приводить в трепет гостей. — Смит-Мортимер слегка улыбнулся.

— В таком случае тебе придётся часто менять прислугу, — усмехнулся Эптон. — Горничные до смерти боятся этих картин, да и мне от них не по себе, даже теперь, когда я знаю правду.

— Пожалуй. Бэггинса объявят в розыск?

— Как пожелаете. Боюсь только, уже поздно: он наверняка сменил имя и внешность и в ближайшее время покинет страну.

— Тогда пусть себе бежит, — решил Смит-Мортимер. — Может быть, хорошо, что он прихватил с собой изумруд. Похоже, от этого камня одни неприятности.

— Вы совершенно правы, — ответил Холмс. — Как справедливо заметил Цицерон в своих «Филиппиках», «male parta, male dilabuntur» — «Что дурно добыто, дурно расточится».

***
Некоторые детали дела по-прежнему меня смущали, но едва мы сели в поезд, как Холмс тотчас заснул, утомлённый несколькими бессонными ночами подряд. Увлечённый делом, он мог не спать и не есть сутками, однако теперь расследование было завершено, и его организм мог наверстать упущенное.

Я решил, что объяснения никуда не денутся, и взялся за газету. Вскоре монотонная тряска убаюкала и меня. Проснулся я от того, что тьма туннеля, в который въехал поезд, сменилась вечерним светом. Поезд сбавил скорость. Мы подъезжали к конечной станции.

Холмс поднял голову с подголовника кресла. У него был усталый вид, лицо побледнело. Он пригладил волосы, потянулся.

— Ну вот мы и дома, Уотсон! Лето за городом чудесно, однако, погостив в таком местечке, как Мортимер-холл, я охотно променяю его на городскую жару и смрад нашей дражайшей Темзы. Лёгкий ужин — гренки с сыром, бокал шампанского — и на боковую.

— Что-то вы молчаливы сегодня, — заметил Холмс за ужином, который подала нам миссис Хадсон, обрадованная нашим скорым возвращением.

— Смерть Филипса не идёт у меня из головы. Он ведь умер от удушья, а вовсе не от падения. Почему вы не сказали им правду?

— А вы почему не сказали?

Я замялся.

— Не хотели их пугать, верно? — Холмс шутливо похлопал меня по плечу. — Сознайтесь, Уотсон, вы подумали, что Филипса настигло проклятие изумруда.

Я запротестовал, хотя и без особой уверенности.

— Разумеется, подумали, — сказал Холмс, посмеиваясь. — Друг мой, вы совсем не умеете притворяться. По вашему лицу можно читать, как по открытой Библии.

— Проклятие или нет, — сказал я с раздражением, — но Филипс задохнулся, а изумруд исчез. Тайник был не тронут, пока в него не забрался Филипс, и только у него была возможность забрать камень. Мы гнались за ним по пятам, Бэггинс никак не мог обыскать тело сообщника и уйти незамеченным. Может быть, Филипс бросил изумруд в саду?

— Нет, Уотсон. Камень был у него и у него остался.

— Но вы осмотрели одежду Филипса и ничего не нашли. Где же, в таком случае, изумруд?

— В нём. — Холмс взглянул на моё ошарашенное лицо и рассмеялся. — Когда Филипс бежал по лестнице, он проглотил изумруд. Выстрел испугал его, он споткнулся и упал с лестницы. Камень, должно быть, закупорил дыхательное горло, и Филипс задохнулся. Скверная смерть. Он был мошенник, но такой участи не заслужил. Теперь изумруд покоится вместе с ним в могиле для бедных на кладбище Уоррик-Даунса — пусть там и остаётся. Символично, не правда ли? Филипс хотел получить этот камень и владеть им вечно: его желание исполнилось.

Нет, — подумал я, — Филипсу не владеть им вечно. Проклятый изумруд найдёт способ выбраться наружу… но не скоро, ещё не скоро.

Закончив трапезу, мы перебрались к камину, сейчас холодному. Вспомнив слова Смит-Мортимера о неприятном запахе керосина в жару, я нашёл, что их вполне можно отнести и к запаху светильного газа, и попросил миссис Хадсон принести нам пару восковых свечей. Наша хозяйка исполнила мой каприз с кротким вздохом и удалилась, пожелав нам спокойной ночи.

Холмс любовно прижимал к себе скрипку. При свечах его лицо казалось совсем молодым, ястребиный взгляд смягчился.

— Я думал насчёт того, что вы говорили о любви, Холмс, — сказал я. — Наверное, вы правы. Столько жестокости кругом, столько алчности и злобы, что порой кажется, будто люди ни на что другое не способны. Но ведь они способны, не правда ли? И хотя сам я никогда не был вынужден выбирать между требованиями морали и зовом сердца, я не стану осуждать тех, кто послушался сердца. Слишком большая это роскошь: отказаться от редчайшего дара судьбы — любви, куда более редкого, чем изумруды и рубины. Сам я её потерял, но те, кто обрёл — пусть будут счастливы.

— Милый Уотсон, я всегда помню, как вы добры, но часто забываю о вашей мудрости. — Холмс закрыл глаза и провёл смычком по струнам. Скрипка вздохнула, как счастливая женщина. — И всегда забываю спросить, не помешает ли моя игра вашему сну.

Мне не хотелось оставаться одному.

— Не помешает. Я не хочу спать. Предпочитаю послушать, как вы играете.

Холмс кивнул, и скрипка запела под его смычком. Я узнал чудесную музыку из своего сна.

— Что это?

— Мендельсон. Анданте из концерта для скрипки с оркестром.

Словно по волшебству, занавески заколыхались от прохладного ветра. Жара покидала Лондон.

Я подошёл к окну. Ветер разогнал смог, и в вышине, над крышами и шпилями, над сверкающей лентой Темзы показались звёзды. Звуки скрипки лились, смывая усталость души, и казалось, что это — музыка звёзд, проливаемая на землю вместе с искристым светом.

Тоска навсегда осталась в прошлом, и сейчас я не был один.

Примечания:
1. Проба Марша — название качественной реакции на мышьяк в химии и криминологии, по имени английского химика Джеймса Марша, опубликовавшего информацию о ней в 1836 году.


1894. Смех Мерлина

читать дальшеНазвание: 1894. Смех Мерлина
Автор: Svengaly
Бета: Ar@lle
Размер: миди
Фандом: «Шерлок Холмс», версия — АКД
Пейринг/Персонажи: Шерлок Холмс/Джон Уотсон
Категория: слэш
Жанр: фантастика, драма
Рейтинг: NC-17
Краткое содержание: Члены любительского кружка фотографов погибают один за другим. Что это — несчастливое стечение обстоятельств или следствие чьей-то злой воли? Шерлоку Холмсу и доктору Уотсону предстоит найти ключ не только к этой загадке, но и к своим изменившимся отношениям.
Предупреждение: в этом тексте есть всё, от чего законодатель желал бы уберечь лиц, не достигших восемнадцати лет.
Примечание: написано на летнюю ФБ 2013, команда fandom Holmes 2013
«Просматривая три увесистых тома рукописных отчётов о нашей деятельности за 1894 год, я затрудняюсь с выбором из всего этого материала случаев, которые были бы интересны сами по себе и в то же время наиболее ярко отражали бы исключительные способности, которые сделали моего друга знаменитым. Когда я перелистываю эти страницы, то вижу отметки напротив мерзкой истории красной пиявки и ужасной смерти банкира Кросби. В них я нахожу и отчёт об эддлтонской трагедии, и о необычайном содержимом старинного британского кургана. Нашумевшее дело о наследстве Смит-Мортимера также относится к этому периоду.»
«Пенсне в золотой оправе».

Женщина с книгой сидела у камина.

Фигура её была почти скрыта тенью, лишь в волосах порой вспыхивали искры, да руки и страницы книги были мягко обрисованы светом, исходящим словно бы от них самих. Я знал её, эту женщину, давным-давно, и знал, что она будет со мной всегда, но что за книгу она читала? Я подошёл, чтобы взглянуть, когда громкий сердитый стук нарушил тишину, стоявшую в доме. Женщина не обернулась, точно не слышала. Должно быть, она и вправду не слышала: тишина окутывала её непроницаемым коконом, не пропускающим ни стук, ни звук моих шагов. Я шагнул к ней снова, но гость всё не унимался, колотил дверным молотком так, что стены дрожали. Мне непременно нужно было узнать, что там, в книге, источающей свет, но стук отвлекал, мешая сосредоточиться. Когда негодяй пнул дверь ногой, я не выдержал и бросился открывать. Я готов был ударить его с той же яростью, с какой он пытался ворваться в дом, пинками выбить из него наглость.

Резко распахнув дверь, я оказался лицом к лицу с назойливым гостем.

Это был я сам.

***
Часы показывали без пяти девять. Я редко просыпался так поздно; должно быть, на меня подействовала погода. В тот день было зябко, промозглая сырость проникла в дом, сквозняк колыхал занавески.

Я ополоснул руки и лицо ледяной водой из кувшина и оделся, пока на спиртовке нагревалась вода для бритья. Одежда тоже была холодной, словно сделанной из свинца.

Перед тем как спуститься в гостиную, я выглянул в окно. Безрадостное зрелище: низкие тучи катились по небу, над мостовой вилась лёгкая дымка, моросил холодный мелкий дождь. Очертания домов и силуэты людей расплывались и туманились.

В углу гостиной, в гнезде из подушек, собранных с кресел и диванов, сидел Холмс в своём халате мышиного цвета. Он курил сигарету, стряхивая пепел в чашу, сделанную из человеческого черепа, привезённую им из путешествия в Тибет. Холмс говорил, что приобрёл её у одного монгола, по своему обыкновению опуская подробности.

Сизый дым плавал в воздухе полосами; атмосфера в комнате была чуть поприятнее, чем «лондонский особый», но именно что «чуть».

Стол был накрыт к завтраку, однако Холмс к еде не притронулся.

Сцену эту я наблюдал уже третий день. Очевидно, Холмс размышлял над какой-то проблемой — во время расследования он часто терял аппетит. Его молчание меня задевало, тем не менее, я тоже молчал, зная, что бесполезно расспрашивать Холмса, пока он сам не решит со мной поделиться.

— Доброе утро, — сказал я.

Ресницы Холмса дрогнули, серые глаза блеснули и вновь скрылись за опущенными веками.

Я уселся за стол и принялся за яйца и тосты.

— Не собираетесь подождать меня? — спросил Холмс, не меняя своей позы.

— Извините. Я думал, вы не голодны.

— Думали? В последнее время с вами это случается всё чаще и чаще. Уотсон, внезапное пробуждение ваших мыслительных способностей меня беспокоит.

Меня тоже кое-что беспокоило: к примеру, раздражительность Холмса и его склонность обижаться по пустякам.

— Вы хорошо себя чувствуете?

— Забавно, что вы спросили. Вот уже третий день я провожу эксперимент: не завтракаю, не обедаю и не ужинаю вместе с вами. Рад, что вы наконец этим заинтересовались. Также рад сообщить, что со мной всё в порядке. Я не болен, не погружён в меланхолию и не собираюсь возвращаться к семипроцентному раствору. Мне даже не очень скучно.

Я отложил вилку, удивлённый неожиданным нападением.

— В таком случае, почему бы вам ко мне не присоединиться?

— Потому что я не голоден! — отрезал Холмс.

— Как скажете. — Я взял ложечку и постучал по верхушке яйца.

Холмс раздражённо фыркнул. Некоторое время мы молчали.

— Собираюсь прогуляться, — сказал я, допивая кофе. — Передайте миссис Хадсон, что я вернусь к ленчу.

— И вы не предложите мне составить вам компанию?

— Я бы предложил, но вы ведь скажете, что вам не хочется. К тому же мне больше не хочется ничего предлагать. Вы, Холмс, провоцируете меня на проявление нелучших сторон моей натуры. Рядом с вами я превращаюсь в заботливую тётушку, и, видит Бог, эта роль мне совсем не по душе. Довольно. Живите как хотите.

— Бросаете меня на произвол судьбы? — Холмс склонил голову набок.

Его настроение менялось, как сентябрьская погода: теперь тучи, застилавшие небосклон, разошлись, и выглянуло солнце, но я знал, что это ненадолго и не спешил отвечать на его улыбку.

— Я не священник, чтобы делать вас лучше.

— Даже если я скажу, что вы действительно можете сделать меня лучше?

— Не понимаю, зачем мне стараться. Я вам никто.

Холмс заглянул в пустой портсигар и потянулся за своей трубкой.

— Нет, Уотсон, — сказал он, неторопливо набивая её табаком. — Я не могу назвать вас «никем». Вы мой друг, разве нет?

— Разумеется, хотя порой я сомневаюсь, что для вас это что-то значит. Может быть, это потому, что вы не привыкли обращать внимание на чувства других людей.

Холмс повернул ко мне голову и широко раскрыл глаза.

— Вы так думаете, Уотсон? Такого вы обо мне мнения?

— Вы внимательный наблюдатель, если это требуется для дела. Мыслящая машина, так вы всегда о себе говорите. А что делает машина, когда кому-нибудь не посчастливится попасть рукавом в шестерню? Она продолжает работать, хотя бы и втянув руку бедняги в барабан. Вас интересуют загадки и отгадки, а люди для вас — лишь составные части шарады. Разве нет?

— Нет, — сказал Холмс после паузы. — Это не так. А что касается вас, Уотсон: я когда-нибудь пренебрегал вашими чувствами?

Вопрос вызвал у меня улыбку.

— Холмс, забота о нуждах и желаниях других людей — не ваша стезя. Полагаю, в вашем случае об этом можно не беспокоиться, ваш интеллект с лихвой возмещает недостаток сострадательности. К слову, я от этого не страдаю, отнюдь нет. Давайте закончим этот глупый разговор. Может быть, вы всё-таки позавтракаете? Воздержание вам не на пользу.

— Здесь я с вами соглашусь. Воздержание — шутка неприятная, даже мучительная, осмелюсь заметить. — Холмс улыбнулся странной, какой-то двусмысленной улыбкой. — Так я вас обидел?

— Нет. А если бы и обидели, то, наверное, не потому, что хотели. Я часто пытаюсь вспомнить, не обижал ли я Мэри, сам того не зная. Наверное, мы все этим грешим. В конце концов, нельзя прочесть мысли другого человека.

— Давайте выпьем чаю, Уотсон, и простите меня. — Холмс выбрался из подушек. — Я не умею быть тактичным, но я стараюсь, друг мой. Надеюсь, вы это замечаете.

— Как вы неоднократно говорили, наблюдательность не является моей сильной стороной.

— Поделом мне, — сказал Холмс со смехом. Он потянулся, как засидевшаяся на одном месте гончая, взял с тарелки тост, но за стол не сел, а принялся расхаживать по гостиной. — Дорогой мой Уотсон, вы можете сколько угодно блистать недогадливостью и не видеть того, что происходит у вас под носом, да ещё обвинять меня в том же грехе, вовсе мне не присущем…

— Многообещающее начало.

— Всё равно я не променял бы вас ни на кого другого. Нет человека во всём нашем огромном мире, который подходил бы мне больше вас.

Холмс остановился рядом с моим креслом и положил руку мне на плечо. От его пальцев исходил лихорадочный жар, и я вновь ощутил беспокойство. Возможно, причиной странного поведения Холмса была болезнь. На моей памяти он ни разу не болел по-настоящему, однако даже самый железный организм способен подвести своего хозяина, особенно если о нём так мало заботятся.

— Главный враг любого союза — скука, — продолжал Холмс, — а мы с вами никогда друг другу не надоедим.

— В вашем отношении это верно, что же касается меня, я довольно скучный человек.

— Ваша скромность так велика, что подчас раздражает. — Пальцы Холмса сжались, стискивая моё плечо. Я невольно поморщился — силы моему другу было не занимать.

— Не могли бы вы сесть? Трудно разговаривать, когда не видишь лица собеседника.

— Разумеется, Уотсон. Как видите, я ни в чём не могу вам отказать. — Холмс издал резкий смешок, от которого я вздрогнул, и уселся за стол напротив меня.

— Вы расследуете какое-то дело? — спросил я осторожно.

— В данный момент нет.

— Неужели в Лондоне перевелись преступники, способные совершить нечто, способное вас заинтересовать? Или за годы практики вы утратили способность удивляться и подобно Екклесиасту уверились, что нет ничего нового под солнцем?

Холмс улыбнулся — наконец-то своей обычной сдержанной улыбкой.

— Разучился ли я удивляться? Нет, Уотсон. Я не так мудр, как Соломон, и для меня под солнцем довольно тайн. Во время своего путешествия я был свидетелем многих весьма необычных феноменов — расскажи я о них, вы отказались бы мне верить.

— Думаю, не отказался бы.

— Вы такой прагматик, Уотсон.

— Ну… я верю в фей.

— Правда? — Холмс взглянул на меня с изумлением.

— Есть доказательства их существования, — ответил я серьёзно. — Две девочки из Коттингли сфотографировали нескольких.*

— Уотсон, вы в самом деле?..

— Нет, — ответил я, рассмеявшись. — Полагаю, фотографии Элен Райт — какой-то ловкий трюк.

— Остаётся лишь порадоваться вашему здравомыслию. По правде говоря, у меня есть одно дело на примете и касается оно некоего мистера Моррисона.

— Ещё один образчик для вашей коллекции на букву «М»?

— На первый взгляд, нет. Моррисон — один из энтузиастов фотографии, опубликовал несколько работ, посвящённых фотографической бумаге и усовершенствованию объективов; также он занимает пост председателя Эддлтонского кружка любителей этого молодого искусства.

— Искусства?

— Безусловно, друг мой.

— Но ведь камера — это просто аппарат, воспользоваться которым может самый невежественный и необразованный человек.

— Так же, как кистью и красками. Возьмите их, милый Уотсон, и попробуйте написать «Ночной дозор». Фотография — искусство, в той же мере основанное на использовании композиции и перспективы, игры света и тени, что и живопись.

— И всё-таки не могу с вами согласиться. Я не сумею написать пейзаж, но могу его сфотографировать. Пускай мой снимок не будет отмечен печатью гениальности, однако узнать местность сможет любой.

— Уверен, из вас бы вышел превосходный фотограф. Вы наделены даром отыскивать предметы, заслуживающие запечатления, и запечатлевать их самым эффектным образом.

Мне почудилось двойное дно в этом комплименте, и я решил не развивать тему своего творчества.

— Так что с мистером Моррисоном? Почему вас заинтересовал любитель фотографии из провинциального городка?

— Дело не столько в нём самом, сколько в членах его кружка. Все они — люди молодые, энергичные, большие сторонники прогресса, и все заняты каким-нибудь делом. Трудно заподозрить людей такого склада в склонности к меланхолии и тяге к самоубийству, не правда ли?

— Не знаю, Холмс, — сказал я, помолчав. — Нельзя судить по внешности о том, как поведёт себя человек, оказавшийся в тяжёлых обстоятельствах.

— Верно, — ответил Холмс после небольшой паузы. Теперь его голос звучал иначе — тише и мягче. — Но трудно предположить, что пятеро любителей фотографии из Эддлтона в течение двух месяцев оказались в столь трудном положении, что предпочли умереть, нежели искать выход.

— Пятеро? Вы правы. Это очень странно.

— Шестой последовал бы за ними, но по случайности остался жив. Возможно, ненадолго — ранение серьёзное. Его родственники обратились ко мне. Они желают узнать причину его поступка и увериться, что новой попытки не последует.

— А что говорит он сам?

— Ничего. Он ещё не пришёл в сознание.

— Обычно самоубийцы оставляют записку.

— Записка есть, но она скорее запутывает ситуацию, чем что-либо проясняет. Прочтите сами.

Я взял листок бумаги, скрученный с одного края, как будто его пытались сжечь, но в последний момент передумали, и прочёл: «Мы вырыли тела наших товарищей, чтобы съесть их. Спасения нет».

— Что это такое? — спросил я дрогнувшим голосом. — О чём он?

— Не имею представления.

— Этот молодой человек… он путешественник?

— До сих пор самое дальнее путешествие, которое он совершил — поездка в Париж, и питался он там, смею предположить, отнюдь не телами товарищей.

— Его родственники подозревают, что молодого человека довёл до самоубийства Моррисон?

Холмс пожал плечами.

— Из семерых членов кружка пятеро погибли, один при смерти и лишь председатель не пострадал. Довольно подозрительно. Считаете, дело заслуживает моего внимания?

— Пожалуй, да. Хотя бы в ваших собственных интересах. Если бы вы были жеребцом, я бы сказал, что вы застоялись.

Холмс рассмеялся, и вновь мне почудились что-то неестественное в его смехе и слишком ярком румянце, внезапно окрасившем его скулы.

— Что за совпадение! — продолжил я, желая скрыть беспокойство за непринужденным тоном. — Стоило нам заговорить о фотографиях, и вот вам дело, связанное с фотографией.

— Мироздание чутко реагирует не только на каждое наше слово, но и на каждую мысль, и это не суеверие, а многократно подтверждённый факт. Что ж, друг мой, в таком случае вы отправляетесь в Эддлтон незамедлительно.

— Один? — переспросил я с удивлением.

— Я присоединюсь к вам не позже завтрашнего утра. Сегодня у меня встреча с Майкрофтом. — Холмс побарабанил пальцами по столешнице. — Только между нами: речь идёт о пропавшем документе, который может повлиять на тайную поставку русским правительством оружия кафрам. Если документ не будет найден, судьба Наталя* повиснет на волоске. Утром я получил записку, в которой Майкрофт сообщает, что у него не очень хорошие новости.

— В таком случае, Эддлтонское дело может подождать, — сказал я.

— От меня всё равно ничего не зависит. Майкрофт ждёт от меня только консультации, действовать будут агенты в Африке. Нет ничего хуже ощущения собственной беспомощности, друг мой. — Холмс невесело улыбнулся. — Отправляйтесь в Эддлтон и снимите нам два номера, желательно смежных. Я телеграфирую Марчмонту и попрошу его встретиться с вами. Расспросите его об обстоятельствах дела.

— Разве вы не хотите встретиться с ним лично?

— Когда речь заходит об опросе свидетелей, я вам всецело доверяю. В конце концов, кто лучше вас сумеет сосредоточиться на чувствах скорбящих родственников? — добавил Холмс с ехидством.

Насмешка меня не задела. Я был слишком рад, что Холмс вышел из своего непонятного состояния, приличествующего скорее разбуженной от спячки гремучей змее, чем первому в мире консультирующему детективу.

Вскоре я уже был на вокзале и отправился в путь.

Дурные предчувствия не омрачали моего настроения, и это доказывает, что не только моя наблюдательность, но и моя интуиция оставляют желать лучшего.

***
Отель, в котором я остановился, мне рекомендовали, как лучший в Эддлтоне. Вероятно, городок не был избалован вниманием гостей, поскольку даже лучший из его отелей не отличался роскошью. Впрочем, номера были достаточно удобными. Мне досталась светлая комната с двумя окнами, выходящими на улицу. Один угол занимала просторная, французского стиля кровать из красного дерева, другой — туалетный столик с зеркалом. Два удобных кресла около окна и бюро с откидной столешницей завершали убранство.

Номер Холмса был меблирован в точности так же и соединялся с моей комнатой дверью, запирающейся на защёлку с обеих сторон.

Когда я спустился, чтобы перекусить в небольшом ресторане на первом этаже, портье передал мне записку, которой мистер Марчмонт уведомлял, что готов встретиться со мной в своём клубе в восемь вечера. Я взглянул на часы: было без четверти семь.

Назвав портье адрес клуба, я выяснил, что он находился неподалёку от гостиницы, а стало быть, я располагаю достаточным временем для неторопливой трапезы. Покончив с едой, я поднялся в номер за шляпой, перчатками и тростью, а заодно прихватил зонт: на улице шёл дождь.

Клуб Марчмонта занимал мрачное здание с остроконечной крышей, пронзавшей, казалось, низко бегущие облака. Марчмонт ожидал меня в курительной.

Это был плотный джентльмен лет шестидесяти с красным лицом и мягкими белоснежными волосами в хорошо сшитом, хотя и поношенном костюме.

Он обвёл меня проницательным взглядом голубых глаз.

— Доктор Уотсон, я полагаю. А что же мистер Холмс?

— У него неотложное дело в Лондоне. Он будет только ночью или завтра утром.

— Вот как. — Марчмонт кивнул, не позволив себе выказать разочарование. — Как бы то ни было, я рад, что мистер Холмс откликнулся на мою просьбу о помощи. Если кто-то вообще в состоянии её оказать, то только он.

— Надеюсь, в его отсутствие я тоже смогу быть вам полезен, — сказал я. — Уверяю вас, всё, что вы скажете, будет в точности передано мистеру Холмсу.

Марчмонт поднялся и дважды позвонил в звонок.

— Сейчас нам подадут мадеры, — сказал он, возвращаясь в кресло. — Уверен, вы не ожидаете попробовать хорошей мадеры в провинциальном клубе. Сейчас убедитесь в своей ошибке.

Сомнения подобного рода меня вовсе не терзали, однако я прекрасно понимал, что Марчмонт тянет время, обдумывая, как лучше перейти к щекотливой теме.

Вошёл слуга с обещанной мадерой. Я счёл необходимым отдать дань вежливости и похвалил вино.

Марчмонт тоже отпил из своего бокала, задумчиво наблюдая за мной.

— Боюсь, я мало что могу рассказать вам, доктор Уотсон, оттого и вынужден полностью положиться на искусство мистера Холмса, а не на собственную проницательность. Я юрист, и я люблю факты. Но, увы, факты, которыми я располагаю, малочисленны и не желают увязываться между собой. Первый факт: мой племянник уже несколько лет состоит в обществе любителей фотографии. Его пейзажные снимки очень недурны, а вот портреты не слишком ему удаются. Люди на них выходят застывшими, как куски льда — в полном соответствии со вкусами Клода. Он гляциолог.*
Портреты — специальность Моррисона. Любому жителю нашего города было бы лестно иметь фотографический портрет, сделанный им, но этот достойный джентльмен не работает ни с кем, кроме членов своего кружка. Исключение он сделал только для невесты Роберта Формана, секретаря общества.

— В чём причина такой избирательности? — спросил я.

— Трудно сказать. — Марчмонт почесал бровь. — Моррисон — человек замкнутый, классический тип учёного отшельника. Он нигде не бывает, не состоит ни в одном клубе и общается только с членами своего кружка. Почти всё его время занимают чтение, химические опыты и возня с оптическими приборами.

Вернёмся к моему племяннику, если вы не возражаете.

Я издал неопределённый звук, выражающий согласие, и отпил мадеры.

— Он снимает квартиру, поскольку не хочет жить вместе с родителями. На мой взгляд, правильное решение. Брат считает, что если бы Клод остался в его доме, то ничего бы не произошло. Я считаю, что в этом случае Клод застрелился бы в отцовском доме, только и всего. В среду на прошлой неделе мой племянник взял пистолет, сунул дуло себе в рот и нажал на спусковой крючок. Случайно в тот вечер к нему зашёл приятель — не из фотографического кружка. К тому времени от кружка не осталось никого, кроме Клода и самого Моррисона. Услышав выстрел, знакомый Клода вбежал в квартиру — дверь была не заперта — и, увидев его в луже крови, тотчас отправился за врачом, который, так уж вышло, тоже приходится Клоду дядей, только с материнской стороны. Так благодаря стечению обстоятельств мой племянник остался жив, а его поступок не привлёк внимания властей. Официальный вердикт был: «неосторожное обращение с оружием». Разумеется, нужно быть фантастически неосторожным человеком, чтобы попытаться прочистить дуло пистолета собственным языком, и не будь Эддлтон маленьким городком, в котором все друг друга знают, а начальник полиции и коронер — моими старыми друзьями, беды на этом не закончились бы. Думаю, вы понимаете, о чём я говорю.

Я кивнул.

С моей точки зрения нет ничего глупее, чем подвергать наказанию человека, которого Господь своей милостью избавил от последствий неверного решения. Тем не менее, таков закон, и нам приходится с ним считаться, как с множеством других глупых, несправедливых, жестоких установлений — неизбежным следствием череды экспериментов, которые люди ставят, пытаясь найти наилучший способ совместного существования.

— Я всегда говорил, что племянники подобны саранче египетской, однако перспектива потерять одного из этих юных глупцов подобным образом отнюдь не кажется мне приятной. По правде говоря, доктор Уотсон, я опасаюсь, что когда Клод придёт в себя, он повторит попытку. К сожалению, теперь у него намного больше оснований для того, чтобы расстаться с жизнью. Его лицо обезображено, а он так гордился своей внешностью! — Марчмонт глубоко вздохнул, и под маской ворчливого старого брюзги я увидел подлинное страдание. — Меня не покидает чувство, что в Эддлтоне творятся странные вещи. Адвокаты — народ не впечатлительный, доктор Уотсон. За долгие годы практики я сталкивался с самыми неожиданными проявлениями человеческой натуры, но никогда ещё не видел, чтобы молодые люди, полные планов и отличающиеся большой уверенностью в себе, внезапно разом теряли волю к жизни. Они точно сталкивались с неким чудовищем, высосавшим из них всю их энергию и половину крови в придачу. Возьмём Роберта Формана: он был помолвлен с Эдной Фортескью, первой красавицей города. Родители Эдны небогаты и не могли дать за ней хорошее приданое, но Форман должен был занять место помощника управляющего банком, так что их будущее было обеспечено. Почему Форман покончил с собой, никто не может объяснить. И это ещё не всё. Спустя неделю Эдна сошла с ума. Её нашли на улице; девушка бродила под дождём в бархатных туфлях и домашнем платье, сжимая в руке свою фотографическую карточку. Выглядело всё так, словно она готовилась ко сну, а затем внезапно чего-то испугалась, да так сильно, что выбежала из дома в чём была, не помня себя от ужаса.

— Что она сказала?

— С тех пор как её нашли, Эдна повторяет только одно: «Это не я!» — и больше ничего.

Страшная мысль заставила меня вздрогнуть.

— Когда её жених покончил с собой… — начал я.

Марчмонт покачал головой.

— Первое, о чём все подумали, — сказал он с невесёлой улыбкой. — Девушка берёт оружие, нечаянно стреляет и убивает своего жениха. Родные пытаются замять несчастный случай, бедняжка не выдерживает угрызений совести и теряет рассудок. Складная версия, только в тот день, когда Форман застрелился, Эдна с родителями гостила у тётки в Лондоне.

— С кем из членов кружка ваш племянник был дружен сильнее, чем с прочими? — спросил я.

— Я бы не назвал кого-то из членов Общества близким другом Клода. Впрочем, с Одоном Рэнсомом он был в довольно тёплых отношениях.

Мне почудилось неодобрение в голосе Марчмонта.

— Вам он не нравился?

Старый адвокат вперил в меня взгляд ярко-голубых глаз, холодных, как зимнее небо.

— Мне никто из них особенно не нравился. Пока они были живы, их напористость меня раздражала. Уверен, когда я был юношей их возраста, я точно так же раздражал старших. Рэнсом мне был особенно неприятен, с этими его непристойными рисунками и крашеной гвоздикой в петлице.

— Трудно представить, чтобы такой человек решил себя убить.

— Вы правы. — Марчмонт задумчиво кивнул. — Но если бы он один это сделал, я бы не забил тревоги. Рэнсому нравилось играть с огнём. Со временем он мог попасть в серьёзные неприятности… а мог стать героем. С такими людьми никогда не знаешь наперёд.

— Рэнсом тоже занимался пейзажными съёмками?

— Нет. Ему нравились живые картины: Саломея с головой Иоанна Крестителя, одалиски на ковре и прочее в том же духе: всё на грани пристойности, однако очень живописно.

— Рэнсом был художник, ваш племянник занимался наукой, Форман, как я понял, служил в банке, — сказал я. — А остальные?

— Бенджамин Мур баллотировался в парламент от округа Эддлтон.

Я поднял брови.

— Ему прочили большое будущее, — подтвердил Марчмонт. — Не слишком разборчив в средствах, на мой старомодный вкус, но в наше время именно такие люди и достигают вершин. Фредерик Доусон — артиллерийский офицер, недавно получил назначение в Судан.

— И все они мертвы, — подытожил я. — А Моррисон жив.

Марчмонт залпом допил вино и посмотрел мне в глаза.

— Доктор Уотсон, буду с вами откровенен. За годы служения закону я научился разбираться в людях. Если вы спросите меня, виновен ли Моррисон, я дам отрицательный ответ. Он не убийца. Однако я могу с уверенностью утверждать: он что-то знает, и он напуган. Я пытался с ним поговорить и ушёл ни с чем. Вытащите из него правду — не ради отмщения, а ради того, чтобы трагедия не повторилась.

— Можно будет встретиться с вашим племянником?

— Клод без сознания. Сомневаюсь, что он вообще когда-нибудь будет способен говорить: пуля раздробила челюсть, почти оторвала язык и повредила гортань.

— А с его родителями?

— Брат и его жена ни с кем не желают обсуждать произошедшее. Полагаю, они решили, что Клод и его товарищи занимались чем-то предосудительным, что об этом стало известно, и, подвергшись шантажу, они пресекли возможный скандал самым решительным способом. Эти подозрения доказывают, насколько слепы могут быть люди в отношении своих близких. Клод не имеет ни малейшей склонности к распутству. Единственное, чем он одержим — мечтой об арктической экспедиции. Вы слышали о «Фраме»?

Я кивнул. Кто же не слышал о проекте норвежца Фритьофа Нансена, который Королевское географическое общество сочло безумным, а Грили назвал «бессмысленным проектом самоубийства»? И всё же в дерзновенности этого плана было что-то невероятно привлекательное, и я всей душой желал удачи экипажу «Фрама», дрейфующего сейчас во льдах по направлению к полюсу.

— Нансен — кумир моего племянника. — Марчмонт печально улыбнулся. — Клод надеялся, что сможет стать участником подобной экспедиции… впрочем, что теперь говорить.

Он поставил опустевший бокал на стол.

— У меня нет доказательств, что совершилось преступление, нет ничего, кроме смутных подозрений, и я не могу винить мистера Холмса в том, что он не принял моё письмо всерьёз.

— Мистер Холмс не занимается делами, которые не принимает всерьёз, — возразил я. — Это дело будет для него главным, пока он не докопается до сути.

Убедившись, что Марчмонт не может сообщить больше ничего полезного, я оставил его и отправился в гостиницу, надеясь, что Холмс уже приехал.

Я не ошибся: дверь, соединявшая наши номера, была приоткрыта, и запах табака предупредил меня, что Холмс на месте прежде, чем я услышал его голос.

Я вошёл и поприветствовал его.

— Садитесь, Уотсон. — Холмс указал на диван рядом с собой.

Вид у него был довольный и расслабленный — видимо, не очень хорошие новости Майкрофта оказались лучше, чем можно было ожидать.

Усевшись рядом с Холмсом, я спросил, могут ли жители Наталя чувствовать себя в безопасности.

— Друг мой, нужно быть слепым и глухим, чтобы чувствовать себя в безопасности в нашем бурном мире, — сказал Холмс благодушно. — Впрочем, непосредственная угроза миновала.

Он откинулся на спинку дивана и посмотрел на меня.

— А что вам удалось разузнать?

Я пересказал разговор с Марчмонтом.

Холмс слушал, опустив глаза, и время от времени кивал, следуя скорее собственным мыслям, чем моему рассказу.

— Полагаю, от Марчмонта мы получили всю помощь, которую он был способен предоставить, — закончил я.

— Отличная работа, Уотсон. — Холмс похлопал меня по колену. — Сегодня уже поздно. Завтра с утра осмотрим квартиру Клода Марчмонта. Возможно, нам удастся обнаружить что-нибудь полезное. Затем встретимся с Моррисоном.

Он сдвинул брови, сосредоточившись на какой-то мысли, пришедшей ему в голову так внезапно, что рука его так и осталась на моём колене. Длинные пальцы Холмса бессознательно сжимались и разжимались, разглаживая ткань моих брюк.

Мягко взяв его за руку, я отвёл её.

Холмс тряхнул головой и поглядел вокруг себя, точно очнувшись ото сна.

— Да, — сказал он, бросая недоуменный взгляд на свою руку в моей, — а сейчас, пожалуй, уже поздно.

— В самом деле. — Я встал. — Спокойной ночи, Холмс.

Он кивнул мне, взял со столика свою трубку и принялся набивать её, улыбаясь каким-то своим мыслям. Судя по выражению лица Холмса, мысли были весьма приятными, и я немного пожалел, что не смогу в них проникнуть.

***
Одиночество складывается из десятков разочарований.

Едва ли не самое горькое из них — проснувшись поутру и повернувшись, чтобы коснуться тёплой руки, тёплых губ, касаться лишь холодной пустоты.

День был под стать моему утреннему настроению, сумрачный и унылый. Капли дождя серебрились на стёклах, облака цвета пороха закрывали небо.

«По крайней мере, мне ничего не снилось», — утешил я себя, собираясь с духом, чтобы покинуть постель.

Холмс облегчил мне задачу, ворвавшись в комнату и стащив с меня одеяло.

— Уотсон, хватит спать! Мы не затем сюда приехали. Ну же, одевайтесь!

Я не нуждался в понуканиях: в номере было ещё холоднее, чем я себе представлял.

Напомнив себе в следующий раз запереть дверь между номерами (что бы Холмс ни рассказывал о своих попытках быть тактичным, в этом искусстве он не преуспел и никогда не преуспеет), я быстро оделся.

Позавтракав, мы взяли экипаж.

В воздухе пахло рекой, что текла в нескольких кварталах отсюда, накрапывал серенький дождь. Прохожие привычно обходили лужи. Подолы женских юбок и брюки мужчин были темны от влаги, с зонтов ручьями стекала вода.

Вскоре мы были на месте.

Домовладелица, предупрежденная старым Марчмонтом, впустила нас и провела на второй этаж.

В квартире было темно и душно. Холмс отдёрнул шторы на окнах в гостиной.

С дагерротипа на каминной полке на меня смотрели мужчина и женщина в свадебных нарядах, должно быть, родители Клода Марчмонта, молодые и счастливые, пока в полном неведении, что уготовала им судьба.

Холмс обошёл все комнаты, осматривая шкафы и полки, обыскал ящики письменного стола.

— Ничего, что могло бы пролить свет на самоубийство, — резюмировал он. — Кажется, у этого молодого человека в жизни была только одна страсть — Арктика. Я читал одно его любопытное исследование, посвящённое паковым льдам.

— Марчмонт сказал, что его племянник мечтал отправиться к полюсу. Если бы он уже побывал в экспедиции, его записка была бы объяснима.

— Но он не побывал.

Холмс подошёл к стене, разглядывая украшавшие её акварельные рисунки. Я последовал его примеру.

Фантастические сюжеты акварелей было неприятны и в том же время притягивали взгляд: женщины, обнажённые или облачённые в пышные одеяния, с крыльями, козлиными копытцами, рогами, обнимали гарпий и сфинксов; сатир в костюме Арлекина смотрел в микроскоп на крохотного человечка в то время, как циклоп разглядывал в лупу его самого. Впечатление, создаваемое этими рисунками, напомнило мне слова старого адвоката, и я не удивился, обнаружив в углу каждого рисунка инициалы «О.Р.»

— Одон Рэнсом, — сказал я. — Они были дружны с Клодом Марчмонтом.

— Этот юноша мог бы составить конкуренцию Бёрдслею, — отозвался Холмс. — Столь же талантлив.

— И столь же испорчен, — заметил я.

— Гм. — Холмс склонился к рисунку, словно хотел клюнуть его, потом перешёл к другому. В эту минуту он чрезвычайно походил на одного из персонажей Рэнсома. — Число «30» вам о чём-нибудь говорит?

— Количество костей в человеческой руке, — ответил я, подумав.

— Ответ врача. Но что ответил бы художник? Смотрите, это число повторяется на каждом рисунке.

Я пригляделся. В самом деле, «3» и «0» были вплетены в узоры на платьях, в изгибы лоз, женские локоны и даже вписаны в зрачки глаз.

— Мне кажется, этот человек был душевно нездоров, — сказал я.

— Проще всего объяснить загадку душевным нездоровьем. — Холмс посмотрел на меня с неудовольствием.

— Простейшее объяснение, как правило, оказывается самым верным.

— В самом деле? Вы в курсе почти всех дел, которые я вёл. Скольких подозреваемых полиция могла бы зарезать бритвой Оккама*, если бы я не вмешался?

На это мне было нечего возразить.

— Когда мы встречаемся с Моррисоном? — спросил я неловко.

— Вечером.

— А до того? Может быть, поговорить с родственниками Доусона или Мура?

— Родители учёного не желают обсуждать скандальную тему, родственники политика и солдата не захотят тем более. Возможно, с женой Рэнсома нам больше повезёт.

— Он был женат?!

Холмс усмехнулся, однако воздержался от насмешки над очередным моим провалом в качестве знатока человеческой природы.

— Миссис Рэнсом живёт в пригороде. Я взял на себя смелость отправить ей записку сегодня утром. Заедем в гостиницу и узнаем, что она ответила.

***
Миссис Рэнсом ответила согласием.

Она жила в георгианском доме, окруженном увитой плющом кирпичной стеной и очаровательным садом. Пышные, отяжелевшие от дождя розы и георгины склонялись над узкой дорожкой, гроздья дикого винограда с мелкими чёрными ягодами свисали с ажурных решёток трельяжа, обрамлявшего крыльцо.

Нас проводила в дом служанка с невероятно уродливым лицом, послужившая, должно быть, моделью для рэнсомовских гарпий. Миссис Рэнсом, напротив, красотой и безмятежным выражением лица походила на мадонну Рафаэля. Это была стройная грациозная женщина лет за тридцать с матово-смуглой, гладкой, точно дорогой фарфор, кожей, яркими синими глазами и чудесными каштановыми волосами. Платье цвета морской волны, необычного кроя, было сшито очень хорошим портным.

Судя по внешности хозяйки дома и по обстановке гостиной, Рэнсом вёл жизнь скорее преуспевающего буржуа, нежели свободного, но бедного представителя богемы.

Поприветствовав нас и предложив садиться, миссис Рэнсом обратилась к служанке на незнакомом языке.

— Сейчас Маргарита принесёт кофе, — сказала она, поворачивая к нам свою прелестную голову. — Или вы предпочли бы чай? Я ей скажу.

Миссис Рэнсом приподнялась, но Холмс остановил её.

— Мы с Уотсоном с удовольствием выпьем кофе. Ваша служанка родом из Португалии?

— Не совсем. Родители Маргариты покинули родину вместе с моим дедом после революции двадцатого года, но в нашей семье всегда говорили по-португальски.

Безобразная Маргарита вернулась, толкая перед собой сервировочный столик с серебряным кофейником, фруктами и пирожными. Миссис Рэнсом разлила напиток по крохотным чашечкам, немного отпила из своей и одобрительно кивнула просиявшей служанке.

Я не знаток кофе, но густой, насыщенный аромат, исходивший из чашки, заставил затрепетать от восторга даже мои неискушённые ноздри. Я сделал глоток, и рот наполнился упоительным вкусом — смешением горечи и натуральной сладости, точно искрящимся на языке.

— Зёрна из Аль-Мокка, — сказала миссис Рэнсом, с удовольствием наблюдавшая за моей реакцией. — Наша семья торгует кофе уже триста лет. Нет такого сорта, какой бы я не попробовала — этот лучший.

— Вы не возражаете, если я задам вам несколько вопросов?

— Если бы я возражала, то не пригласила бы вас, не так ли? — Миссис Рэнсом поставила чашечку на стол и сложила руки на коленях. — Прошу вас.

— Вы замечали признаки того, что ваш муж не хочет больше жить?

— Никогда. Одон мог делать всё, что захочет: рисовать, заниматься фотографией. Он не нуждался в деньгах. Мой отец очень богат, и я его единственный ребёнок. Мама умерла, когда я была маленькой, и с тех пор отец делает всё, что я захочу. Как правило, богатые отцы не приходят в восторг, когда их дочери выходят замуж за бедных художников. — Миссис Рэнсом улыбнулась своей прелестной, безмятежной улыбкой. — А вот мой был не против. Ему искренне нравился Одон. Если бы не отец, не знаю, как бы пережила случившееся. Сейчас он в Алжире по торговым делам, но мы пишем друг другу каждый день. Он вернётся через неделю и увезёт меня отсюда.

— Вы хотите вернуться в Португалию? — осмелился спросить я.

Миссис Рэнсом покачала головой.

— Мы с Одоном прожили год в Португалии сразу после нашей свадьбы. Нам не понравилось. Даже Маргарите не понравилось. Бедная страна, слишком жаркий климат. Отец решил перебраться в Нью-Йорк. Англия верна чаю, Америка жаждет кофе, так он говорит. Зачем мне оставаться тут без Одона? Этот дом был полон радости, а теперь в нём живут лишь печальные воспоминания.

— Вы были здесь, когда ваш муж погиб? — спросил Холмс.

Я вздрогнул от прямолинейности вопроса. Миссис Рэнсом приподняла ровные брови.

— Одон застрелился не дома. Он сделал это в квартире своего друга, Клода Марчмонта.

Мы переглянулись.

— Вы не знали? — Миссис Рэнсом вздохнула. — Да, так вышло. Одон не пришёл ночевать, с ним это случалось, и я не беспокоилась. А наутро приехал Марчмонт и сказал мне. Я не могла поверить, пока не увидела Одона, и даже теперь, когда увидела и когда похоронила его, всё равно не могу поверить.

— Значит, для вас поступок вашего мужа был совершенно неожиданным? — уточнил Холмс.

Миссис Рэнсом пожала плечами.

— В течение недели перед смертью Одон действительно был не в себе — по меркам обычных людей. Он запирался в своей мастерской наверху, кричал, бросал предметы в стену, много пил, а на следующее утро ходил подавленный и печальный. Если бы так поступал другой человек, скажем, мой отец, я была бы встревожена. Но вы должны понять, что Одон не был обычным человеком. Он всегда вёл себя так, когда работал над очередной картиной. Да, для меня его смерть была неожиданной. Одно лишь утешение — мы непременно встретимся в следующем воплощении.

Недоумение на наших лицах как будто позабавило миссис Рэнсом.

— Мы с Одоном не настолько совершенны, чтобы раствориться в нирване, — пояснила она с отрешённым, мечтательным видом, — но любовь наша погибла, не достигнув расцвета, и потому наши реинкарнации буду испытывать взаимное притяжение и соединятся, как мы соединились в этой жизни.

Холмс уважительно склонил голову.

— Вы не возражаете, если мы осмотрим мастерскую вашего мужа? — спросил он.

— Нисколько. Маргарита вас проводит.

— Сколь утешительными могут быть иллюзии, — пробормотал Холмс, пока мы поднимались по лестнице, и я не мог с ним не согласиться.

Если фантазия способна пролить бальзам на раны, нанесённые действительностью, кто решится отвести её врачующую длань?

Осмотр мастерской не дал нам ничего.

Стол, заваленный рисунками и эскизами, незаконченная картина на мольберте, на стене — портрет жены, выполненный в неожиданно классической манере, рядом — ещё один портрет, фотографический — Рэнсом с женой, оба в театрально-средневековых костюмах, любимых Россетти и Милле, оба театрально-красивые. В углу фотографии красовалась надпись, стилизованная под буквы древнегреческого алфавита: «Одон и Елена. Мастерская Моррисона».

Холсты, кисти, тюбики с краской, листы бумаги — всё было разбросано энергичной, нетерпеливой рукой, словно по комнате кружился вихрь.

Когда мы спустились, поднос с кофе уже убрали.

Миссис Рэнсом сидела на диване, положив на колени пяльцы с вышивкой, но не работала, а задумчиво смотрела в окно. Услышав наши шаги, она обратила к нам спокойный вопросительный взгляд.

— Мистер Моррисон был другом вашей семьи? — спросил Холмс.

— Мы с ним были едва знакомы. Разумеется, он присутствовал на похоронах и был крайне расстроен. Меня поразила глубина его скорби, ведь Одон с ним не дружил. — Миссис Рэнсом задумчиво обвела кончиком пальца контур цветка на вышивке. — Кажется, он даже плакал — глаза у него были красные. Возможно, мистера Моррисона терзала совесть из-за ссоры.

Холмс подался вперёд.

— Он поссорился с вашим мужем?

— Так сказал Клод Марчмонт. Он встретил Одона, когда тот выходил из дома Моррисона, и вид у него был… — миссис Рэнсом нахмурилась, подбирая точное слово, — …опрокинутый? Нет, потерянный. Именно так и выразился Клод — «потерянный». Одон не видел, куда шёл, и едва не угодил под экипаж. Клод увёл его к себе, уложил на диване. Он расспрашивал, что случилось, но Одон ничего ему не сказал. Клод подумал, что к утру он придёт в себя, и оставил его в покое. Одон всегда носил с собой маленький пистолет, говорил, что ему нравится тяжесть оружия в кармане. Ночью он вынул этот пистолет и застрелился.

Миссис Рэнсом рассеянно взяла иглу и воткнула её в вышивку.

— Пистолет остался у Клода, кажется, из него-то он и застрелился потом, — добавила она буднично.

— Марчмонт часто у вас бывал?

— Да, они с Одоном дружили. Жаль его. Надеюсь, он останется жив. Нехорошо, когда люди умирают такими молодыми.

— Вы правы, — сказал Холмс. — Нехорошо. Ещё один вопрос: число «30» что-нибудь для вас означает?

Миссис Рэнсом подумала секунду.

— Для меня нет. Но муж был уверен, что умрёт в тридцать лет. Так и вышло: ему исполнилось тридцать за неделю до смерти.

***
Встреча с Моррисоном была назначена на восемь.

Приглушённые сумерки окутали город, на тихой улочке с тёмными кирпичными домами, мрачными в свете фонарей, не было ни души. Нас ждали: не успел Холмс коснуться молотка, как дверь распахнулась, и пожилая женщина в строгом чёрном платье впустила нас в дом. За ней мы прошли в маленькую уютную гостиную, где нас ожидал хозяин.

Образ коварного злодея, шантажом или злыми чарами подтолкнувшего своих молодых друзей к совершению тягчайшего из смертных грехов, развеялся, стоило мне увидеть Моррисона. Он оказался моложе, чем я думал, — примерно моих лет — с приятным правильным лицом, в чертах которого проскальзывали доброта и некоторая робость. чень худой, с узкими плечами и вытянутым лицом, Моррисон постоянно наклонялся вперёд, будто преодолевал сопротивление сильного ветра, дующего ему навстречу.

— Я столько слышал о вас, мистер Холмс, — сказал он, глядя на моего друга скорее со страхом, чем с восхищением, — и в другое время счёл бы за честь встретиться с вами. Однако нынешние обстоятельства, боюсь, не позволяют мне получить удовольствие от нашего знакомства. Прошу вас, садитесь. Не желаете чего-нибудь согревающего? Нет? В таком случае, надеюсь, что вас привела ко мне надобность в профессиональной консультации.

— В некотором роде, — сказал Холмс сдержанно.

Моррисон нервно улыбнулся.

— Уверен, что в самом скором времени фотографию будут использовать при расследовании преступлений. Бертильон, насколько я знаю, успешно дополняет сигналетическими снимками свою картотеку, а снимки с места преступления могут быть куда полезнее, чем показания свидетелей.

— Возможно, — согласился Холмс. — Однако всё это дело будущего, а в настоящем, если вы не против, я хотел бы задать несколько вопросов о членах вашего кружка.

Моррисон колебался. Видно было, что говорить ему не хотелось.

— Конечно, я не против, — сказал он. — Только я не смогу рассказать вам ничего особенного. На наших собраниях обсуждалась только фотография, не личные дела. Близкими друзьями мы не были. Вас прислал Марчмонт, я не ошибся? Кажется, он решил возложить на меня ответственность за несчастный случай с племянником.

— Попытку самоубийства, — поправил его Холмс.

— Вердикт коронера был другим.

— Мы с вами знаем, как и почему он был вынесен.

Моррисон прижал к губам тонкие пальцы и сглотнул, будто его тошнило.

— Мистер Марчмонт вовсе не пытается обвинить вас, — сказал Холмс. — Однако он уверен, что вы можете пролить свет на происходящее.

— Право же, мистер Холмс…

— Незадолго до своей смерти Одон Рэнсом выходил из вашего дома поздно вечером, и вид у него был крайне расстроенный.

Моррисон скрестил руки на груди, и лицо у него сделалось прямо-таки виноватым.

— Вы же не думаете, что я подтолкнул его к самоубийству?

— Это издержки моей профессии — быть подозрительным и во всём видеть тёмную сторону, — сказал Холмс. — Но вы ведь этого не делали?

Моррисон покачал головой, искоса взглянул на Холмса и нервно облизнул губы.

— Конечно, нет. Зачем мне… и как бы я мог такое сделать?

— О чём вы говорили с Рэнсомом?

— Одон просил моего совета по личному… очень личному делу. Я не могу раскрыть его тайну.

— Кажется, ваш совет не пошёл ему на пользу, — сказал я.

— Человек может сделать только то, что в его силах.

Холмс положил подбородок на сплетённые пальцы, не спуская с Моррисона глаз.

— Пять человек погибли, и все — члены вашего общества. Шестой при смерти. Неужели вам нечего сказать?

— Нечего, — прошептал Моррисон. — Это просто совпадение.

Холмс промолчал. Моррисон, справедливо расценив молчание как признак недоверия, добавил:

— Скажете, таких совпадений не бывает? В жизни бывает всё, мистер Холмс.

— Вы человек науки, — сказал Холмс, — и, безусловно, знакомы с теорией вероятности. Какова вероятность того, чтобы шесть человек, не просто принадлежащие к одному обществу, а фактически представляющие из себя это общество, один за другим покончили с собой по разным, не связанным между собой причинам? Если бы они умерли от болезни, можно было бы с уверенностью утверждать, что это была одна и та же болезнь, которой они заразились в одном и том же месте. Какой болезнью они заразились, мистер Моррисон, и почему вы оказались к ней не восприимчивы?

— Я не могу дать вам ответ. — Большие глаза Моррисона блуждали по сторонам, избегая лица Холмса. — Я сам его не знаю. Но когда вы узнаете, возможно, вы пожалеете, что добивались его так настойчиво. Вы делаете что-то, думая, что поступаете правильно, но проходит время, и вы понимаете, что совершили чудовищную ошибку. Думаете, что нашли ответ, вскоре понимая, что ответ этот лишь порождает новые вопросы, и на них ответа уже не найти. Ничего не изменить, ничего не исправить. — Голос Моррисона становился всё тише, пока не угас.

Он сидел, уставившись на сцепленные руки, и слегка покачивался, точно мучимый сильной внутренней болью. О нас он, казалось, вовсе забыл.

— Мистер Моррисон! — окликнул его Холмс.

— Я ничего не знаю, — сказал фотограф с неожиданной решимостью. — Прошу вас уйти. Я бы хотел вам помочь, но не могу. Я никому больше не могу помочь.

— Даже себе? — спросил Холмс, поднимаясь.

— Особенно себе, — сказал Моррисон, поворачиваясь к нам спиной.

***
Мы вернулись в гостиницу и поужинали в ресторане, после чего Холмс заказал в номер бутылку кларета, который мы с удовольствием распили.

Холмс уютно устроился в кресле, вытянув длинные ноги к камину.

— Как вам наш фотограф?

— Странный тип. Марчмонт был прав: он что-то скрывает и ужасно напуган. Не представляю, как добиться от него правды, разве что напугать его ещё больше.

— Лестрейду понравилось бы ваше предложение, но мы, думаю, сумеем обойтись без приёмов инквизиции. — Холмс потянулся за портсигаром. — Это лишь вопрос выстраивания фактов в нужном порядке. Как только это сделаешь, ответ приходит сам собой.

Я хотел было сказать, что не понимаю, как Холмс сможет это сделать, но потом подумал: любое дело, за которое брался Холмс, поначалу представлялось мне неразрешимым, однако в конце концов всё-таки разрешалось.

Разговор свернул на посторонние темы. Мы обсудили арест Дрейфуса (подлинность бордеро, найденного полковником Анри, не вызывало у Холмса сомнений — в том смысле, что, с его точки зрения, было несомненно поддельным) и дебют Пини-Корси в Ковент-Гардене. Под конец Холмс ошеломил меня, поинтересовавшись моим мнением относительно существования жизни на Марсе.

— Мне не приходило в голову задаваться таким вопросом, — сказал я растерянно.

— Существование жизни на других планетах гораздо правдоподобнее существования фей. Странно, что люди почти не задумываются о первом и так часто размышляют о втором. Между тем, гораздо интереснее строить предположения о химическом составе атмосферы в иных мирах, нежели о том, какие крылышки могут быть у эльфов — стрекозиные или какие-нибудь ещё.

— В Афганистане под моим началом был санитар-ирландец, который знал множество легенд об эльфах, — сказал я задумчиво. — И эльфы из этих сказок отнюдь не милые крылатые создания. По правде говоря, не хотел бы я встретиться с таким существом. Что касается устройства Солнечной системы…

— Уотсон, довольно! — Холмс раздражённо фыркнул. — Сколько можно мне об этом напоминать?

— Я хотел сказать, что если атмосфера других планет отличается по составу от земной, то вы вполне можете быть марсианином. Это объяснило бы ваше пристрастие к насыщению воздуха табачным дымом до такой степени, что у земных жителей отказывают лёгкие.

— Недурная шутка. — Холмс лениво улыбнулся.

— Вообще-то это был намёк, — признался я. — Не возражаете, если я открою окно?

— Нисколько. — Холмс взглянул на часы. — Кажется, нам пора расходиться. Вид у вас сонный.

Мы пожелали друг другу спокойной ночи. Я прикрыл дверь между номерами, входную дверь запер на ключ.

Я поднял раму, впустив в комнату прохладу и свежесть дождя, разделся и лёг в постель. Струйки марсианской атмосферы просачивались из соседней комнаты, но уснуть мне это не помешало.

***
«Невыносимо», — думал я сердито, одеваясь впотьмах.

Нужно что-то делать с привычкой Холмса к курению. Я был весьма терпим к табачному дыму, но это переходило всякие границы. Можно было подумать, что в комнате начался пожар; что же в таком случае должно твориться в номере Холмса?

Я подошёл и собирался постучать в дверь, но в последний момент остановился.

Холмс, вероятно, полностью погружён в размышления. Вправе ли я отвлекать его сейчас? Подавив раздражение, я открыл оба окна и решил прогуляться вокруг гостиницы, пока номер не проветрится.

Спустившись по лестнице, я миновал ночного портье, взглянувшего на меня с удивлением, и вышел на пустынную улицу. Тускло светили фонари, пахло сыростью.

Меня окликнул знакомый голос. Я в недоумении огляделся. Оклик повторился. Голос доносился откуда-то сверху.

Я поднял голову. Холмс стоял на парапете крыши.

— Холмс, осторожнее! — крикнул я.

Он повернул голову и взглянул на меня. Его рука поднялась в приветствии, а потом он… сделал шаг в пустоту.

Я проснулся. Пот заливал мне глаза, волосы прилипли ко лбу. В темноте за окнами шумел ливень. Я сел, спустив ноги на ледяной пол, засветил лампу.

Мрак неохотно отступил.

Холмс сидел у моей кровати, забравшись в кресло с ногами.

Я кашлянул, прочищая горло.

— Холмс, вы что, сидели тут всю ночь? В темноте?

Он медленно повернул голову и взглянул на меня затуманенными глазами.

— Мне приснился кошмар, — попробовал я снова.

Холмс опустил голову, уткнувшись подбородком в колени. Его веки опустились.

Я встал, сунул ноги в туфли, подошёл к креслу.

— Идёмте. Вам нужно лечь.

Холмс безвольно качнулся вперёд, позволив мне вытащить его из кресла и поставить на ноги. Я закинул его руку себе на плечо и наполовину довёл, наполовину дотащил до кровати.

Уложив Холмса, я осмотрел его руки. Вены были чистыми.

Я знал, что иногда наркоманы ставят уколы в бедро, пытаясь скрыть своё пагубное пристрастие, но следов от инъекций не было и на ногах.

Оставалась ещё одна возможность.

Я задрал рубашку Холмса, отвёл в сторону член, дрогнувший от моего прикосновения. Нет, и в паху чисто.

— Пытаетесь воспользоваться моим беспомощным положением?

С невольным проклятием я отшатнулся от кровати.

— Какого дьявола, Холмс? Что вы себе позволяете?!

— По-моему, это вы себе позволяете, Уотсон.

Тихий смешок Холмса привёл меня в ярость.

— Вы притворялись! Я думал, вы опять…

— Опять вернулся к кокаину? Нет, с этой дурной привычкой покончено.

Холмс закинул руки за голову, насмешливо глядя на меня. Рубашку он так и не оправил и был полностью обнажён ниже пояса. Мой взгляд невольно скользнул по его наполовину возбуждённому члену.

Вспыхнув, я отвернулся.

— Не желаете продолжить осмотр, мой милый доктор? — продолжил Холмс тем же насмешливым тоном. — Раз уж начали.

— Даже и не подумаю, — огрызнулся я. — Ступайте в свой номер.

— Не хочу. Мне и здесь вполне удобно.

Я тряхнул головой, не в силах отделаться от ощущения, что ещё сплю. Эта дикая, странная сцена не могла происходить наяву.

Помедлив, я сел на край кровати рядом с Холмсом и одёрнул его рубашку.

— Что с вами происходит? Вы так странно себя ведёте в последнее время. Это не кокаин. Что тогда?

— Вы знаете. — Губы Холмса всё ещё улыбались, но на висках выступила испарина, а глаза потемнели. — Впрочем, готов объяснить…

— Нет! — Я вскочил на ноги. — Не говорите ничего!

— Вы же сами дали мне понять, что не против! — Лицо Холмса вспыхнуло, а в голосе зазвучал гнев.

— Когда?!

— После дела Смит-Мортимера. Вы сказали, что не видите ничего постыдного в любви мужчины к мужчине и находите это вполне допустимым. — Холмс сел и натянул одеяло себе на колени. — Какого чёрта вы это сказали, если не хотели изменить наши отношения?

— Просто так. — Я растерялся. — Как вы могли подумать?.. Я сказал так, потому что действительно изменил своё мнение об этом предмете, но я не имел в виду нас с вами.

— А кого ещё вы могли иметь в виду? Кроме нас двоих там никого не было!

— Нет, Холмс. — Я обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь. — Вы всё не так поняли. Мне жаль, если я ввёл вас в заблуждение. Я не хотел… ничего этого я не хотел. Мне надо уехать. Надо побыть одному.

— А как же расследование?

— Вы справитесь без меня. В самом деле, зачем я вам нужен?

— Сказать вам? — Холмс подался ко мне.

Я сделал протестующий жест. Он опустил голову, глаза погасли.

— Куда вы едете? — спросил он тихо.

— Мой приятель по клубу приглашал меня в загородный дом, поохотиться на фазанов. Я не собирался принимать его предложение, но теперь, пожалуй, соглашусь.

— А что потом? Вы вернётесь на Бейкер-стрит?

— Мне надо подумать, — сказал я, отворачиваясь и подходя к окну.

Я стоял так до тех пор, пока не услышал, как за Холмсом закрылась дверь, а потом принялся собирать вещи.

***
Наутро я отправил телеграмму Ленноксу и уехал ещё до полудня.

Я постучал в дверь номера Холмса, но он не откликнулся. Портье, дежуривший в холле, сказал мне, что Холмс ушёл рано утром. Записку ему я оставлять не стал.

Леннокс встретил меня радушно. Кажется, он понял, что у меня что-то случилось, и не докучал мне разговорами; через два дня он и вовсе отбыл по неотложному делу, предоставив меня собственным печальным размышлениям.

Я целыми днями бродил по лесу и окрестностям, охотясь на кроликов, пока ноющая боль в ноге не вынуждала меня возвращаться. Вечера я проводил за чтением; точнее будет сказать — раскрывал первую попавшуюся книгу и перелистывал страницы. Моя память не удержала ни одной строки, прочитанной в те дни.

Душу переполняла обида и злость. Мне казалось несправедливым, что Холмс присвоил себе право решать нашу общую участь, одним неосторожным действием разрушив многолетнюю дружбу. Однако это моё настроение продержалось недолго.

Я слишком хорошо знал Холмса, чтобы заподозрить, будто его поступок был совершён под влиянием каприза, порождённого испорченностью. Рискнуть нашей дружбой Холмс мог только под влиянием сильного чувства.

В глубине души я давно понимал, что наши отношения пересекли привычные и надёжные границы дружбы. Дело о наследстве Смит-Мортимера оказалось роковым не только для некоторых его участников, но и для меня. Случайное замечание, брошенное Эптоном, возымело неожиданное действие. Я увидел Холмса, моего старого друга, другими глазами, и прежние невинные времена канули для меня в Лету.

Против того, чтобы согласиться на предложение Холмса, восставало моё воспитание, мои убеждения, вся моя прошлая жизнь. Расставание было бы для нас обоих единственным разумным выходом, однако одна мысль об этом теперь, когда и полугода не прошло со дня возвращения Холмса, причиняла мне почти физическую боль. Кроме того, я чувствовал, что, отказавшись от него, я в какой-то степени откажусь и от части себя самого.

Холмс обладал той внутренней свободой, которая даётся мощным, отточенным умом. Быть может, ограничения, бывшие для меня непреложными, для Холмса казались только проявлением атавистических воззрений, которые, подобно аппендиксу, были унаследованы нами от предков и существовали, казалось, лишь затем, чтобы причинять неудобства и страдания.

Мысль о любви не к женщине больше не отвращала и меня — если только испытываемое мною отвращение когда-нибудь было подлинным. Воспоминания о том, как я прикасался к обнажённому телу Холмса, заставляли меня вздрагивать от смущения, но, говоря по совести, будили желания, которые нельзя было назвать достойными.

Спустя десять дней с моего отъезда с утренней почтой я получил телеграмму: «Уотсон зпт ради старой дружбы немедленно приезжайте Эплтон тчк объясню при встрече тчк Холмс тчк»

До вечера я блуждал по лесным тропинкам, комкая телеграмму в кармане своего макинтоша. Наконец голос разума возобладал над эмоциями, и я решил, что не поеду.

***
Холмс встречал меня на вокзале. Он поприветствовал меня, и мы неторопливо двинулись вперёд.

— Рад, что вы пришли на помощь.

— Как всегда, — сказал я коротко.

— Где ваш багаж?

— Прибудет позже.

Слуги Леннокса, должно быть, решили, что я сошёл с ума: сначала отправил одного из них с телеграммой, потом нагнал его на почте, заставил вернуть листок с текстом и отправил другой, после чего запрыгнул в уже отходящий поезд, велев отослать багаж в гостиницу в Эддлтоне.

— Густой сегодня туман, — сказал Холмс, решив не выяснять подробности моего путешествия.

— Слишком холодно для сентября.

— Разговоры о погоде — панацея для людей, страдающих болезнью неловкости, не правда ли?

— Буду признателен, если мы не станем сейчас говорить на темы, вызывающие неловкость.

— Хорошо.

Холмс замолчал. Я не осмеливался посмотреть ему в глаза.

Едва рассвело, но город уже спешил начать новый день. Размахивали мётлами дворники, торговцы раскладывали товар на своих тележках, слышался лязг железа из мастерской жестянщика. Холмс тронул меня за плечо, указывая на наш экипаж. Его ладонь скользнула по моей спине, всего на мгновение, но этого короткого прикосновения хватило, чтобы кровь вспыхнула, словно я глотнул бренди.

— Сначала предлагаю перекусить. Для вас утро выдалось долгим.

Мы с Холмсом устроились в экипаже, и он понёс нас обратно к центру города. Сквозь подвижную завесу дождя я смотрел на проносящиеся мимо здания.

— Боюсь, у меня есть неприятное известие. Клод Марчмонт умер вчера.

— Как жаль! Стало быть, дело закрыто?

— Нет, конечно, — удивился Холмс. — Для чего я стал бы вызывать вас, если бы решил оставить расследование?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Так зачем я вам понадобился?

— Я хочу, — сказал Холмс, — чтобы мы с вами совершили проникновение со взломом.

***
— Наш визит определённо напугал Моррисона, — сказал Холмс, положив себе порцию седла барашка. — Раньше он разбрасывал чертежи где придётся — к большому неудовольствию горничной, с которой я имел удовольствие разговаривать.

— Под видом лудильщика? — съязвил я. — Когда свадьба?

Холмс ухмыльнулся.

— В тот раз вы усовестили меня, Уотсон, и теперь я избегаю играть женскими чувствами.

«Теперь вы играете моими», — подумал я.

— Моррисон прячет все бумаги в шкафу, стоящем в его подвальной лаборатории. Дверь в подвал тоже запирается, а ключи Моррисон всегда держит при себе. Он запрещает делать уборку в лаборатории даже в то время, когда сам находится в ней. Всё это крайне удивляет слуг, поскольку Моррисон никогда не отличался подозрительностью, напротив, человек он щедрый и в хозяйственных делах довольно беззаботный.

— Думаете, ключ к происходящему в бумагах Моррисона?

— Я в этом уверен. Пока вас не было, я не терял времени даром. Взгляните на это.

Холмс обмакнул палец в вино и написал на салфетке: «О.Е.», «Е» как греческий «эпсилон».

Я наморщил лоб, глядя на буквы. Потом что-то промелькнуло в голове.

— Отражение, — сказал я.

— Ну конечно! — воскликнул Холмс. — Не «тридцать», а «О.Е.» в зеркальном отражении. «Одон и Елена»! Как только я это понял, сразу отправился в дом Рэнсомов. Миссис Рэнсом уже уехала, но Маргарита была на месте и проводила меня в мастерскую. Там, за фотографическим портретом, я нашёл тайник, а в нём — вот это.

Он положил на стол пачку фотографий, перетянутую ленточкой, потёртую кожаную папку и тетрадь с парчовой обложкой.

— Этот молодой человек действительно любил себя, — заметил я, перебирая стопку фотографий.

Чёрный бархатный экран, на фоне которого позировал Рэнсом, выгодно подчёркивал резкие черты его красивого бледного лица.

— Снимки делались не ради самолюбования, — сказал Холмс. — Я не могу выразиться определённее. Если моя догадка верна, мы имеем дело с явлением, с которым современная наука ещё не сталкивалась. Когда вы прочтёте дневник Рэнсома — нет, Уотсон, не сейчас — вы, вероятно, сами всё поймёте.

Серые глаза Холмса затуманились, как будто он вспомнил о чём-то неприятном.

— Вы хорошо отдохнули?

— Спасибо, неплохо, — ответил я, глядя на его тонкие руки и чувствуя, что противоречивые желания вновь раздирают меня. Зачем я приехал?

— Мне вас не хватало.

— Вы не очень честно со мной поступили. Я думал, будто вам нужна срочная помощь.

— Так и есть. Кому, кроме вас, я могу довериться?

Заметив, что нас несёт на рифы, я повернул к безопасному берегу.

— Например, Майкрофту.

— Причём здесь Майкрофт? — Холмс сжал переносицу пальцами. — Значит, вы ещё не приняли решение?

— Нет.

— Но вы не оставите меня одного? Ну же, Уотсон! Мне будет не хватать ваших дружеских наставлений.

Холмс пристально смотрел на меня. Я отвёл глаза.

— В моих путешествиях я всё время думал о вас. За годы нашей дружбы вы стали для меня неотъемлемой частью повседневной жизни, до того необходимой, что её не замечаешь, пока не лишишься. И только после расставания я осознал всю степень моей к вам привязанности. Я ловил себя на том, что обращаюсь к вам, когда обдумываю что-то вслух, что мне не хватает ваших восторгов красотами природы и ваших замечаний об окружающих людях. Думаю, вам бы понравилось это путешествие.

Я молчал.

— Обещаю, ничего сверх дружбы я у вас не попрошу, — сказал Холмс тихо.

Я знал, что Холмс сдержит слово, и должен был чувствовать облегчение. Почему же чувствовал разочарование?

— Уотсон, скажите хоть что-нибудь. Ваше молчание мучительно.

— Я возвращаюсь с вами на Бейкер-стрит.

Радость, вспыхнувшая в глазах Холмса и мгновенно скрытая под маской безразличия, отозвалась в моём сердце горькой и пьянящей смесью ответной радости и мимолетной печали.

— Только помните, что вы обещали, — сказал я, желая скорее обмануть себя, чем убедить Холмса.

— Вы мне не верите?

— Не вполне, — признался я.

Холмс вздохнул.

— Я не побеспокою вас больше своими притязаниями, — сказал он спокойно. — Вы слишком дороги мне. Не так много на свете людей, которыми я дорожу. По правде говоря, только двое — вы и Майкрофт. Не волнуйтесь, друг мой. Сейчас мне нужно в город. Увидимся вечером в гостинице. Не думаю, что нас ждёт опасность, и всё же приготовьте револьвер.

***
Холмс уехал, а я взял дневник и папку и прошёл в курительную комнату.

Сигара вернула мне душевное равновесие, хотя и в недостаточной степени. Кроме меня в комнате был ещё только один постоялец. Должно быть, в этот час все немногочисленные гости Эддлтона были заняты делами. Я попытался завести разговор, но мой сосед уткнулся в газету и отделывался односложными замечаниями. Постепенно и я замолчал, занятый мыслями о деле Моррисона. Сейчас, когда я не видел этого человека, легко было приписать ему самые чёрные намерения, и всё же я не мог придумать мотив, которым мог бы руководствоваться фотограф, совершая преступление, равно как и средства, с помощью которых он был способен осуществить задуманное.

Из-за плохой погоды комната быстро погрузилась во тьму. Слуга, явившийся на звонок, засветил газовые рожки и добавил угля в камин.

Я раскрыл папку Одона Рэнсома.

По мере того, как я перебирал рисунки, меня охватывала дрожь ужаса.

Они изображали сцены военной жизни — только такой войны свет ещё не видел.

Люди в странных масках с выпученными глазами и трубкообразными рылами ползли через заграждения из колючей проволоки, на которых висели раздувшиеся трупы. Мёртвые лошади лежали вдоль развороченных дорог, по которым двигались моторные экипажи. Летательный аппарат, объятый пламенем, падал с небес.

Я отложил папку и взялся за дневник.

Переплетённая в парчу тетрадь была невелика и охватывала всего полгода, однако за это время автор дневника полностью изменился. Если бы я мог видеть только первую и последнюю страницу, то подумал бы, что писали разные люди.

Записи вносились сначала витиеватым, вычурным почерком, который становился всё проще, лишаясь росчерков и завитушек, пока буквы не оголились до скелета. То же происходило с манерой изложения: изысканный до нелепости, изобилующий редкими и устаревшими словами слог делался жёстче и суше, пока не свёлся к простому перечислению увиденного и услышанного.

И, видит Бог, увиденное Рэнсомом не допускало прикрас, потому что украсить его было невозможно.

Первые страницы занимали планы Одона Рэнсома по покорению литературного и художественного Олимпа. Читать излияния самовлюблённого юнца было смешно и неприятно, поэтому я пролистал их наскоро.

Лучше бы я этого не делал.

***
«Единственное средство хотя бы ненадолго отвлечься от ада, в котором я оказался — мой дневник. Каким я был самоуверенным дураком! Воображал, что окажусь сильнее Мура и Доусона, Формана и Бишопа. Я даже немного презирал их… Немного? Я презирал их. Думал, они неудачники и заслужили постигшую их участь. Со мной не должно было случиться ничего подобного.
Нет, нет! Это не может быть правдой. Что-то пошло не так, случился сбой, породивший это чудовищное искажение. Я должен попытаться ещё раз!»

*
«Пошёл к Моррисону. Надеялся, что на этот раз результат будет другим, но всё стало ещё хуже. Не могу прекратить, смотрю снова и снова. Ужасам нет конца».

*
«Всю ночь просыпался от жутких снов. Зарисовал кое-что из увиденного. Я должен освободиться».

*
«Я знаю их имена и помню, как здесь очутился. Я пошёл добровольцем. Господи, как я мог сделать такую глупость? Но я помню всё, и помню тот идиотский восторг, воинственное возбуждение, охватившие меня, когда я принял роковое решение».

*
«После того, как облако газа спустилось на эти земли, в округе не осталось ничего живого. Деревья стоят чёрные, трава сгорела. Мёртвые птицы гниют в прудах, покрытых ядовитой пеной. Дженкинс и Филдинг из второго артиллерийского спустились к ручью попить и вскоре умерли: вода ядовитая. Я спасаюсь бренди, который нам выдали перед боем».

*
«Через несколько минут сядет солнце. Наступает ночь, и мы попробуем добраться до своих. Наши соседи по воронке уже разлагаются и смердят невыносимо. Сайрес продолжает бубнить, что видит наших. Бросаю взгляд в направлении, куда он указывает. Да, там действительно наши: несколько трупов стоят, намертво схваченные кольцами колючей проволоки. Они висят на проволоке, как страшные куклы, их лица почернели и распухли, животы полопались от раздувающих кишки газов. Огонь возобновляется, и трупы дёргаются, будто танцуют. Каждый раз мне кажется, что я не выдержу и наконец сойду с ума — жду этого с нетерпением. Уж лучше быть безумцем, чем видеть всё это. Я крепче, чем думал».

*
«Сайрес не выдержал и побежал под огнём. Я остался в воронке, решился лишь немного приподнять голову над краем. Вокруг рвутся снаряды, почти ничего не видно. Сайрес бежит сквозь огонь и дым, как заговоренный. Между ним и мной взрывается снаряд, я не вижу Сайреса, только надеюсь, что он жив. Когда опадает столб земли, он так и не появляется. Может быть, его оглоушило, и он лежит без сознания».

*
«Обстрел прекратился. Я решил, что вылезу из воронки, и будь что будет. Поднялся ветер, дым рассеялся, и выглянуло солнце. Смотрю на него, как на чудо. Разве солнце может светить в аду? Вижу Сайреса. От него почти ничего не осталось. Не знал бы, куда смотреть, так бы и не понял, что эта кровавая куча когда-то была человеком».

Я отбросил дневник и подошёл к окну. Зрелище привычной уличной суеты немного успокоило меня, но оно не могло уничтожить ужас, поднимающийся из самых глубин моего существа.

Тяжёлые капли падали на мостовую и барабанили по подоконнику.

Неужели можно грезить с такой отчётливостью, с такими невероятными подробностями, которые невозможно выдумать? Сердцем я чуял правду — правду страшной, невиданной, но, безусловно, реальной войны. Я мог поклясться, что это бред человека, чья душа изуродована ужасами сражений, однако Рэнсом не был солдатом.

Я вернулся к дневнику.

«Поразительно, как много может вынести человек. Мой язык распух от жажды, желудок сводят голодные судороги, обожжённая кожа мучительно саднит, в ушах — непрестанный гул. Голова раскалывается от боли. И тем не менее я ещё жив. Ловлю себя на том, что завидую Сайресу. Ему уже нипочём любые страдания».

*
«Теперь я знаю наверняка — Бога нет. Всё, что я раньше говорил об этом, было лишь позой. Как маленький мальчик убегает из дома и прячется в саду, зная, что его непременно найдут, я убегал от Бога, надеясь, что он найдёт и примет меня. Но теперь я понял: меня некому искать. Если бы у людей была душа, они бы перестали быть людьми».

*
«Это всё правда. Всё это будет. Чудовищно болит голова».

*
«Ходил к Моррисону, рассказал ему всё. Он плакал. А я не могу. Моррисон предложил попробовать ещё, я согласился. Если и на этот раз увижу воронку, покончу со всем. Не могу больше этого выносить».

На этом записи обрывались. Последняя страница и парчовая обложка были испачканы бурыми пятнами.

Слова Холмса внезапно связались с фотографиями, найденными в доме Рэнсома, его рисунками, безумием Эдны Фортескью и запиской её жениха.

— Это невозможно! — воскликнул я.

Спохватившись, оглянулся. К счастью, меня никто не слышал. Я был так поглощён раздумьями, что не заметил, как мой единственный сосед вышел из курительной комнаты.

Идея, посетившая меня, была сущим безумием, но я должен был её проверить.

***
Я опасался, что Моррисон откажется меня принять, однако служанка, отправившаяся наверх с моей визитной карточкой, вскоре спустилась, чтобы проводить меня к хозяину.

В отсутствие Холмса Моррисон явно чувствовал себя уверенней, хотя нервозность всё равно проскальзывала в каждом его движении.

— Как продвигается расследование? — спросил он, теребя запонку на манжете.

— Мистер Холмс вышел на след.

Моррисон посмотрел на меня и вдруг улыбнулся.

— Прекрасно, — сказал он. — Я очень рад. Чем я могу вам помочь, доктор Уотсон?

— Я хотел бы попросить вас сделать мою фотографию.

Моррисон дёрнулся, словно сквозь него пропустили гальванический разряд.

— Что?

— Я видел портрет вашей работы в доме Рэнсомов. Он прекрасен.

— Вы не понимаете, о чём просите.

— Объясните мне.

Моррисон шевельнул губами. Казалось, он еле удерживается от того, чтобы сказать правду.

— Идёмте, — сказал он. — Я выполню вашу просьбу.

Он провёл меня в небольшую комнату со стенами, обтянутыми светло-зелёной тканью, зажёг несколько электрических ламп, намного ярче газовых светильников, и усадил меня на стул перед чёрным бархатным экраном, знакомым по фотографиям Рэнсома.

— Держите голову прямо, — сказал Моррисон отрывисто.

Фотокамера была установлена на деревянном штативе и покрыта чёрной материей. Моррисон поднырнул под неё. Его длинные пальцы совершали тонкие, едва заметные движения, настраивая аппарат.

— Прошу вас, не двигайтесь.

Сняв крышку с объектива, Моррисон начал считать. На счёт «восемь» он вернул крышку на место, выбрался из-под ткани и попросил меня изменить позу, после чего процедура повторилась.

— Фотографии будут готовы завтра, — сказал он с тоскливой улыбкой. — Может быть, вы передумаете? Нет? В таком случае завтра я вас жду у себя, в то же время.

Несколько секунд мы глядели друг другу в глаза.

— До свидания, — сказал я, забирая свою шляпу.

— До встречи, — ответил Моррисон.

***
Холмс нашёл меня в курительной комнате. Я читал газету, забытую моим утренним соседом. Дневник и рисунки Рэнсома я отнёс в свою комнату; на сегодня с меня было довольно.

— Как провели день, Уотсон?

— Немного прогулялся. — Я свернул газету и отложил её в сторону.

— Готовы начать охоту?

— В любое время.

— Тогда приступим.

Мы вышли из экипажа за два квартала до дома Моррисона.

— Дверь, которой пользуются слуги, выходит в проулок, — сказал Холмс. — Воспользоваться ею будет просто. Слуги спят в мансарде под крышей, спальня Моррисона на втором этаже. Нас никто не услышит.

— Очень на это надеюсь, — проворчал я. — Не хотелось бы окончить свои дни, занимаясь шитьём мешков в Пентонвиле.

Стены домов, выходившие в глухой проулок, не имели окон. По крайней мере, можно было не опасаться, что какой-нибудь бессонный страдалец высунется подышать свежим воздухом и заметит нас сверху.

Холмс огляделся, ступил на крыльцо и поколдовал над дверью с полминуты, после чего сделал приглашающий жест. Я вошёл с колотящимся сердцем. Приключение определённо перестало доставлять мне удовольствие.

— Удивительная беззаботность, — прошептал Холмс, прикрывая дверь. — Здесь имеется отличный засов, однако слуги позабыли его задвинуть, за что я весьма им благодарен.

Холмс уверенно провёл меня по коридору, без труда справился с замком на двери, ведущей в подвал, и через минуту мы уже спускались по лестнице, освещая путь карманными фонарями.

— Здесь его лаборатория. Уотсон, вы видите лампу? А, вот она.

Холмс чиркнул спичкой и засветил керосиновую лампу, висевшую над столом.

Здесь были микроскопы, спектроскоп, медные химические весы и гейслерова труба; у стены стояли токарный и фрезерный станки, бесчисленное множество инструментов было разложено по полкам и помещено в специальные крепления на стенах.

Вдоль стены висел шкаф футов двадцати в длину. Холмс открыл его, распахивая дверцу за дверцей. Внутри стояли ряды флаконов и какие-то коробки.

Пока Холмс осматривал подвал, я никак не мог отделаться от неприятного ощущения, что за нами кто-то наблюдает. Несколько раз я оглядывался, но не заметил ничего подозрительного. В конце концов я приписал свои страхи излишней нервозности и постарался выбросить их из головы.

— Часть деталей для своей камеры Моррисон изготовил сам, часть, судя по счетам, заказал на стороне. Оптические линзы, к примеру, ему присылали из Германии. Смотрите-ка, аппарат Кипа!* Интересно, для чего он Моррисону? А вот и «тёмная» комната.

Я заглянул в тесное помещение. На верёвках сушилось несколько снимков. Своего портрета я, к счастью, не увидел. Мне было бы трудно объяснить Холмсу, зачем я ему солгал, тем более что я сам не вполне понимал мотивы, которые мною двигали.

Вернувшись в основное помещение, я услышал тонкий свист, как от закипающего чайника. Я поднял голову, но не заметил ничего подозрительного. Должно быть, на улице шумел поднявшийся ветер.

— Необычная конструкция, — пробормотал Холмс, снимая со штатива фотокамеру.

Позади аппарата крепилось странное устройство, на первый взгляд оно казалось изготовленным из меди и слоновой кости. Я заметил также стеклянные вставки. Игра света на гранях создавала впечатление витающей над устройством дымки.

Я ощутил внезапный приступ рези в глазах и отстранился.

— Какое-то усовершенствование? — спросил я Холмса.

— Вероятно, — отозвался он, разглядывая пол у себя под ногами. — Только не спрашивайте, для чего оно служит. Я не слишком хорошо знаком с фотографической техникой — в отличие от техники устройства тайников и сейфов. Вам не кажется, что эта плита несколько отличается от прочих?

Опустившись на колени, Холмс достал из кармана набор отмычек, выбрал одну, напоминавшую длинную спицу, и вставил её в зазор между плитами. Послышался скрип.

— Так я и думал, — сказал Холмс удовлетворённо, заглядывая в тайник.

Я подошёл и встал рядом. Внутри был небольшой железный ящик.

Уже некоторое время я чувствовал стеснение в груди: подвал плохо вентилировался, и воздух здесь был спёртый. Сделав несколько глубоких вдохов, я наклонился и помог Холмсу вытащить ящик. Когда я выпрямился, голова закружилась.

Я тряхнул головой, ослабил воротничок. Запах сырости и плесени вызывал у меня тошноту.

— Холмс, — позвал я и сам поразился тому, как слабо прозвучал мой голос.

Холмс стоял на коленях, разглядывая, как мне показалось, содержимое ящика. Я прикоснулся к его плечу. Он качнулся и упал вперёд, уткнувшись лицом в бумаги.

Звон в ушах усилился, стены подвала плыли и раскачивались.

Взяв Холмса под мышки, я потащил его к лестнице. Он был невероятно, неподъёмно тяжёлым, а пол ходил ходуном, словно морская палуба в шторм. Я сделал ещё несколько шагов и упал, вспомнив видения Рэнсома: жёлто-зелёный газ, выжигающий глаза и внутренности. Неужели нас ждёт такой же конец?

Потолок качался, всё качалось, и только голова Холмса, лежащая на моём плече, была неподвижной. Он упал сверху, но я не чувствовал тяжести его тела.

Я поднял руку и коснулся затылка Холмса. Его слабое дыхание шевелило волоски на моей шее. Я должен был встать и спасти его, но я не мог сделать ничего, я мог только обнять моего друга.

«По крайней мере, мы умрём вместе», — подумал я перед тем, как сознание покинуло меня.

***
Очнувшись, я с минуту не мог вспомнить, что со мной произошло.

Я сидел в старинном кресле с высокой спинкой. Комната, в которой я очутился, была большой и плохо освещённой, вдоль стен тянулись книжные полки. Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. На секунду меня охватил страх, однако я тотчас понял, что попросту привязан к креслу тонкой, очень прочной верёвкой. Я попытался освободиться, но некоторое время спустя осознал, что путы мои крепки и развязать их самостоятельно не удастся.

Повернув голову, я увидел Холмса, находившегося в столь же плачевном положении. Я окликнул его, но он меня не услышал. Лишь тело его было здесь, разум блуждал где-то далеко.

Не приходилось сомневаться, что Моррисон застал нас in flagranti delicto.* Послал ли он за полицией? Я прислушался. Было тихо — слишком тихо для дома, хозяин которого только что обнаружил взломщиков. Значит, слуг он будить не стал, желая сохранить наше вторжение в тайне. Но что он, в таком случае, задумал?

Напольные часы пробили три часа.

Холмс застонал и повернул голову. Секунду он смотрел на меня, не сознавая, кто я и где мы находимся, затем его взгляд прояснился и обрёл обычную остроту. Глубоко вздохнув, Холмс попытался встать.

— Мы привязаны, — предупредил я. — Как вы себя чувствуете?

— Со мной всё в порядке. — Холмс поморщился, очевидно, страдая от головной боли так же, как я. — Похоже, нас усыпили газом. С таким я ещё не сталкивался — бесцветный, почти без запаха и очень эффективный. Уотсон, если мы выкарабкаемся, убедительно прошу вас никогда и ничего не писать об этой истории. Я повёл себя как последний глупец и позволил заманить себя в ловушку. Хуже того, я подверг опасности вас, а это совершенно непростительно.

— Я не ребёнок, Холмс, и знаю, что делаю.

— Вы можете освободиться?

— Кажется, нет. Я пытался, но только натёр руки верёвками.

— Вот вам и тихий учёный-любитель, — проворчал Холмс. — Я болван, Уотсон, совершенный болван! Моррисон намеренно позволил нам войти, заперев дверь на слабенькую задвижку. Уотсон, я…

Холмс осёкся, его глаза расширились, ноздри затрепетали.

— Кто-то идёт, — прошептал он. — Должно быть, наш похититель.

Я замер и прислушался. Снова послышался скрип: кто-то поднимался по лестнице, размеренно, неторопливо, как сама судьба. Вот он толкнул дверь и вошёл в комнату. Это был Моррисон. В руках у него была картонная коробка.

— Что вы делаете? — спросил я. — Зачем вы нас связали?

Не отвечая, Моррисон приблизился. Смотрел он так пристально и странно, что я не мог оторвать от него глаз. Волосы на моём затылке встали дыбом. Печально улыбаясь, он открыл коробку и высыпал фотографии мне на колени. Взял верхнюю и поднёс её к моим глазам. Это был мой снимок, из тех, что он сделал вчера.

— Уотсон, не смотрите, — хрипло сказал Холмс.

Я представил себе человека в воронке от снаряда, в окружении разлагающихся трупов. Не буду об этом думать.

Я должен был посмотреть — и я посмотрел.

В тот же миг меня охватило странное чувство: я словно вглядывался в бездну, не имевшую границ ни во времени, ни в пространстве — и нечто в свою очередь вглядывалось в мою душу, в самые её потаённые, сокровенные уголки. Пульс мой участился, сердце забилось с бешеной силой, руки и ноги похолодели как лёд. Я одновременно испытывал и чудовищный ужас, и экстатический восторг. Переживание длилось кратчайшее мгновение, — короче, чем удар сердца, — однако я буду помнить его до самого своего смертного часа.

Исчезла и полутёмная комната, и мой друг, привязанный к креслу, и сам Моррисон.

Я был в саду подле сельского коттеджа, увитого плющом и диким виноградом; навес отбрасывал тень на кресло, в котором я сидел.

Морщинистые руки, усыпанные коричневыми пятнами, лежали на набалдашнике трости — это были мои руки!

На траве у кресла лежал щенок бульдога. Заметив мой взгляд, он поднял голову, тявкнул и снова уткнулся в лапы брыластой мордой. По вздымавшимся бокам собаки я понял, что она страдает от жары, но мне не было жарко, напротив, я чувствовал, что ступни мои неприятно холодны.

В саду некто, скрытый от меня живой изгородью, напевал надтреснутым старческим голосом. Я слышал гудение пчёл, вьющихся над кустами гипсофилы, щёлканье садовых ножниц, потрескиванье веток.

Я был стар, тело моё стало тяжёлым и непослушным; я чувствовал, что мне осталось не так уж много, и всё же меня переполняла благодарность к жизни за этот тёплый летний день, за гудение пчёл, мягкое синее небо — и за любовь, согревавшую моё сердце…

— Вы улыбаетесь! — воскликнул Моррисон. — Я знал, что моё изобретение сделает людей счастливыми, но вы первый, кто улыбается, заглянув в будущее! А ведь я выбирал самых многообещающих, самых талантливых — и чем всё закончилось? Беды, болезни, старость являлись их взору, и они предпочитали оборвать свою жизнь, зная заранее, какой горестный удел их ожидает. А сам я — жалкий, презренный трус! — так и не решился заглянуть в грядущее. Но вы дали мне надежду!

С этими словами он отступил на шаг и, вынув из нагрудного кармана карточку, впился в неё глазами. Выражение предвкушения и страха на его лице сменилось недоумением.

— Но почему?.. — пробормотал Моррисон. — Я ничего не вижу. Совсем ничего!

Внезапно его черты исказились мукой. Охнув, он выронил снимок и прижал ладонь к сердцу.

— Темно… — прошептал он посиневшими губами, и это были его последние слова. С едва слышным стоном Моррисон рухнул на пол.

В тот же миг кресло Холмса опрокинулось на бок.

— Что с вами? — Я едва не вывернул шею, пытаясь разглядеть, что происходит с моим другом.

— Всё в порядке, — ответил тот голосом, сдавленным от физических усилий. — Подлокотник отломился, как я и рассчитывал.

Несколькими энергичными движениями Холмс освободился от верёвок и поспешил мне на помощь. Потирая онемевшие запястья, я наклонился над Моррисоном.

Он был мёртв. Широко раскрытые глаза глядели в потолок с детским недоумением, сведённые предсмертной судорогой пальцы бережно прижимали к груди фотографию.

Тем временем Холмс сгрёб остальные снимки в кучу и швырнул их в камин. Пламя взметнулось, жадно поглощая бумагу, пропитанную бромистым серебром.

Мы спустились в подвал, забрали железный ящик с документами и усовершенствованную камеру, после чего покинули дом Моррисона — в большой спешке, поскольку слуги уже начали просыпаться — и первым же утренним поездом отбыли в Лондон.

***
В сдержанных некрологах, опубликованных эддлтонскими газетами, мы не нашли ни слова о том, что полиция сочла обстоятельства смерти Моррисона подозрительными. Позже Холмс получил письмо от Марчмонта, из которого мы узнали, что в полицию не обращались вовсе. Опрокинутые кресла с разбросанными вокруг верёвками вызвали недоумение слуг и врача, однако Моррисон был известен, как человек со странностями. Врач констатировал сердечный приступ, и Эддлтонское общество любителей фотографии окончательно прекратило своё существование.

Разумеется, Марчмонту не следовало знать о том, что мы нашли в доме Моррисона, и всё же благодарность, которую он выразил Холмсу за участие в судьбе его племянника, свидетельствовала: старый адвокат не сомневался, что смерть Моррисона стала результатом успешного завершения расследования.

Из записей, хранившихся в железном ящике, мы узнали о судьбе его друзей, ставших жертвами несчастливого изобретения.

Молодой политик, жаждущий принести благосостояние империи, узрел свой финал: изгнание, предательство друзей, презрение людей, когда-то его боготворивших. Счастливый жених увидел себя клерком, выбивающимся из сил в попытках обеспечить многочисленное семейство; теперь они с супругой едва терпели друг друга, омрачая совместную жизнь придирками и насмешками. Бедность и годы убили их любовь. Блестящий офицер узнал себя в калеке, прикованном к постели — пуля пробила ему позвоночник. А Эдна Фортескью оказалась в сумасшедшем доме, как и напророчила ей роковая фотография.

Всё, что Господь милосердно скрыл от наших глаз, безжалостный аппарат явил несчастным, дерзнувшим заглянуть в будущее. И каждый из них, зная, что случилось с предшественником, не мог удержаться от искушения, уверенный, что именно его судьба окажется такой, какую он видел в мечтах.

— С вашей стороны, Уотсон, было исключительной глупостью ставить на себе подобные эксперименты, — укорил меня Холмс. — И это после того, как вы прочли дневник Рэнсома! О чём вы только думали?

— У нас не было никаких доказательств, — возразил я. — Не было даже уверенности, что именно фотографии всему виной. Я подтвердил догадку экспериментальным путём, как вы меня учили.

Взгляд, который бросил на меня Холмс, никак нельзя было счесть восторженным.

— К чему это подтверждение, Уотсон? Ни один суд не принял бы ваших показаний.

Я пожал плечами.

— Неужели вы собирались довести дело до суда?

— В самом деле, в таком положении мне ещё не приходилось оказываться, — признался Холмс. — Преступления как такового не было. Все мои выводы строились исключительно на догадках. Дедуктивный метод становится бесполезным, когда вместо питательных фактов ему предлагают скудную диету из домыслов. Я не сомневался, что Моррисон не стал бы причинять вред своим друзьям по злому умыслу. Я также был практически уверен, что Моррисон сделал некое изобретение, связанное с предметом его страстного увлечения, то бишь фотографией. Однако почему он не спешил его демонстрировать? До сих пор Моррисон охотно делился результатами своих изысканий. Вероятно, изобретение было такого рода, какое может доставить не славу, а насмешки окружающих. В таком случае, Моррисон обязан был его испытать, и кто бы помог в экспериментах, как не члены его кружка?

— Но как такое возможно?

— Сведенборг в «Arcana Caelestia» писал: «Когда открыто внутреннее око человека, око его души, тогда ему являются вещи, принадлежащие к иному миру, обычному зрению недоступные». Фотокамера — механическое око, способное увидеть и сохранить увиденное. Давайте же сделаем следующий шаг: если допустить возможность, что есть люди, способные видеть не только мир, существующий здесь и сейчас, то можно создать искусственный глаз, способный запечатлеть будущее.

— Зачем вы сожгли мои фотографии? — спросил я. — Я не увидел ничего неприятного.

Холмс покачал головой.

— Жизнь переменчива. Сегодня ты счастлив, а завтра… кто знает? Смерть друга, болезнь, моменты отчаяния… мы оба знаем, как много в мире боли — и оба знаем, что затем жизнь продолжается, даря нам новое счастье, новые солнечные дни…

— И новую любовь, — пробормотал я.

О да, жизнь может подарить новую любовь взамен утраченной, но кто способен думать об этом, изнемогая от ран, причинённых потерей любимого человека?

Холмс был прав. На следующем снимке я мог увидеть нечто, что лишило бы меня сил продолжать. Каково же было видеть такое будущее юным впечатлительным натурам, не успевшим ещё приобрести горький опыт существования с опустошённым сердцем!

— Вы читали Гальфрида Монмутского?

Холмс кивнул.

— Помните то место, где Мерлин смеялся над молодым человеком, выбиравшим себе сапоги? Он знал, что разборчивый покупатель умрёт прежде, чем успеет их износить. Он смеялся над тщетой человеческих усилий, потому что видел грядущее. Этот дьявольский аппарат — воплощённый смех Мерлина. Он смеётся над родом человеческим с его чаяниям и надеждами, с верой в будущее, дающей нам силы. Его необходимо уничтожить.

Мы сожгли бумаги Моррисона в камине, а затем разбили аппарат. Мне почудилось, будто корпус треснул со звуком, похожим на смешок какой-то твари, злобной и очень старой. Холмс собирался также уничтожить рисунки Рэнсома и его дневник, но я воспротивился.

— Оставлю на память, — сказал я в ответ на удивлённый взгляд Холмса.

По какой-то причине мне трудно было сознаться в истинной причине моего желания: уничтожение рисунков, чудилось мне, непонятным образом приближает ту войну, которую они изображали. Из дневника неясно было, где и когда она разразится, кто будет нашим противником. На рисунках я видел трупы в шлемах с островерхими пиками — стало быть, немцы? Или немцы будут нашими союзниками? А может быть, всё это произойдёт в иной реальности, и нас минет чаша сия.

— Полагаете, что без напоминаний скоро забудете этот случай? — спросил Холмс с иронией.

— Всякий раз, когда вы завершаете очередное расследование, мне кажется, что я буду помнить его в мельчайших подробностях, — отозвался я, — а спустя некоторое время обнаруживаю, что детали изглаживаются в памяти. Впрочем, отдельные моменты этого дела я не забуду даже на смертном одре.

Я говорил о фотографиях Моррисона, но Холмс подумал о другом.

— Это я полностью виновен в том, что мы попали в столь затруднительное положение. Мне следовало держать себя в руках.

Лицо Холмса выражало скорее печаль, чем раскаяние, и печаль эта была достаточно глубокой, чтобы я испытал желание её смягчить.

— Вы виновны в случившемся не больше моего. Ведь это я… начал к вам прикасаться.

— Исключительно как врач, не так ли? — Несмотря на напряжение момента, в глазах Холмса мелькнула искра лукавства; мелькнула и тотчас исчезла. — Я совершил ошибку. Мне следовало для начала поговорить с вами. Я давно собирался объясниться, но на такой шаг довольно трудно решиться, не правда ли? Ночью всё выглядит иначе, чем днём. В тот момент мне казалось, что я поступаю логично, однако уже на следующее утро понял, что даже сумасшедший в приступе мозговой горячки действовал бы более разумно.

— Зачем вы говорите мне об этом?

— Я не собираюсь нарушать своё обещание, Уотсон, и всё-таки попытаюсь в последний раз. Скажите мне определённо: мы всегда будем просто друзьями или есть шанс, что мы станем… чем-то большим? — Голос Холмса дрогнул.

Я обвёл глазами гостиную. «Химический уголок» Холмса, персидская туфля с табаком Холмса, пулевые отметины над камином — «V.R.»… Что здесь моего, кроме моего друга?

— А чего вы хотите?

— Чего я хочу, я знаю, — бросил он сердито. — Речь не обо мне. Чего вы хотите, Уотсон? В играх разума вы следуете за мной, но сейчас мы играем в другую игру — игру сердца, и тон в ней задаёте вы.

Я мог оставить всё, как было — наш опасный, но уютный мир, мир мальчишек, ставших взрослыми, с его играми, опасностями, загадочными приключениями и поиском сокровищ.

— Если вы попросите чего-нибудь сверх дружбы… — начал я.

— Да?

— Возможно, когда-нибудь я отвечу согласием.

— Когда?

То, что произошло потом, я до сих пор не могу объяснить.

Повинуясь порыву, я протянул руку, и в ту же секунду мы оказались в объятиях друг друга. Я знал наперёд, что пожалею о своей несдержанности, но забыл об этом, едва Холмс прильнул к моим губам. Мир вокруг словно перестал существовать. Я хотел только одного: чтобы это длилось вечно.

Я прижал Холмса к себе, моя голова кружилась и горела, словно в лихорадке.

— Пойдёмте в спальню, — шепнул он.

Мне представилась последняя возможность отказаться. Я не пожелал ею воспользоваться.

Газ мы зажигать не стали — для того, что мы делали, света было достаточно.

Пальцы Холмса скользнули под мою рубашку, я ощутил их прохладу на своём теле. Какое-то время мы целовались, прижимаясь всё теснее, мои соски твердели от его прикосновений. Сквозь тонкую шерсть брюк я коснулся напряженного члена Холмса и положил на него ладонь. Меня снедал стыд и в то же время любопытство. Я никогда раньше не касался члена другого мужчины. Он был больше, чем я предполагал, и казался твёрдым, словно вырезанным из дерева.

Холмс встал на колени и расстегнул мои брюки. Я ощутил его дыхание на собственном члене, а затем — прикосновение губ.

— Так нельзя… — Я взял Холмса за плечи.

Мысли о сопротивлении испарились, когда я почувствовал тепло и влажность его рта. Моя рука инстинктивно легла на затылок Холмса, и я запустил пальцы в его волосы.

Он почти ничего не делал, просто ждал, пока мой член вырастет и отвердеет под лёгкими касаниями его языка, потом поднялся и лёг на кровать. Поднял на меня глаза.

— Хотите уйти?

Я не хотел.

Перешагнув через брюки, я оставил их лежать на полу, снял остальную одежду. Спустил брюки с бёдер Холмса, избавил его от белья. Его обнажённое тело казалось совершенной машиной, состоящей из рычагов-костей и приводящих их в действие мышц. Я вытянулся рядом с ним, и он подался ко мне. Когда наши губы соприкоснулись, он легонько провёл пальцами по волоскам в паху. Мой член казался очень горячим в сравнении с его прохладной рукой.

Я понял, что медлить дальше не в состоянии, но не знал, готов ли Холмс пойти до конца. Почувствовав мои колебания, он взял меня за запястье и провёл моей рукой по своему телу — грудь, живот, жесткие волосы на лобке, твёрдый подрагивающий член, нежная плоть промежности, влажный от пота вход. Я медленно ввёл в него палец, преодолевая сопротивление мускулов.

Язык Холмса проник между моих губ, повторяя движения моего пальца. Головкой члена я ощущал тепло его живота, горячую твёрдость его плоти. Мои пальцы увлажнились, пока я гладил его ствол.

— Ну что? — шепнул я.

Холмс кивнул, перекатился на живот и раздвинул ноги. Я вошёл медленно, не желая причинять ему боль, и он так же медленно подался назад. Движения были плавными, но тела наши сотрясала нервическая, нетерпеливая дрожь.

Холмс сам под конец не сдержался — подался назад, рывком насадившись на меня. Дрожь пробежала по его телу, точно внутри его существа произошёл взрыв, и взрывная волна прошла по всем его нервам и мускулам; спина изогнулась дугой. Его напрягшиеся мускулы сжали мой член, и снова, и снова, пока по нашим телам не прошёл спазм, подобный электрическому разряду. С губ Холмса сорвался хриплый вскрик, и я ответил ему стоном.

Влажные и усталые, мы долго лежали в объятиях друг друга, наслаждаясь тишиной.

Холмс задремал, а мне не спалось. Я тихо выбрался из постели и оделся. Было около десяти часов вечера. Надев пальто, я вышел на улицу.

Дождь прекратился, но тучи, громоздившиеся на фоне свинцового неба, обещали, что передышка будет недолгой. В подворотне жалась торговка жареной рыбой, из её жаровни вырывались языки пламени, раздуваемого ветром.

Сделать случившееся недействительным было невозможно. Теперь я не мог сказать: «мы не должны этого делать», «нужно остановиться, пока не поздно». Уже было поздно. Мы уже это сделали. Если я сейчас пойду на попятный, то причиню Холмсу настоящую боль.

Я знал людей, испытывавших влечение к мужчинам, но в отличие от них, страдавших этим заболеванием от рождения, у меня не было оправдания. Поэтому я решил не оправдываться ни перед кем, даже перед самим собой.

На улицах было оживлённо: горожане направлялись в театры и рестораны, прогуливались или просто шли домой. В окнах домов загорались огни, освещая крыльцо за крыльцом. У фонаря мужчина в смятом цилиндре горячо обнимал шатающегося приятеля, заверяя его в вечной дружбе, за ними наблюдал полисмен, прикидывая, считать ли это изъявление чувств нарушением общественного порядка.

Лондон был слишком отвратителен, слишком прекрасен и слишком огромен для меня одного. Холмс прав: иные впечатления следует делить на двоих.

Я повернул назад, в сторону Бейкер-стрит.

Камин в гостиной почти погас, оранжевые искры тлели в изломах угля. Я снял мокрое пальто и вернулся в свою спальню. Холмс ждал меня в постели. Я не видел его, но услышал слабый скрип пружин, когда он повернулся.

— Как там на улице?

— Дождь.

Я разделся и лёг рядом с Холмсом. Он обнял меня за шею, притягивая к себе, так что наши лица оказались рядом.

— Уотсон, что вы всё-таки видели на той фотографии?

Я медлил с ответом. Чутьё подсказывало мне, что мой рассказ может быть губителен для нашего будущего. Холмс сказал, что в наших отношениях нет места скуке — но ведь знать будущее не только страшно, но и скучно. Я был рад, что аппарат Моррисона открыл мне окно в лето, но испытывал ещё большую радость при мысли, что не сумел увидеть больше.

— Я видел себя старым. Оказывается, старость — это не так уж плохо, — ответил я задумчиво.

Время — это река с тысячью рукавов. Может быть, я видел другого Джона Уотсона из другого мира, а в этой реальности у нас ничего не получится. Я всё равно должен попытаться. Что бы ни ждало меня в будущем, Холмс здесь, рядом. Он принадлежит моему настоящему, и ради него стоит пойти на риск.

Человеческий дух сильнее уготованной ему судьбы. Жизнь может быть ужасна, но она неизменно прекрасна тем, что в ней всегда есть место новой попытке; в смерти нет ничего. Я готов принимать боль и привычку к боли, покой и смятение, мудрость и безумие, потому что я люблю жизнь.

Я люблю.

~ the end ~

Примечания:
1. Анахронизм. В действительности «феи из Коттингли» — фото-мистификация Элен Райт и Фрэнсис Гриффитс — появились через 13 лет, в 1917 году. Среди жертв мистификации был и Артур Конан Дойль, оказавшийся более доверчивым, чем доктор Уотсон.
2. Наталь — британская колония на территории Южной Африки, граничащая с Зулулендом и подвергавшаяся постоянным набегам воинов кафрского племени зулу. Судя по тому, что в 1897 году Зулуленд был включён в состав Наталя, деятельность братьев Холмс оказалась небесполезной.
3. Гляциология — наука о природных льдах.
4. Бритва Оккама — закон минимального действия. Если нечто может быть объяснено двумя или несколькими способами, правильным обычно оказывается самое простое объяснение.
5. Аппарат Кипа — универсальный прибор для получения газов действием растворов кислот и щелочей на твёрдые вещества.
6. in flagranti delicto (лат.) — во время совершения преступления.


1894. Ушебти

читать дальшеНазвание: 1894. Ушебти
Автор: Svengaly
Бета: Ar@lle
Размер: макси
Фандом: «Шерлок Холмс», версия — АКД
Пейринг/Персонажи: Шерлок Холмс/Джон Уотсон
Категория: слэш
Жанр: детектив
Рейтинг: R
Краткое содержание: Тихий провинциальный городок, тихие провинциальные жители, старинный курган, яблоневые сады… Что может случиться в подобном месте? Всё, что угодно, если там появляются Шерлок Холмс и его преданный друг Джон Уотсон.
Примечание: написано на летнюю ФБ 2013, команда fandom Holmes 2013
«Просматривая три увесистых тома рукописных отчётов о нашей деятельности за 1894 год, я затрудняюсь с выбором из всего этого материала случаев, которые были бы интересны сами по себе и в то же время наиболее ярко отражали бы исключительные способности, которые сделали моего друга знаменитым. Когда я перелистываю эти страницы, то вижу отметки напротив мерзкой истории красной пиявки и ужасной смерти банкира Кросби. В них я нахожу и отчёт об эддлтонской трагедии, и о необычайном содержимом старинного британского кургана. Нашумевшее дело о наследстве Смит-Мортимера также относится к этому периоду.»
«Пенсне в золотой оправе».

Сейчас, когда мир изменился бесповоротно, и перемены эти порой ужасают, а порой заставляют терзаться ожиданием худшего, возникает искушение изобразить Англию 1894 года тихой гаванью, имперской Аркадией, где царили спокойствие и определённость. Разумеется, это лишь иллюзия. Прошлое зачастую представляется более мирным, чем оно было на самом деле; прежние опасности и отшумевшие грозы, кажется, причиняли меньше вреда, чем нынешние, но кажется так лишь потому, что нам удалось выйти из них невредимыми.

Та Англия была не Аркадией, а, скорее, Помпеями, дремлющими под сенью Везувия, уже грозно кипящего и извергающего клубы дыма, — приметы, которыми беспечные жители пренебрегли роковым для себя образом.

В те годы все, кто был несправедливо обойдён судьбой, уже возмущались своим положением. Женщины — матери, жёны и сёстры политиков, солдат и торговцев — спрашивали, почему они не могут располагать ни собственным состоянием, ни собственным голосом. Люди, чей труд создал империю и привёл её к процветанию, не понимали, отчего их ценят не больше, чем чёрных рабов. Повсеместная несправедливость и непонимание того, каким образом следует её преодолеть, привели к расцвету теорий насилия и разрушения.

Никоим образом не разделяя взглядов их апологетов, должен заметить: порой, проходя по лондонским улицам, я думал, что уничтожить грязь, въевшуюся в стены домов и в души их обитателей, можно, лишь обрушив на город потоки кипящей серы. Я люблю Лондон и люблю Англию, но любовь моя меня не ослепляет.

Думаю, каждый из нас причастен к произошедшим переменам: как те, кто действовал, движимый личными интересами или заботой об общественном благе, так и те, кто предпочёл отойти в сторону, чтобы не слышать зловещего тиканья «адской машины».

К добру или к худу, мы не можем не менять мир, в котором живём.

***
Солнце ещё не село, но скрылось за деревьями, окружавшими коттедж, и в дом прокрались тени. Из-за окна раздался треск. Лиззи замерла. Руки и плечи покрылись гусиной кожей, пальцы похолодели.

«Не смотри! — велела она себе. — Это ветер».

Звук повторился. Лиззи бросила быстрый взгляд в окно и опустила глаза к рукоделию. Пальцы слегка подрагивали.

— Как здесь холодно, — сказала она вслух.

Услышать было некому: мисс Говерн спала, а Таггерт уехал в город.

Лиззи поднялась и постояла возле камина, словно раздумывая, не подбросить ли угля, потом вышла из гостиной и поднялась в комнатку рядом со спальней мисс Говерн. Там она подошла к окну и осторожно, прикрываясь шторой, выглянула наружу.

Возле дома никого не было.

Лиззи, однако, не спешила покидать наблюдательный пост. Прижимаясь к стене и стараясь не шевелить штору, она продолжала обшаривать взглядом сад: тисовые живые изгороди, старые корявые яблони, позеленевшую статую над мутным прудом и грядки, на которых Таггерт выращивал овощи.

У каменной стены мелькнула тень, мелькнула и тотчас исчезла, так быстро, что можно было принять её за тень набежавшей тучи. Но Лиззи знала, что это не так.

Она села в кресло, прижала к груди вязание и тихо, безутешно заплакала.

***
Распаковывая новенький «ремингтон», доставленный утром, я вновь испытал то сладкое чувство, с каким ребёнок снимает разноцветную бумагу с рождественских подарков. Однако, водрузив приобретение на стол, показавшийся особенно старым и обшарпанным по сравнению с блестящей машинкой, я почувствовал, как моя уверенность ослабевает.

Заправив лист бумаги в каретку, я уставился на клавиатуру. Отстучал несколько слов. Сначала дело продвигалось медленно, но по мере того, как я запоминал расположение букв и привыкал к усилию, требуемому для нажатия на клавиши, темп ускорялся, и вскоре я довольно бойко отпечатал целый лист.

«— Я нисколько не сомневаюсь, что этот человек никогда не занимался тяжёлой физической работой. Обратите внимание на его руки: на них нет мозолей, ногти аккуратно подстрижены и, насколько можно судить, отполированы. Несколько шрамов от пулевых и ножевых ранений, — продолжал Холмс, — свидетельствуют, что этот человек регулярно подвергал свою жизнь опасности. Однако солдатом он быть не мог. Взгляните на выступающие лопатки.

Холмс кивнул прозектору, и тот перевернул тело. В зеленовато-жёлтом свете газовых фонарей, свисавших на шарнирах с потолка морга, труп казался сделанным из воска.

— При жизни этот человек сильно сутулился, к тому же у него одно плечо выше другого, как у недоброй памяти короля Ричарда III, и явное плоскостопие. Для военной службы он не годился. На переносице имеется глубокая вмятина характерной дугообразной формы, левое веко сильно порезано. Убитый носил очки. Его ударили в переносицу, очки разбились. Судя по внешности, этот человек родом из Северной Италии, судя по прочим признакам, он посвятил свою жизнь борьбе с тиранией.

— С чьей? — спросил я.

— Со временем, полагаю, этот человек и сам перестал разбираться, против какого именно тирана выступает в текущий момент своей жизни.

Я кивнул. Стало быть, революционер, или авантюрист, или то и другое вместе, который дерётся потому, что дерётся, как сказал бы герой одного очаровательного романа пера одного плодовитого француза.

Лондон издавна служил убежищем для множества политических изгнанников, стекавшихся в Англию со всех концов Европы, из России и даже из Китая. Совершенно очевидно было, что Абрахам Мендес, по документам значившийся торговцем тюльпанами из Амстердама, в действительности избрал для себя куда более мрачную стезю.

— …Проникающее ранение на глубину восемь с половиной сантиметров, — монотонно говорил прозектор. — Вход на уровне четвёртого ребра, сломанного от сильного удара. Оружие проткнуло околосердечную сумку и впилось в левый желудочек.

— Насколько можно судить по краям раны, убийца воспользовался самодельной заточкой. — Холмс спрятал лупу и выпрямился. — Майкрофт будет недоволен. Ниточка оборвалась.»

Пробежав глазами страницу, я остался доволен. Частенько я путал буквы, нажимая на соседние клавиши, однако поправить опечатки можно было вручную.

За своим занятием я не заметил, как вернулся Холмс. Он снял пальто, но от него ещё пахло свежестью дождя и лондонским туманом, а на брюках темнели пятна от дождевых брызг.

— Что это за странные звуки, Уотсон?

— Пишущая машинка. Я не вполне с ней освоился, но уже сейчас могу сказать, что печатать куда удобнее, чем писать от руки.

— Она трещит!

— Зато не скрежещет и не завывает, как стая мартовских котов, — парировал я.

— Вы, кажется, намекаете на мою скрипку? — осведомился Холмс.

— Кажется, да, — признал я, передвигая каретку.

— Полагаете, мы с вами теперь будем квиты?

— К сожалению, нет. Я ведь не могу заставить машинку завонять серой или тухлой рыбой. К тому же она не взрывается, если мне, конечно, не продали «адскую машинку» под видом обычной.

— На мой взгляд, она вполне адская, — проворчал Холмс. — Вы не хотите со мной позавтракать?

— Я уже поел.

— Тогда выпейте чаю. Скучно сидеть за столом одному.

Я попрощался со своим приобретением и спустился в гостиную.

Судя по всему, от ночных похождений аппетит Холмса только разыгрался.

— У меня была увлекательная ночь, — сказал он, намазывая тост джемом. — Напрасно вы не захотели пойти со мной.

— Мне хватило вчерашнего увлекательного дня. — Я налил себе чаю, поглядел на булочки и решил, что не стоит давать себе волю, если я не хочу уподобиться размерами Майкрофту Холмсу.

— Дорогой мой, врач с вашим опытом не может не знать, что смерть бывает привлекательной только на картинах Милле.

— Тем не менее прогулкам по моргам я предпочитаю спокойный сон в собственной постели.

— Я тоже предпочитаю сон в вашей постели, Уотсон, но сегодня мне пришлось лишить себя этого удовольствия.

— Не надо так говорить, Холмс, даже в шутку. Однажды кто-нибудь услышит, и у нас будут неприятности. Удалось напасть на след убийцы Мендеса?

— Нет. Скорее всего, он уже покинул Лондон. В полицейские участки ближайших графств разослано описание, сделанное со слов хозяйки пансиона, в котором эти двое остановились. Беда в том, что словам хозяйки доверять нельзя. Её хорошенько припугнули, но я подозреваю, что эта женщина предпочтёт отправиться в тюрьму, нежели выдаст кого-то из своих постояльцев.

— Но куда он мог подеваться? Иностранцу непросто укрыться в провинции. Должно быть, у него есть сообщник.

— Или же преступник отправился в Ливерпуль или любой другой портовый город, где иностранцев хоть отбавляй. На этот счёт можно построить несколько версий, любая из которых может оказаться верной. А может и не оказаться. Вы ведь знаете мои правила.

— Не строить теорий, пока не располагаешь данными, не полагаться на общее впечатление, но сосредоточиться на деталях, и, наконец, отдавать себе отчёт, что порой нет ничего более обманчивого, чем очевидное, — перечислил я.

— Совершенно верно. Как бы то ни было, теперь его поисками займутся другие люди.

Это означало, что я так никогда и не узнаю, кем в действительности были Мендес и его палач. Холмс редко посвящал меня в подробности дел, расследованием которых занимался по поручению брата.

Вздохнув, я отставил чашку и развернул газету, которую собирался просмотреть за завтраком. Посыльный, доставивший машинку, отвлёк меня, а затем я был слишком занят, чтобы вернуться к чтению.

— Есть что-нибудь интересное? — спросил Холмс.

— Кажется, нет. О Боже!

— Что такое?

— Леннокс погиб.

— Профессор Леннокс, археолог?

— Да. Бедный старина Леннокс! Он так радовался, когда ему выдали разрешение на раскопки…

— Вы хорошо его знали?

— Разве я о нём не рассказывал? — Я бросил на Холмса быстрый взгляд. — Я гостил у него недавно. Когда уезжал из Эддлтона.

— Ах, так это был он. — Холмс невозмутимо налил себе ещё кофе. — И что он был за человек?

— Один из моих первых пациентов — и один из самых ужасных. Я познакомился с ним в первый месяц после моего возвращения в Лондон. В то время мне было особенно нечем заняться, разве что бродить по городу и глазеть по сторонам. Во время одной из таких прогулок я увидел странную пару — мужчину, описывавшего круги вокруг фонаря, и женщину, пытавшуюся его удержать. Оба были хорошо одеты, а мужчина выглядел скорее сбитым с толку, чем пьяным. Это были Леннокс и его жена. Однажды он упал с лошади, ушиб голову и с тех пор страдал чем-то вроде эпилептического расстройства с провалами в памяти и потерей способности ориентироваться. Я помог миссис Леннокс усадить его в кэб, довёз до дома и выписал лекарство, которое купировало приступ.

— Понятно. Вы сказали — «ужасный пациент»?

— Так и есть. Ленноксу нельзя было употреблять алкоголь, кофе, крепкий чай — всё это провоцировало приступы; ему следовало соблюдать режим дня, спать не меньше восьми часов в сутки, не переутомляться и как можно больше бывать на свежем воздухе. Вместо этого он ночи проводил за своими занятиями, днём сидел в библиотеках, а вечером — в курительной комнате клуба, обожал коньяк и галлонами пил кофе. Я знаю только одного человека, который в большей степени пренебрегал бы моими советами.

— И кто же этот несчастный безумец? — осведомился Холмс.

— Вы, конечно.

Холмс рассмеялся. Я улыбнулся ему в ответ, но один взгляд на газетную статью вернул меня к печальной действительности.

— Бедная миссис Леннокс! Нужно заехать к ней сегодня.

— Профессор производил раскопки?

— Да. Он был уверен, что найдёт доказательства пребывания в Севеноксе какого-то племени, поселившегося в тех краях ещё до кельтов. Там-то его и убили.

— Так это было убийство?

— Ему сломали шею. Судя по газетным отчётам, преступник обладал чудовищной силой. Деньги, золотые часы, обручальное кольцо — всё осталось нетронутым. Это не ограбление.

— Полиция, разумеется, решит, что это дело рук какого-нибудь бродяги.

— Вы несправедливы к полицейским. — Я отложил газету. — В конце концов, они ведь не бездельничают. Чтобы раскрыть большинство преступлений, требуются лишь упорство, настойчивость и тяжёлый труд.

— Возможно, труд полицейских был бы менее тяжёлым, если бы они пользовались не только ногами, но и мозгами. К сожалению, если у них и есть способности к логическому мышлению, то в весьма ограниченных количествах. Они сами это сознают и стараются расходовать свои запасы с большой экономностью, опасаясь, очевидно, вовсе их лишиться.

— Наверное, вы правы, — сказал я, — и ваш брат, без сомнения, с вами согласится. Полицейским, взявшим на вооружение дедуктивный метод, ни к чему проводить ночи вне дома, бегая по городу в поисках давно улизнувшего преступника.

Знаю, это было недостойно, но иные искушения трудно преодолеть.

Холмс бросил на меня сердитый взгляд.

— Прекрасно, Уотсон. Я уже собирался заняться расследованием обстоятельств гибели вашего друга, но для этого пришлось бы ехать в Кент, что недостойно настоящего детектива. Поэтому я сейчас сяду в кресло, дабы предаться размышлениям, очищенным от всякого действия, а вы можете возвращаться к своей трескучей игрушке.

С этими словами он вышел из-за стола и, удалившись в «химический уголок», принялся перебирать там колбы. Полюбовавшись на сердито выпрямленную спину Холмса, я действительно ушёл к себе.

Иногда мой друг вёл себя как ребёнок, и в такие минуты его лучше было оставить одного, чтобы дать ему насладиться переживанием обиды. Я не чувствовал себя виноватым в том, что отвратил Холмса от расследования смерти Леннокса: если он почувствовал интерес к делу, то займётся им несмотря ни на что, а если нет, никакие уговоры не помогут.

Отложив листок с началом истории об убийстве Мендеса, ставший теперь бесполезным, я принялся перебирать записи в поисках подходящего сюжета для рассказа.

История с красной пиявкой? Нет, слишком отвратительно. Пожалуй, случай с похищением сына герцога… назовём его герцогом Холдернессом… подойдёт больше.

Немного поработав, я решил передохнуть и выкурил сигарету, раздумывая, не пойти ли к Холмсу — кажется, моя шутка задела его сильнее, чем я рассчитывал — но тут какофония пронзительных звуков нарушила тишину, заставив меня подскочить. Делалось это очевидно мне назло. Нельзя сказать, чтобы я рассердился, однако ясно было, что мириться Холмс не расположен. Работать под такой концерт не представлялось возможным, пришлось спасаться бегством.

Первым делом я навестил миссис Леннокс и выразил ей соболезнования.

Женщина, одурманенная успокоительными средствами, едва держалась на ногах, и о том, чтобы выспрашивать подробности смерти её супруга, нельзя было даже подумать. Оставив её на попечении родных, я поехал в клуб, где провёл остаток дня.

Мысли о Ленноксе не оставляли меня ни на минуту.

Трудно было понять, кому понадобилась смерть безобидного археолога, и ещё труднее представить Леннокса мёртвым. Он словно стоял перед глазами — невысокий, плотно сбитый, с густой шевелюрой, вечно стоящей дыбом, будто наэлектризованной током мысли, беспрестанно вырабатываемым мозгом профессора.

Возвращаясь на Бейкер-стрит, я надеялся, что за день настроение Холмса изменилось, и он встретит меня в более благодушном расположении духа, однако меня ждало разочарование: квартира была пуста.

Ворочаясь в остывшей постели и нащупывая грелку ступнями, я никак не мог уснуть. По правде говоря, моё разочарование было вызвано тем, что я собирался добиться согласия не только душевного. Иными словами, я рассчитывал на близость, которой у нас не было уже несколько дней.

Собственные желания до сих пор меня смущали, но не настолько, чтобы отказаться от их исполнения.

С того дня, как мы с Холмсом побывали в Эдлтоне, занимаясь делом фотографического кружка, прошло около месяца. Иногда мне казалось, что в Эддлтон уехал один Уотсон, а в Лондон вернулся совсем другой. Я открыл в себе чувства, о возможности которых не мог даже помыслить.

Люди, вынужденные совершить нечто, идущее вразрез с требованиями, налагаемыми трауром, часто говорят о своих умерших близких: «Они бы этого хотели». Я не мог позволить себе подобного утешения. Если бы Мэри смотрела на меня с небес, мой выбор вряд ли вызвал бы у неё улыбку одобрения. Но она не может взглянуть на меня с небес. Я должен был смириться с этим и думать о том, кто жив и рядом со мной сейчас.

Недавно Холмс сказал, что, хотя желал получить моё согласие всей душой, оно стало для него неожиданностью, поскольку я, очевидно, не испытывал влечения к мужчинам. На это я ответил, что не испытываю влечения ни к мужчинам, ни к женщинам как таковым. Я любил Мэри, а теперь люблю его.

Однако испытывает ли Холмс ко мне те же чувства? Подчас я в этом сомневался. Порой казалось, что чувства в общепринятом понимании этого слова ему вовсе неведомы. Он приближался, обдавая меня жаром, а потом удалялся, оставляя изнывать от холода, двигаясь по странной, неправильной орбите, для вычисления которой мой ум был слишком зауряден.

Под эти невесёлые размышления я и заснул, а очнулся оттого, что кто-то бесцеремонно тряс меня за плечи.

Открыв глаза, я увидел улыбавшегося Холмса. Приподнявшись на локтях, я взглянул на часы. Было без двадцати шесть.

— Уотсон, просыпайтесь! Мы отправляемся в Севенокс, поезд отходит через час.

— Я рад, что вы решили заняться делом Леннокса, — сказал я, протирая глаза, — но почему нужно ехать в такую рань?

— Разве вы не хотите узнать, кто убил вашего друга?

— Конечно, но…

— Так чего дожидаться? Какой вы соня, Уотсон! Я, например, давно уже на ногах.

— Третьи сутки, — проворчал я. — Закончится тем, что ваш перпетуум-мобиле выйдет из строя, и вы снова будете лежать на диване, страдая от нервного истощения.

— Довольно, Уотсон, не то я передумаю и возьмусь за скрипку. Вчера вы, кажется, убедились, что в акустической битве ваша машинка проигрывает.

Насвистывая какой-то бодрый мотивчик, Холмс покинул спальню.

Я побрился, собрал вещи в небольшой саквояж и спустился в гостиную.

Заспанная миссис Хадсон протянула мне пакет с сэндвичами, которые приготовила нам в дорогу.

— Как долго вы будете отсутствовать, доктор?

— Не знаю, миссис Хадсон, меня не удостоили объяснениями на этот счёт. Может быть, вам он скажет больше.

Миссис Хадсон улыбнулась скептической и безнадёжной улыбкой человека, который, подобно царю Соломону, мог бы воскликнуть: «Три вещи непостижимы для меня, и четырёх я не понимаю: пути орла на небе, пути змея на скале, пути корабля среди моря и мысли Шерлока Холмса».*

***
Паровоз, отдуваясь, как левиафан на колёсах, выпускал в небо фонтаны дыма. На платформе вокруг нас толпились люди: кто искал свой вагон, кто встречал или провожал родственников. Двое молодых людей, должно быть, студентов, хлопали друг друга по плечам и обменивались бесконечными рукопожатиями, не находя в себе сил расстаться.

Мы расположились в купе первого класса. Поезд прогрохотал под закопчёнными арками нескольких железнодорожных мостов; вскоре мы покинули пределы Лондона, и поезд начал набирать скорость.

В нашем купе оказался ещё один пассажир, дородный пожилой джентльмен крайне общительного нрава, который начал говорить, как только прозвучал свисток к отправлению. За час он успел поведать нам о своей жене, четырёх замужних дочерях, бесчисленном множестве внуков, а также о своих взглядах на внешнюю политику и налоги, выразил шумное восхищение проплывающими за окном сельскими видами, после чего приступил к главному: расспросам о наших делах.

Меня разговорчивый попутчик утомил, но Холмс как будто забавлялся. На вопрос, куда мы направляемся, Холмс сообщил название местечка и сказал, что мы археологи-любители, заинтересовавшиеся курганом.

Ответ Холмса озадачил нашего румяного компаньона по путешествию. Он несколько раз откашлялся, после чего растянул губы в принуждённой гримасе, совершенно непохожей на весёлую, заразительную улыбку, игравшую на его лице минуту назад.

— Никак не пойму, для чего это нужно — ворошить прах умерших.

— Чтобы узнать, как они жили, — охотно ответил Холмс. — Разве вам не интересно узнать, как жили наши предки, какое оружие носили и с какой посуды ели?

— Не хотел бы я, чтобы через тысячу лет какой-нибудь любопытный парень вытащил меня из могилы, чтобы поглядеть на мои карманные часы, — проворчал наш попутчик и решительно развернул газету, отгородившись ею от бессовестных разорителей могил, так что оставшиеся полчаса мы провели в блаженном молчании.

Севенокс встретил нас скверной погодой. Дождь барабанил по зонтам, падая с серого неба, тележка носильщика, подхватившего наши чемоданы, отбрасывала по обе стороны потоки воды.

Ближайшая гостиница, ветхое строение с чёрно-белым фасадом, произвела на меня удручающее впечатление, но выбирать не приходилось — мы уже промокли до нитки. Хозяин был так удивлён появлением постояльцев, что некоторое время смотрел на нас, будто на призраков, явившихся прямиком из разрытого кургана.

— Нам нужны две комнаты на несколько дней.

— Хорошо, — сказал хозяин. — Сейчас у нас всё свободно.

— Товарищи профессора Леннокса уже уехали, как я понимаю?

— Да, сэр, увезли своего профессора хоронить. Бесстрашный народ, сэр.

— Почему? — спросил я.

— После похорон они собираются вернуться и всё-таки разрыть могилу. А мертвец-то им отомстит, — ответил хозяин убеждённо. — Профессора забрал и остальных заберёт, сэр. Мы подаём завтрак в семь, ленч в час, обед в шесть. Когда мы закрыты, можете поесть в «Фазане» — это паб на той стороне улицы. Ваши комнаты над гостиной, самые лучшие. Там всегда тихо, даже если постояльцев прибавится. Ночью мы закрываем, уж извините. Если нужно будет выйти, стучите.

Вслед за хозяином мы вскарабкались по узкой спиральной лестнице на второй этаж и прошли по тёмному коридору. Комнаты оказались гораздо лучше, чем я думал — довольно большие, с керосиновыми лампами у кровати и занавесками из индийского ситца на окнах. Стены были украшены яркими акварелями, изображавшими горы, в которых я безошибочно опознал Гималаи.

Единственное, что меня огорчило — отсутствие двери, которая соединяла бы номера.

— Отличные комнаты, — одобрил Холмс наше временное пристанище.

Хозяин расцвёл.

— Поскромнее, чем в Лондоне, само собой, зато за чистотой мы всегда следим, и кормёжка у нас хорошая, не сочтите за хвастовство, сэр. Время к часу, моя хозяйка уже принялась за готовку.

— Пусть рассчитывает на троих, — сказал Холмс, — будет ещё один человек.

— Мы кого-то ждём? — спросил я.

— Инспектора Эванса, который ведёт расследование. Я связался с ним по телеграфу из Лондона.

Примерно час спустя я спустился в маленький обеденный зал гостиницы. За столом сидел Холмс и массивный спокойный мужчина средних лет, оказавшийся, как я и ожидал, инспектором Эвансом.

— Не могу сказать, что мы особенно продвинулись в расследовании, мистер Холмс, — сказал он. — Преступник не оставил никаких улик. Ваш приезд для нас — большая удача. Коронерское дознание назначено на следующую неделю, а сказать мне нечего, кроме того, что профессор Леннокс убит неизвестным лицом.

— Вы покажете нам место преступления?

— Разумеется. Если вы уже сыты, можно отправиться прямо сейчас. Экипаж возьмём в участке.

К счастью, дождь прекратился. Мы проехали через город; скоро улочка превратилась в неровную просёлочную дорогу, изрезанную глубокими колеями, в которых стояла вода. Дорога была пустой, если не считать стаи воронов, собиравших что-то с земли, и большого белого пса на обочине. При виде нашего экипажа птицы неторопливо разбрелись, переговариваясь хриплыми гортанными голосами и не утруждая себя взлётом.

Миновав воронов, мы покатили вдоль ряда деревьев, окаймлявших поля с конусами стогов, укрытых парусиной. Двуколку мотало из стороны в сторону так, что казалось, будто мы вот-вот перевернёмся.

Вскоре перед нами вырос холм, примерно пятидесяти футов в высоту. Здесь дорога окончательно потерялась в зарослях боярышника и ежевики, и нам пришлось покинуть экипаж. Эванс велел вознице ждать и повёл нас по узкой тропинке на вершину холма.

Сырая земля прилипала к ботинкам, стебли чертополоха цеплялись за брюки и полы пальто.

Вершина образовывала площадку, посреди которой находился собственно курган. По обе стороны от него росли два необычных дерева. Странной была их форма: крона состояла из пяти растопыренных мощных ветвей, четыре из которых торчали вверх под небольшим углом, а пятая отходила в сторону, странно было и то, что они в точности походили друг на друга. Создавалось впечатление, будто курган защищают гигантские руки с растопыренными пальцами.

В центре насыпи был пробит шурф, ведущий вглубь кургана.

— Здесь нашли профессора, — сказал Эванс. — Он лежал на земле лицом вверх, шея сломана, как тростинка. Убийца, должно быть, очень силён. Рядом валялись кирка и лопата. Вот тут валялся опрокинутый фонарь.

Холмс осмотрел чёрный выжженный круг, оставшийся на том месте, куда вытекло горящее масло, потом осмотрел относительно сухие участки под деревьями.

— Здесь множество окурков, — заметил он.

— Набросали, пока раскапывали, — сказал Эванс.

— А вот немного пепла от трубочного табака. — Холмс прищурился. — Скажите, Уотсон, Леннокс не был любителем «капораля»?

— Нет, он предпочитал сигары.

— Жаль, что я не оказался здесь сразу после совершения преступления. Все следы, разумеется, затоптаны, а те, что оставались, смыло дождём. Кто обнаружил профессора?

— Помощники, — ответил Эванс. — Доктор Каннингем и мистер Томпсон. Они работали несколько дней, прежде чем пробили шурф, и утром того дня должны были наконец проникнуть в захоронение. Не обнаружив профессора Леннокса в его номере, они отправились к кургану, решив, что он не утерпел и принялся за вскрытие один.

— Очень похоже на Леннокса, — сказал я печально. — Он мог среди ночи отправиться в Британский музей и свести с ума смотрителей, требуя, чтобы его впустили, пока он не потерял мысль.

Эванс кивнул, покусывая нижнюю губу, окинул взглядом еловый лес, начинавшийся прямо у подножия холма с южной стороны, и поля, затянутые дымкой тумана.

— Мы отправили людей осмотреть окрестности, но тут, понимаете ли, есть где спрятаться. Думаю, это был бродяга, возможно, из цыган. Их много приезжает в это время года — нанимаются собирать яблоки к местным фермерам.

— Курган так и не вскрыли?

— Нет. После смерти профессора его коллеги решили, что лучше будет заняться этим позже.

— А что за дом вон там? — Холмс указал в сторону леса. Между деревьев просвечивала красная черепичная крыша.

— «Вишни», усадьба Говернов. Старая хозяйка недавно умерла и оставила дом в наследство племянникам, сыну и дочери младшего брата.

— Возможно, они что-то видели?

— Разумеется, я к ним заходил. — Эванс взглянул на Холмса с некоторой обидой. — Они ничего не видели и не знали, что профессора убили, пока я им не сказал. Если хотите, можете сами спросить.

— Пожалуй, стоит это сделать. Вы пойдёте с нами?

— Вы уж простите, мистер Холмс, но, на мой взгляд, это пустая трата времени.

— Отсюда можно добраться до «Вишен»?

— У подножия холма начинается тропинка. Она хорошо утоптана, вы не должны увязнуть. Пройдёте полмили по лесу, и вы на месте. Впрочем, если желаете, я вас отвезу.

Холмс отказался, и мы, распрощавшись с инспектором, спустились на тропинку, кольцом окружавшую подножие холма, а затем уводившую в лес.

Эванс был прав: песчаная почва впитала влагу, и идти было легко, тем более что дорога шла под гору. Мы вышли из леса; шагах в ста перед нами замаячили очертания дома. Запахло дымом, и Холмс весело сказал:

— Уже совсем близко!

Сад был ограждён каменной стеной высотой футов в десять, увитой багряным плющом и диким виноградом. Мы нашли калитку и оказались в начале круто изогнутой дорожки, вилявшей между подстриженных кустов тиса. Дом, длинный, с пологой крышей, располагался в дальнем конце сада.

Вишнёвых деревьев, давших название коттеджу, почти не осталась, зато яблонь было множество. Некоторые казались очень старыми, их толстые корни вылезали из земли. Под яблонями прохаживался старик в рыбацком клеенчатом плаще, собирая падалицу в ржавое ведро.

— Любезный! — окликнул его Холмс.

Старик остановился.

— Это «Вишни»?

— Нет, сэр, это яблоки. — Старик ухмыльнулся, обнажив редкие зубы, потемневшие от табака.

— Славная шутка, уважаемый. — Холмс показал ему шиллинг.

— Не надо мне ваших денег, — буркнул старик. — Зачем пожаловали?

— Хозяева дома?

— Вроде дома. А то, может, уехали куда. Недосуг мне их стеречь, сэр, не в обиду вам будь сказано. Вы вон в дверь постучите, сразу и узнаете.

— Люблю простых сельских жителей, — проворчал Холмс, поднимаясь на крыльцо. — Всегда отыщут для тебя доброе словечко.

— Зато ваш шиллинг остался при вас.

Я взялся за массивное медное кольцо, свисавшее из пасти хмурого льва, и постучал. На стук выглянула девушка в сером платье и белом переднике. При виде незнакомцев её загорелое веснушчатое лицо выразило живейшее любопытство, а затем — испуг.

Холмс подал ей карточку и попросил сообщить хозяевам о нашем визите. Горничная ненадолго удалилась, а вернувшись, проводила нас в небольшую уютную гостиную, обставленную старомодной мебелью из красного дерева. Единственным предметом, нарушавшим пыльную бархатную чинность, была витрина с фигурками явно египетского происхождения.

При нашем появлении хозяйка дома отложила рукоделие и поднялась из кресла. Это была девушка лет двадцати пяти, скромно, но изящно одетая, с золотистыми волосами, искусно уложенными вокруг головы. Небольшой шрам, пересекавший левую бровь, придавал утончённой, чисто английской красоте мисс Говерн нечто тревожное.

— Мистер Холмс, — она протянула руку моему другу, а затем мне. — Я много слышала о вас. И, конечно, читала все ваши рассказы, доктор Уотсон. Так удивительно видеть вас здесь!

Жестом она указала нам на кресла, но Холмс, сделав вид, что не заметил приглашения, направился к витрине.

— Копии фигурок ушебти*, если я не ошибаюсь? Хорошая работа. Кто их сделал?

— Это… я. Моё увлечение, — тихо сказала мисс Говерн. — Я делаю их из терракоты, сама обжигаю и раскрашиваю — если на подлиннике оставались следы краски.

— Отлично! Профессионально, я бы сказал.

— Спасибо. — Мисс Говерн выглядела скорее настороженной, чем польщённой.

— А где вы берёте образцы?

— Обычно из книг. Несколько раз ездила в Британский музей и делала эскизы с хранящихся там фигурок. Моя матушка в родстве с Реджинальдом Пулом*, он мне тоже помогал, пока был здоров.

— Вы их продаёте?

— Нет. Мне просто нравится их делать.

Она нервно облизнула губы, взглянула на дверь и собиралась сказать что-то ещё, но появление брата ей помешало.

Питер Говерн, молодой человек годами четырьмя-пятью моложе сестры и очень на неё похожий, пожал руку сначала Холмсу, потом мне.

— Где же чай, Мэрион? — спросил он. — В доме такой холод! А может быть, чего-нибудь покрепче?

— Мы дождёмся чаю, — сказал Холмс с любезной улыбкой.

— Прошу прощения, но у нас осталась только одна горничная, — проговорила мисс Говерн. — Так получилось, что…

Брат бросил на неё взгляд, который я бы назвал предостерегающим. Мисс Говерн замолчала. Вошла давешняя горничная и подала нам горячий чай. Это пришлось кстати — я чувствовал, что мои ноги совершенно заледенели.

— Ничего больше не нужно, Лиззи, можешь идти, — сказала мисс Говерн.

Горничная удалилась. Я подумал, что девушка нездорова: её милое лицо было несколько одутловатым, лоб блестел от испарины.

— Вас привела сюда смерть профессора Леннокса, не так ли? — спросил Говерн.

— Верно. Доктор Уотсон хорошо его знал.

— Это большая утрата для науки, — сказал Говерн.

— И ещё большая — для друзей и родных, — добавила его сестра. — Профессор Леннокс был замечательный человек. Мой жених, доктор Биллинг, познакомил нас. Профессор и его коллеги обычно заходили к нам после дневных раскопок.

— Для нас их приезд был как манна небесная, — Говерн улыбнулся, и его лицо словно озарилось. — После Кембриджа жизнь здесь порой кажется невыносимой. Свадьбы и похороны — вот все наши развлечения.

— Не преувеличивай, Питер. Мы часто ездим в Лондон. Ты вообще бываешь там каждую неделю.

— Тебе не на что жаловаться: я всякий раз зову тебя с собой. Ты сама отказываешься. Тебе не нравятся мои друзья, потому что они евреи и иностранцы.

Мисс Говерн покраснела и бросила на нас смущённый взгляд.

— Вовсе не поэтому, Питер. Они всё время говорят о политике, мне это скучно.

— Дорсет тоже всё время говорит о политике, и его ты слушаешь.

— Только из вежливости, Питер. Кроме того, он не высказывает таких возмутительных вещей.

— Он против того, чтобы женщинам предоставили право голоса. Разве это не возмутительно?

— Честное слово, не знаю. У тебя есть право голоса, но ты им не пользуешься.

— Я не стану голосовать за Дорсета. Он реакционер.

— А я не стану голосовать за твоих друзей, даже если они добьются права голоса для меня, — парировала мисс Говерн. — Питер, мистеру Холмсу это совершенно не интересно. Давай не будем отнимать у него время.

Во время перепалки Холмс переводил взгляд с брата на сестру. Его глаза ярко блестели, выдавая удовольствие, которое он всегда получал от хорошего спора, даже если сам в нём не участвовал.

— Как вы думаете, что случилось с профессором Ленноксом?

— Может, наткнулся на цыган и повздорил с ними, — ответил Говерн мрачно.

— Должно быть, эти цыгане освоили искусство факиров исчезать без следа, — сказал Холмс. — Появились среди ночи на кургане, а утром растаяли, как туман.

— Наверное, это был один человек, — Говерн нахмурил светлые брови.

В глазах мисс Говерн мелькнула тень тревоги, словно она ожидала услышать, что убийца стоит на пороге.

— Огонь почти потух, Питер, — сказала она.

Говерн помешал угли кочергой, чтобы пламя разгорелось ярче.

— Здесь кругом рощи и поля, есть где укрыться, — сказал он. — В тот день, когда нашли профессора, к нам приходил поисковый отряд. Я предлагал свою помощь, но мне сказали, что людей хватает. Я думаю, убийца сам испугался того, что натворил, и уже далеко отсюда.

— Вы, случайно, не курите трубку?

— Нет.

— А кто-нибудь из ваших знакомых курит?

— Разве что вы, мистер Холмс, — ответил Питер Говерн, улыбаясь.

— Вы не знаете человека, который любит прогуливаться возле холма?

— Туда редко кто забредает, — сказала мисс Говерн. — У этого места плохая репутация.

— И вы тоже?

— Боже мой, что мне там делать? — Девушка засмеялась.

— Ваш интерес к погребальным культам не распространяется на отечественные захоронения?

— Я с интересом ждала результатов раскопок профессора Леннокса, но работать на раскопках самой мне не хочется.

— Не хочется вскрывать могилы. — Холмс понимающе кивнул.

— Вам это, вероятно, кажется лицемерием, — сказала смущённая мисс Говерн. — Я вовсе не осуждаю археологов, не подумайте. Мне просто… неприятно.

— Я прекрасно вас понимаю. Значит, вы не знаете никого, кто любит выкурить на вершине кургана трубочку-другую?

— Мы же сказали, что нет! — выпалил Говерн с внезапным гневом. — Вы нам не верите? Думаете, мы лжём?

— Не кипятитесь, молодой человек. Расследуя преступление, я ничего не принимаю на веру. Мой подход чисто научный, лишённый предубеждений.

Видимо, желая разрядить обстановку, Холмс взял в руки лежавшую на столике книгу, заложенную вышитой лентой.

— Бакунин? Любопытный выбор чтения для молодой девушки.

— Это моя книга, — сказал Говерн.

Я едва не улыбнулся: уж очень не вязались ленточка, любовно вышитая колокольчиками, с опусом пророка анархизма. Говерн заметил подавленную улыбку и сердито вспыхнул.

— Взгляды Бакунина кажутся вам смешными?

— Напротив, страшными, — сказал я мягко, не желая спорить с юношей, едва достигшим совершеннолетия. — Я не одобряю убийств.

— Даже если они совершены во благо? — Голос Говерна понизился, словно он задавал вопрос самому себе.

— Убийство не может послужить во благо. За годы военной службы я в этом убедился.

— Что ж, — Холмс поднялся из кресла, — полагаю, доктор Уотсон, мы уже узнали всё, что хотели. Поблагодарим наших любезных хозяев и откланяемся. Я собирался задать несколько вопросов вашей горничной. Вы не будете против?

— Пожалуйста, — сказала мисс Говерн. — Думаете, Лиззи что-то видела?

— Вполне вероятно.

— Она бы нам рассказала.

— Не обязательно, — возразил её брат. — Она робкая, как мышка.

Мисс Говерн взглянула на него почему-то с упрёком, и он отвёл глаза.

— Наверное, мы просто не умеем обращаться со слугами, — пробормотал он. — У тётушки это лучше получалось.

— Вы ещё заглянете к нам? — спросила мисс Говерн. — Сегодня в восемь мы даём обед. Будут доктор Биллинг, викарий и мистер Дорсет с женой. Приходите, мы будем очень рады.

— С удовольствием воспользуемся вашим предложением. — Холмс пожал руку Говерну, поклонился его сестре.

— Я провожу вас на кухню, — сказал Говерн, — скорее всего, Лиззи там. Нет, вот она идёт, — прибавил он, глядя в окно. — Должно быть, ходила в курятник.

Распрощавшись с хозяевами, мы с Холмсом вышли из дома.

Увидев нас, горничная вздрогнула и остановилась, ухватив корзинку с яйцами обеими руками.

— Вы позволите задать вам несколько вопросов? — сказал Холмс мягким тоном.

— Не знаю, сэр. Мне надо спросить хозяйку. — Глаза девушки испуганно забегали.

— Она дала разрешение. Я расследую смерть профессора Леннокса.

— Которого убили возле кургана? — Напряжённые плечи девушки опустились. Теперь её взгляд выражал только любопытство.

— Да, того самого.

— Нехорошо раскапывать могилы, сэр, мне так кажется. — Настороженность девушки совершенно исчезла.

— Вы видели чужих людей возле дома или в лесу?

— Я в лес не хожу, сэр. А возле дома никого такого не было. Даже продавцы давно не заходили. В прошлом месяце только один, энциклопедии продавал.

— Как давно вы здесь работаете?

— С тех пор как мне исполнилось тринадцать.

— Говерны — хорошие хозяева?

— Да, сэр, лучше не придумаешь. Старая мисс Говерн могла прикрикнуть, а молодые никогда так не сделают.

— Мисс Говерн сказала, что, кроме вас, в доме не осталось прислуги. Почему?

Лиззи нахмурилась и смерила Холмса серьёзным взглядом.

— Так вышло, сэр. Вы лучше у хозяев спросите. И я не одна, ещё Таггерт, он ухаживает за садом и управляется с лошадью. И кухарка каждый день приходит. Я пойду, сэр?

Холмс кивнул. Горничная торопливо вошла в дом, чуть присев в подобии книксена.

— А теперь, Уотсон, побеседуем с садовником.

— Приготовьте ещё один шиллинг. Кажется, он получает удовольствие, отказываясь от денег.

— А вы, кажется, получаете удовольствие, насмехаясь надо мной.

— Что же делать, если никаких других удовольствий мне не осталось? Вот ваш садовник.

Старик расстался со своим ведром и стоял посреди грядок с капустой, задумчиво ковыряя в ухе.

— Мистер Таггерт!

— Просто Таггерт, без «мистер». — Старик с усмешкой уставился на Холмса. Грязноватая белая бородка и хитрые глаза придавали ему сходство с козлом — вожаком и заводилой злокозненного деревенского стада.

— Таггерт, ваша хозяйка разрешила задать вам несколько вопросов.

— Вона как. Вроде я в чёрные рабы не запродавался, чтобы у меня хозяева были.

Я не выдержал и засмеялся. Старик хмыкнул, довольный произведённым впечатлением.

— Спрашивайте, чего уж.

Холмс сердито блеснул глазами, однако вынужден был смириться с победой Таггерта.

— Вы не видели в окрестностях бродяг или цыган? — спросил Холмс.

— Разве только тех, которые на холме ковырялись.

— Вы имеет в виду археологов?

— Не знаю, сэр. Раньше таких гробокопателями называли, а теперь, значит, археологи.

— Но про смерть профессора Леннокса вы слышали?

— А то как же.

— Инспектор Эванс полагает, что его убил цыган.

— Славные они парни, эти полицейские инспекторы, — сказал Таггерт, — ежели не брать в расчёт, что тупее барана с тупого конца. Сроду не слыхал, чтобы цыган убил кого-то, кроме другого цыгана. Спереть чего-нибудь — это всегда пожалуйста, а убить — не было такого на моей памяти.

— Напрасно вы шутите, — заметил я. — Дом стоит на отшибе. Если в окрестностях бродит убийца, вы все можете быть в опасности.

— Никого я не видел. — Старик упрямо склонил голову. — Извиняйте, мне работать надо.

— Немногое же мы узнали, — заметил я, когда мы вышли на короткую аллею, а оттуда через главные ворота — на дорогу, ведущую в Севенокс.

— Напротив, Уотсон, очень многое. Я пока не уверен, имеют ли эти факты отношение к смерти Леннокса, однако уже сейчас ясно: в «Вишнях» происходит нечто необычное.

— Я ничего не заметил.

— Не стану комментировать ваше заявление, а не то вы опять обидитесь.

— Смотрю, но не вижу, — сказал я.

— Вот именно.

Белая собака, всё ещё сидевшая на обочине, завидев нас, поднялась и подошла ближе. Её хвост шевельнулся из стороны в сторону, но вид у пса при этом был недружелюбный.

— Хороший пёс. — Холмс приблизился к животному.

Собака вздёрнула верхнюю губу и зарычала. Шерсть на брюхе слиплась от грязи, однако не похоже было, что пёс беспризорный — выглядел он упитанным, на плечах перекатывались крепкие мускулы.

Я погрозил тростью. Собака снова улеглась на землю. Верхняя губа была по-прежнему приподнята, обнажая желтоватые, влажные от слюны клыки.

— Не подходите к нему, Холмс. У этого животного скверный нрав. А вон там, кажется, идёт его хозяин.

— Вряд ли, — сказал Холмс, внимательно глядя на приближающегося прохожего. — Если бы этот джентльмен завёл себе пса, то только породистого, и обязательно надел бы на него ошейник.

Поравнявшись с нами, прохожий приподнял шляпу и поклонился. Это был высокий, несколько полноватый мужчина с правильным, довольно красивым лицом и густыми каштановыми волосами, блестящими от бриолина. В руках он держал трость с серебряным набалдашником.

— Доктор Биллинг, если не ошибаюсь? — спросил Холмс.

— Верно. — Голос был под стать своему владельцу — приятный, бархатный и какой-то слишком гладкий.

— Не слишком вежливо останавливать вас вот так, однако на пустой дороге не приходится надеяться на возможности, предусмотренные этикетом, — сказал Холмс с улыбкой.

— В самом деле, — отозвался Биллинг. — Полагаю, я имею удовольствие беседовать с великим детективом Шерлоком Холмсом и его верным помощником доктором Уотсоном?

Мне не слишком понравилась роль Пятницы при великом детективе, но выбирать не приходилось.

— Известие о вашем появлении разнеслось по всей округе, — продолжал Биллинг. — Вероятно, вы поднимались на холм?

— Да, а заодно навестили «Вишни».

— Вот как? Надеюсь, Питер был с вами вежлив.

— Более чем.

— Стало быть, вы не имели несчастья заговорить с ним о политике. — Биллинг засмеялся, показав превосходные зубы. — Питер — славный юноша, но стоит ему сесть на своего конька, как он делается невыносим. Я бы с удовольствием побеседовал с вами, мистер Холмс, жаль, что обстановка здесь не вполне подходящая.

— У нас будет такая возможность, доктор. Ваша очаровательная невеста пригласила нас на обед сегодня вечером.

— В таком случае, до скорой встречи. — Биллинг ещё раз прикоснулся к своей шляпе и продолжил свой путь.

— Редко когда впечатление от труда настолько полно совпадает с впечатлением от автора, — заметил я, глядя ему вслед. — Я читал его статью в «Ланцете». Биллинг несколько лет провёл в Конго, испытывал противостолбнячную сыворотку собственного изобретения на местных жителях. Не так-то просто написать научную статью в высокомерном тоне, однако доктору Биллингу это удалось. Должно быть, он возвращался через Египет, там и познакомился с Ленноксом.

— Так он не практикующий врач?

— Нет, занимается научными исследованиями.

По мере того как мы приближались к городу, движение становилось более оживлённым, и несколько раз нам приходилось сворачивать на обочину, чтобы пропустить экипажи и телеги фермеров.

Завтрак давно превратился в воспоминание. Я не только чувствовал пустоту в желудке, но и слышал его урчание.

— Холмс, вы не голодны?

Холмс взглянул на меня с улыбкой.

— Видимо, голодны вы. Прежде чем отведать от гостиничных щедрот, предлагаю выпить по пинте пива.

Он направился к пабу, расположенному напротив нашей гостиницы. Над входом красовалась вывеска с изображением очень упитанного фазана в очень ярком оперении.

Паб был старый, тесный, с низким потолком и неровными, грубо оштукатуренными стенами. Сытный аромат бараньих отбивных и жареной картошки смешивался с запахом влажных шерстяных пальто, пива и табачного дыма. Зал был полон, однако нам удалось занять место у стены. Местные жители поглядывали на нас с любопытством, а один, с длинными вислыми усами, чёрными и тонкими, как у китайского мандарина, прямо-таки таращил глаза.

Холмс безошибочно уловил расположенность незнакомца к беседе.

— Позвольте вас угостить, — сказал он, приглашая вислоусого и его собутыльника за наш стол.

— Премного благодарны, сэр, — сказал вислоусый довольно развязным тоном. — Идём, Эймос, видишь, сам Шерлок Холмс нас приглашает.

Его товарищ крякнул, прикоснулся к кепке в знак приветствия и уселся за наш стол с неуклюжестью застенчивого человека.

— Вижу, моя слава летит впереди меня, — сказал Холмс, делая знак подавальщице, немедленно водрузившей на наш стол четыре кружки биттера.

— У нас тут новости расходятся быстро, — сказал вислоусый. — Я Карру, хозяину «Посоха», мясо продаю. Сегодня у вас, джентльмены, будет отличная отбивная на обед. Альберт Пулман к вашим услугам.

Я отхлебнул пива, на удивление хорошего.

— Вы человек опытный, сразу видать — настоящий дока по таким делам, — продолжал Пулман. — Только виноватого вам не найти. Тот, кто свернул шею профессору, давно лежит в могиле. Я и супруге своей так говорю. Она кухарка у Говернов, — пояснил он.

— А вы тоже у них служили? — спросил Холмс.

— Старуха мужской прислуги терпеть не могла. Один Таггерт прижился, и то потому, что ещё при старухином отце служить начал. Жена раньше у них ночевала, ко мне только на побывку приходила. А как всё началось, приходит к Говернам готовить раз в день. Получается, я теперь обратно женатый человек. — Пулман подмигнул мне, отхлебнул из своей кружки и согнутым пальцем сбил пену с усов.

— Как я понимаю, под «началось» вы имеете в виду не смерть профессора Леннокса, — сказал Холмс.

— Ничего дурного против молодых Говернов я не скажу, — произнёс Пулман уклончиво. — Вежливые, никогда не капризничают. Вот старая мисс Говерн любила придираться, всё ей было не так — то мясо пересушено, то яйца переварены, то чай перестоял. Я так думаю, курган рядом, оттуда всё зло. Иначе откуда бы им такая мысль в голову влетела?

— Какая мысль?

— Берт, — проговорил вдруг молчаливый Эймос, — разболтался ты чего-то.

Бойкие глазки Пулмана немного пригасли.

— Верно, — сказал он. — До свидания, джентльмены. Спасибо за выпивку.

Он отсалютовал нам стаканом и побрёл к стойке. Верный Эймос двинулся за ним.

— Что он имел в виду? — спросил я.

— Возможно, вечером мы узнаем больше. — Холмс спокойно взглянул на меня, его серые глаза блеснули.

Мы вернулись в гостиницу, перекусили, а затем поднялись в свои комнаты, чтобы переодеться и привести себя в порядок.

***
У Говернов мы были в восемь.

В провинции не принято опаздывать, и вся компания уже собралась в столовой.

Комната была обставлена старинной мебелью, хорошо сохранившейся благодаря заботливому уходу. Камин украшала чудесная облицовка из дуба с резьбой в виде папоротника. Запах лимонного воска исходил от недавно натертого пола и всех деревянных поверхностей, отполированных до блеска.

На стол подавали две незнакомые мне женщины, Лиззи не показывалась.

Мы поприветствовали хозяев и доктора Биллинга, затем Говерн представил нас преподобному Бьючемпту. Рост и сложение викария наводили на мысль о детях еноховых — это был настоящий великан. Широконосым массивным лицом и гривой, поднимавшейся волной над квадратным лбом, он напоминал льва и казался слишком большим как для маленькой столовой Говернов, так и для своего маленького прихода.

— Я много слышал о вас, мистер Холмс, — сказал он, пожимая руку моему другу. — Отчёты доктора Уотсона о ваших приключениях весьма поучительны.

— Я не стремлюсь выставлять свою работу напоказ, — сказал Холмс. — Если бы не бойкое перо Уотсона, мне бы и в голову не пришло посвящать в подробности дел, над которыми я работал, людей, чьи занятия не имеют отношения к расследованию преступлений. И, по правде говоря, подобный интерес мне непонятен. Другое дело статьи о последних достижениях медицины или техники, изменяющих жизнь целого общества.

Мне бы хотелось, чтобы Холмс отзывался о моих рассказах с большим уважением. В конце концов, мной двигала не любовь к славе, а только стремление увековечить свершения моего друга. Люди должны были знать: Холмс достоин места в пантеоне науки о расследовании преступлений наравне с Бертильоном и Гансом Гроссом. Временами я впадал в уверенность, что Холмс испытывает некоторую благодарность за мои старания, но он немедленно развеивал подобные иллюзии.

— Разве может сравниться сухая статья о каких-нибудь там вирусах или конструкции раздвижного моста с увлекательными рассказами доктора Уотсона? — проговорила низким, томным голосом темноволосая женщина с глазами необычного фиалкового цвета. — В конце концов, что может быть лучшего хорошего убийства?

— Какие ужасные вещи вы говорите, Розамунда, — ответил викарий с улыбкой.

Последовала новая церемония представления: на сей раз нам выпала честь познакомиться с миссис Дорсет и её супругом.

Каких-нибудь лет десять назад миссис Дорсет отличалась совершенной красотой. Теперь её кожа начала увядать, возле глаз и рта появились морщинки, а волосы имели неестественный блеск — должно быть, их подкрашивали в попытке скрыть седину. Она была высокого роста, но хрупкого телосложения, о чём свидетельствовали узкие запястья; талия её была так тонка, что, казалось, её можно охватить ладонями. Платье модного фиолетово-пурпурного цвета было сшито очень смело и подчёркивало совершенства фигуры миссис Дорсет, наводя, впрочем, на мысль о некоторых искусственных ухищрениях.

Несмотря на это, она по-прежнему оставалась редкой красавицей, и портили её не морщинки, а капризно выпяченная нижняя губа и холодное, расчётливое выражение прекрасных глаз, сменившееся обольстительным сиянием, как только она протянула мне руку для поцелуя.

Мистер Дорсет, джентльмен примерно десятью годами старше жены, не был примечателен ничем: среднего роста, среднего телосложения, с русыми волосами, серыми глазами, не носил ни усов, ни бороды, ни, боже упаси, бакенбард, то есть, говоря языком полицейских протоколов, не имел особых примет. Одет он был в серое, как и следовало ожидать от такого человека.

Словом, это была ещё одна пара, заставляющая удивляться прихотям судьбы, сводящей вместе и приковывающей друг к другу людей, не имеющих ничего общего и совершенно друг другу не подходящих.

— Миссис Дорсет помогает мне в делах прихода, — викарий взглянул на женщину с симпатией простодушного человека, не догадывающегося, что заниматься благотворительностью можно по соображениям иным, нежели искреннее желание помочь беднякам. — Занимается устройством приходских чаепитий, навещает бедных и больных, украшает церковь к праздникам.

Я изобразил на лице должное восхищение. Миссис Дорсет оценила его и улыбнулась. Посмотрела на Холмса, сохранившего хладнокровие индейского вождя, и слегка нахмурилась.

За обедом она сидела между Биллингом и Питером Говерном. Холмса мисс Говерн усадила напротив неё, и временами миссис Дорсет глядела на него так пристально, что это казалось почти неприличным. Впрочем, её любопытство носило скорее естествоиспытательский характер. Видимо, миссис Дорсет нечасто доводилось сталкиваться с мужчинами, проявляющим к женщинам так мало интереса, как мой друг.

За первой переменой блюда, как водится, беседовали о погоде; ко второй разговорились достаточно, чтобы перейти к событиям, которые привели в Севенокс нас с Холмсом.

Дорсет спросил, много ли шансов обнаружить преступника по прошествии нескольких дней на основании одних только улик.

— В настоящее время криминалистика не располагает такими возможностями, — ответил Холмс, — но она развивается, как и всякая наука. Лет через пятьдесят, полагаю, лица, производящие следствие, смогут находить улики не только спустя несколько дней, но и спустя несколько месяцев, а может быть, даже и лет.

— Есть люди, которые и сейчас могут в точности описать давние события, и без всяких улик, — сказала миссис Дорсет. — Например, мадам Блаватская.

— О, нет, только не Блаватская, — пробормотал Говерн.

Миссис Дорсет поджала губы, опустив взгляд на свои тонкие руки.

— Говоря о науке, многие употребляют этот термин в более широком смысле, чем допускает сугубо материалистический подход, — сказала она с вызовом. — Я знаю, что вы, Питер, отвергаете всё сверхъестественное.

— Слишком сильно сказано. Я просто не признаю сверхъестественных объяснений, когда можно найти естественные.

— Хотя современная наука далеко продвинулась по пути постижения неведомого, человечеству предстоит ещё сделать неисчислимое множество открытий, и через каких-нибудь несколько десятилетий явления, представляющиеся нам сверхъестественными, могут получить научное объяснение.

Миссис Дорсет послала доктору Биллингу сияющую улыбку в благодарность за поддержку.

— Тем не менее, — продолжил Биллинг, — мистер Холмс наверняка разоблачит убийцу вернее, чем самый проницательный из спиритов.

— Я не верю, чтобы кто-то из моих прихожан мог совершить такое подлое, бессмысленное убийство, — сказал викарий.

— Вот что значит привычка к вере. — Биллинг улыбнулся, но улыбка не затронула его глаз.

— Вы не согласны с преподобным? — спросил его Холмс.

— Я могу лишь принять гипотезу о том, что никто из жителей Севенокса не совершал этого убийства. Со временем выяснится, истинна она или ложна, — холодно ответил Биллинг.

— Доктор Биллинг не верит ни во что и никому, — сказала миссис Дорсет.

— А я не верю в то, что можно безоговорочно верить в людей, — задумчиво добавил её муж. — Мне кажется, когда кто-то говорит, что верит, будто другой человек абсолютно не способен на какой-нибудь проступок, он имеет в виду, что готов простить именно этот проступок — или даже преступление — именно этому человеку и готов молчать о нём перед другими людьми.

— А мне кажется, что вы ошибаетесь, — возразила мисс Говерн. — Я верю, что люди, которых я люблю и хорошо знаю, не способны на свершение некоторых проступков, но если бы оказались вдруг способны, то я не смогла бы их покрывать. Мне бы не позволила совесть.

— Дорогая Мэрион, — Биллинг взглянул на свою невесту с покровительственным выражением, показавшимся мне чрезвычайно неприятным, — совесть придумали слабые, чтобы обуздать сильных и внушить им чувство долга по отношению к себе. Нас приучают к противоестественному порядку, при котором люди, наделённые способностями, выделяющими их из толпы, должны подчинять свои интересы интересам этой толпы, вместо того чтобы властвовать над ней.

Миссис Дорсет накручивала локон на палец, глядя на Биллинга с нервной, злой улыбкой.

— Я противник естественного, — сказал викарий. — Человек должен бороться с властью природы, поднимаясь над низменными инстинктами, дабы исполнить роль, уготованную для него Богом.

— Потому-то религия призвана первым делом внушить своим последователям, что едва ли не каждое их движение их души является низменным. Если им не с чем будет бороться, то и с исполнением уготованной роли могут возникнуть трудности.

— Религия несёт свет истины, — произнёс Дорсет.

— Истина — это способность убедить равных себе, — парировал Биллинг. — Следовательно, не может быть общих истин для людей разного умственного развития. Мы можем пренебречь истиной для слуг, поскольку для нас она истиной не является.

Викарий развернул салфетку.

— Я знаю вас не первый год и не буду шокирован вашими парадоксами.

В углах рта Биллинга угадывалась сардоническая усмешка.

— Я не имел намерения вас оскорбить. Это просто констатация факта. Общество — лишь некое сборище складов ума. На рассудок толпы можно воздействовать с той же лёгкостью, с какой извозчик принуждает свою клячу перейти с шага на трусцу. Концепция бога, концепция совести — все средства хороши.

— Боюсь даже представить, что вы скажете, когда захотите меня оскорбить, — ответил викарий, непобедимый в своём благодушии. — С вашего позволения, лучше я скажу что-нибудь оскорбительное о науке. Священникам позволено делать категоричные выводы даже о тех предметах, о которых они ничего не знают. Преимущество нашего положения.

— Надеюсь, преподобный, десерт вдохновит вас на какое-нибудь особенно ядовитое оскорбление, Леонард его заслужил, — сказала мисс Говерн. — Миссис Пулман сегодня особенно удались лимонные меренги.

Наёмные служанки подали десерт.

— Ваша Лиззи — чудо скромности, — сказал Биллинг, посмеиваясь. — Прячется даже от меня, гостям прислуживать не желает, в город выходит только в сопровождении старой ехидны Таггерта. Не слишком ли это?

— Мне не в чем её упрекнуть, — ответила мисс Говерн. — Что до застенчивости, у всех есть свои слабости.

— Лучше быть чересчур застенчивой, чем чересчур дерзкой, — проворчал Дорсет. — В наше время люди утратили всякое представление о приличном поведении. Слуги требуют, чтобы с ними обращались как с равными, женщины домогаются права голоса — куда это годится?

— Если бы у меня было право голоса, я бы проголосовала за вас, — сказала мисс Говерн с преувеличенной серьёзностью. — Но у меня его нет, а Питер не хочет за вас голосовать, потому что расходится с вами в политических убеждениях. Может быть, женские голоса — не так уж и плохо?

Все засмеялись, но я заметил, что Дорсет впал в некоторую задумчивость. Похоже, после шутливого замечания мисс Говерн женский вопрос предстал перед ним в новом свете.

— Женские голоса так же хороши, как женское рукоделие, — протянула миссис Дорсет. Я заметил, что ела она немного, зато отдавала должное вину. — Ваши куколки, Мэрион, прелесть как милы. Ни за что не подумаешь, что их вытащили из гробницы.

— Их не вытаскивали из гробницы, — ответила мисс Говерн ровным голосом. — Я сама их сделала.

— И всё-таки. — Миссис Дорсет сладко улыбнулась. — Этих человечков кладут в могилы. Вам не страшно держать их в доме… особенно теперь?

Мисс Говерн немного побледнела. Повисла пауза. Наконец викарий откашлялся и сказал, что, хотя человек его сана не должен поощрять раскопки захоронений, он всё же с нетерпением ждёт, когда товарищи Леннокса доведут дело до конца.

— Если их не постигнет участь профессора, — бросила миссис Дорсет.

Я подумал, что красота этой женщины вряд ли искупает неудобства, причиняемые её бестактностью, однако Дорсет смотрел на жену с философской невозмутимостью.

— Полагаю, нам лучше оставить тему преступлений, — сказала мисс Говерн с неловким смешком.

После обеда мужчины прошли в бильярдную (я испытывал чувство неловкости, словно мы бросили мисс Говерн в беде). Биллинг и Дорсет пытались вытянуть из Холмса детали дела Леннокса, но Холмс ловко уходил от щекотливой темы, и в конце концов разговор перешёл на войну Японии против маньчжурской империи. Пока мы обсуждали действия Хуайской армии и решения главнокомандующего Ли Хунчжана, преподобный Бьючемпт со своей кроткой, рассеянной улыбкой разгромил сначала Биллинга, а затем меня.

Разошлись мы около полуночи. Биллингу Питер Говерн предложил переночевать в «Вишнях», а мы добрались до города в экипаже Дорсетов. К счастью, дорога занимала всего лишь около десяти минут, иначе я почувствовал бы себя неловко: за всё время поездки Дорсеты не проронили ни слова, и если молчание мужа было дружеским, то безмолвие жены напоминало затишье перед грозой.

— Заметили что-нибудь любопытное? — спросил Холмс, когда мы наконец добрались до «Пастушьего посоха».

— Миссис Дорсет не выносит мисс Говерн. Вероятно, завидует её молодости.

— Вероятно. — Холмс постучал в дверь. — Познавательный был вечер. Не менее познавательный, чем ваши рассказы, дорогой Уотсон.

Мы договорились, чтобы хозяин гостиницы дождался нас. Ожидание не испортило ему настроения: раскрытая книга на стойке, наполовину опорожнённая кружка пива и дымящаяся сигарета в пепельнице свидетельствовала, что время он провёл не хуже, чем мы.

— Жена приготовила для вас грелки, — сказал он. — Я завернул их в полотенце. Рано утром в комнатах бывает очень холодно. Стены тонкие, никак не протопишь.

— Не то что в Индии, верно? — отозвался Холмс. — Служили на границе с Бирмой, не так ли?

— Да, сэр. Вышел в отставку, перебрался сюда. Жена моя, даром что в Индии родилась, всегда её терпеть не могла.

— Калькутта — скверное место. Если бы она жила в Гималаях, то была бы другого мнения об этой стране.

— Угу. Бывало, выйдешь утром, поглядишь на горы, и прямо сердце запоёт. — Карр мечтательно вздохнул.

— Жаль вашего брата. Столько трудился, сделал из развалины приличный отель — и вдруг такая нелепая смерть.

Карр заморгал.

— Не понимаю я, сэр, как это у вас получается, — сказал он. — Вы будто факир какой-то. Мне один дервиш сказал, что моя жизнь — будто плод абрикоса, из двух половинок. Так и вышло. Первая половина жизни в Индии прошла, вторая — английская. Но вы-то как узнали?

Холмс прикрыл глаза и заговорил, будто ответы были записаны на внутренней стороне его век.

— Вы носите штатскую одежду, словно мундир. Значит, вы бывший военный. Ваша книга заложена кинжалом кукри бунспати. Это кинжал не парадный, а боевой и, безусловно, не поддельный. Должно быть, его вам подарил один из ваших сослуживцев гуркхов?

— Да, сэр, — сказал Карр, смущаясь. — Была одна история… да ладно, неважно. Хороший был парень, из раджпутов*, не какой-нибудь там дхоби*. Хавилдар*, как и я.

— Пейзажи на стенах, — продолжал Холмс, — свидетельствуют о неизгладимом впечатлении, которое произвели на вас горы. К слову, техника, в которой они выполнены, необычна и весьма впечатляет. Кто автор?

— Я, сэр. — Щёки Карра вспыхнули. — Я этому не учился, сэр.

— Напрасно, у вас большой талант.

— Нет уж, сэр, я лучше буду управляться с гостиницей. А что насчёт происхождения моей жены?

— Статуэтка Кали, стоящая за вашей спиной, исполнена в манере, свойственной для резчиков Калькутты. Статуэтка старая, но не старинная, и довольно дешёвая. Не такая, какую обычно покупают гоняющиеся за сувенирами любопытные британские путешественники. Краска кое-где облупились, а на носу я вижу следы детских зубов. Какая няня, кроме амы из Калькутты, способна дать ребёнку статуэтку Кали в качестве игрушки? Она не ваша. Ваш загар почти сошёл; если бы вы выросли в Индии, он навсегда въелся бы в вашу кожу. Что касается брата: на фотографии, висящей на стене за вашей спиной, мистер Карр, я вижу человека, обладающего несомненным фамильным сходством с вами, на фоне здания, находящегося в крайне плачевном состоянии, в котором, тем не менее, можно узнать «Пастуший посох». В углу фотографии имеется дата, свидетельствующая, что снимок был сделан десять лет назад. Теперь гостиницей управляете вы, следовательно, с вашим братом что-то случилось. Судя по той же фотографии, брат был старше вас лет на пять, следовательно, его смерть не могла наступить в силу естественных причин.

— Так и было, сэр. Грудная жаба его доконала. — Карр тяжело вздохнул.

— Всё просто, не правда ли? — Холмс взглянул на меня с усмешкой.

Как правило, это было первое, что я говорил своему другу после того, как он в очередной раз раскрывал ход своих рассуждений.

— Не знаю, сэр. — Карр подёргал себя за ухо. — Для вас, может, и просто. Это ведь надо всё заметить, а потом истолковать. Я в Индии пятнадцать лет прослужил, но чёрт меня побери, если я смогу отличить статую Кали из Калькутты от статуи Кали из Бомбея.

Усмешка Холмса стала явственней.

— Индия хороша, но Англия всё же лучше, — заключил Карр. — Холод вытерпеть можно, а кобру под подушкой никак не вытерпишь. Вы только грелки не забудьте.

— Холмс, вы не можете не рисоваться, — сказал я, пока мы поднимались на второй этаж.

— Не будьте таким занудой, друг мой. Кстати, о грелках: как вы смотрите на то, чтобы я согрел вашу постель?

— Мне бы очень этого хотелось, — признался я, — но Карр сказал, здесь тонкие стены. Не уверен, что смогу вести себя достаточно тихо.

— Вы намеренно меня искушаете? — осведомился Холмс. — Ну хорошо, хорошо… Придётся раскрыть это дело как можно скорей, чтобы мы могли вернуться в Лондон.

***
В ту ночь я не раз пожалел, что отказался от предложения Холмса. Церковный колокол бил каждые полчаса, я просыпался от его звуков и долго ворочался в постели, мучимый тоской и дурными предчувствиями.

Проснулся я поздно. Хозяин сказал мне, что Холмс ушёл спозаранку. Я не знал, куда он мог отправиться, поэтому после завтрака решил побродить по городу и осмотреться.

Когда я вышел из гостиницы, то обнаружил, что капризная английская осень сменила гнев на милость: утро стояло прелестное. Улица была залита солнцем, в воздухе витал аромат свежеиспечённого хлеба, дома казались нарядными, а прохожие — добродушными и приветливыми.

Я прошёл два квартала, когда почувствовал, что за мной следят. Я не встревожился, скорее, был заинтересован. Не прибавляя шага и не задерживаясь, я двинулся дальше. К сожалению, по дороге мне не попадалось ни лавок, ни магазинов, в витринах которых я мог бы увидеть того, кто следил за мной, не обнаружив своего интереса.

Резко обернувшись, я, как мне показалось, увидел отблеск света на металлическом набалдашнике трости. Я остановился, решив, что если кто-то идёт следом, ему придётся повстречаться со мной лицом к лицу.

— Доктор Уотсон!

Оклик прозвучал с противоположной стороны улицы. Я обернулся. Человек, спешивший ко мне с радостной улыбкой, был мне знаком, и определённо мне была знакома его хромота.

— Мистер Латимер. — Я пожал протянутую руку. — Рад вас видеть. Как поживает ваше колено?

— Скрипит, но держится, доктор. Как видите, я выполняю ваши рекомендации и по-прежнему считаю вас своим лечащим врачом.

— В таком случае, сэр, вы должны мне за три года.

Латимер рассмеялся. Я тоже улыбнулся.

Мы не виделись с тех пор, как Латимер продал долю в преуспевающей брокерской конторе своему компаньону и перебрался в Кент, однако мой бывший пациент почти не изменился. Когда-то густые волосы сильно поредели, но глаза смотрели по-прежнему зорко. В своё время по моему настоянию Латимер сбросил почти тридцать фунтов, чтобы снизить нагрузку на травмированное в юности колено, и, насколько я мог видеть, он действительно до сих пор соблюдал предписанную диету.

— Вы здесь из-за убийства профессора Леннокса? — спросил Латимер.

— Да. Полагаю, весь город уже осведомлён о прибытии мистера Холмса, — отозвался я с некоторой иронией.

— Разумеется. Новости у нас расходятся быстрее, чем круги по воде. Если вы сейчас свободны, буду рад, если вы заглянете ко мне в гости. Я живу рядом.

После недолгого раздумья я согласился. Холмс где-то пропадал, а сидеть одному в пустом номере мне не хотелось. К тому же я отлично помнил, что Латимер обладал удивительной способностью добывать информацию словно из воздуха. В бытность свою брокером он дал мне несколько хороших советов, благодаря которым я, пожалуй, закончу свои дни в относительном достатке.

— Вот мой дом, — сказал он с гордостью. — Недурен, правда? Это Билликинс, моя экономка. Прекрасное сегодня утро, Билликинс!

— Да, сэр.

— Вон тот парень, который рассматривает одуванчик, будто сроду такого не видал, мой садовник, ещё есть две горничные и кухарка. Прислуга здесь дешева. Что будете пить? Может быть, бренди?

— Да, пожалуйста.

— Отлично. Предпочитаю его всему остальному.

На подлокотник кресла взобрался кот и уставился на меня, щуря жёлтые глаза. Латимер потрепал его по загривку. Что-то ткнулось мне в щиколотку. Толстенькая рыжая такса глядела на меня снизу, весело помахивая хвостом.

— Вы любите животных, доктор Уотсон? — спросил Латимер. — Самые лучшие компаньоны — это животные. Они сообразительны, искренне вам радуются и отлично ладят между собой, в отличие от многих моих соседей. Беда маленького городка в том, что вы не можете рассчитывать на уединение. Когда я переезжал в провинцию, подальше от лондонской суеты, то был уверен, что кончу свои дни в блаженном спокойствии. Но нет, доктор, это невозможно: здесь решительно все знают всё решительно про всех, а если чего-нибудь не знают, прилагают массу усилий, чтобы выведать желаемое.

Суровость этой аттестации не помешала Латимеру пуститься в самый подробный обзор привычек своих соседей и происшествий, случившихся с ними как во времена отдалённые, так и в недавнем прошлом. Он общался с Ленноксом и его друзьями и мог детально изложить каждый шаг, произведённый ими при раскопках кургана; был он знаком и с Говернами, и даже с их тёткой, ныне покойной. О Мэрион Говерн Латимер отозвался с похвалой, но по отношению к её брату был более сдержан.

— Я стараюсь избегать разговоров о политике, когда Говерн рядом. Спорить приятно с людьми, которые способны услышать ваши аргументы. Питер Говерн подобен птице глухарю: если он завёл свою песню о свободе личности и необходимости разрушения любого государственного строя, вы можете бить в цимбалы и дудеть в иерихонские трубы, это произведёт впечатление не сильнее того, которое на вас бы произвёл хлопок одной ладонью.

Латимер остановился, чтобы перевести дыхание и промочить горло, Я воспользовался паузой для возвращения к интересующей меня теме.

— Вы верите, что профессора Леннокса убили цыгане?

— Это вполне возможно. Один из них недавно чуть не убил меня.

Латимер сделал небольшую паузу, наслаждаясь произведённым эффектом, и продолжил:

— По крайней мере, он мог меня ударить или сделать что-нибудь в этом роде.

— Когда это произошло?

— Дня два тому назад. Я прогуливался неподалёку от «Вишен» — выслеживал пару малиновок, и этот тип едва не налетел на меня. Спросил, что я здесь делаю. Вы только представьте: какой-то бродяга, в грязном пальто, с нечёсаной бородищей, спрашивает меня, что я делаю рядом с домом моих хороших знакомых! Я человек выдержанный и стараюсь избегать неприятностей, однако бывают моменты, когда трудно удержаться и не наговорить грубостей. Я спросил бродягу, что он сам здесь делает, кто он вообще такой и не позвать ли полицию. Это ему совсем не понравилось. На иллюстрациях к романам из жизни франтиреров вы, должно быть, видели, как гризли встаёт перед охотником на дыбы… и храбрый охотник убивает его из ружья. В точности так этот субъект на меня и надвинулся — только у меня не было ружья. Я мог разве что бросить в него биноклем. Не стыжусь признаться, что испытал серьёзную тревогу за свою безопасность, но в этот миг на дороге показалась телега какого-то фермера, и бродяга убрался в лес.

— Почему вы решили, что он цыган?

Латимер пожал плечами.

— У него была чёрная борода, чёрные волосы, смуглая кожа. И говорил он нечисто, с каким-то акцентом.

— Когда мы с Холмсом были в «Фазане», один из посетителей делал странные намёки относительно прислуги Говернов. С ними произошло что-то необычное?

— Домоправительница недавно умерла от заражения крови, а одна из горничных, возвращаясь поздно вечером из города, споткнулась, упала в канаву и разбила себе голову о камень. Остальные просто ушли.

— Почему?

— Вы знаете этих слуг: какое-то суеверие, странный слух, и вот они уже вбили себе в голову, что в доме Говернов таится опасность, несмотря на то, что долгие годы служили у старой мисс Говерн, и все были довольны.

— Она ведь тоже умерла недавно?

— И месяца не прошло.

— И две служанки как будто последовали за ней, — заметил я. — Вы упомянули суеверие и странные слухи. В чём они заключаются?

— Право, не знаю, стоит ли об этом упоминать, — произнёс Латимер, хмуря брови. — Вы вчера обедали у Говернов?

— Откуда вы знаете? — удивился я.

— Я ведь говорил: здесь все знают всё про всех. Спросите их о крещении.

— О крещении? — переспросил я.

— Да. Если они захотят вам рассказать, прекрасно, а не захотят — значит, так тому и быть.

Я видел, что Латимер не уступит, и решил не спорить.

Мы проговорили ещё полчаса, вспоминая общих знакомых, и наконец разошлись с чувством взаимного удовлетворения.

***
Я не был уверен, что застану Холмса в гостинице, но он оказался у себя. За время, которое он провёл в номере, воздух успел пропитаться табачным дымом и приобрести сизый оттенок.

— Где вы были? — спросил я.

— То там, то сям. — Холмс выпустил завиток дыма из губ и проводил его взглядом. — Осматривал город. Побеседовал с викарием. А вы?

— Занимался тем же самым. Кстати, встретил старого знакомого.

Я пересказал Холмсу разговор с Латимером.

— Кажется, крещение — это то самое, на что намекал наш приятель в «Фазане», — сказал Холмс, дослушав. — Как вы смотрите на то, чтобы навестить Говернов? Надеюсь, они не сочтут нас чересчур навязчивыми. Впрочем, если и сочтут, ничего не поделаешь. Возьмём экипаж, так будет быстрее.

— Почтальон доставил это для вас только что — срочная депеша из Лондона, — сказал хозяин, когда мы спустились.

Холмс поблагодарил и, взяв конверт, вскрыл его на ходу. Пробежал послание глазами. На лице моего друга появилось отстранённое выражение, которое обычно свидетельствовало о том, что он вышел на след.

— Что там? — спросил я.

— Письмо от Майкрофта. Ответы на некоторые вопросы.

Я подумал, что, наверное, мне тоже проще будет добиться ответов на свои вопросы от Майкрофта Холмса, чем от его брата.

— Честное слово, Уотсон, вам они ничего не скажут, — сказал Холмс, заметив моё недовольство. — Вы всё узнаете, как только я буду к этому готов. Мы, артисты, не любим показывать незавершённые работы — это плохая примета.

Мы наняли извозчика, дежурившего возле гостиницы в надежде на заработок, и вскоре наш экипаж покинул город.

Солнце ласково сияло в небе, голубом, как яйцо малиновки, высоко плыли лёгкие облака, дорога совершенно просохла, и я пожалел, что мы не пошли пешком. Холмс откинулся на спинку сиденья, подставляя лицо солнечным лучам. Его бледные щёки разрумянились. Я благословил эту поездку, которая выманила Холмса из прокопчённого, наполненного болезнетворным туманом Лондона, пусть даже она была предпринята по такому печальному поводу.

Поймав мой взгляд, Холмс посмотрел на меня с лёгкой улыбкой.

— Опять думаете о моём здоровье?

— Вовсе нет.

— Знаю я вас, Уотсон.

Он коснулся моего колена и тут же убрал руку.

— Да, — сказал я. — Вы меня знаете.

***
Сегодня Лиззи выглядела ещё хуже. Пропуская нас в дом, она непроизвольным жестом прикрыла живот и сделала глотательное движение, словно её тошнило. Я мельком подумал, что девушки страдает желудком.

Мисс Говерн, напротив, сияла красотой и здоровьем. На ней было зелёное платье, которое очень ей шло. Я подумал, что Биллингу повезло и, пожалуй, повезло незаслуженно.

— Понимаю, что вы не ожидали увидеть нас так скоро, и приношу свои извинения за неожиданный визит, — сказал Холмс, изображая смущение, которого, безусловно, не испытывал. Сомневаюсь, чтобы ему вообще было знакомо это чувство.

— Нет нужды в извинениях, — ответил Питер Говерн. — Дело, ради которого вы приехали, оправдывает любые нарушения светских условностей.

Тон его был бодрым, но выглядел он усталым и печальным, словно его снедала какая-то тайная забота.

— Кофе? — предложила мисс Говерн. — Надеюсь, вчерашний обед вас не разочаровал. Общество у нас скромное, однако обычно у нас бывает намного веселее.

— Куда уж веселее, — проворчал её брат. — Ещё чуть-чуть, и Розамунда Дорсет сплясала бы на столе.

— Питер! Ужасно невежливо так говорить. Она просто была чем-то расстроена.

Глаза мисс Говерн весело блеснули, и я понял, что симпатии к миссис Дорсет девушка не испытывает. Она разлила кофе по чашкам, взяла свою, но пить не стала.

— И скажи, наконец, Леонарду, чтобы оставил Бьючемпта в покое.

— Вероятно, доктор Биллинг показался вам жестокосердным, — сказала мисс Говерн с некоторым смущением. — В действительности он намного лучше. Когда Марта заболела, он ухаживал за ней. К сожалению, Леонарду не удалось спасти ей жизнь, но не потому, что он не старался.

— Жаль, что так вышло с вашей прислугой, — сказал Холмс.

Говерны уставились на него. Лица у обоих застыли.

— Да, — сказала наконец мисс Говерн. — Такое несчастье.

— Особенно тяжело, должно быть, что произошло это сразу после того, как ваша тётя скончалась.

— Очень… очень неудачно, — промямлил Говерн.

Выглядел он так, словно был не в себе.

— Ужасно, — подобрала мисс Говерн более подходящее слово.

Холмс подошёл к витрине, рассеянно взял фигурку ушебти и принялся её рассматривать. Говерн дёрнулся, будто в него ткнули иглой. Его сестра постукивала носком ботинка по полу.

Я смотрел на них в удивлении, не в силах понять, почему невинные вопросы привели их в такое смятение.

— И эти слухи в городе… — продолжал Холмс.

— Какие ещё слухи?

— О каком-то обряде, проведённом в вашем доме.

— Вздор! — крикнул Говерн. — Покажите мне мерзавца, который так говорит, и я заставлю его проглотить эту клевету!

Внезапно глаза мисс Говерн наполнились слезами.

— Не надо, Питер. Наверное, мы и вправду виноваты. Мы не знали, что так выйдет, — сказала она, комкая в руке платок.

— Это была шутка! — Говерн взглянул на нас с вызовом. — Невозможно было предположить, что она закончится смертью Марты и Глэдис.

— Их настигло проклятие, — прошептала мисс Говерн. — Питер превратил их в ушебти, и они отправились вслед за тётушкой, чтобы прислуживать ей.

Мы с Холмсом переглянулись.

— Так. — Глаза Холмса заблестели. — Расскажите всё с самого начала.

***
— Честное слово, тётушка, вы доживёте до ста лет, — сказал Питер Говерн. — Вы ещё и замуж выйдете. За мистера Латимера. Я заметил, как умильно он на вас поглядывает.

— Перестань вздор городить. — Старая леди поглядела на своё отражение в кофейнике и поправила кружевной воротник. — Мистер Латимер на десять лет меня моложе.

В действительности мистер Латимер, не ведающий о грядущем счастье, был младше мисс Клары Говерн ровно на двадцать семь лет, но поправлять почтенную леди никто не стал.

— Мне скорее пристало думать об ином, лучшем мире, — промолвила старая леди.

— Вы попадёте в рай. — Доктор Биллинг поглядел на хозяйку «Вишен» так, словно поставил ей диагноз.

— Да вы ведь не верите в рай, — отозвалась мисс Говерн-старшая с насмешливым выражением. — Хорошо, если хотя бы в гроб меня положат в приличном виде. Миссис Пулман, наша кухарка, на днях рассказывала мне о поверьях, распространённых среди её родни. К примеру, если что-нибудь упустить при обряжении тела — воротник недостаточно отглажен или чепец сидит неладно, труп, в гробу или под землёй, будет стараться освободить руки, чтобы привести одежду в порядок.

— Какой ужас, — сказал Биллинг небрежно. — Иногда мне кажется, что между африканскими племенами и туземцами, населяющими английскую глубинку, разница только в цвете кожи.

— Ну разумеется. — Дорсет взглянул на него с раздражением. — Какая ещё может быть разница между африканцем и цивилизованным человеком? Уверен, что вы разделяете мнение, будто человек — прямой потомок обезьяны.

— В некоторых случаях — безусловно разделяю.

В серых глазах Дорсета, обычно холодных и равнодушных, как пасмурное осеннее небо, мелькнуло нечто, весьма напоминающее ненависть.

Говерн тем временем сходил в дом и вернулся с тремя фигурками ушебти.

— Осторожнее, Питер, не сломай, — сказала его сестра.

— Мне они не нравятся. — Старая леди нахмурилась. — Если тебе хочется возиться с глиной, Мэрион, почему бы тебе не лепить красивые вазы или тарелочки?

— Или щеночков, — поддержал доктор Биллинг.

Девушка бросила на жениха сердитый взгляд.

— Это, тётушка, будут ваши горничные, — сказал Питер серьёзно. — На том свете они вам и чепец накрахмалят, и платье разгладят — прибудете в Царствие Небесное в лучшем виде.

— Стыдно тебе, Питер, такой вздор городить! — Старая леди засмеялась.

— Подай мне миску с водой, Мэрион.

Мэрион, улыбаясь, налила воды в глубокую фарфоровую миску и подала шутнику.

— Вот эту горничную крещу Глэдис, — сказал Питер с важностью, — эту — Мартой, а эту — Лиззи.

Солнце закрылось тучей, и веранда погрузилась в глубокую тень, порыв холодного ветра зашевелил кудри хмеля и салфетки на столе.

Мэрион, вздрогнув, поглядела на небо.

— Питер, это нехорошо, — сказала она. — Нельзя называть кукол именами живых людей.

— Полно, Мэрион. Что ещё за суеверия? Стыдно тебе бояться.

Доктор Биллинг наблюдал за невестой и её братом со снисходительной усмешкой.

— Холодно стало, — проговорила старая леди. — Подай мне шаль, Мэрион, и пойдёмте в дом. Мистер Дорсет, как насчёт партии в бридж?

***
Мисс Говерн откинулась на спинку дивана и на мгновение закрыла глаза. Говерн встал рядом, дотронулся до её плеча.

— Как видите, всё это сущие глупости, игра, — сказал он, волнуясь. — Мэрион, не понимаю, как ты-то можешь в это верить?! У египтян не было такого ритуала, ты прекрасно об этом знаешь.

— Но слуги этого не знали, — заметил Холмс.

— Ну и что? — Говерн передёрнул плечами. — Марта и Глэдис умерли не от страха, а по естественным причинам.

— Осталась одна Лиззи. — Мисс Говерн проглотила образовавшийся в горле ком. — Леонард твердит, чтобы мы не винили себя. В конце концов, и он сам, и тётушка, и мистер Дорсет участвовали в крещении, и никому не пришло в голову, что Питер делает что-то нехорошее.

— Если бы только Дорсет не рассказал своей жене! — сказал Говерн в сердцах. — Теперь об этом весь город судачит.

Мисс Говерн взглянула на него, её горло задрожало.

— А если что-нибудь случится с Лиззи? В последнее время она выглядит больной. Я уговариваю её показаться врачу, или позволить Леонарду её осмотреть, но она отказывается.

— Она просто боится, — буркнул Говерн. — Её запугали этими сплетнями. Миссис Пулман каждый день парит по кухне со зловещим видом, ни дать ни взять ведьма из «Макбета».

— Если фигурок было только три, почему уволились остальные слуги? — спросил я.

— Если бы я знал! — с чувством проговорил Говерн.

— А мужчины-слуги у вас были? — вмешался Холмс.

— Только Таггерт. Он работал ещё у деда. Тётушка не любила брать на работу мужчин и вообще предпочитала, чтобы в доме их не было.

— Стало быть, служанкам приходилось встречаться со своим кавалерами в городе?

Мисс Говерн улыбнулась.

— По правде говоря, все они достигли такого возраста, что нашествия кавалеров опасаться не стоило. Из молодых девушек у нас служили только Глэдис и Лиззи. Глэдис, к сожалению, красотой не отличалась — половину её правого глаза закрывала огромная бородавка.

— А Лиззи? Она довольно мила.

— Да, но уж очень застенчива. Она почти никогда не бывает в городе, а если бывает, то надолго не задерживается.

Холмс поднялся.

— Я рад, что эта история окончательно разъяснилась, и теперь я могу не отвлекаться на загадочные намёки в ваш адрес. Мисс Говерн, не нужно бояться. Слушайте вашего брата и доктора Биллинга. Ваши фигурки — это просто куклы из глины. Если бы вы могли изменить чью-либо судьбу, окуная их в миску с водой, к вам выстроилась бы очередь длиною до самого Лондона.

Молодые люди заулыбались с робким облегчением. Заметно было, что заверения самого Шерлока Холмса сняли груз с их души.

***
— Мисс Говерн и её брат наконец-то поделились с нами всем, что знали, — сказал Холмс, насаживая ломтик бифштекса на вилку и внимательно его разглядывая. — Или не всем? Вопрос в том, насколько серьёзно то, что они от нас утаили.

— Эта история имеет какое-нибудь отношение к смерти Леннокса?

— Пока трудно судить.

— Говерн отрицает возможность того, что шуточный ритуал мог оказаться действенным, — сказал я, — однако мне показалось, что он в этом не вполне уверен.

— Несомненно, воображение у молодых Говернов чрезвычайное развитое, — согласился Холмс. — Что не отменяет факта гибели двух женщин.

— Полагаете, этим стоит заняться?

— Я занимаюсь этим с самого первого дня. Нам повезло, что вы повстречали старого знакомого, это существенно ускорило дело.

— То есть сегодняшний разговор был вам полезен?

— Весьма.

— Что мы будем делать дальше?

— Я намереваюсь подняться в номер, выкурить пару трубок и немного подумать.

— А чем заняться мне?

— Милый Уотсон, когда я покончу с этим делом, обещаю, что свожу вас в оперу, накормлю седлом барашка в «Гранд диван таверн», сыграю вам на скрипке и вообще приложу все усилия, чтобы вас развлечь. А пока придумайте себе дело сами.

С этими словами Холмс промокнул салфеткой рот, поднялся и оставил меня в одиночестве.

Я мог бы обидеться, если бы не помнил, что Холмс расследует смерть моего знакомого по моей просьбе — и, к слову, безо всякой надежды на вознаграждение. Поэтому я решил последовать его совету и для начала ещё раз осмотреть курган.

Возможно, при свете солнца я найду улики, не замеченные как полицией, так и Холмсом.

На этот раз я не стал пользоваться экипажем. По дороге мне не встретилось ни бродячих собак, ни цыган, лишь фермер проехал мимо в телеге, нагруженной брюквой.

В траве возле кургана валялось несколько окурков, на которые Холмс уже обратил внимание, и французская монетка в пять сантимов, непонятно откуда взявшаяся. Я подобрал её и спустился с холма.

День выдался таким тёплым, что лишь аромат опавшей листвы напоминал о грядущем увядании и неизбежной зиме. Грусть охватила меня при мысли, что Леннокс уже не увидит голубого неба, не насладится яркими красками осени.

И Мэри никогда не пройдётся со мной под руку и не почувствует дуновения ветерка на своей щеке…

Одолеваемый печалью, я шёл куда глаза глядят и опомнился, лишь очутившись в лесу.
Здесь, под пологом из еловых лап, плотно смыкавшихся в вышине, царили тишина и холод. Лучи полуденного солнца, сумевшие пробиться сквозь прорехи в этом мрачном покрове, высвечивали серые, покрытые лишайником стволы, тонкие спутанные ветви и угрюмую тёмную зелень хвои; слой еловых иголок гасил звуки шагов.

Внезапно нога дала понять, что длительная прогулка не пришлась ей по вкусу. Я наклонился, чтобы растереть её, а когда выпрямился, заметил мелькнувшую между деревьев фигуру человека. Это был Питер Говерн.

Я уже хотел окликнуть его, когда он резко обернулся. Я невольно отпрянул, укрывшись за еловыми лапами.

С минуту Говерн стоял, озираясь, словно чуткий, подозрительный зверь, потом продолжил путь. Прячась за деревьями, я последовал за ним.

Несколько раз мне приходилось сворачивать с тропы, укрываясь за кустами — Говерн то и дело останавливался, желая убедиться, что его не преследуют. Наконец он достиг своей цели: впадины у подножия холма, густо заросшей лещиной. К моему удивлению, он полез прямо в заросли. Выждав несколько минут, я последовал его примеру и увидел горловину грота. Заметить её с тропы было невозможно.

Я вошёл в грот, стараясь ступать как можно тише. Тусклый шар света плавал в темноте: у Говерна был фонарь. Пробираясь вдоль стены на свет, я обнаружил, что в стене пещеры темнеет лаз, ведущий в подземный ход. Говерн не подозревал, что за ним следят, тем не менее, я замедлил шаг, опасаясь выдать себя. Свет, мелькавший впереди, стал угасать. Я шёл, касаясь шероховатых камней, которыми неведомый строитель облицевал стены рукотворной шахты.

Ход соединял грот с небольшой, размером с мой номер в гостинице, пещерой. Я украдкой заглянул в неё. В одном углу пещеры была устроена постель из одеял, в другом стоял примус в окружении груды консервных банок, ещё куча какого-то снаряжения громоздилась посредине.

Говерн разговаривал с сидевшим на одеялах человеком. Его фигура почти заслоняла собеседника, так что я видел только грубый сапог и большую руку, трепавшую загривок белого пса, которого мы с Холмсом видели на дороге.

Заметив собаку, я поспешил отступить, пока она меня не почуяла, и остановился примерно в трёх футах от входа.

— Вы ужасно рискуете, — сказал Говерн. — Зачем вы вышли? Вас опять видели.

Собеседник ответил ему глухим, невнятным голосом. Я не смог разобрать ни слова, но по интонации понял, что он сердит и в чём-то упрекает Говерна.

— Я делаю, что могу, — ответил тот. — О’Брайен готов был вас забрать, но тут появилась полиция, и ему пришлось убраться восвояси. Вы же знаете, что его тоже ищут. Я написал Яновскому, и он согласился помочь. Если сами не натворите глупостей, то через два дня будете в безопасности. Не покидайте убежища, иначе вы нас обоих погубите. Между прочим, вы сами всё испортили. Тот археолог…

Неизвестный издал злобный крик, и Говерн замолчал.

— Ну хорошо, хорошо, — сказал он чуть погодя упавшим голосом. — Два дня. Разве это много? Вы уже столько ждали.

Собака вдруг зарычала. Я снял ботинки и, морщась от холода и боли, причиняемой острыми камнями, бегом бросился к выходу. К счастью, собеседник Говерна не пустил пса по моему следу.

Выбравшись из грота, я надел ботинки и устроился в кустах, ожидая, когда выйдет Говерн. Он показался минут через пять. Вид у Говерна был унылый, обычные бодрость и оживление исчезли: до него вдруг дошло, что жизнь его в опасности и защиты ждать неоткуда.

Некоторое время он постоял на тропинке, сутулясь и что-то бормоча себе под нос, сунул в рот сигарету, чиркнул спичкой, но так и не смог прикурить. Спичка продолжала гореть, пока не обожгла ему пальцы. Вздрогнув, Говерн уронил её на землю, выругался и зашагал прочь.

Я вернулся в пещеру и обследовал её, стараясь ступать как можно тише и постоянно прислушиваясь.

Возле самого лаза я нащупал расселину, казавшуюся глубже обычной трещины. Стенки её были ровными, как будто их обрабатывали каким-то инструментом.

Вдалеке послышался лай. Я замер. Лай не повторился.

Я засунул руку глубже в расщелину. Мои пальцы наткнулись на холодный металл. Сердце взволнованно забилось: может быть, я нашёл ещё один тайник доисторических людей? Пещера выглядела древней. Может быть, это шлем? Скорее, круглая металлическая шкатулка. Друзья Леннокса будут изумлены, когда я напишу им о своей находке.

По запястью прополз червь. Морщась от омерзения, я стряхнул его и вытащил загадочный предмет.

Он и вправду мог бы повергнуть в изумление любого археолога: это был обычный жестяной будильник.

***
Мне так хотелось поскорее рассказать Холмсу о сцене, свидетелем которой я стал, и о своей находке, что под конец пути я перешёл на бег.

Прохожие поглядывали на меня с подозрением. Когда я вернулся в гостиницу и поднялся в номер, то понял почему: лицо у меня покраснело, а одежда была перепачкана землёй и усыпана еловыми иглами.

— С Ленноксом всё ясно, — сказал Холмс, выслушав меня и осмотрев мою находку. — Он погиб потому, что наткнулся на человека, которого прячет Говерн.

— Но кто он?

— Неужели вы не догадались, Уотсон? Вы в буквальном смысле держали разгадку в руках.

— Не может быть! — Я уставился на будильник. — Анархисты в Кенте?!

— Я предполагаю, кто это может быть, — сказал Холмс, попыхивая трубкой. — Помните некое таинственное лицо, внезапно исчезнувшее из Лондона и оставившее после себя лишь труп своего приятеля Абрахама Мендеса?

— Думаете, это он? — Я покачал головой. — Это было бы невероятным совпадением.

— Не таким уж невероятным, Уотсон. Завтра я еду в Лондон и постараюсь вытянуть из Майкрофта как можно больше об этой парочке. Надо полагать, вы больше ничего не нашли?

— Только это. — Я достал из кармана монетку.

— Браво, Уотсон! — воскликнул Холмс, состроив, однако, недовольную мину. — Не понимаю, как я мог её пропустить? Впрочем, она лишь подтверждает то, что мне давно известно: наш роковой незнакомец — француз. Он курит «капораль», он теряет монетки в су и будильники, а также имеет нехорошую привычку убивать профессоров археологии, попавшихся ему по дороге.

— Не вижу повода для шутки, — сказал я холодно.

— Я вовсе не шучу. Вы голодны? Я — очень. Спустимся же в столовую и отведаем от щедрот миссис Карр и её поставщика Альберта Пулмана!

***
После простой, но сытной трапезы мы совершили небольшой променад, осмотрели церковь и находились на полпути к «Пастушьему посоху», когда нас окликнули.

— Господин Холмс, доктор Уотсон! Какая приятная неожиданность!

Для меня и в самом деле было неожиданностью встретить миссис Дорсет совсем одну в такой час. Я обвёл улицу взглядом, ожидая увидеть её мужа.

— Преподобный Бьючемпт просил меня навестить миссис Эверетт, одну из наших старейших прихожанок, — объяснила миссис Дорсет. — У неё ревматизм разыгрался, да так, что бедная старушка не может подняться с постели. Должно быть, ей очень одиноко. Она всё говорила и говорила, и я никак не могла уйти.

— В таком случае, мы проводим вас до дома, — сказал Холмс.

— Не стоит беспокоиться. В этом городе меня знают все. Никто не причинит мне вреда.

Миссис Дорсет поглядела на Холмса с лукавой улыбкой, и на мгновение у меня возникла безумная мысль, что она выразит желание зайти с нами в гостиницу. В следующую секунду я осознал неприличие подобного предположения, и краска стыда прилила к моим щекам.

— Скажите, вы слышали о том, как Питер Говерн окрестил египетские фигурки? — спросил Холмс внезапно.

— Весь город слышал. Мне рассказал муж, а я… ну, я рассказала некоторым своим знакомым. Это же забавно, так? Здесь редко случается что-нибудь забавное и необычное.

— Смерть двух служанок Говернов также была необычной, — заметил Холмс.

— Да, странное совпадение. — Миссис Дорсет прищурилась и поправила вуаль, приподнятую ветром. — Кажется, Говерны из-за этого переживают.

— Вы полагаете, у них есть для этого основания?

Миссис Дорсет помедлила, постукивая зонтиком по мостовой.

— Если бы не они, ничего бы не случилось, — сказала она вдруг с внезапной резкостью. — Некоторые думают, будто им всё позволено. Играют с людьми, как с куклами, а потом удивляются, что всё закончилось плохо.

Холмс испытующе посмотрел на женщину.

— Вы о Говернах говорите?

— Хоть бы о Говернах, — бросила она с досадой. — Эта юная особа держит себя как королева, а на каких, собственно, основаниях? Ей повезло получить наследство, только и всего.

— Деньги не всегда приносят счастье, — сказал Холмс.

— Может и так, — ответила миссис Дорсет с нервным смехом. — Я давно поняла: жизни не бывает такой, какой хочется. Вам кажется, что нашли своё счастье, и ему уже не ускользнуть… а оно исчезает. Утекает, как вода меж пальцев, сколько не сжимай кулак, не удержать. Может быть, и Мэрион Говерн ещё пожалеет, что получила это наследство. Мне пора идти. Я и вправду припозднилась.

— Нам всё же следует вас проводить, — сказал я.

— Нет-нет, доктор Уотсон, не стоит беспокоиться. Мой дом совсем недалеко. Прощайте.

Миссис Дорсет взглянула на тучи, раскрыла зонт и удалилась стремительной уверенной походкой.

— По крайней мере, эта женщина не из тех, кто может покончить с собой, — сказал Холмс, вспомнив, несомненно, Эпплтонское дело.

Я промолчал. Мне не нравилась миссис Дорсет, но в эту минуту я испытывал к ней жалость.

— Сомневаюсь, чтобы викарий просил миссис Дорсет навещать больных старушек в половине восьмого вечера, — продолжал Холмс. — Она с кем-то встречалась.

— В таком случае, это была очень важная встреча. Нужно иметь веские основания, чтобы рисковать репутацией своей и своего супруга.

— Возможно, она виделась с женщиной.

Мимо прокатила двуколка. Таггерт приподнял картуз, приветствуя нас на ходу.

— Ещё одна нечаянная встреча, — пробормотал Холмс. — Забавно.

На сиденье скорчилась женская фигурка, закутанная в шаль. Мне показалось, я узнал Лиззи.

— Может, вы всё же расскажете, о чём вам написал Майкрофт?

— Пожалуй. Не хотите выпить перед сном? Я раздобыл бутылку портвейна, кажется, недурного.

Мы поднялись в мой номер.

Я уселся в кресло, а Холмс вытянулся на диване, держа бокал в одной руке и заложив за голову другую.

— Человека, которого прячет Говерн, зовут Брие. Он француз, анархист самого радикального толка. В июне этого года Брие принимал участие в подготовке убийства Карно*.

Я изумлённо ахнул.

— Да, Уотсон, этот человек по-настоящему опасен. Брие удалось скрыться. Его сопровождал Абрахам Мендес, настоящее имя — Чезаре Бовоне, уроженец Пьемонта. Бовоне в покушении не участвовал и потому чувствовал, что общество Брие представляет для него большую опасность, нежели сговор с полицией. Бовоне обещал секретной службе Её Величества предоставить ценную информацию относительно подготовки покушения на очень высокопоставленную персону, имени которой я не имею права называть. Даже вам, Уотсон. Надеюсь, вы меня простите. Кроме того, по словам Бовоне, он располагал списком «бомбистов», находящихся в Англии. Он назначил встречу на том самом причале, близ которого обнаружили тело. Потому-то его так быстро и нашли. Предатель был разоблачён и убит, Брие помогли скрыться.

— Пока всё ясно, — сказал я, разглядывая его длинные ноги.

— Яновский, которого упомянул Говерн, — это редактор лондонской анархистской газеты «Дер арбетер фрайнд». До сих пор мы полагали, что он не занимается активной помощью подпольщикам, точнее — не было доказательств того, что он ею занимается.

— Название звучит как-то… по-еврейски, — заметил я, — а Брие француз.

— Одна — и, пожалуй, единственная — из похвальных черт анархистского движения в том, что когда речь заходит о помощи товарищу, национальные и сословные различия становятся безразличны. Если бы не увлечение идеями анархизма, Питер Говерн близко бы не подошёл к еврею Яновскому, а Яновский не стал бы просить его спрятать убийцу. Думаю, впрочем, что Говерн понятия не имеет, кому он помогает на самом деле. Для него наверняка придумали трогательную историю о революционере, бежавшем с каторги и скрывающемся от царской охранки.

Говерн, знакомый с окрестностями «Вишен» куда лучше местной полиции, избрал в качестве укрытия для Брие пещеру в старом холме. Видимо, первоначально они прятали элементы «адской машины» в первой пещере, но потом решили перенести их в пещеру Брие. Забыли только будильник, необходимый, чтобы включить механизм в назначенный срок.

Появление археологов стало для них неприятной неожиданностью. Брие вынужден был целыми днями прятаться в пещере, а по ночам выходил прогуляться. Местные жители избегали появляться близ кургана, так что Брие мог чувствовать себя в относительной безопасности. Вот и той роковой ночью он спокойно покуривал под сенью дубов, как вдруг перед ним предстал профессор Леннокс, нагруженный киркой и лопатой. Леннокс, конечно, не знал в лицо всех местных жителей. Брие мог сказаться пастухом или фермером, после чего они бы мирно разошлись. Однако Брие уже полгода находился в положении беглеца; внезапная встреча окончательно лишила его душевного равновесия. Движимый гневом и страхом, он набросился на профессора и убил его.

— Бедный Леннокс, — сказал я с печалью. — Должно быть, агенты секретной службы уже в пути?

— Я не сказал Майкрофту, что нашёл Брие.

— Почему?! Холмс, этот человек — бомбист, в Англии он совершил по меньшей мере два убийства и в любой момент может свершить ещё. Его необходимо задержать как можно скорее.

— Есть ещё кое-что, Уотсон.

— Что?

— Ушебти.

— Не понимаю вас.

— Брие не причастен к смерти двух женщин из «Вишен».

— Вы полагаете, их тоже убили?

— Да, Уотсон, в этом нет сомнений.

— Но кто?

Наверное, огонь в камине был слишком ярким. Я чувствовал, что кровь прилила к моим щекам, а на лбу выступил пот.

— В бутылке что-нибудь осталось? Налейте мне. — Холмс протянул бокал.

Я наполнил его и вложил в горячие, подрагивающие пальцы Холмса, прикосновение которых внушило мне мысли, которые не имели ни малейшего отношения к расследованию обстоятельств смерти бедного Леннокса.

— Терпение, мой дорогой, терпение, — сказал Холмс, словно отвечал не на мои слова, а на мысли. — Чего вам стоит подождать ещё один день?

— Удивительно, что такой нетерпеливый человек, как вы, призывает к терпению меня, — проворчал я, скрещивая ноги, чтобы немного унять жар в чреслах.

— И всё же подождите. — Холмс прикрыл глаза, слизывая капли вина с нижней губы.

Я уставился в окно и попытался представить что-нибудь холодное и отвратительное. Например, Гримпенскую трясину.

Беседа перескочила на другой предмет: теперь мы вспоминали случаи из прошлого и пережитые нами приключения.

Наконец мы допили остатки вина.

— Наверное, пора расходиться, — произнёс я с сожалением.

Холмс помолчал секунду, потом встал и задул лампу.

— Вы правы.

Единственным источником освещения в комнате оставались догорающее в камине пламя. На его фоне силуэт Холмса казался чётким, словно вырезанным из чёрной бумаги. Он замер, держась за косяк, словно у него вдруг закружилась голова.

— Позвольте мне.

Я тоже встал. Наши руки соприкоснулись. Я чувствовал запах кожи Холмса и ощущал жар его тела, ритмичный стук наших сердец, бьющихся в унисон. Его губы коснулись моего уха.

— Мне кое-что нужно от вас, — прошептал он.

— Я заметил.

Наши бёдра соприкасались, так что взаимное желание было не скрыть.

— Вы не забыли её, Уотсон?

Мы оба знали, о ком он говорит.

— Как я могу?

— Тогда вы и меня не забудете.

Его губы прижались к моим, высасывая мою боль, а взамен вдыхая новую жизнь. Когда Холмс отстранился, его лицо было печальным.

— Я не думаю о ней, когда мы вместе, — сказал я.

— Хорошо, Уотсон. Это хорошо.

Мы сняли друг с друга одежду.

Я растворялся в его плоти и уже не понимал, кто ко мне прикасается — он? я сам? — и не понимал, чьё горло издаёт тихие, осторожные звуки удовольствия.

Снаружи бушевал ветер. Моё голое плечо согревало тепло чужого дыхания. Открыв глаза, я посмотрел на спящего Холмса: спокойное лицо, ресницы отбрасывают тени на щёку.

Я даже не подозревал, какая страстность присуща моей натуре. Моя любовь к Мэри была нежной и спокойной. Я не ожидал, что буду хотеть Холмса так сильно. Это было как голод.

Мы насладились любовью ещё раз, перед рассветом, а потом он ушёл: отпер дверь, не щёлкнув замком, и бесшумно затворил её за спиной.

***
Утро выдалось холодным и пасмурным, каким и полагается быть октябрьскому утру.

Аромат кофе, яичницы и бекона меня подбодрил. Старательно избегая взгляда Холмса, я налил себе кофе, сделал первый глоток и взглянул на Карра, внёсшего блюдо с копчёной селёдкой.

Незаметно было, чтобы за ночь его отношение к нам изменилось. Я перевёл дух и развернул газету.

— Что новенького?

Голос Холмса звучал вполне непринуждённо. Правда, он тоже старался на меня не смотреть.

— К счастью, никаких трагических происшествий с нашими знакомыми.

Я украдкой улыбнулся Холмсу и почувствовал прикосновение его руки к моему бедру под столом.

В этот момент я отчётливо осознал подлинную суть связывающих нас отношений: не извращённая связь или интрижка, но то, что могло возникнуть только между нами двоими — полное, абсолютное принятие. Я принимал всё, чем являлся Холмс, а он принимал всё, чем являлся я. Возможно, это было безумием, пусть так — безумие мы принимали тоже.

Холмс поднял глаза, разом подобравшись, черты его лица заострились: в столовую вошёл инспектор Эванс.

— Доброе утро, — сказал он. — Извините, что беспокою во время завтрака. Я подумал, что вы захотите пойти со мной.

— Что случилось? — спросил Холмс резко.

— Миссис Дорсет убита.

***
Когда мы сошли с пролётки у особняка Дорсетов, ударил церковный колокол; печальный отзвук повис в промозглом воздухе. Холод пробирал до костей, несмотря на пальто.

Густая листва деревьев вдоль каменной изгороди не пропускала свет, и тело, лежавшее возле стены, трудно было заметить сразу. Рядом стоял кряжистый мужчина в форме.

— Сержант Ричардсон, — представил его Эванс. — Миссис Дорсет, нет сомнений?

— Никаких, сэр. — Сержант сдёрнул кусок холста, которым прикрыли тело. — Мы её не двигали.

Миссис Дорсет лежала на спине, в груди у неё зияло пулевое отверстие. Чудесные фиалковые глаза были широко раскрыты, на лице застыла гримаса детского удивления. Посиневшие губы округлились, словно готовились издать недоуменное «О!»

— Кто её нашёл? — спросил Холмс.

— Молочник.

Холмс обошёл тело со всех сторон, тщательно изучая следы на земле с помощью лупы.

— Красивый дом, — заметил он, взглянув на крышу, виднеющуюся сквозь кроны деревьев. — Наверное, прислуги у Дорсетов достаточно. Было кому проводить хозяйку, отправившуюся вечером с благотворительным визитом.

— Более того, у миссис Дорсет есть компаньонка, — сказал Эванс. — И она, и слуги были уверены, что миссис Дорсет дома, пока молочник поутру не поднял крик. Похоже, она выскользнула украдкой и намеревалась вернуться так же незаметно.

— Почему никто не вышел, услышав выстрел? — спросил я. — В ночной тишине он должен был прозвучать особенно громко.

— В доме ничего не слышали, — сказал сержант. — Правда, соседей мы ещё не опросили.

— На одежде миссис Дорсет нет следов пороха, хотя выстрел был произведён с близкого расстояния, — заметил Холмс. — Зато имеются клочья ткани, по цвету и фактуре отличающиеся от одежды. Убийца стрелял через кусок толстого фетра, сложенного в несколько раз. Скорее всего, он использовал собственное пальто.

— Дорсет уже знает?

— Вчера он уехал в Лондон. Ему отправили телеграмму.

Холмс отозвал Эванса в сторону и заговорил, очевидно, в чём-то убеждая инспектора. Эванс, казалось, терзался сомнениями, но в конце концов неохотно кивнул.

Завершив разговор, Холмс подошёл ко мне.

— Идёмте, Уотсон, и предоставим полиции делать своё дело.

— Новая загадка, — сказал я.

— Нет, Уотсон, это ключ к разгадке. Для убийцы всё кончено. Жаль только, что я не смог предотвратить смерть миссис Дорсет. Прошлым вечером эта женщина находилась в таком состоянии, что достаточно было немного подтолкнуть её, и она бы всё рассказала. Я совершил ошибку, позволив ей уйти. Всё, что мы можем сделать — покарать убийцу, но, уверяю вас, кара не заставит себя ждать.

— О чём вы говорили с Эвансом?

— Попросил его не вызывать людей из Скотланд-Ярда, пообещав, что не далее как завтрашним утром он сможет арестовать убийцу.

— Не слишком ли поспешное обещание?

— Если вы полагаете, что я занимаюсь пустой похвальбой… — начал Холмс сердито.

— Я в вас не сомневаюсь, однако обидно, что вы позволяете мне блуждать в потёмках в то время как сами, похоже, уже знаете имя убийцы.

— Да, знаю, — сказал Холмс, вновь приходя в хорошее настроение и, как обычно, пропуская мимо ушей мой намёк. — Можно было бы арестовать его прямо сейчас, однако с доказательствами могут возникнуть сложности. Мне необходимо съездить в Лондон.

— Я поеду с вами.

— Нет, Уотсон, ждите меня здесь. Я вернусь уже этим вечером. Набирайтесь сил: нам предстоит совершить вечернюю вылазку и, по всей вероятности, подвергнуть наши жизни смертельной опасности. Надеюсь, мысль о предстоящем риске поднимает вам настроение, и вы перестанет на меня сердиться. А пока подумайте вот над чем: у большинства людей имеется стимул, определяющий все их действия. Тщеславие, алчность, стремление добиться чьих-то чувств — найдите то, что движет человеком, и вы откроете преступника.

— Но вы всегда говорили, что вам нужны лишь улики.

— Разумеется, нужны, Уотсон! Когда вы ставите диагноз своему пациенту, вам необходимо знать внешние симптомы — покраснение, сыпь, кашель, кровотечение. Но каждый из этих симптомов сам по себе может указывать на десяток болезней. Вы рассматриваете симптомы в совокупности и изучаете анамнез больного, я поступаю точно так же. Подойдите к этому делу с позиции врача и, уверен, к вечеру вы будете знать не меньше, чем я.

Я проводил Холмса на вокзал, вернулся в гостиницу и, предупредив Карра, что не стану спускаться к обеду, попросил его принести сэндвичи и кофе в номер. Придвинув кресло к окну, я стал смотреть на улицу, перебирая в памяти всё, что слышал и видел с момента нашего приезда в Севенокс.

Неожиданно все факты выстроились в стройную последовательность. Я едва не подскочил на стуле, ибо знал ответ. Он поразил меня своей очевидностью, но я понятия не имел, как Холмс собирается доказать вину убийцы.

***
Прождав Холмса до полуночи, я решил, что он вернётся только утром, и лёг спать.

Разбудил меня тихий шорох. Я открыл глаза, вспоминая, запирал ли дверь. По моей спине прошло дуновение сквозняка, кто-то вошёл. Я дышал глубоко и размеренно, прислушиваясь к шуршащим по ковру шагам. Неизвестный остановился рядом с кроватью. Он смотрел на меня, просто смотрел и ничего не делал. Притворно всхрапнув, я перекатился на бок.

— Тихо, Уотсон, тихо.

— Холмс! Зачем так подкрадываться?

Холмс присел рядом, матрац прогнулся под тяжестью его тела. Я потянулся, чтобы зажечь лампу, но Холмс меня остановил.

— Света здесь вполне достаточно, — сказал он. — Не хочу, чтобы хозяин или кто-то другой увидел, что вы не спите.

— Думаете, за гостиницей следят?

— Вряд ли. Просто не хочу привлекать ненужное внимание. Кстати, можете одеться, нам скоро выходить.

— На охоту за Брие?

— Именно. Если мы промедлим, он уйдёт. Сомневаюсь, что нам повезёт случайно наткнуться на него во второй раз.

Настало время проверить подлинность моей догадки.

— Знаете, Холмс, — сказал я, снимая ночную рубашку, — не могу понять, зачем анархисту избавляться от прислуги Говернов. Смерть этих женщин вряд ли была случайной, но чем они помешали Брие? Подайте мне бельё.

— Ответ очевиден: Брие не имеет отношения к их гибели.

Холмс подал мне кальсоны, попутно ласкающим движением проведя по моему животу.

— Не делайте так, если действительно хотите совершить вылазку, — предупредил я. — Я ведь не железный. Вы хотите сказать, что в Севеноксе действуют три убийцы, один из которых расправился с Ленноксом, второй — с горничными и третий — с миссис Дорсет? Мне кажется, это слишком.

— Совсем недавно я думал так же, как вы, но потом заподозрил некий изъян в этом рассуждении. Если следовать вашей версии, путь между служанками Говернов и их убийцей оказывается недостаточно коротким. Я полагаю, что путь между точкой А — жертвой и точкой В — преступником должен представлять собой идеальную прямую, пока же он содержит хоть намёк на кривизну, мы не можем признать его идеальным и остановиться в поисках…

Моя гипотеза подтвердилась. Оставалось сделать так, чтобы Холмс назвал имя убийцы.

— К слову, о краткости, — сказал он, — сколько ещё вы намерены копаться?

— Не так просто завязать галстук впотьмах, — проворчал я.

— Могли бы и не стараться. Беглому анархисту всё равно, в каком виде вы перед ним предстанете.

— Не могу же я выйти в криво завязанном галстуке!

— В таком случае позвольте мне. Вот так.

Мы на секунду замерли, глядя друг другу в лицо, руки Холмса лежали на моей груди. Затем он отстранился и подошёл к окну. Я подавил вздох разочарования.

— Невысоко, — сказал Холмс, подняв раму и перегнувшись через подоконник. — На улице никого нет, нас не увидят.

— Чем вас не устраивает входная дверь?

— Тем, что она заперта. — Холмс ловко проскользнул под рамой.

— Вам просто нравится создавать трудности себе и мне.

Я подобрал полы пальто и выбрался наружу с куда меньшим изяществом. До земли действительно было недалеко, однако решётка, тревожно заскрипевшая под моим весом, доставила мне несколько неприятных мгновений.

— Мы пойдём пешком? Ночью?

— Нет! — гордо сказал Холмс. — Я всё предусмотрел.

Он указал на прислонённые к стене велосипеды.

— Вы смеётесь? — осведомился я.

— Вы не умеете ездить на велосипеде?

— Я пробовал, и даже проехал как-то полмили, но на следующий день чувствовал себя так, будто встретился в спарринге с Сесиль Ричардс.* Больше я этого опыта не повторял.

— Выбор невелик, — сказал Холмс. — Либо мы крутим педали, либо идём пешком.

Я вздохнул и выбрал педали.

Если бы в ту ночь некий путник случайно оказался на просёлочной дороге неподалёку от коттеджа «Вишни», его ожидало бы поразительное зрелище: двое джентльменов, летящие по кочкам на велосипедах при свете привязанных к рамам фонарей — ещё одна предосторожность Холмса, благодаря которой мы не свернули себе шеи в придорожной канаве.

Холмс задал стремительный темп; к концу поездки моя одежда промокла от пота, а сам я чувствовал, что вот-вот умру в седле. К счастью, вскоре впереди показался холм. Однако Холмс свернул на дорогу, ведущую к коттеджу. Я спросил бы, зачем, если бы мог говорить. Наконец мы достигли ворот и остановились. Я с облегчением слез с велосипеда и с минуту стоял, силясь перевести дыхание.

— Уотсон, что с вами такое? — раздражённо воскликнул Холмс. — Нам нужно идти.

— Я умираю, — прохрипел я.

— Вам нужно меньше есть и больше двигаться, — сказал Холмс безжалостно. — Пожалуй, вместо кэба мы теперь всегда будем пользоваться велосипедами.

Я испустил стон и заковылял за ним, ожидая, что нам придётся перелезать через ворота. К счастью для меня, Холмс открыл замок, воспользовавшись одной из своих отмычек.

В окне гостиной горел свет.

— Холмс, зачем мы здесь? Ведь мы собирались задержать Брие.

— Мне нужен Питер Говерн.

— Нам не откроют в такой час.

Холмс взбежал на крыльцо и забарабанил в дверь.

— Холмс, это неприлично!

Дверь открылась. На пороге стояла мисс Говерн, бледная как смерть.

— Я увидела вас в окно, — сказала она. — Какое счастье, что вы пришли! Случилось что-то ужасное.

Она покачнулась. Я подхватил её, почувствовав, что она дрожит всем телом, довёл до гостиной и помог ей сесть в кресло.

— На меня напали, — сказала она.

— Кто?

— Я не знаю. Сначала мы потеряли Лиззи. После наступления темноты она никогда не выходит из дома, а тут в саду вдруг замяучил котёнок. Лиззи сказала, что пойдёт поищет бедняжку, ушла и не вернулась. Я вышла в сад, ходила, звала её. Подумала, что она вышла за калитку, на дорогу, ведущую в лес, стала искать её там. Питер звал меня из-за стены, кричал, что это опасно, мне нужно вернуться. Я не понимала, почему опасно. Мне было страшно за Лиззи: она больна, несколько раз падала в обморок. Я подумала, что она снова потеряла сознание и лежит где-то на холодной, сырой земле.
И тут мне почудилось, что за мной кто-то идёт. Я несколько раз останавливалась, прислушивалась и в конце концов решила, что мне мерещится. Но, когда я открыла калитку и готова была войти, кто-то бросился ко мне — я слышала топот и треск. Я успела вбежать в калитку и заложить засов. В тот же миг калитка затрещала, когда преследователь ударился в неё всем телом, а между прутьев выскочило лезвие ножа! — Мисс Говерн показала нам прорезанный рукав, засучила его — на белой коже багровела глубокая царапина. — Я отпрянула, и нож лишь скользнул по моему рукаву. Когда Питер увидел рану, он будто с ума сошёл. Я говорила ему, что нужно подождать до утра и вызвать полицию, но он закричал, что с него довольно, этого он не простит, и выбежал из дома. Я пробовала его догнать, но он убежал в лес.

— У вас есть бренди?

— Да, вон там.

Холмс наполнил рюмку и протянул её мисс Говерн.

— Выпейте, вам станет легче. Вы поняли, о чём говорил ваш брат? Кому он не простит?

— Нет, я в полной растерянности. В последнее время Питера будто подменили. С другими людьми он ведёт себя по-прежнему и притворяется очень хорошо, так что никто ничего не замечает. Только я вижу, как он мечется, как боится.

Мисс Говерн глотнула ещё бренди. От крепости напитка и переживаний на её глазах выступили слёзы.

— Мы всегда были очень близки. Наши родители умерли рано, а тётушка… она была хорошая женщина, но не слишком ласковая. А теперь Питер держится так, словно я ему чужая, ничего мне не рассказывает.

— А что Лиззи?

— Я не знаю, где она.

— Попробуем её поискать.

В саду было темно, поднялся туман.

— Идёмте к калитке, — сказал Холмс. — Нужно осмотреть место, где напали на мисс Говерн.

— Лиззи! Лиззи, где вы? — крикнул я, пожалев, что забыл спросить фамилию девушки. На месте горничной я не стал бы отзываться на незнакомый мужской голос, зовущий её по имени.

Холмс задержался, чтобы осмотреть калитку, затем присел и осветил фонарём землю вокруг. Я ждал, оглядываясь по сторонам. Внезапно до меня донёсся тихий звук: как будто кто-то скулил в кустах.

— Минутку, — сказал я Холмсу и вернулся в сад.

Луч фонаря скользнул по живой изгороди, осветил дорожку.

Скулящий звук затих. Я вспомнил белого пса. Животное показалось мне злобным, и мне вовсе не хотелось подвергнуться его нападению, но в звуках, которые я слышал, было неподдельное страдание. Я должен был хотя бы убедиться, что жизни этого существа не угрожает опасность.

Между кустами лавра и дорожкой что-то белело. Я подошёл ближе, поднял фонарь. Пятно света упало на запрокинутое кверху человеческое лицо.

Девушка заслонила голову руками и сжалась, точно ожидала удара.

— Холмс! — сказал я негромко. — Идите сюда. Горничная нашлась.

Вдвоём мы подняли девушку с земли, взяли её под руки с обеих сторон и повели к дому. Успокаивать её было бессмысленно: она находилась в состоянии шока.

— Боже мой! — воскликнула мисс Говерн, когда мы появились в гостиной. — Лиззи! Что же это творится? На неё тоже напали?

— Полагаю, когда она придёт в себя, мы узнаем это наверняка, — сказал Холмс. — Нужно уложить её в постель.

— Думаю, я сумею разбудить Таггерта, чтобы послать его за доктором, — сказала мисс Говерн с сомнением. — Вот только после заката он всегда выпивает бутылку виски. Не знаю, сумеет ли он добраться до города, не опрокинув повозку.

— Нет! — Взгляд Лиззи стал осмысленным, глаза засверкали отчаянием и ужасом. — Умоляю, не посылайте за доктором Биллингом!

— Почему? — Мисс Говерн взяла руки горничной в свои. — Почему, милая?

Лиззи замотала головой.

— За ним не нужно посылать, — сказал Холмс серьёзно. — Он уже здесь. Вы должны быть мужественны, мисс Говерн. Понимаю, это тяжёлый удар для вас.

Мисс Говерн глубоко вздохнула. Её взгляд принял холодное, сосредоточенное выражение, у нежного рта легли складки. Теперь она казалась старше на десять лет, и в то время лицо её обрело значительность, превратившую простую миловидность в подлинную красоту.

— Говорите, мистер Холмс, — потребовала она. — Что он собирался сделать?

— Убить меня, потому что я жду от него ребёнка! — выкрикнула горничная. — Вот! Я сказала — теперь можете выгнать меня, можете сделать со мной всё, что захотите! Пусть я гнусная, падшая женщина, но я-то никого не убивала, вот так! Конечно, благородный джентльмен может наговорить девушке всяких слов, что, дескать, она самая красивая и самая лучшая, а потом бросить, словно негодную тряпку… только я не могла стерпеть, что меня выкинут, а он женится и будет как сыр в масле кататься! Я обещала, что, коли мне счастья не видать, так и ему не видать ни вас, ни ваших денег. Вот такая я дурная!

Последние слова Лиззи потонули в потоке слёз. Мисс Говерн глядела на неё в изумлении.

— Что ещё он сделал? — сказала она медленно. — Если он мог лгать мне всё время, если мог соблазнить Лиззи, а потом охотиться за ней, как за кроликом — что ещё?

— Вы умная девушка, мисс Говерн, — сказал Холмс. — Если отбросить в сторону суеверия, как бы вы объяснили тот факт, что женщины в вашем доме умирают одна за другой?

— Убийство, — прошептала мисс Говерн.

Лиззи вскинула голову.

— Нет, — простонала она, окидывая нас диким взглядом распухших, покрасневших глаз.

— Да, — сказал Холмс. — И ты знала это с самого начала. Почему ты не рассказала?

— Меня бы выгнали. И тогда бы он до меня точно добрался. Куда бы я пошла? Только к нему — тут бы мне и конец. А лучше так, чем в реку. Когда тебя убьют, ты ведь в рай попадёшь, а руки на себя наложить — грех, страшный грех!

— Лиззи, ты глупая, бестолковая девчонка, — сказала мисс Говерн в изнеможении. — Но я, кажется, была ещё глупее. Не представляю, как я могла обмануться: ведь я всегда знала, что из себя представляет этот человек. В душе его никогда не было места состраданию, и к любви он способен не больше, чем камень у дороги. Иди к себе и ложись спать. Я не собираюсь тебя выгонять. Мистер Холмс, я, кажется, начинаю понимать, что происходит, но решительно не понимаю, для чего Леонарду нужно было нападать на меня.

— На вас напал другой человек.

— Что происходит? — Мисс Говерн топнула ногой. Страх и уныние сменились гневом. — Кто это был? Грабитель? И где мой брат, мистер Холмс?

— Скоро вы всё узнаете. Идёмте, Уотсон, мы должны спешить. Мисс Говерн, позовите Таггерта. Выпил он свой виски или нет, с ним вам будет безопаснее. В доме есть оружие?

— У Таггерта есть дробовик.

— Прекрасно. Заприте окна и двери и никого не пускайте до утра. Даже вашего брата.

— Что?!

— За ним может стоять тот, кто на вас напал, и держать его на мушке.

Губы мисс Говерн дрожали. Она машинально коснулась пореза и отдёрнула руку.

— Я опоздал всего на шаг, и погибла женщина, — сказал Холмс, пристально глядя на неё. — Не хочу, чтобы это повторилось.

Мисс Говерн кивнула.

— Если мы не вернёмся на рассвете, обратитесь за помощью в полицию.

Она кивнула ещё раз.
***
Туман клочьями стелился по земле, цеплялся за терновник, клубами вливался в низины. Меня не оставляло ощущение, что за нами следят чьи-то холодные, нечеловеческие глаза. Это чувство особенно усилилось, когда мы, миновав деревню, пошли по узкой тропинке, зажатой между двумя рядами елей.

Холмс шёл молча.

— Вы не виноваты в смерти миссис Дорсет, — сказал я. — Невозможно спасти всех людей, особенно когда они вас об этом не просят. Вы ничего ей не должны.

Холмс остановился, положил руку мне на плечо и коснулся моей щеки губами. Ни время, ни обстановка не располагали к проявлениям страсти, и всё же я ощутил такое сокрушительное желание, что колени мои подогнулись. Холмс мельком взглянул на меня и, как мне показалось, улыбнулся, но тут мы продолжили путь, и я поневоле вынужден был смотреть себе под ноги.

Найти вход в пещеру оказалось непросто даже с помощью фонарей.

— Вы что, не помните, где он был? Может быть, нужно произнести: «Сезам, откройся!»? — спросил раздражённый Холмс.

— Сезам, откройся! — сказал я — и тотчас нашёл нужное место.

Ещё в гроте я почувствовал резкий химический запах. Когда мы вошли в подземный ход, вонь усилилась.

— Что это такое?

— Ацетон, — сказал Холмс. — Не шумите, Уотсон, и идёмте скорее. Возможно, Говерн ещё жив.

В пещере было тихо. Сквозь отверстие в своде сочился слабый свет. Мы осторожно двигались вперёд, освещая пол и стены фонарями.

— Вот он! — Я бросился к Говерну, лежавшему возле кучи снаряжения. Из сумки на самом верху высовывались какие-то бумаги. Я поставил фонарь на пол и перевернул молодого человека. Он был без сознания, но дышал.

— Уотсон!

Предупреждающий окрик Холмса запоздал. Навстречу мне метнулась фигура, огромные размеры которой не вязались с её стремительностью, и мою руку пронзила резкая боль. Я уронил револьвер.

Громадный бородач ткнул меня дулом ружья в грудь, принуждая отступить. Из тёмного угла показался белый пёс. Он переводил взгляд с меня на Холмса и тихо рычал.

— Привёл полицию! Я знал!

— Мсье Брие, — сказал Холмс.

Бородач повернулся к нему, издав невнятный возглас.

— Видите, мы знаем ваше имя. Это не Питер Говерн вас выдал. За вами следили, и очень давно. Сдайтесь сами.

— Нет! — крикнул Брие. — Никогда не сдамся!

— Что же вы будете делать? — спросил Холмс. — Вы в чужой стране, бежать вам некуда. Вам больше никто не поможет. Убьёте нас, как профессора Леннокса?

— Не убивал его. — Брие насупил брови и покачал головой. — Не нарочно. Поднялся на холм, всегда поднимался ночью. Этот человек стоял там с лопатой. Не знал, что он там будет — ночью они всегда уходили. Он спросил, кто я. Я не знал, что сказать, хотел уйти. Он схватил меня, я его толкнул, сильно. Он упал, на камень. Я посмотрел — шея сломана, умер. Английский дурак. Зачем хватать?

— Но Мендеса вы убили, — сказал Холмс.

— Проклятый предатель! — Брие погрозил огромным кулаком, лицо исказилось от ярости. — Воткнул lime* в его сердце.

— А его вы за что собираетесь убить? — спросил Холмс, показывая на Говерна.

Брие зарычал.

— Не помогал мне! Всё время врал — за мной приедут завтра, заберут завтра! Никто не едет. Устал ждать. Сегодня пришёл, стал кричать. Сказал, я с ума сошёл. Выдаст меня.

— Вы же едва не убили его сестру! — воскликнул я. — Что ему оставалось делать?

Брие замотал головой, словно раненый медведь, оскалил зубы.

— Я устал! — крикнул он. — Хватит прятаться! Буду драться!

Боковым зрением я уловил какое-то быстрое движение.

Пёс рявкнул и метнулся вперёд. Раздался выстрел. С коротким визгом собака упала. Брие издал крик горя и вскинул дробовик. Прогремел второй выстрел.

Анархист покачнулся. Пуля прожгла дыру в его кожаном пальто. Секунду он стоял, глядя на нас в изумлении и прижимая руку к груди, а затем рухнул на пол.

Моё сердце колотилось, точно силилось вырваться из груди, как дикая птица из клетки.

— Доктор Биллинг! — воскликнул я. — Как вы сюда попали?

— Увидел, как этот сумасшедший свалил Питера с ног и затащил в пещеру.

— И решили спасти его?

Мы ошиблись в выводах, и никогда ещё я не был так рад ошибке.

— Конечно, нет. — Биллинг коротко хохотнул. — Стойте, где стоите, доктор Уотсон, и вы тоже, мистер Холмс, если не хотите последовать за этим типом.

— Мы ведь всё равно за ним последуем, — сказал Холмс.

— Разумеется. Однако я слышал, что приговоренные наслаждаются каждой минутой перед казнью. Я готов предоставить вам несколько таких минут. — В голосе Биллинга зазвучали садистские нотки. Он напоминал мальчишку, отрывающего крылышки мухе. — Хотел ли я спасти Питера? Наоборот. Я опасался, что эта горилла оставит его в живых.

— Зачем вы это делаете?

— Из-за наследства, — сказал Холмс. — У Говерна нет родственников, кроме сестры. Когда его не станет, мисс Говерн получит половину состояния, унаследованного её братом после смерти тётки, и сделается очень богатой женщиной. Жениха такое положение дел не может не порадовать. Я прав?

Биллинг усмехнулся. Лучи фонарей причудливо перекрещивались на его лице, придавая ему облик опереточного дьявола.

Оба они не поняли, о чём я спрашивал на самом деле.

— Как досадно вышло с Лиззи, — продолжал Холмс хладнокровно. — Вам постоянно кто-то мешал её убить: то Говерн, то археологи, то Латимер со своим птичками, то мы со своими поисками. Сегодня — Брие, который шатался возле дома Говернов, надеясь поговорить с Питером.

— Когда вас не станет, я доведу дело до конца, — пообещал Биллинг.

— Я рассказал о вас Эвансу.

Биллинг засмеялся.

— Вы блефуете. И даже если так, у полиции нет улик против меня, одни лишь гипотезы. Возможно, вы и могли бы найти доказательства, но Эванс — это не вы. Самое худшее, что он может сделать — испортить мне репутацию. Тогда я попросту оставлю этот милый, но уже набивший мне оскомину городок.

— Тогда вы не сможете жениться на мисс Говерн, и все преступления, которые вы совершили, окажутся напрасны.

— Это было бы неприятно. — Биллинг прищурился. — Однако я уверен, что сумею убедить Мэрион в своей невиновности. Кроме того, я всё же уверен, что вы ни с кем не поделились подозрениями. Я читал рассказы доктора Уотсона и составил определённое мнение о вашей личности. Вы всегда придерживаете сделанные вами выводы, чтобы эффектно выложить их в финале пьесы. Что ж, финал этой пьесы будет эффектен, я об этом позабочусь. Я даже рад, что вы решили последовать за мной: любая игра должна рано или поздно заканчиваться.

— Игра? — переспросил я.

— Конечно же, игра, — подтвердил Биллинг. — Только со смертельным исходом для проигравшего, что делает её ещё более увлекательной.

Я ощутил, что пульс приобрёл почти нормальный ритм, и страх куда-то пропал.

— Вы отняли несколько невинных жизней.

— Всего лишь три, — сказал Биллинг небрежно. — Двух служанок, одна из которых была слишком старой, а другая — слишком уродливой, чтобы кому-нибудь понадобиться. Что касается Розамунды, назвать её невинной было бы большим преувеличением. Любой человек, наделённый хоть малой толикой интеллекта, поймёт, что в положении, в котором я оказался, другого выхода не было.

— Не путайте интеллект с отсутствием совести.

Доктор взглянул на меня с холодным презрением.

— Вот он, универсальный индикатор глупости — аргумент к совестливости, последнее прибежище скудного ума! Этот ничтожный мальчишка, несмотря на свою глупость в точности уловил предназначение так называемых «народных масс»: они — одушевлённые куклы, чьё предназначение — обслуживать тех, кого природа наделила подлинно человеческими чертами: решительностью, силой и умом. Вы такой же, как я, мистер Холмс. Те, кто приблизился вплотную к сверхчеловеку, должны быть на одной стороне.

— Я встречал человека, который говорил то же самое, — ответил Холмс, — и, поверьте, он заслуживал названия сверхчеловека куда больше, чем вы. Собственно, он таковым и был. Я отказался встать на его сторону. Смешно было бы, реши я вдруг встать на вашу, вы, жадный, похотливый глупец!

— Смейтесь, пока можете, — процедил Биллинг. За его внешним самообладанием я почувствовал волну слепой ярости. — Смеяться последним буду я.

Раненый пёс подползал к нему сзади, из пасти текла кровавая пена, но глаза, сосредоточенные на враге, свирепо сверкали.

— Возьмите его, — Биллинг повёл револьвером в сторону Говерна.

Мы с Холмсом взяли молодого человека под руки. Он застонал и, пошатываясь, поднялся. Левая половина его головы была окровавлена, под слипшимися волосами я разглядел глубокую рану.

— Отведите его туда, к выходу. — Биллинг задумался, покусывая губу, точно и вправду был театральным режиссёром, раздумывающим, как разместить актёров на сцене. — Да, так хорошо. Вы втроём ворвались в пещеру, Брие вас застрелил. Пистолет я оставлю здесь. После того как его исследуют и сравнят оставшиеся в нём пули с пулей в теле Розамунды, станет ясно, что Брие убил и её.

Говерн наклонился вперёд, и его вырвало.

— Это невозможно, — сказал Холмс. — Беглый анархист идёт в город, чтобы там убить незнакомую женщину — вздор!

— Мелочи, — отмахнулся Биллинг. — Полиция не станет в них копаться.

Пёс подобрался к нему вплотную.

Анархист раскрыл глаза. Наши взгляды встретились. Окровавленные губы Брие раздвинулись в торжествующей усмешке.

— Уотсон, бежим, — пробормотал Холмс.

— Что? — Биллинг сделал шаг нам навстречу, и в этот миг пёс впился в него клыками.

Биллинг заорал от боли, грянул выстрел. Пуля ударила в примус, и я понял, что сейчас произойдёт.

Мы с Холмсом бросились бежать, волоча за собой Говерна.

Чудовищный грохот сотряс своды, взрывная волна ударила нас в спину.

— Скорее, скорее! — закричал Холмс. — Сейчас всё рухнет нам на голову!

Я был уверен, что нам не удастся уйти — холм трясся мелкой дрожью, точно великан в приступе лихорадки, с потолка сыпался песок и падали камни, но ход наконец закончился, и мы выскочили наружу, волоча за собой совершенно обессилевшего Говерна.

Выбравшись из грота, мы остановились передохнуть.

Что-то жёсткое скребло и царапало мою шею. Запустив пальцы за воротник, я вытащил густо исписанный листок бумаги, должно быть, отброшенный взрывной волной. Я машинально сунул его в карман, осмотрел свои пальцы. Заглянул через плечо. Спина моего пальто почернела от копоти.

Небо было усыпано звёздами, мерцавшими в чернильно-синей выси, словно алмазная россыпь. Я закрыл глаза, радуясь запаху палой листвы; после удушливой вони ветерок, обдувающий лицо, казался волшебно сладким, и я глубоко дышал, стараясь выдавить из лёгких запах мертвечины и горящей плоти. Неожиданно я почувствовал прикосновение к своему лицу, и в тот же миг губы Холмса коснулись моих.

Я замер, а он целовал меня, сначала неуверенно, потом страстно.

— Говерн, — прошептал я.

— Сейчас он ничего не понимает.

Холмс взглянул на молодого человека, неподвижно лежащего на земле, однако всё же отстранился.

— Чёрт бы его побрал! — пробормотал он с раздражением.

У меня вырвался смешок.

— Да, Уотсон, почему бы нам не посмеяться? — бросил Холмс, сердясь теперь уже на меня. — Обстановка очень к этому располагает.

На этот раз я рассмеялся в голос. Это был смех облегчения от того, что наши жизни были теперь вне опасности.

— Идёмте, — сказал я. — Нужно уложить этого беднягу в постель, у него голова разбита. Мистер Говерн! Питер! Вы меня слышите?

Молодой человек открыл мутные глаза и попытался сесть.

— Кто там? — раздался окрик из леса.

— Инспектор Эванс? — Холмс прищурился, пытаясь разглядеть приближавшегося к нам человека.

На тропинке показался запыхавшийся сержант Ричардсон, а следом — ещё двое.

— Что произошло? — Инспектор почти кричал. — Мы слышали взрыв. Кто-нибудь погиб?

— Никого, о ком стоило бы сожалеть.

— Какого дьявола всё это значит?!

— Как вы здесь оказались?

— Мисс Говерн примчалась в город на своей двуколке, одна, вооружённая винтовкой. — Судя по лицу Эванса, появление мисс Говерн потрясло его больше, чем все убийства, вместе взятые. — Стучалась в мой дом, пока не перебудила всех. Сказала, что её брату грозит опасность и что вы ушли его выручать. Мистер Холмс, напоминаю, что защита подданных Её Величества от преступников — дело полиции, а вы с доктором Уотсоном — частные лица. Я могу отправить под арест вас обоих.

Говерн застонал и осел наземь.

— Его нужно отнести в дом, — сказал я. — У него сильное сотрясение мозга от удара прикладом.

— Хорошо. — Эванс обернулся. — Ричардсон, Лэмпкин, возьмите этого молодого человека и доставьте его в «Вишни». А вы, джентльмены, пойдёте со мной. Меня разбудили посреди ночи, и будь я проклят, если не узнаю, что здесь произошло!

— Вы, вероятно, слышали об убийстве президента Французской республики Сади Карно? — спросил Холмс.

— Разумеется.

— Как вы думаете, что скажет Лондон, если вы сообщите, что обнаружили сообщника Казерио, некоего Брие, которому удалось скрыться от правосудия? Французской полиции почти удалось его настичь, но с помощью своих сообщников он успел в последний момент пересечь Канал.

Эванс уставился на моего друга так, словно тот огрел его дубинкой по голове.

— К сожалению, этот человек мёртв, — продолжал Холмс. — Я намеревался предоставить его в ваше распоряжение живым, однако он, чувствуя, что дела его плохи, собрал адскую машину из деталей, которые прятал в кургане. Возможно, преступник так и не привёл бы свой агрегат в действие, но вмешался ещё один человек и испортил всё дело.

— Почему вы не сообщили мне? — спросил Эванс, выходя из оцепенения.

— Брие захватил молодого Говерна, который на свою беду прогуливался по лесу неподалёку от его логова. У нас не было времени на то, чтобы посылать за полицией.

Эванс бросил на моего друга скептический взгляд.

— Пойдёмте, посмотрим.

Мы вернулись к холму. С первого взгляда было ясно, что в грот попасть нельзя: свод обвалился, отчего холм стал похож на краюху хлеба, погрызенную мышами.

— Анархист остался там? — спросил Эванс.

— Да.

— Кто ещё?

— Доктор Биллинг.

Эванс снял шляпу и взъерошил волосы.

— Он-то как здесь оказался?

— Это долгая история, инспектор, и я бы предпочёл рассказать её в участке.

***
— Не понимаю, как этот анархист забрался в нашу глушь, нашёл удобную пещеру, о которой даже местные не знают, и прятался в ней Бог знает сколько времени, никем не замеченный, — сказал инспектор, выслушав объяснения Холмса.

— Его видел мистер Латимер, — сказал я. — Наверняка были и другие. А что касается пещеры — повезло, наверное. Возможно, он шёл пешком из Лондона, опасаясь передвигаться на поездах, и случайно набрёл на пещеру.

— Или у него был сообщник. — Эванс нахмурился.

Холмс пожал плечами.

— Если у вас есть кто-то подходящий на примете, вы можете его допросить.

Инспектор покосился на нас с кислой миной, из чего я сделал вывод, что подозреваемых у него не было.

— Кто меня действительно поразил, так это доктор Биллинг, — признался он. — На вид такой порядочный человек! Вы уверены, что он застрелил миссис Дорсет?

— Если вы всё же сумеете проникнуть в пещеру, то найдёте револьвер, которым он воспользовался. Кроме того, он сам во всём признался нам с доктором Уотсоном, ведь, по его мнению, мы уже не смогли бы отправить его на виселицу.

— Когда вы его заподозрили?

— Как только я услышал о двух смертях, случившихся в «Вишнях» в течение месяца, то сразу понял, что дело нечисто. Такие совпадения маловероятны. Кроме того, я заметил, что горничная ждёт ребёнка. Все, кто знает Лиззи, в один голос утверждали, что она — девушка робкая, в город выходила только в компании и кавалеров не имела. Из мужчин в коттедже служит один старик. Логично предположить, что отцом ребёнка является либо хозяин дома, Говерн, либо кто-то из часто бывающих в доме гостей.

Затем Говерны рассказали нам об истории с крещением глиняных кукол.

После этого мои сомнения превратились в уверенность, а количество подозреваемых уменьшилось. Убийства совершал человек, во-первых, знакомый с этой историей во всех деталях, а во-вторых, имевший мотив для устранения горничных. Наконец, чтобы составить такой фантастичный, бесчеловечный план, убийца должен иметь определённый склад характера, которым из всех возможных кандидатов обладал только Биллинг. Что сделал бы обычный человек, обнаружив, что его любовница-горничная беременна от него? В лучшем случае, дал бы ей денег, в худшем — заставил замолчать. Но Биллинг не таков. Он уверен, что люди вокруг созданы лишь для того, чтобы служить ему и удовлетворять его нужды. Если бы погибла одна Лиззи, а при вскрытии обнаружилось, что девушка беременна, могли возникнуть вопросы.

Однако благодаря словоохотливости миссис Дорсет история с крещением кукол мгновенно облетела город, и оказалось, что три убийства совершить безопаснее, чем одно.

Я отправился в лабораторию, в которой Биллинг работал с двумя ассистентами. Ассистент подтвердил, что Биллингу срочно понадобилась готовая культура Clostridium tetani. Уотсон, ваш приятель Латимер сказал, что Марта Хикэм умерла от заражения крови. Полагаю, он ошибся. Мисс Говерн упомянула, что доктор Биллинг сам взялся её лечить. Зачем, он ведь не практикующий врач? Ответ очевиден: он лечил Марту Хикэм, потому что являлся специалистом по данному заболеванию.

— Она умерла от столбняка, это верно, — сказал Эванс. — Сержант Ричардсон женат на внучатой племяннице Таггерта, так старик рассказывал, что перед смертью миссис Хикэм прямо дугой выгибало.

— Доктор Биллинг сам её и заразил, — закончил Холмс. — Ему нужно было лишь дождаться, пока домоправительница не поранит руку, и смазать царапину якобы антисептиком собственной разработки, а вместо этого нанести на ранку культуру столбнячной палочки. Вторая смерть от столбняка вызвала бы вопросы, так что горничную Глэдис он просто подстерёг вечером по дороге домой и ударил камнем по голове, а затем придал телу такую позу, точно она упала сама.

Горожане приписали обе смерти проклятию. Даже сами Говерны почти в это поверили. Одна только Лиззи знала, что это не так. Она металась в растерянности — боялась хозяйки, боялась любовника, и в результате выбрала в качестве наперсницы самую неподходящую особу — миссис Дорсет.

— Почему — неподходящую? — спросил Эванс.

— Потому что она тоже была любовницей Биллинга.

— Какой любвеобильный джентльмен! — заметил я. — А как миссис Дорсет относилась к тому, что доктор собирается жениться на мисс Говерн?

— Полагаю, она считала, что Биллинг избавится от молодой жены вскоре после свадьбы, и тогда они смогут сбежать на континент или в Америку. Однако мисс Говерн в качестве жены устраивала Биллинга больше, чем стареющая надоедливая женщина, которая слишком много знала. Признание Лиззи послужило последней каплей, и миссис Дорсет пригрозила Биллингу разоблачением.

По лицу инспектора Эванса было ясно, что у него ещё много вопросов, однако в конце концов он решил, что, коль скоро Холмс по своему обыкновению предоставил ему пожинать лавры, взяв на себя все труды, следует удовлетвориться данными объяснениями и отпустить нас восвояси.

Я мог лишь приветствовать такое решение. Мне не раз приходилось стоять под дулом пистолета, однако дьявольский велосипед меня доконал.

***
Перед отъездом мы в последний раз побывали в «Вишнях».

Питер Говерн боролся за жизнь, то приходя в сознание, то вновь погружаясь в обморочное состояние. Сестра оставила его лишь для того, чтобы попрощаться с нами.

— Мне очень жаль Марту и Глэдис, — сказала она. — И Розамунду Дорсет тоже, хотя она всё знала и покрывала Леонарда. Теперь я понимаю, почему она меня так ненавидела. С моей стороны большое себялюбие радоваться, что обстоятельства сложились именно так — но я радуюсь. Я никогда не любила Леонарда, однако не видела возможности разорвать помолвку, устроенную тётушкой. К тому же он был хорош собой, образован, умён и пользовался уважением. Отчего бы не выйти замуж за такого человека?

Мисс Говерн опустила глаза, нервно теребя кисти на своей шали.

— Вы расскажете полиции, что это Питер прятал Брие?

— Я беру на себя большую ответственность, оставляя его на свободе, однако я готов пойти на этот риск. Думаю, события прошлой недели многому научили вашего брата, — сказал Холмс.

— Он прятал преступника, — сказал я, — и косвенно причастен к смерти профессора Леннокса.

Мисс Говерн взглянула на меня с испугом.

— Пожалуйста, не выдавайте его! — взмолилась она. — Питер поступил невозможно глупо, выполнив просьбу людей, с которыми общался в Лондоне, но сам он не способен на убийство. Уверена, это был первый раз, когда он сделал что-либо подобное, и больше не сделает. Он мой единственный брат, у меня на всём свете больше никого нет!

Её чистые, светлые глаза, так похожие на глаза Мэри, молили меня о пощаде, и я не смог отказать.

— Если мистер Холмс полагает, что риск оправдан, я с ним соглашусь.

— В одном Леонард был прав, — сказала мисс Говерн с горькой улыбкой. — Я простила брату совершённое преступление, буду молчать о нём, и меня не мучает совесть.

— Как вы поступите с Лиззи? — спросил я.

— Она останется. Когда её ребёнок появится на свет, найдётся место и ему. Никто не станет возражать против моего решения. Теперь я единственная хозяйка этого дома, и так будет впредь. Я решила никогда не выходить замуж. Я благодарна вам — и за то, что вы избавили нас от опасности, и за то, что даёте Питеру шанс. Он не подведёт вас, клянусь.

— Я вам верю.

Мисс Говерн протянула руку, Холмс пожал её. Я сделал то же.

Рука была холодной, но не дрожала.

— В самом деле верите? — спросил я, когда мы тряслись в двуколке, управляемой Таггертом.

— Восторженным юношам свойственно увлекаться красивыми и опасными идеями. Питер Говерн ещё очень молод, это до некоторой степени оправдывает его поступок. Если выдать его властям, жизнь его будет сломана. Возможно, ожесточившись, он действительно примкнёт к радикально настроенным революционерам. Сейчас он узнал истинную цену людям, которых считал товарищами, и узнал, насколько они ценят его самого. Кроме того, полагаю, у него навсегда пропала охота шутить над горничными.

— Тише. — Я указал на нашего возницу, уши которого торчали из-под картуза и, казалось, чутко шевелились.

— Можете не понижать голос, — сказал Холмс. — Интересно, кто носил Брие еду, когда Говерн был в отъезде?

Таггерт тряхнул вожжами, лошадка припустилась резвой рысью. Двуколка подскочила, и я едва не прокусил себе язык.

Впоследствии я с радостью убедился, что Мэрион Говерн оказалась права: её брат полностью порвал со своим друзьями-анархистами.

Я встретил его несколько лет спустя в одном из клубов. Не уверенный, что ему будет приятно меня видеть, я собирался поприветствовать его и тотчас уйти, однако Говерн первый подошёл ко мне и заговорил в самом обычном тоне. Наша беседа была хоть и недолгой, но вполне сердечной. Я узнал, что он женился и обзавёлся детьми. Казалось, Говерн совершенно оправился от событий той страшной ночи (сомневаюсь, что он многое помнил), и всё же что-то надломилось в его душе. То и дело разговор замирал, когда Говерн, умолкнув на полуслове, пытливо вглядывался в моё лицо, точно надеялся прочесть ответ на мучавшие его вопросы — вопросы, которые он так и не решился задать. Думаю, он был прав. Есть вещи, столкнувшись с которыми, мы предпочли бы больше не узнавать.

Что касается его сестры, она придерживается принятого решения. Впрочем, мисс Говерн достаточно молода, чтобы изменить его, на что я искренне надеюсь. Жаль, если эта достойная молодая леди не обретёт счастья лишь потому, что в юности столкнулась с негодяем, злоупотребившим её доверием.

По словам её брата, она поддерживает интересы Дорсета, не сумевшего попасть в парламент из-за скандала, связанного со смертью его жены, но не оставляющего своих попыток. Для меня является совершенной загадкой, что могли найти две красивые, необычные женщины в такой посредственности, но тайны женских сердец поистине неисповедимы.

***
Была почти полночь, когда мы покинули Севенокс.

Я бы предпочёл в последний раз насладиться скромными благами, предоставляемым «Пастушьим посохом», но моему другу непременно нужно было утром встретиться с братом, чтобы посвятить его в подробности гибели Брие. Холмс предлагал мне остаться и уехать утренним поездом, но я решил вернуться вместе с ним.

В качестве единственного трофея мы увозили найденный мной будильник.

Ход завалило кучами песка и грудами камней, свод пещеры, в которой скрывался Брие, наполовину разрушился, и спускаться в неё было смертельно опасно, поэтому тела анархиста и Биллинга решили не поднимать. Бумаги, которые так жаждала заполучить секретная служба, погибли при взрыве.

Мистер Карр и его супруга приложили все усилия, чтобы привести нашу одежду в порядок, однако от наших пальто, прожжённых и порванных, всё равно пахло дымом. К счастью, наши соседи по купе крепко спали. Вскоре уснул и я.

— Уотсон, просыпайтесь. Мы приехали.

Я открыл глаза, потянулся — и едва сдержал вопль боли. В человеческом организме более шестисот мышц, и у меня болели все, даже челюстные. Холмс наблюдал за мной с сочувственной усмешкой и даже помог мне выбраться из вагона.

Мы спустились на платформу, попав в подобие пещеры Полифема; голоса людей и грохот паровозов гулким эхом разносились в огромном сводчатом пространстве, паровоз сверкал огненным оком, словно свирепый циклоп.

— Лондон, милый Лондон! — сказал я с чувством, подзывая кэб. — Не знаю, как вы, Холмс, а я по горло сыт провинцией. На Бейкер-стрит, любезный!

***
— Не могу поверить, что мы уезжали так ненадолго, — сказал я. — Всего трёх дней нам хватило, чтобы поставить Севенокс вверх ногами.

— Наоборот, с головы на ноги, — возразил Холмс. — Который час? Мне нужно идти.

— Но мы же только что вошли! Хотя бы умойтесь. Если вы выйдете на улицу в таком виде, вас арестуют.

— Майкрофт меня ждёт.

Я был уверен, что Майкрофт сейчас мирно одевается и вовсе не готов к визиту — точнее, налёту — младшего брата, однако спорить с Холмсом было бесполезно.

— Будильник у меня в саквояже. Если хотите, можете взять его с собой.

— Уотсон, хотя бы вы не посыпайте мои раны солью. Майкрофт всегда держит наготове солонку. — Холмс устремился к дверям.

Внезапно я вспомнил про листок, который сунул в карман после взрыва.

— Холмс! Подождите минуту!

Он остановился, держась за дверную ручку, недовольный, как гончая, которую дёрнули за поводок.

— Подобрал там, в пещере. Может быть, вам пригодится. — Я протянул листок.

Холмс взглянул на меня с изумлением.

— Пригодится? — сказал он медленно. — Уотсон, да за этот список Майкрофт продал бы душу, если бы верил в такие вещи, как душа.

Схватив меня за воротник, Холмс притянул меня к себе и поцеловал в губы. Через секунду, отпустив меня, он бегом бросился вниз по лестнице.

— Что такое с мистером Холмсом? — спросила миссис Хадсон, входя в гостиную с подносом. — Куда он убежал? А завтрак?

— Дело государственной важности, — ответил я, усилием воли стирая с лица улыбку, исполненную глупого самодовольства.

— А что с вашим пальто, доктор Уотсон? В вас стреляли?

— Нет, нас всего лишь взрывали.

— Надеюсь, мистеру Холмсу хорошо заплатят за это дело.

— Ни пенса, миссис Хадсон, ни пенса.

— В таком случае, это действительно государственный вопрос, — проговорила миссис Хадсон, с философским видом покачивая головой. — Как говаривал мистер Хадсон, когда приходил срок уплаты налогов, быть подданным Короны — такая честь, что приходится за неё приплачивать.

***
И вот мы сидим в своей гостиной, у своего камина спустя три дня после того, как беглый французский анархист нашёл свой конец в графстве Кент. Жизнь продолжается. Холмс сводил меня в оперу (я уснул в конце первого акта), накормил седлом барашка в «Гранд Диван Таверн» и даже навёл порядок в гостиной: сгрёб свои бумаги в кучу и накрыл их сверху одной из вышитых миссис Хадсон салфеток. Отблески огня в камине скользят по лицу Холмса, создавая тёплый золотисто-оранжевый ореол вокруг его головы. Я наблюдаю за живым блеском его глаз, движением рук — и невольно представляю его длинные пальцы за иным, непристойно-сладостным занятием…

— Уотсон, вы спите?

Оказывается, Холмс что-то у меня спросил.

Я покачал головой.

— Простите, я задумался. Что вы сказали?

Холмс вздохнул, перевёл взгляд на трубку, которую сжимал в опущенной руке.

— Что с вами, Уотсон? Дело благополучно завершилось, а вы сам не свой.

— Когда мы приступили к расследованию, я думал, что нам откроется нечто непостижимое и пугающее, как в Эддлтонском деле, а увидели мы лишь человеческую жадность и трусливые поступки.

— Друг мой, вы невозможный романтик. Жадность и трусливые поступки составляют основу человеческого бытия, наравне с ленью и глупостью. Вы только послушайте, что сказал Лестрейд по поводу кражи изумрудного колье у супруги шведского посла! И это напыщенное ничтожество — один из лучших инспекторов Скотланд-Ярда! — произнёс Холмс с презрительной усмешкой, но, вдруг осекшись, отложил газету со странным выражением лица. — Уотсон, — сказал он, — если вы когда-нибудь заметите, что я отзываюсь о Лестрейде или других инспекторах с большим пренебрежением, чем они того заслуживают, скажите мне: «ушебти». Мне совсем не хочется превратиться в отвратительное существо наподобие Биллинга. Вы меня понимаете?

— Вполне, — ответил я кротко, подумав, что мне довольно трудно будет отличить ситуации, в которых Лестрейд заслуживает пренебрежительного отношения, от тех, в которых подобный отзыв будет произволом со стороны Холмса.

— Позвольте мне извиниться за все случаи, когда я не слишком лестно отзывался о ваших умственных способностях, — продолжал Холмс.

Должно быть, Биллинг действительно произвёл на него большое впечатление.

— Принимаю ваши извинения — и за прошлые случаи, и за будущие.

— Уверяю вас, что я больше никогда так не скажу.

— Уверяю вас, Холмс, вы сами не заметите, как не удержитесь.

— Иногда, Уотсон, вы положительно невыносимы! Неужели, по-вашему, мне не хватит воли и самоконтроля, чтобы следить за собственными словами?

— Если вы сосредоточите всю волю на том, чтобы следить за собственными словами, кто будет следить за лондонскими преступниками?

Холмс сердито сжал губы, но через мгновение улыбнулся.

— Кроткий ответ отвращает гнев*, — пробормотал он. — Уотсон — вы лучший из людей и заслуживаете подарка. Я вам когда-нибудь рассказывал о странном происшествии с олгой-хорхоем? Нет? Вы должны это прочитать. Всё, как вы любите: экзотические пейзажи, мужественные, хотя и неумытые герои, и нечто непостижимое и пугающее, таящееся в песках Чёрной Гоби… Куда же я задевал эти записи? Ах да!

Холмс принялся разбирать Вавилонскую башню из документов, беззаботно отбрасывая ненужные в сторону, пока наша гостиная не стала выглядеть так, будто в ней резвился отряд русских жандармов.

Что-то внезапно подступило к сердцу, а потом так же внезапно исчезло, и грудь моя наполнилась теплом.

Я уже получил свой подарок, и он будет со мной, пока смерть не разлучит нас — а может быть, и после этого. Иногда мне кажется, что мы будем жить вечно.

~ the end ~

Примечания:
*1 Прит.30:18,19
*2 Ушебти — в искусстве Древнего Египта — небольшие статуэтки в виде мумии, с портретными чертами лица умершего и сложенными на груди руками. Ушебти, по верованиям египтян, должны были прислуживать умершему в загробном мире и выполнять за него все работы.
*3 Реджинальд Стюарт Пул — британский археолог и востоковед, один из основателей Общества исследования Египта — научного археологического общества, целью которого являются финансирование, раскопки и изучение античных памятников истории в Египте.
*4 Раджпуты— группа в составе варны кшатриев в Пакистане и северной Индии.
*5 Дхоби — индийская каста, относящаяся к неприкасаемым, которая специализируется на стирке белья.
*6 Хавилдар — воинское звание в войсках гуркхов, соответствующее сержанту.
*7 24 июня 1894 года после произнесения приветственной речи на выставке в Лионе Сади Карно было нанесено смертельное ножевое ранение итальянским анархистом Санте Казерио.
*8 Сесиль Ричардс — американская спортсменка, чемпионка мира по женскому боксу с 1894 по 1897 год.
*9 lime (фр.) — напильник
*10 Прит.15:1