Et in Arcadia Ego

Автор:  МКБ-10

Номинация: Лучший авторский слэш по зарубежному сериалу

Фандом: The Kings

Бета:  Оле Лукойе.

Число слов: 6721

Пейринг: Джек Бенджамин / Джозеф Лэйсил

Рейтинг: PG-13

Жанр: Drama

Предупреждения: Смерть персонажа

Год: 2014

Число просмотров: 529

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: История взаимоотношений Джека и Джозефа. Километры разговоров и выдуманный быт. Канонная смерть персонажа за кадром.

Примечания: Немного отсылок к заявленной в эпиграфе книге.

А может быть, это мой личный уговор с богом,
что, если я откажусь вот от этого, чего так хочу,
потом, как бы плоха я ни была, он под конец
все же не отвернется от меня…
Ивлин Во. Возвращение в Брайдсхед.




В Джозефе Лэйсиле слишком мало жизни.
Скоро ее не останется вовсе.

*
Национальный государственный университет Гильбоа — тихое место. Уютные аудитории с деревянными кафедрами, белые стены, паркетные полы, много света из высоких стрельчатых окон. Университет явно пытается казаться старинным, чуть ли не европейским, хотя на самом деле он очень молод и многонационален. Здесь мало студентов и мало преподавателей, зато есть и беженцы из Гефа, из разгромленного, потопленного в крови Кармела, есть политические эмигранты из долины Хеврон, есть несколько арабов, иранцев и израильтян. Их редкий, невеселый смех и робкие шаги глухо отдаются в обширных коридорах. Идет война. Все здесь так или иначе причастны к ней. И отлично знают, что если под окнами не ревут танки и в отдалении не слышно тяжелого грома бомбежки, то это просто потому, что здесь — сердце молодого мятежного государства, надежно охраняемое, сильное… Но у границ идут бои, а в безымянной пока столице перебои с продуктами. У каждого из студентов кто-нибудь обязательно воюет, бесплатные газеты со сводками с фронтов расхватывают на ура. Так что смеяться тут особенно нечему.
Но это только пока не появляется новенький.
Джозеф Лэйсил, шествуя к аудитории со стопкой проверенных тестов, поражается, почему из распахнутой настежь двери слышится такой разноголосый гвалт. Девичье хихиканье, мягкий мужской смех, обрывки веселых фраз и новые взрывы хохота… Девушек на курсе всего трое, они наиболее прилежные ученицы, так какого же…
Удивление, раздражение и непонимание помогают справиться с неприятной робостью, охватывающей Джозефа каждый раз, когда приходится входить в кабинет. Это амфитеатр, любого можно разглядеть со всех сторон. Но сейчас до него никому нет никакого дела.
Новенький сидит почти на самом верху, широко растекшись по деревянной скамье, небрежно откинувшись на спинку. На нем светло-голубой джемпер, на грудь свисают наушники от плеера, руки в кольцах — Джозеф не заметил бы, не настолько он внимателен, но парень оживленно жестикулирует, и солнце из окон бликует на золоте. Девушки подобрались к нему близко, как кошки. То смотрят во все глаза, то отворачиваются и улыбаются, поправляют прически. Парни демонстративно листают конспекты, кроме двоих, которые тоже висят на спинках скамей неподалеку, поддерживают общее веселье, повторяя чуть измененные фразочки новенького. И ржут наперебой.
Ощущение, что внезапно наступил какой-то государственный праздник. Что вот-вот принесут накрытый стол и начнут разливать горячий пунш, всем раздадут флажки и мишуру, а вечером вместо бомбежек будут фейерверки.
Черт побери. Какая чушь.
Если кого-то и может обмануть инкогнито этого студента, то только не Джозефа, сына бывшего статс-секретаря министра финансов Питера Лэйсила. Он прекрасно знает, кто только что вернулся из Бельгии, чтобы продолжить обучение на экономическом факультете в Гильбоа.
Что, в общем-то, удивительно. В безымянном городе довольно голодно и опасно. Неподходящее место для наследного принца… Юную сестру Его Высочества Джонатана Бенджамина доучиваться домой не отправили.
И правильно. Что девушке делать здесь?
Эй, парень. А сам-то ты что здесь делаешь?
Джозефу отчаянно не охота отвечать на этот неудобный вопрос. Так что он, аккуратно продвигаясь между ученических столов, пофамильно раскладывает листки с тестами, а потом присаживается у окна и раскрывает блокнот, он всегда пишет в блокнотах, ему нравится их кожаная солидность.
Принц Джонатан провожает его равнодушным взглядом и спрашивает что-то у Лили Ноубл. Та называет фамилию Джозефа, почти нависнув над плечом собеседника. Джозефу не хочется смотреть, но иногда он все же словно невзначай поднимает голову.
И в какой-то момент встречается взглядом с принцем.
Солнце бьет наискось, половина лица того ярко освещена, половина в тени, а глаза яркие, голубые и прозрачные на просвет. Точно как у короля Сайласа в патриотических роликах, только в глазах отца принца опыт, страсть и бесконечная борьба… А Его Высочество смотрит с жаждой, словно зверь, дорвавшийся до водопоя.
Как будто вот-вот наклонится к воде, фыркнет и окунет морду в серебрящийся поток, облизываясь розовым шершавым языком.
Принц действительно облизывается, словно одного его взгляда мало. Джозефу отлично знакомы такие взгляды. Он сталкивался с ними на заправках, изредка — в кафе и в клубах, когда он еще бывал в клубах. Взгляд-проверка. Игра «А ну-ка отними». Точнее, а ну-ка рискни, ты же видишь, мы одной крови, ты и я.
Взгляд говорит «Дождись меня после занятий, будет классно». Ничего не обещает, но по груди и ниже растекается тяжелое, неловкое блаженство. И все-таки Джозеф отвечает. Ему порой физически трудно смотреть кому-либо в глаза, но он выдерживает. Даже чуть улыбается, мол, я знаю, кто ты такой. Я, может быть, лучше тебя самого это знаю, того же поля ягода. Они смотрят друг на друга три секунды, один удар сердца, за это время Джозеф чуть не отрывает уголок блокнота, который мнет в пальцах. И лишь потом опускает голову и пытается смотреть в свои записи. Грызет дорогую ручку, пропускает появление преподавателя, а когда оглядывается, принц уже наклонился над длинной тетрадью с пружинным креплением, и одинокий наушник болтается из стороны в сторону, словно маятник.

*
Нет, разумеется, он не собирается оставаться после занятий. Просто какое-то время мешкает в просторном вестибюле, у подножия памятника Весперу Абаддону — единственному в городе, который не убрали и не снесли. Укладывая в сумку-планшет органайзер, телефон и справочник по политэкономии. Что-то обязательно мешает и не помещается, так что он наконец просто зажимает справочник под мышкой.
Принц Джонатан в окружении свиты из трех или четырех ребят спускается по лестнице, щурится от солнца и держит за руку одну из девушек. Судя по обрывкам разговора, которые доносятся до Джозефа, рассказывает про свою машину. Это наверняка тот самый купе-кабриолет синего акульего цвета, который Джозеф видел на полупустой парковке сегодня утром.
И ведь если спросить принца про любимый цвет, ответит какую-то стереотипную банальщину типа «красный»!
Джозеф копается в сумке и старается не смотреть. Провальный план, слишком уж громкая эта компания, слишком веселая и молодая. Рядом с ними Джозеф чувствует себя старичком. У никогда не возникало желания вот так вот сорваться и поехать катать девушек. Или просто гонять на скорость.
Принц на мгновение останавливается на ступеньке. Смотрит на Джозефа и чуть пожимает плечами: «Извини, парень, но ты же видишь, меня взяли в оборот. Никаких обид?»
Его уже тянут вниз, так что Джозефу остается только прикрыть глаза в знак согласия: «У меня не было особых надежд. Так что, разумеется, никаких обид».
Но взгляд у принца такой внимательный и тягучий, а в улыбке столько жадности до жизни и столько солнца, что Джозефу начинает казаться: он вернется. Нужно только подождать. Хотя, возможно, это просто ему самому отчаянно хочется, чтобы принц вернулся.
Так или иначе, у него полно времени. Поэтому, когда щебечущая стайка скрывается за стеклянными дверьми, впустив порыв легкого ветра, Джозеф забирается со своим справочником на постамент. Скрещивает ноги, выкладывает на колени блокнот и начинает делать пометки к недавней лекции, которую слушал довольно невнимательно. Иногда отчеркивает важный термин ногтем, вкладывает между страниц сложенный гармошкой листик. Он прирожденный бухгалтер и редкий зануда, так все говорят. А вот сейчас вместо выполнения скучной домашней работы он бы с удовольствием отправился в парк: дышать мягким зимним воздухом и кормить прожорливых уток.
Но ему нужно подождать. И он ждет. Домашнее задние по финансовому контролю кончается в тот момент, когда небо за панорамным стеклом начинает густеть и меняться, что означает — солнце ушло светить в окна другого крыла университета, а скоро и вовсе начнет закатываться, отгорать. Консьерж за конторкой в холле смотрит на Джозефа неодобрительно, но пока не торопится прогонять. Он неторопливо ест сэндвич, и Джозеф чувствует, что ужасно голоден, а вслед за этим начинает урчать в животе.
Нужно идти домой, думает он. Определенно пора идти домой. Хватит, засиделся. Дурак. Любопытство наверняка сгубило не одного Лэйсила. А принцы бывают только по телевизору.
В тот момент, когда он уже собирается спрыгнуть на пол, дверь распахивается.
Принц Джонатан, словно внесенный в темный и сонный холл потоком воздуха, останавливается около памятника, не удостоив бывшего короля даже взглядом. Берет Джозефа за пояс и легко снимает с постамента. Блокнот и карандаш остаются лежать у ног поверженного властителя. Консьерж в углу хмурится, но жует.
— Пришлось поездить! — усмехается принц с таким видом, словно они знакомы с Джозефом уже лет сто. Кладет ему руки на плечи, слегка поворачивая из стороны в сторону и рассматривая. — Ужасно устал от болтовни и здорово проголодался. Как насчет ужина? И спасибо, что дождался. Думал, ты уйдешь. Два часа сидел?
— Три, — поправляет Джозеф, едва удерживаясь от улыбки. Улыбка, как он знает, превращает его лицо в сдобный пирог, он вообще не понимает, почему парни так часто находят его привлекательным. Принц, вот, кажется, тоже…
— Господи, я просто обязан принести извинения! — глаза у принца смеются, в уголках — легкие забавные морщинки, они так легко разглаживаются, пока тебе двадцать. — И, кстати, давай условимся с именами. Джонатана оставим для официальных нот. С приятелями я Джек. А ты?
— Джозеф, только Джозеф, — ляпает он, не успев притормозить. Зануда и есть зануда. И добавляет, раз уж начал: — Никаких «Джо», пожалуйста. Не выношу.
— Окей, Джозеф. Прокатишься со мной?
Ему, думает Джозеф, тоже приятно, что я его ждал. Так же, как мне — что он все-таки приехал. И почему-то от этих мыслей становится легко-легко.
— Да, — он все-таки улыбается. Принц помогает ему уложить сумку с таким видом, словно в этом его наивысшее предназначение. А потом придерживает для него дверь.

*
Ничего, в сущности, не меняется.
Джек остается таким же беспечным плейбоем, Джозеф — слегка замкнутым добряком и занудой. Их вряд ли можно назвать друзьями, пересекаются по учебе они чрезвычайно редко, и только тогда, когда Джеку нужно срочно узнать расписание или переписать конспект… Джозефу до странности нравится, как он, бледный, с покрасневшими от бессонной ночи глазами, сосредоточенно корпит над тетрадями на подоконнике. Можно постоять рядом и вдоволь насмотреться на его шею, на убегающую под воротник массивную золотую цепочку, на хищное ухо с выраженным бугорком. На прикушенные алые губы и холеные руки.
Изредка Джек косится на Джозефа, облизывается или подмигивает, и тому приходится уткнуться в учебник или телефон, чтобы не выдать себя. Они — маленькая тайна друг друга. Почти невинный, но очень важный секрет.
Джек, несмотря на свой образ жизни, один из самых успешных студентов курса, это потому, что он соображает очень быстро, а еще его словно бы подгоняет что-то внутри. Какой-то никогда не молкнущий двигатель, жрущий до ужаса много топлива. В Джеке очень много жизни, безумно много, но и он иногда устает. И на этот случай ему и нужен Джозеф.
Найти его в парке и завалиться с тетрадкой к нему на колени во время подготовки к тесту. Прийти пешком в четыре часа утра, когда рассвет уже трогает облака, потому что слишком пьян и обдолбан, чтобы сесть за руль, а навязчивая опека домоправительницы Томасины откровенно бесит. Вызвонить в выходные и отправиться колесить по старым дорогам, на которых пижонский кабриолет выглядит призраком, будто летучий голландец средь гребней волн.
— Ты вообще в курсе, что здесь ни черта не охраняется? — спрашивает Джозеф нервно. Дорога петляет между каменистых холмов с редкой растительностью, среди переплетения ветвей и плюща иногда угадываются каменные сооружения… Блок-посты? Блиндажи?
Джек только ниже пригибается к рулю, ветер треплет волосы.
Мимо проносится покореженный желтый указатель с государственным гербом: «Нейтральная зона, 30 миль». Потом то же самое, только цифра меняется на «20».
— Нас могут обстрелять, — уже без страха в голосе говорит Джозеф, начиная понимать, что задумал Джек.
— Ты же сам сказал: здесь ничего не охраняется. Это север, Джозеф, тут тихо.
«Не бойся» он не добавляет. Терпеть не может успокаивать или утешать. Это его собственный тест: достаточно ли ты силен, чтобы быть со мной? Джозеф может назвать себя каким угодно, только не сильным, тест он провалил еще при первом знакомстве. Однако он все равно зачем-то нужен Джеку, и тот по инерции раз за разом проверяет его. Не умеет иначе, наверное.
Сам Джозеф точно знает, почему ему нужен Джек. Он — сама жизнь. Никто еще не вытаскивал Джозефа в такие места, о существовании которых он даже не предполагал, никто не был настолько бесцеремонным, чтобы вламываться к нему в первых лучах рассвета или трезвонить под дверью, пока не проснется, не дойдет до двери и не впустит. Никто не обучал его новомодным компьютерным штукам, чтобы писать друг другу видеописьма. И поцеловался в кабинке университетского туалета он впервые именно с Джеком… Он был — инъекция адреналина, самая забористая наркота, к которой привыкаешь мгновенно и с которой уже не слезть.
Кстати, наркотики он впервые попробовал тоже с Джеком. Было хреново, больше не хотелось, но ощущение Джозеф запомнил.
И вот оно было то самое. Засасывающее. Манящее. Бесконтрольное.
— Минные поля, — читает Джозеф. Это уже не указатель. Это кусок фанерного ящика, неуклюже установленный в распил обгоревшего пня. Оба слова написаны от руки, красной краской, а снизу — что-то вроде арабской вязи и череп с костями, чтобы поняли все.
— Угу, — говорит Джек.
Они въезжают на холм. Мотор глохнет. Джозеф не успевает заметить, Джек ли его заглушил или у них просто кончился бензин, может быть и такое. Ему, честно говоря, плевать на мотор. Потому что от вершины и вниз сбегает бескрайнее море лиловых, розовых, темно-фиолетовых цветов, и запах стоит такой, что кружится голова. Это будто клевер, только не клевер совсем. Куда слаще и нежнее, будто аромат источает сама сердцевина лета. Беспечно гудят насекомые. Вьются желтокрылые бабочки.
Джек достает из бардачка и надевает темные очки. Джозеф не двигается, продолжая смотреть. В поле высится одинокое кряжистое дерево, кругом раскидано несколько камней. А там, где вновь начинают подниматься слегка дрожащие от полуденной дымки холмы, вроде бы виднеются заброшенные виноградники.
— Это лаванда, — объясняет Джек. — Видишь, какими красивыми становятся опасные зоны, когда их наконец-то бросают люди. Правда, тут все заминировано к чертям. Хочешь прогуляться?
Он вытаскивает оробевшего Джозефа из машины и ведет за собой, мягко держа его руку в своей.
— Джек, ты же знаешь, что делаешь?
— Хах, — тот отмахивается от непуганой бабочки, возвращается к машине, вытаскивает с багажного места свою сумку, с таким видом, словно это ответ. В сумке книжка Джозефа, которую Джек сунул туда, даже не прочитав заголовок, бутылка белого вина, подтаявшие конфеты, испачкавшиеся в шоколаде тетради.
Пикник на минном поле, у старого дерева, под палевым покрывалом летнего зноя и душного запаха лаванды. Такого Джозеф точно не делал никогда. И он никогда это не забудет.
— Почитаешь мне? — спрашивает Джек, когда они, устав целоваться, лениво раскидываются среди высокой травы. Обратно идти будет уже легче — тонкие стебли цветов пригнулись под их шагами. А вот пока они добирались сюда, осторожно ступая след в след, по известной одному Джеку тропе, Джозеф пару раз чуть не умер от страха.
— М-м… — отвечает тот неопределенно. И отворачивается, чтобы не видно было, как он краснеет. Джек копается в сумке, достает тонкий черный том с золотым тиснением на корешке. Книга сама раскрывается на заломленном когда-то месте. Джозеф очень долго перечитывал в ней какой-то важный момент.
Джек смотрит на тонкие линии от ногтя на книжной странице, потом на обложку. Читает имя автора и потешно хватается за сердце.
— Ивлин Во? Нет, Джозеф, нет! Только не говори, что… О, Господи!
— А что? — огрызается Джозеф.
— Но ты не художник. И не знаком с моей сестрой. И скажи, разве я таскаюсь повсюду с отвратительным плюшевым медвежонком?
— Ты сам замечал сходство, ведь так? Иначе бы не ржал сейчас. Вся эта религия, замкнутость вашей семьи, весь этот гнет…
Джек садится, обхватывает свои колени. К тонкой футболке на его спине прилип иссохший листок.
Джек смотрит на Джозефа, потом на оставленные людьми виноградные холмы. Снимает очки, трет щеку в цветочной пыльце и щурится от солнца.
— Я не такой слабак, как Себастьян Флайт, — говорит он ровно, но лицо напрягается, а пальцы, словно живущие в этот момент собственной жизнью дергают и сгибают дужку. — И никогда таким не стану. Клянусь тебе, Джозеф. Я никогда настолько не струшу.
— Я люблю тебя, — сглатывая ком, говорит Джозеф, и касается его колена. Джек роняет его навзничь, наклоняется хищно и то ли рычит, то ли плачет, пока целует. Джозеф не может разобрать.

*
— Как ты знаешь, мы не празднуем Рождество… — говорит Джек, оттягивая в сторону воротник поло, будто одежда его душит. Он сидит на кровати в недавно обставленной квартире Джозефа, до этого они пару месяцев спали на надувном матрасе, если удавалось переночевать вместе. Теперь ремонт закончен, в спальне полутемно и свеже, одуряюще пахнет новой мебелью. Квартира выглядит до безобразия уютно. По мнению Джека, такого абсолютного комфорта просто не бывает. Не должно существовать. Сам он если не зависает у каких-то непонятных, то ли тщательно проверенных, то ли совершенно случайных знакомых, проводит свои ночи в огромной дворцовой спальне. В спальне, по его словам, не продохнуть от пыли, под тяжелым одеялом легко можно умереть от асфиксии, а над камином висит портрет короля во весь рост, и это, черт возьми, довольно жутко, когда его совиные глаза изучают тебя со стены.
Да и до переезда во дворец Джек не сталкивался с таким уютом. Все места, где он жил, были либо вызывающе ультрамодны, либо вызывающе бедны. «В студенческом общежитии в Льеже я видел крысу, честное слово! Только один раз, но мне хватило… Понятия не имею, почему они вообще позволяют кому-то жить в этом старом кампусе. Говорят, там водятся привидения. Врут, а вот крысы шныряют точно».
Джозеф от таких рассказов морщился и старался поторопить рабочих с ремонтом.
И вот наконец они здесь одни, мягкий свет ночника делает усталое лицо Джека с запавшими глазами совершенно потусторонним, будто они и сам — один из тех призраков, которых не бывает. Джозефу хочется взять его за руку, чтобы не растворился в воздухе, не исчез.
Еще Джека хочется раздеть: стащить с него свитер, гладить по голой спине вдоль позвоночника, как кота. Завалить на навзничь и целовать, заводя за голову напряженные руки… Есть в нем что-то, заставляющее желать именно этого, хотя у них вроде бы договоренность «никаких сюрпризов и любые эксперименты только по обоюдному согласию». Они оба обжигались уже с этими экспериментами и решили больше не рисковать отношениями ради сомнительных удовольствий.
Но Джеку сейчас в первую очередь нужно выговориться. Так что свои желания Джозеф отложит на потом.
— Наша внеконфессиональная церковь, которая, собственно говоря, есть преподобный Самуэлс да мой отец, считает, — Джек усмехается, продолжая теребить воротник, а потом пожимает руку Джозефа, — что никакой Бог еще не рождался в мир, а все прочее — еретические течения. Хотя до того, как на отца обрушились все эти видения с голосами, мы очень даже праздновали… Сейчас мы самая ортодоксальная семья во всем Гильбоа, надо полагать… А тогда он наряжался в красный костюм и надевал бороду… Нет, я серьезно. Он был тощий, ну вот как я сейчас, и, по-моему, хромал после ранения. Было очень весело, потому что он доставал из мешка замечательные подарки. Шоколад и книжки с картинками, за одну из них я здорово отлупил Мишель. Она опять просто постояла, похлопала ресницами, и Санта отдал ей то, что попросил на Рождество я…- Джозеф гладит ладонь Джека, а потом подносит его руки к губам и начинает греть дыханием. Джек не сопротивляется и продолжает рассказывать: — Но, несмотря на то, что вместо праздничного фуршета, мы с час простояли в углу, а потом отправились спать, это был отличный праздник. В Европе я отметил еще два Рождества, но все-таки запомнил и полюбил его именно тогда. Ну, знаешь… Это здорово, когда в вашу спальню тихонько прокрадывается мама, шепчется с твоей сестрой, а потом тебе под одеяло просовывают половину шоколадки. И можно есть в темноте, плевать, что запачкаются руки и постель. У тебя есть братья или сестры, Джозеф?
— Младшая сестра, Элейн, ей сейчас девятнадцать, — чуть помедлив, говорит Джозеф, но Джек не замечает неловкой паузы.
— Ты же знаешь, какое сегодня число?
— Сочельник, — улыбается Джозеф. Целует красивую, сильную и сухую руку принца.
— Точно. Так что я принес кое-какие подарки. Просто сувенир, чтобы что-то от меня осталось в твоей новой квартире…
На минуту от нехорошего предчувствия Джозефу становится трудно дышать.
Уже год, как они окончили университет. У каждого из них своя жизнь, и все-таки они «вроде как встречаются», как называет это Джек. Весной они провели вместе небольшой уикенд на базе отдыха, а осенью отпраздновали инаугурацию Шайло. Они спят вместе хотя бы раз в неделю, иногда реже, иногда чаще, но Джозеф привык высчитывать среднее значение. И в каком-то смысле они пара, хотя Джозефу изредка больно от этого «в каком-то смысле».
А вот сейчас — он чувствует в голосе Джека это тревожащее, надломанное стакатто — сейчас даже несчастное «в каком-то смысле» может рассыпаться прямо в руках. До этого Джек ни разу не вспоминал о Рождестве. И о семье так подробно, красочно не рассказывал — а Джозеф не хотел знать. Ему не нужны были никакие тайны королевского двора, только Джек, засыпающий под мерный треск клавиш ноутбука, пока Джозеф готовит ежемесячный отчет в министерство. Только голый Джек утром в ванной, ругающийся на расставленные где попало банки с краской и торчащие из стен провода. Красящий стену «как Том Сойер, ужасно интересно было это попробовать, никогда не приходилось». Трахающийся, словно в беспамятстве. Насквозь уже привычный, родной, настоящий Джек.
Недоступный и все-таки свой.
— Я ничего тебе приготовил, — шепчет Джозеф виновато. — Не знал, как много для тебя значит этот день. У нас не было никаких особых традиций.
— Неважно, — отмахивается Джек. — Я просто расскажу тебе еще кое-что. В две тысячи пятом на автобане А1, на границе с Австрией… мы поехали отмечать Рождество в Инсбрук, сломались по дороге, я добирался на попутках и с какими-то немецкими байкерами, но это ерунда… Так вот, там, на австрийской трассе, когда я впервые увидел настоящий снегопад, я загадал желание. Мои рождественские желания всегда исполнялись, просто иногда что-то, предназначенное мне, отдавали другому… Знаешь, что я пожелал тогда, Джозеф?
— Нет, — признается тот.
Он никогда не смог бы отгадать, что же такое пожелал его принц. Джека сложно понять. Джозеф очень старается, но у него не выходит. Так что он просто ждет ответа.
— Я загадал… — говорит Джек, запрокинув голову, ненадолго прикрыв глаза, — Я пожелал никогда больше не притворяться. Милый молодой Бог, только что рожденный малыш, сказал я, пока снежинки залепляли мне глаза… и огни машин от этого были такие — как лучистые метеоры… сделай так, чтобы мне больше не приходилось притворяться. Я так устал. Я ужасно устал от этого.
— Оно исполнилось? — спрашивает Джозеф.
— Что? — Джек вздрагивает, словно его разбудили. Словно Джозеф выдернул его из того зимнего вечера с мокрым снегопадом, со стремительно мчащимися автомобилями… И правильно сделал, зло думает Джозеф. Не надо ему туда уходить. Он и так уже наполовину не со мной.
— Твое рождественское желание. Оно ведь не исполнилось, — произносит он со злостью, которой сам от себя не ожидал. — Ты говорил, что они всегда исполняются, чушь. Ты только и делаешь, что притворяешься. Одни твои девочки с именами по дням недели… Не путаешь Среду с Воскресеньем? Они похожи…
— Ого, славный мальчик Джозеф, как ты заговорил, — пораженно бормочет Джек и трется щекой о плечо Джозефа, точно извиняющаяся кошка. А тот, сам испугавшись своей резкости, прижимает его ладонь к своим губам. — Я кое-что сделал, чтобы оно исполнилось однажды. Смотри.
Душит его вовсе не воротник свитера.
Он вытаскивает из-под одежды простую металлическую цепочку и позвякивает двумя блестящими жетонами.
— Сегодня сдал последние анализы. Командирские курсы с отличием. Капитан действующих вооруженных сил Джонатан Бенджамин.
— Я думал, — напряженно улыбается Джозеф, — что лейтенанта запаса после университета тебе хватит.
— Для того, чтобы командовать ротой — не хватит. Сто двадцать седьмая пехотная. Уезжаю через две недели, Джозеф.
— На границу?
— На войну.
— Зачем? — почти вскрикивает Джозеф, разворачивая принца к себе за плечи. Тот смотрит с усмешкой, из-за полумрака глаза кажутся зелеными. Он не отвечает, только наклоняет голову к плечу и проводит языком по губам. И Джозеф, догадавшись без слов, в отчаянии закрывает глаза. — Ты думаешь, этим ты добьешься авторитета? Вернешься героем и сможешь что-то изменить?
— Ну да, — усмехается Джек. «Конечно, смогу. Ну что ты как маленький?» — слышится Джозефу.
Он встряхивает принца, прижимается лбом ко лбу и шепчет ему:
— Дурак. Не получится все разрулить по мановению волшебной палочки или по знаку свыше. К этому идут годы и годы. А ты просто откладываешь решение проблемы. Ты же обещал, что не струсишь, Джек.
Тот вскидывается, глаза такие, что Джозефу кажется: ударит. Даже не так. Изобьет. Измочалит, просто чтобы выместить свой страх и свою злость.
— Ты это называешь «струсить», Джозеф?! Я еду воевать, защищать свою страну и таких, как ты. Ты мог бы сказать хоть что-нибудь об этом, а не попрекать меня. Что за херня! Даже мой любовник не может мной гордиться!
Джозефу есть, что сказать в ответ на его рычание, но он молчит. Притягивает к себе на колени мягкую кремовую подушку, мнет ее и взбивает, пока Джек тяжело дышит и стискивает зубы. А когда начинает казаться, что тот выпустил уже достаточно пара и не вцепится Джозефу в горло прямо сейчас, медленно говорит:
— Раз уж у нас вечер признаний… Не ты один мучаешься и притворяешься. Все притворяются, так или иначе… Иногда это ломает. Иногда не только тебя. Хуже всего, когда из-за того, что ты не смог вовремя определиться, страдают другие люди. Некоторые из которых вообще ничем этого не заслужили.
— О чем ты? — спрашивает Джек чуть встревоженно. Щурится, пытаясь понять, что такого страшного может рассказать уютный мягкий Джозеф. Ведь все трагедии, разумеется, выпали на долю принца, а остальные живут предельно счастливо.
— Да все просто, — Джозеф откладывает подушку, какое-то время трет подбородок а потом с обреченным весельем смотрит в глаза Джеку. — Думаю, многие геи через это проходили, особенно в нашей стране. У меня были отношения с девушкой. Довольно долгие. То есть… В общем, этого хватило, чтобы она забеременела. Моя семья была против аборта. Так что у меня есть ребенок.
— Блядь, — говорит Джек, громко дышит с открытым ртом. — Почему ты молчал?
— Такими вещами не хвастаются, вообще-то, — говорит Джозеф, продолжая судорожно, неловко улыбаться. — Тем более, что у Мэтью церебральный паралич. Это почему-то не диагностировали до рождения. Хотя ты помнишь, что творилось у нас с медициной всего несколько лет назад. Не удивительно. Он на попечении врачей и своей матери. Я приезжаю раз в пару месяцев и перевожу деньги. Мне неловко смотреть им обоим в глаза. Потому что если бы я не решил поиграть в нормального парня, никому не пришлось бы страдать.
— Ты был безмозглым подростком. Ну, сколько тебе тогда было? Восемнадцать? Девятнадцать?
— И что? Я все равно должен был думать головой. Знаешь, я не очень религиозен и не верю во все эти знаки… Но мне кажется, это наказание. От больного, ненормального союза мог родиться только больной ребенок.
— Да нет же. Это бред. Моя сестра занимается благотворительностью, знаешь, сколько таких случаев? Сотни, и во вполне нормальных семьях, — частит Джек, судорожно гладя Джозефа по волосам. Тот прижимается к его груди, точно прячась. — То есть, все это время, пока мы встречались, и я считал тебя милым, ничего не знающим о жизни клерком, ты раз в два месяца ездил к Мэтью и… как ее?
— Нора. Ну да… Я просто хочу, чтобы ты не повторял моих ошибок. Не выйдет ничего хорошего из твоего притворства. Ты не создан для лжи, Джек. Ты не сможешь так жить.
— А для чего я создан? — говорит Джек со смешком, отстраняя Джозефа за плечи. Тот почти перебарывает свой страх, чтобы сказать «Для меня», но медлит несколько лишних секунд, и лицо у принца становится жестким, надменным.
— Не знаешь? А я скажу тебе: чтобы править. Так что не нужно учить меня жизни, Джозеф Лэйсил. Ты не очень хороший пример для подражания. А сейчас извини, — он поднимается и оглядывается в поисках шарфа, который сбросил недавно на спинку кресла, — вечер явно вышел не очень удачным. Пожалуй, поеду к себе. Голова раскалывается.
…После его ухода Джозеф находит в прихожей тонкий бумажный пакет, без зимней атрибутики, без банта из мишуры: рождественской упаковки в Шайло не найти. В пакете — красиво отретушированная фотография в деревянной рамке. На ней они стоят в обнимку и улыбаются, у Джозефа улыбка застенчивая — и лицо как пирог с изюмом, а Джек по своему обыкновению флиртует с камерой. Это снято на той самой туристической базе, где они катались на лыжах весной. И честно говоря, нет в мире более мощного оружия против принца.
Точнее, оружия, которое его защитит. От самого себя, если он не сумеет понять и принять свой путь.
Джозеф сидит у стены в прихожей, держит в руках фоторамку и думает так напряженно, что даже перестает плакать.

*
Все рушится, как детский домик из коробок и одеял под порывами осеннего ветра.
Страшный вечный двигатель внутри Джека уже выбрал все запасы мощности и, стуча роторами и лопастями, начинает пожирать его самого. Жизни в Джеке уже недостаточно для двоих. Ее и на него-то самого порой не хватает. Это все война, думает Джозеф сначала. Потом он думает, это все власть. И только позже, когда все уже летит к чертям, понимает: это сам Джек. Это он рушит все вокруг себя, потому что не способен заключить с собой перемирие. И пока он не принялся себя убивать, это нужно остановить.
Если только хватит сил. Ну, ведь хоть на что-то должно хватить?
Когда он все-таки звонит, после того случая в клубе, Джозеф какое-то время думает: я не смогу к нему прикоснуться. Просто не сумею себя перебороть.
А потом смотрит на черноту за окном. И вместо злости на то, насколько важно для Джека это «никто не увидит», чувствует нежность. Город, погруженный в ночь. Прогулка под руку на холодном ветру. А потом, если все сложится, ванна при свечах и постель. Это так просто, так, мать вашу, романтично, этот вечер нельзя упустить из-за каких-то глупых обид.
Я потерплю. Я очень хорошо это делаю, говорит себе Джозеф, и, конечно же, лукавит, потому что когда он видит нахохлившегося, закутанного в шарф Джека, когда снимает с него перчатки, чтобы погреть его руки в своих, и они действительно идут к Джозефу домой, зажигают свечи и раздеваются, ему совершенно не хочется терпеть.
Фотография в деревянной рамке стоит у Джозефа в спальне. Джек улыбается, разглядывая ее.
Это последний раз, когда Джозеф видит его улыбающимся.
— Я люблю тебя, — говорит Джозеф утром, пока принц завязывает галстук у зеркала.
— Ну хватит, — устало роняет Джек. — Скажи, ради всего святого, почему это слово для тебя точно индульгенция? Ты можешь делать что угодно, потому что любишь меня. Говорить, что я тебе запретил. Ходить, куда не разрешал. Брось это. Давай покончим со всем сегодня.
— Раньше ты это ценил.
— Думаешь, меня никто никогда не любил? Не льсти себе.
— Хочешь, чтобы все закончилось вот так? Ссорой на пустом месте?
Джек в отражении крепко сжимает зубы. Упрямо тряхнув головой, поправляет манжеты. Потом фыркает зло, разворачивается и лезет на кровать, переступает по покрывалу, как кот. Устраивает локти у Джозефа на коленях. Смотрит снизу вверх:
— Хочешь добрый совет напоследок? Просто держись от меня подальше. Как от чумы. Кстати, как ты пережил ту чумную ночку? Хотя, какая мне разница…
— Был один, — говорит Джозеф с улыбкой. — Жег свечу. Был уверен, что умру.
— Ты не мог ее подцепить. Отчеты и гроссбухи не переносят заразу, — резко и неприятно смеется Джек.
Он стремительно собирается, нервно застегивает ремешок часов, выпинывает скинутые в гостиной ботинки за дверь и надевает их уже в прихожей. Джозеф успевает дойти до входа, прежде чем он выскочит в подъезд. И говорит Джеку в спину:
— Прощай.
Джек не отзывается.
Все неприятности должны происходить в один день, так что в двенадцать они идут на ланч с Норой.
— Знаешь, — говорит она, сминая бумажную салфетку двумя руками, будто стирает белье. — Я тут подумала… Ну, эта новая поправка в медицинском законодательстве. Очень удачно получилось, что ее приняли на днях. Мы уже встали на очередь в хорошую клинику. То есть, понимаешь, нам согласны помогать бесплатно. Поверить не могу, но это правда.
— Здорово, — с улыбкой кивает Джозеф.
— Ты понимаешь, что это значит?
— Не совсем, Нора.
— Ты нам больше не нужен! — выпаливает она. Спохватывается, берет Джозефа за край рукава, избегая прикасаться к коже. Трясет просительно. Пальцы у нее неухоженные, но на ногтях нежный розовый лак. — Прости, я не это хотела сказать…
— Да нет, я все понимаю.
— Послушай, для меня все это было очень тяжело. Нелегкие годы, знаешь ли. И я очень бы хотела обо всем этом забыть. Недавно у меня появился парень… Он… Гай… Он очень хороший, он отличный, и…
— И ты не хочешь, чтобы он знал обо мне, — продолжает улыбаться Джозеф. — Проще сказать, что я умер, например.
— Не в этом дело, — она наконец успокаивается. И говорит взвешенно, размеренно, будто репетировала речь перед зеркалом: — Знаешь, все, связанное с тобой, для меня очень тяжело. Я хотела бы переиграть. Вычеркнуть эту главу из своей биографии. Надеюсь, ты достаточно хорошо ко мне относишься, чтобы понять и не винить. Не надо больше нас навещать. И чеков не надо. Мэт быстро о тебе забудет. Ну и тебе, разумеется, так будет легче.
— Спасибо за заботу, — он трет висок. — А что будет, когда у тебя появятся другие дети?
— И очень прошу, — она подскакивает, как ужаленная, — не смей обращаться с этим в суд. Материнское право неприкосновенно, знаешь ли. Ну и я всегда сумею найти на тебя управу. Таких, как ты, не очень-то любят, что бы ты там не думал.
Нора подхватывает сумочку, выдавливает «Извини, мне пора на службу» и вылетает за дверь, а Джозеф остается в кафе, рассеянно помешивая ложечкой остывший лавандовый чай.

*
Переступить порог кабинета ему физически трудно. Это как с аудиторией, только в сто раз хуже, потому что там на тебя смотрят все, но никому нет до тебя особого дела. Здесь на Джозефа смотрит один.
И от этого взгляда хочется закрыться ладонью.
Питер Лэйсил, маленький сухой человечек в высоком дизайнерском кресле глядит на сына, подперев подбородок ладонями, у него обширные залысины — такие когда-нибудь будут и у Джозефа — и цепкие глаза человека, всю жизнь отдавшего строгим цифрам.
Он молчит, не предлагая присесть, но Джозеф все-таки садится напротив.
— Я знал, что ты обязательно прогоришь, — говорит отец, покачивая головой. — Еще на этой истории с твоим ребенком стоило понять, что ты хронический неудачник. Ходячая катастрофа. Но тут ты превзошел самого себя, Джозеф. Мне, в общем-то, все равно, с кем ты спишь, но тебе должно было хватить мозгов хотя бы на то, чтобы не порочить при этом наше имя… Ты же в курсе, что Элейн скоро выходит замуж. Представляешь, что начнут о ней говорить?
— Она-то какое имеет отношение…
— Джозеф, ты вообще понимаешь, что происходит? Мы всегда были верны королевской семье. Я годы посвятил становлению Гильбоа! Я учил этому тебя! А с кем связался ты? С… — тут он поднимается, обходит стол и начинает кричать Джозефу в ухо глухим шепотом; и Джозеф думает: его паранойя его убивает, теперь он считает, что кругом прослушка, — опасным психом, которому амбиции застят разум… хотя там и так не много умишка. Неужели ты не видишь, к чему все идет?
— Нет, — честно говорит Джозеф. — Я не вижу, отец.
Он только слышит шум обезумевшего двигателя. Даже когда Джека нет рядом, он слышит его.
— К мятежу Уильяма Кросса и принца Джека Бенджамина против короля, — выхаркивает Питер ему в лицо. — Всем, кто хоть сколько-нибудь способен думать головой, а не причинным местом, уже давно ясно, что эти отщепенцы спелись. Измена! — рявкает он так, что Джозефу хочется отпрыгнуть. — Ты понимаешь, что такое измена?
— Я думаю, что ты преувеличиваешь, Джек не… Он просто…
— Ну уж нет, дорогой, — отец наконец-то возвращается в свое кресло, открывает секретер и вытирает губы тщательно сложенной салфеткой. — Я никогда не преувеличиваю. Я пережил не один переворот и знаю, как это начинается. Сайлас сам копает себе могилу, может быть… Но его дело — это то, что мне дорого, то, за что я боролся всю жизнь. И если я не могу это остановить, я должен хотя бы позаботиться о семье. Об Элейн, которой вовсе не нужна причастность к этому дерьму…
— Но я тоже твоя семья, — почти беззвучно напоминает Джозеф.
— Ты не оправдал возложенных на тебя надежд. Думаю, чем раньше я от тебя отрекусь, тем лучше будет для нас всех… Финансово ты сам себя вполне обеспечишь, хотя бы умение зарабатывать я в тебя вдолбил. Ну и в завещании я оставлю кое-какие распоряжения на твой счет. Как видишь, с голым задом ты отсюда не уйдешь.
Отец кладет руки на стол и внимательно смотрит на Джозефа из-под желтоватых, пергаментного цвета век:
— Пойми… Все это ради твоей сестры. Ты вляпался сам, но она ни к каким заговорам не причастна…
— Я тоже!
— А ты докажешь это тем, кто за тобой придет? Поверь, вычистят всех, от случайных любовников до официантов, которым перепали слишком большие чаевые. А ты знаком с ним четыре года.
— Пять, — поправляет Джозеф со светлой улыбкой, которую непривычно видеть в этом мрачном кабинете. — Пять лет. Знаешь, я понял тебя отец. И не буду больше задерживать. Передай сестренке и ее жениху мои наилучшие пожелания. Я вас теперь не потревожу, обещаю.
— Джо, — неожиданно тихо окликает его Питер, когда он уже подходит к двери. Джозеф оборачивается, качает головой:
— Не надо, пап. Я же тебя не виню. Ты делаешь то, что считаешь нужным. И спасибо за «Джо».
— Так звала тебя мама.
— Только она.
— Прощай.
Джозефа передергивает.
— Прощай, — медленно говорит он.
За его спиной Питер Лэйсил открывает ящичек каталога и начинает с очень заинтересованным видом копаться в своих бумагах.

*
Принц Джек Бенджамин возвращается сюда в первый раз за несколько долгих лет. Только начинает заниматься рассвет, тянет холодом, птицы вскрикивают хриплыми со сна голосами. Голова раскалывается, и на камуфляжную куртку капает кровь из уха.
«Нейтральная зона, 5 миль» выдавлено на старом, покореженном желтом указателе.
— Мы в Гильбоа, эй! — расталкивает он спящего рядом человека. Бог знает, почему, но ему важно, что они наконец-то в Гильбоа, что граница позади. И все теперь позади.
Автомат на коленях начинает сползать на сторону, так что Джеку, чтобы не дать ему упасть и удерживать руль старого военного внедорожника, приходится бросить попытки разбудить Дэвида. Тот ворчит во сне, пока их подбрасывает на каждой выбоине. Честное слово, по пересеченной местности двигаться было куда проще, чем по этой дороге.
Солнце показывается из-за виноградных холмов, и Джек опускает щиток.
А потом чертыхается и давит на тормоза. Машина слушается плохо, ее ведет к обочине, Джек едва выравнивает ход, но все же попадает колесом в кювет. Дэвид не просыпается. Только начинает заваливать набок.
Джек выбирается из внедорожника, ежится от холода, трет себя по предплечьям. Таблички из старого ящика больше нет, а вот расколотый пень все еще торчит из сухой травы. Выкатывающееся из-за облаков солнце путается в корявых ветвях одинокого дерева.
Джек делает пару шагов по направлению к нему, но замирает, не поставив ногу. Кругом — ни одного цветка, не время сейчас для лаванды, для пчел и бабочек, но вскоре тут все обязательно расцветет.
Красота для никого.
Хотя… За дальними холмами сейчас строят фабрику по переработке отходов. А по старой дороге в скором времени пройдут танки, размалывая в крошево и без того ненадежный асфальт. Вот ту плешку среди виноградников наверняка назовут «Высота 1». А за минным полем разобьют передвижной госпиталь.
Джек опускается на корточки и набирает горсть камней, выискивая те, что покрупнее.
Выкладывает их в ряд у кромки асфальта, так что становится похоже на орудийную батарею. Отводит машину подальше — Дэвид хмыкает во сне и трет переносицу — и возвращается к своим игрушкам.
Первый камень с глухим ударом исчезает в траве. Джек готовится падать ничком, затыкая уши, открывая рот, но ничего не происходит.
— Сука, — говорит он хрипло, так что не узнает собственный голос. И швыряет следующий.
Ничего.
— Сука, сука, сука.
Приходится набрать новую пригоршню камней. Разорванные взрывом комья дерна взлетают к небу настолько неожиданно, что он падает в траву по другую сторону дороги не инстинктивно, а сбитый ударной волной. Катится вниз, сбивая локти, сжимается в позе эмбриона и какое-то время лежит, чувствуя, как кровь бухает в висках. На подбородке свежая ссадина. А звуки доносятся, как сквозь воду. Пара мин детонирует, его подкидывает, как на надувном матрасе. Или это только кажется из-за контузии?
— Джек!
На него летит гравий с насыпи.
— Джек! Ты в порядке? Зачем ты вылез? Это минное поле, идиот! Нашел, где отлить, — Дэвид с перекошенным тревогой и страхом лицом хватает его за грудки, трясет, ощупывает. Потом до него что-то начинает доходить… Джек со смешком выпускает из пальцев камень, который так и не успел бросить.
Ну конечно, тут и до полного придурка дойдет… А Дэвид простак, но не придурок.
— Джек, ты слышишь меня? — нудит простак над ухом. — Эй, хватайся за плечо. Ну, вот так, хорошо. Шагай. Еще немного, оп-па…
Солнце уже выбралось на свободу из ветвей, а может, и ветвей уже нет, не понятно, уцелело ли дерево… Слишком яркий свет, резь в глазах. Больно.
Дэвид прижимает его к себе, заставляет уткнуться в плечо.
— Ну тихо, тихо, — бормочет он, растерянно гладя Джека по спине. — Ну что ты… Все хорошо… Все уже хорошо.
— С-салют, — лающе говорит Джек.
— Что? В машину. В машину, говорю, идем. Я поведу, а ты поспишь. Вот же…
— Приветственный салют в честь нового короля, — улыбается Джек. Старательно выпрямляется и стирает слезы. Дерева нет. Поля с лавандой тоже нет. Есть пара некрасивых воронок и разбросанные кругом камни. Весь асфальт в глине и комьях дерна.
— Не надо так, — просит Дэвид глухо. — Пойдем. Здесь все уже кончено.
Джек подчиняется. Бредет к внедорожнику, опираясь на сильное жилистое плечо.
— Как его звали? — внезапно спрашивает Дэвид, усаживая его на сидение.
— Кого? — устало удивляется Джек, сейчас он по-настоящему заинтересован только в том, чтобы наконец-то прекратить капать кровью на все вокруг.
— Человека, которого ты потерял.
Джек смотрит на него внимательно, с напряжением зверя, который привык видеть вокруг только врагов. Вытирает подбородок тыльной стороной кисти, смотрит на вишневые разводы.
— Не важно, Дэвид, — говорит он глухо. — Уже не важно.
А когда машина трогается, все таки произносит тихо: «Джозеф Лэ…» — но окончание имени тонет в реве и стуке мотора.

*
В Джеке Бенджамине всегда было слишком много жизни. Ее и теперь должно хватить на двоих. Ее обязательно хватит на двоих.