Bright Lights, Big City

Автор:  Вёрджил Ференце Лучший авторский RPS по Кей-поп фандому 27422слов

  • Фандом RPS (Bangtan Boys (BTS))
  • Пейринг Ким Сокджин (Джин) / Чон Чонгук, Пак Чимин / Ким Сокджин (Джин), Ким Сокджин (Джин) / Ким Тэхён (Ви)
  • Рейтинг R
  • Жанр Angst, Romance
  • ПредупрежденияAU, Hurt/Comfort, OOC, Нецензурная лексика
  • Год2014
  • Описание У большого города свои правила. Каждый играет с ним по-разному, кому-то везёт больше, кому-то меньше. Широко открытыми глазами смотри на всё, что происходит вокруг, даже если от яркого света городских огней будет больно. Наблюдай, запоминай, учись

Big news (пролог)

Телефон оживает бодрым треком Epik High и командует «get up!», но Сокджин даже не думает слушаться какого-то жалкого аппарата. Он протягивает руку, нащупывает Samsung на тумбочке и лениво проводит пальцем по экрану смартфона. Ему очень хочется спать, голова тяжёлая и гудит. Он спинывает одеяло в комок, потому что жарко, он даже взмок, и это чувство просто отвратительно.
Все отправляются нахрен до тех пор, пока он не соизволит проснуться самостоятельно.
Телефон его мнения, очевидно, не разделяет. Иначе как ещё объяснить то, что он начинает снова орать тем же самым голосом и теми же самыми словами спустя минут десять? Как будто по-хорошему вообще не понимает.
Сокджин выныривает из своего бессознательного намного быстрее, чем в первый раз, и остаётся в почти одупляемом состоянии чуть дольше. Ему хватает времени сообразить, что в постели, кроме него, никого больше нет – значит, та тёлочка, с которой они вчера неплохо проводили время, оказалась достаточно догадливой, чтобы просто свалить. Наверное, дверь в квартиру не заперта на замок. Плевать… Он снова падает головой в подушку.
На третий раз его просто выносит – подскочив на месте, Сокджин уже на полном серьёзе хочет отправить телефон в короткий полёт до ближайшей стенки.
«Получено 3 новых сообщения».
Ну какой хер что-то хочет от него в... два часа дня? Сокджин вздыхает – ладно, претензия не обоснована, имели право. Но это всё равно не по-божески, так поступать. Он садится на постели, запускает пятерню в волосы и зевает, почёсывая в затылке. Почему ему так жарко даже долбаной зимой?..
Поняв, что все три сообщения от контакта по имени «Нац.достояние», Сокджин просыпается окончательно и даже чувствует себя относительно живым и бодрым. Несмотря на то, что не планировал выгребаться из кровати часов до пяти.
«Хён, какого хрена ты спишь всё ещё?»
Отлично. Сокджин чувствует, что мысленно его рука сейчас прирастает к его же лбу.
«Хён, ну серьёзно, у меня такие новости. Выйди в сеть, как сможешь».
И ради этого нужно было строчить СМС? Он и так первым делом, как проснётся, проверяет все мессенджеры. Даже в почту заглядывает.
«Ты достал меня уже (╯°□°)╯ ┻━┻
Короче, есть возможность переехать в Сеул. Учиться и жить».
Сокджин перечитывает последнее сообщение раз пять и чувствует острую необходимость медленно сползти на пол. Он даже по кнопкам попадает не сразу, когда спешит написать ответ:
«А сразу сказать слабо было?»

Глава 1. Right under the sky

Чонгук бывал в Сеуле всего один раз в жизни. Ещё в средней школе они ездили с классом на экскурсию, тоже на поезде, много-много человек. Шумно, весело, с шутками и песнями – так они ехали, и Чонгук даже не заметил, как прошло время в пути. А теперь вот он совсем один, обнимает свой рюкзак и почти посадил телефон, слушая музыку.
Чонгук был спокоен, пока не увидел за окном запомнившийся с прошлого раза пригородный пейзаж. Волнение поднимается в нём с каждой минутой всё сильнее. Он устал сидеть, у него затекли ноги и задница уже абсолютно квадратная, несмотря на то, что сидения удобные и мягкие. Но желание поскорее оказаться на «твёрдой земле» и поразмяться улетучивается всё быстрее по мере того, как замедляет своё движение поезд.
«Через несколько минут поезд прибывает на станцию Сеульский вокзал».
Чонгук непроизвольно сжимает рюкзак в пальцах – ткань слишком жёсткая и от этого немного больно, но он не замечает, потому что сердце колотится, как сумасшедшее. Чонгуку кажется, что он его вот-вот выплюнет. Он прислоняется лбом к стеклу, чтобы прохлада хоть немного привела его в чувство. Интересно, в Сеуле – холодно?
Нашёл из-за чего волноваться… Родители облазили все сайты, чтобы проверить погоду, и снарядили его как следует – Чонгук утыкается носом в связанный мамой шарф.
Поезд останавливается, и вместе с ним останавливается сердце Чонгука. Неужели всё, неужели уже пора?.. Люди неторопливо тянутся к выходу, Чонгук поднимается, словно во сне, застёгивает куртку (не с первого раза), закидывает рюкзак на плечи. Он едва не оставляет сумку на багажной полке – женщина, всю дорогу сидевшая напротив него, осторожно касается его плеча и указывает наверх.
- О… О, спасибо, - спохватывается Чонгук и скорее спешит забрать вторую часть своего багажа.
По окнам старается не смотреть. Не выглядывать в толпе человека, которого боится просто не узнать. Боится показаться слишком нервным, всё прячется побледневшим лицом в шарф и сильнее надвигает на лоб шапку. Она такая, с бомбошкой, почему-то именно сейчас кажется слишком смешной и неуместной. По пути к выходу из вагона Чонгук стягивает её с головы вовсе.
Сеул встречает холодом в лицо и ярким дневным светом по глазам – за стеклом всё казалось намного проще и тусклее. Чонгук вдыхает полной грудью и понимает, что не может дышать совсем – ни когда спешно выпрыгивает на платформу, ни когда обводит взглядом пёструю толпу встречающих.
Середина февраля, холодно, ветрено. Переменная облачность без осадков. Цветные куртки, яркие шапки и шарфы – Чонгук видит много порой откровенно не сочетаемых цветов и пытается представить, какое буйство красок творится здесь летом. Хочется улыбнуться, но не можется.
Он осматривается повнимательнее среди тех, кто стоит ближе к вагону и растеряно хлопает глазами. Не может быть, чтобы он действительно не узнал, или его не узнали, или хён не пришёл его встречать, он же обещал. В его голове проносятся миллионы мыслей, рука машинально ныряет в карман за работающим на последнем издыхании телефоном – нужно написать или позвонить, выяснить, всё ли в силе…
Чонгуку откровенно страшно в эти несколько дурацких мгновений, пока взгляд не цепляется за стоящего чуть в отдалении человека в слишком лёгкой на вид куртке. Вот он приподнимает солнечные очки (зимой, прости Господи), вот он улыбается – и у Чонгука целая гора падает с плеч, нет, целая горная система.
«Сокджин, мать твою, хён!» - хочется закричать ему и броситься со всех ног навстречу, но вместо этого он просто стоит, хлопает глазами и улыбается как дурак. Хён приехал, всё правда, всё хорошо. Он не один здесь, в этом незнакомом месте.
Люди постепенно расходятся, огибая замершего в каком-то глупом, почти восторженном ступоре Чонгука, а он всё стоит и смотрит. Хён крутой, очень стильный и восхитительно расслабленный, с этакой интригующей ленцой в образе. Фотографии и видео-конференции в скайпе – это совсем не то, Чонгук теперь понимает, как был не прав, когда доказывал Хосоку, что всё не так или не совсем так.
- Хэй, - хён подходит к нему сам, когда на платформе не остаётся почти никого. Он немного выше, немного старше – ему двадцать три, а Чонгуку осенью будет семнадцать. Хён должен оканчивать университет, а Чонгуку ещё год учиться в школе. Теперь – в сеульской, и до этого он никогда не жил один и всего несколько раз уезжал из дома. – Ты чего без шапки, дурной что ли, зима же.
«А сам-то», - хочется хмыкнуть Чонгуку, но Сокджин аккуратно вытягивает шапку из его пальцев и водружает на законное место, поправляет ему чёлку, смотрит и улыбается. Его улыбка творит какие-то чудеса, потому что уже почти не страшно, уже смех теплится где-то внутри… Чонгук бросает сумку на землю и крепко его обнимает – порывисто и от души.
- Привет, - Сокджин смеётся, треплет бомбошку и не знает, куда деть руки, потому что на спине Чонгука висит объёмный, увесистый рюкзак. – Привет, малыш.
- Ты бы ещё в футболке пришёл, - ворчит Чонгук беззлобно, у него щёки болят от того, как широко он улыбается. А ещё он совсем не замечает, как крепко сжимает объятия, утыкаясь носом в его плечо – наверное, Сокджину некомфортно, но он никак не комментирует.
- Я же на машине, чего в пуховик рядиться, - наконец, Чонгук немного отстраняется, и Сокджин вдыхает полной грудью. – Ух, мои несчастные рёбра… Рассказывай, как доехал?
Он подхватывает сумку Чонгука и закидывает на плечо, цепляя пальцами рукав его куртки и ненавязчиво утягивая за собой.
***
Сокджин слушает очень внимательно – как всегда, с той только разницей, что теперь между ними нет преграды из двух мониторов и целого миллиона километров. С миллионом Чонгук, конечно, переборщил, но хён в ответ на это благодушно посмеивается. Звук его голоса едва слышен на фоне надрывающегося какой-то американщиной радио.
Сокджин ведёт автомобиль аккуратно и чётко, но взгляд на спидометр заставляет Чонгука нервно сглотнуть – скорость в светлом салоне совсем не ощущается. Про ограничение в черте города он даже не заикается. Ну кто соблюдает правила на такой машине…
В салоне словно одна реальность, а за окном – совсем другая. За окном то, что ближе Чонгуку, пусть до этого он и не жил никогда в большом городе, но всё же улицы, пешеходные переходы, автобусы – это всё знакомо. А здесь… здесь Сокджин, и он так идеально вписывается в своих очках и модной куртке, что так и хочется сфотографировать.
- У тебя очки случайно к носу не примёрзли? – интересуется Чонгук. Хён смеётся и отвечает, что просто свет на улице слишком яркий, он отвык, потому что давно никуда не выходил раньше вечерних сумерек.
Почти полтора года общения в Сети – и вот они наконец-то сидят рядом, можно протянуть руку и коснуться Сокджина. Хён больше не буквы на экране, не яркая аватарка и не случайный набор пикселей. Хён очень его выручил, предложив на первое время остановиться у него в квартире – пока не обустроится в новой школе, не пообвыкнет, не найдёт подработку, не подкопит деньжат на аренду… Всё это очень растянуто во времени, все прекрасно это понимают, но хён столько раз созванивался с его родителями и что-то долго с ними обсуждал…
В конце концов, у него всегда есть запасной вариант – двоюродная тётка, или кто-то там ещё из отцовской родни. Вариант, конечно, не ахти, потому что Чонгук совсем не знаком с этой частью своей семьи. Кому захочется возиться с чужим ребёнком? Да и какому ребёнку захочется иметь дело с незнакомыми взрослыми, когда есть друзья?
Они едут по мосту через реку, и Чонгук почти прилипает носом к стеклу – так ему любопытно. Даже сейчас, когда природа спит, все вокруг серым-серо и нет ни намёка на зелень, река всё равно выглядит величественно в своём плавном течении. А где-то, говорят, реки зимой покрываются льдом. Нет, Ханган для этого слишком большой.
Чонгук хочет гулять, хочет всё посмотреть, почувствовать, понять. У него для этого есть ещё целых несколько дней каникул – только разобраться со школьными документами, а там можно хватать хёна за жабры и нестись куда-нибудь, осматриваться, фотографировать. Пусть только попробует, ленивец, спать целыми днями, как он это обычно делает.
Конечно, Чонгук не станет никого ни за что хватать – просто постесняется, хён и так уже много для него сделал, чтобы доставлять ему всяческие неприятности, вызванные всего-навсего детским любопытством.
У Сокджина звонит телефон, и он неторопливо цепляет на ухо гарнитуру, убавляя громкость радио до минимума.
- Да. Да, абоним, встретил, сидит рядом со мной… Приходится держать за шиворот, чтобы в окно не вылез и не побежал открывать купальный сезон, - хён смеётся, и Чонгук понимает, что это не со своим отцом он разговаривает, а с его.
Так странно, что он звонит сразу Сокджину – наверное, думает, что сын опять не услышит сигнал. Чонгук проверяет свой телефон и обнаруживает, что тот банально выключился. Видимо, заряд окончательно вышел. Немного стыдно, что он даже не вспомнил про родителей сейчас, не додумался позвонить.
Щёки предательски пунцовеют.
- Сейчас, включу громкую связь, сами у него спросите, - Сокджин действительно включает динамик и снимает гарнитуру, а Чонгук слушает поток вопросов, который на него обрушивается, и снова прячется в шарфе. Неловко разговаривать с отцом по чужому телефону, да ещё и когда хён слушает.
Они прощаются как раз тогда, когда машина плавно съезжает на подземную парковку красивой, новомодной многоэтажки. Конечно, Чонгук не успевает сосчитать количество этажей, но у него дома, на Чиндо, такого нет – запрещено строить такие огромные высотки во имя сохранения красоты природы, да и кому они там нужны.
- А на каком этаже ты живёшь? – с интересом спрашивает Чонгук уже выбравшись из машины, дожидаясь хёна, который достаёт из багажника его сумку. У него странное чувство в этом месте, под землёй – сдавливает виски и дышать как будто совсем нечем, хочется поскорее уйти. Жутковато, а ещё тихо, как в склепе.
- На последнем, - Сокджин мягко тыкает его пальцем в лоб – сквозь шапку и чёлку вообще почти не чувствуется, - и Чонгук обиженно сопит. Ну что за вредина, почему не ответить на вопрос… В лифте он всё равно подглядывает, на какую кнопку нажимает хён, и присвистывает. Двадцать первый этаж – это последний, это очень высоко, это сверху никого больше нет, только небо.
***
Его квартира – очень большая и очень пустая. Сокджин предупреждает, что у него не очень-то прибрано, но Чонгук только фыркает – нет, если это называется «не прибрано», то в каком свинарнике он сам провёл всю свою жизнь?
Всё очень белое, окна огромные, много света. Здесь спокойно уместилось бы человек семь – если исходить из того, чтобы всем было комфортно, - а Сокджин живёт совсем один. Даже кошки нет. Становится немного грустно, но тут хён включает стереосистему, и звук настолько невообразимо прекрасен, а бит так качает, что Чонгук тут же принимается танцевать.
Его жизнь – это танцы. Он и перебрался-то сюда только потому, что мечтает получить нормальное хореографическое образование. Ещё есть время, чтобы определиться – куда именно, а пока он будет тренироваться здесь, в какой-нибудь хорошей студии. Родители это ему оплатят, слава Богу…
- Хён, у тебя тут целая команда может репетировать, - весело говорит Чонгук, оглядываясь через плечо – Сокджин сидит на уголке дивана и смотрит, как он на лету схватывает мелодию и соединяет элементы в связки. Ничего сверхъестественного, он просто получает удовольствие от музыки, но Сокджин давно хотел увидеть, как Чонгук двигается. Не на видео с выступлений в школе или с какой-нибудь тренировки, нет. Вот так, вживую.
Это всё ещё странно, всё ещё непривычно, всё ещё осознание не пришло. Он встряхивает головой:
- Твоя комната дальше, пойдём посмотрим?
Чонгук ещё помнит, как его снесло, когда хён первый раз сказал про отдельную комнату. Сокджин ещё всё переживал, что Чонгуку не понравится – а тот в ответ только смеялся и фейспалмил, фейспалмил и смеялся. Нет, этот человек определённо никогда не жил с тремя братьями, а со старшим ещё и в одной комнате. За хёном он буквально скачет вприпрыжку, у него внутри безграничный источник радости и жизненной энергии. Мерзкий внутренний голосок говорит ему притихнуть, чтобы не утомлять Сокджина, но тот на всё реагирует с одинаковым добродушным спокойствием, как будто его ударили чем-то тяжёлым по голове, и его заклинило.
Когда хён открывает дверь, Чонгук нетерпеливо протискивается между ним и косяком и исполняет какой-то совершенно дикий победный танец, шурша курткой и бряцая застёжками. С гостиной, конечно, не сравнить, но даже здесь, в этой маленькой спальне с кроватью, шкафом и большим письменным столом спокойно можно танцевать, не боясь посносить всё к чёртовой матери.
А ещё безумно мягкий, волшебный бежевый ковёр. Чонгук сам не осознаёт, как оказывается на полу, лежит звездой, раскинув в стороны руки и ноги, и блаженно жмурится. Из гостиной всё ещё доносится музыка, в которую вплетается смех хёна от двери – очень музыкальный, Чонгук в этом знает толк.
Он делает пальцы пистолетиком, вытягивает руку и с громким «кх!» стреляет в хёна. Сокджин очень серьёзен, когда резко хватается за косяк и медленно оседает на пол, зажимая рукой «рану» - где-то под рёбрами, слева.
Они долго вместе смеются, какие-то совсем неадекватные – сидят и ржут, а от взглядов друг на друга становится только смешнее. Хорошо, когда новая история начинается со смеха.

Глава 2. Only once

- Сделай, пожалуйста, так, чтобы оппа ничего больше о тебе не слышал.
Сокджин откровенно не любит, когда очередное развлечение на одну ночь, давно списанное со всех счетов и едва хранящееся в памяти, начинает качать какие-то непонятные права. Особенно сильно ему не нравится, когда эти однодневки-бывшие не догадываются забыть его адрес и дорогу в эту квартиру. Быть грубым с девушками – просто отвратительно, но пару раз дело доходило и до драки. Пресечь лишнюю агрессию, конечно, легко, но ногти царапают больно, а вопли частенько привлекают ненужное внимание. Сейчас всё это очень не в тему, поэтому Сокджин старается говорить помягче. И улыбаться, конечно.
Девушки любят его улыбку, нечасто догадываясь внимательно посмотреть в глаза и что-нибудь важное для себя уяснить. Эта вот, нынешняя, оказывается достаточно смекалистой – и начинает реветь, стоя у него на пороге и цепляясь обеими руками за косяки.
- Но… оппа… - женские слёзы коробят Сокджина основательно, до самой глубины души – он давно уже научился им не доверять, но всё равно внутри что-то противно тянет. Впрочем, это не значит, что мямлящая пигалица может на что-то рассчитывать.
Когда она начинает лопотать про залёт и про то, что не знает, как ей поступить, Сокджин не выдерживает и сдёргивает со стоящей рядом тумбочки пачку сигарет. Только этого ещё не хватало, если новости дойдут до отца…
Веришь ты или не веришь, но в таком деле рисковать лучше не стоит – беременностью ни одна из девчонок ему уши ещё не завешивала.
- То есть, как ноги раздвигать – это ты знаешь, - даже щелчок зажигалки получается какой-то злой. – А тому, что о своей собственной безопасности сама должна заботиться – этому тебя мама не научила.
Сокджин взбешён, как демон. Да не мог он забыть про резинку, это не в его правилах – он остервенело взлохмачивает собственные волосы и глубоко затягивается. Тихо звякает прибывший на этаж лифт, разъезжаются в сторону двери, и на лестничной площадке людей становится вдвое больше. Сокджин встречается глазами с Чонгуком, брови которого моментально взлетают вверх, когда он видит плачущую девушку, переводит взгляд на второго – светловолосый, со смешно торчащими ушами. Улыбка расползается у него по лицу, как трещина на ветровом стекле, когда в него угодит на полном ходу камень.
Тэхён, в отличие от Чонгука, с таким уже сталкивался не раз.
Сокджин здоровается с ним кивком головы, взмахом руки показывает, чтобы проходили в квартиру и не обращали внимания. Новая порция удивления – ну да, откуда Чонгуку было знать, что этот светловолосый – друг его хёна.
Сокджин прислоняется плечом к стене, откровенно устав терпеть эти тихие поскуливания и завывания, слишком уж старательные на его взгляд. Чонгук подныривает под рукой девушки, испуганно дёрнувшейся от неожиданности, выбирается из кроссовок и заталкивает их в стойку для обуви.
- А меня ты внутрь пригласить не хочешь? – спрашивает она, и Сокджин только глаза закатывает:
- Обойдёшься.
Интерес во взгляде Тэхёна заставляет его немного понервничать – лучше бы этого человека вообще здесь не было сейчас.
- Значит, вот что, - Сокджин стряхивает пепел прямо на пол. – Завтра я беру тебя за ручку и веду к женскому доктору, который мне скажет – беременна ты в самом деле или нет.
Чонгук где-то позади тихо кашляет, роняет школьную сумку на пол и ретируется. Сокджин чувствует в себе желание намотать её длинные, ухоженные волосы на руку, сжать покрепче и несколько раз как следует приложить головой к стене. Колотить до тех пор, пока вместо лица не образуется кровавая каша.
Нужно было ей здесь случиться именно сегодня и именно сейчас? Не могла пораньше прийти, чтобы они успели всё решить до возвращения Чонгука?..
И он поясняет, что она вообще зря пришла к нему с этой ерундой. Что выяснить, где, с кем и когда она трахалась – труда особого не составит, тут деньги решают, а вот уж этого добра у него предостаточно. Что со всеми фактами, которые он может на неё нарыть, перевести стрелки на другого – совершенно не проблема, и если таким образом она решила стрясти с Ким Сокджина бабла или ещё чего… это было просто неумно.
Тэхён рядом распластывается по стене и смотрит на неё – с всё той же трещиной-улыбкой поперёк лица, отвратительно приторной и радостной. Сокджина передёргивает. Он почти может видеть, как Тэхён впитывает в себя её испуг, её нервозность – ему это всё в кайф.
- Если не передумала ебать мне мозг – увидимся завтра, я заеду, оставь адрес, - подытоживает Сокджин, но она лишь разворачивается, взмахивая волосами – это не больно, но очень неприятно, когда кончики хлещут по скуле.
На кой. Хер. Был. Весь. Этот. Цирк?
- Джин, ты красавчик, - Тэхён наконец-то переступает порог и обвивает шею Сокджина обеими руками.
«Нет, я отвратительный ублюдок», - мысленно возражает тот, но говорить ему не дают – губы Тэхёна сухие и тёплые, очень требовательные, жадные, соскучившиеся. Сокджину даже не нужно ничего делать – только не отталкивать; Тэхён целует его сам, целует так, как хочется, как кажется правильным, как подсказывает ему обострённый инстинкт. Да, сегодня ему очень хорошо, он всё ещё чувствует крылья за спиной.
- А что это за маленькое чудо чувствует себя как дома в твоей квартире? – Тэхён честно сходит с ума по губам Джина, особенно по нижней, и поэтому даже когда говорит – не отстраняется. Только выдыхает горячо, хватая её зубами. – Познакомь нас, м?
- В таком состоянии ты дальше коридора не пойдёшь, - ладони Сокджина ложатся Тэхёну на выпирающие лопатки – это чувствуется даже сквозь свитер и кожаную куртку, - пока горячие пальцы перебирают его волосы и гладят шею.
- А зачем дальше коридора? Позови его сюда, я хоть рассмотрю…
- Когда будешь в адеквате – тогда и познакомитесь, - Сокджин носом толкает его под подбородком, заставляя зубы громко клацнуть друг о друга. Было бы неплохо, прикуси он язык при этом, но не судьба.
- Ну скажи хоть, как зовут, - Тэхён ноет, Тэхён выцеловывает дорожку от виска до подбородка, прижимается к впадинке под ухом, губами хватает волосы.
- Чонгук, - нехотя выдыхает Сокджин и принимается отпихивать его от себя. – Всё, проваливай, не хочу тебя видеть сегодня.
- Чонгук, - повторяет Тэхён, не думая отстраняться сразу же. Кажется, он вообще сопротивления не замечает, только когда Джин отталкивает его всерьёз – понимает, что не прав. – Слушай, если эта девчонка снова появится – скажи мне, ты знаешь, как я умею нечаянно сталкивать с лестниц.
Сокджина снова передёргивает, но он только кивает в ответ. Тэхён взмахивает рукой и направляется к лифту.
Хорошо, хоть от него избавиться просто, если он приходит без дела.
***
Привыкнуть к тому, что в доме Сокджина постоянно кто-нибудь есть, очень просто. Чонгук не боится людей – он всю жизнь прожил в небольшом домике с семьёй из шести человек. Чего ему пугаться тех, кого хён сюда впускает сам? Это они нервничают, встретившись с ним в квартире, которая должна быть пустой.
Иногда он даже разговаривает с ними по утрам на кухне. Днём Джин-хён очень быстро всех выпроваживает, а утром он спит. Чонгуку же нужно в школу, а его пассиям – то на учёбу, то на работу, то они просто жаворонки, то домой торопятся.
Чонгук помнит, как искренне веселился, когда хён предложил подвозить его до школы. Конечно, эффектное появление на Jaguar F-Type – это сильно (справка у гугла о цене этого автомобиля чуть не сделала Чонгука заикой), но чтобы Сокджин оторвался от подушки часов этак в семь утра? Ох, как от души Чонгук бы посмеялся над зомби-хёном. Так что лучше на автобусе – есть достаточно времени и музыку послушать, и в окно посмотреть, и о своём подумать. Домашнее задание, опять же, перепроверить. О том, чтобы его из школы забрать, хён не спрашивал – просто как-то сверился с висящим на холодильнике чонгуковым расписанием, да и приехал. Чонгук до сих пор улыбается, вспоминая взгляды одноклассников и их расспросы на следующий день.
Джин-хён приводит в основном красивых и очень красивых девушек. Некоторые смотрят заносчиво, некоторые устало, некоторые совсем по-доброму. Такие по утрам треплют Чонгука по волосам, когда он наливает две чашки кофе вместо одной, такие наскоро делают ему завтрак, без смущения заглянув в чужой холодильник.
Чонгук не знает ни одного имени. Он был бы не против узнать, но обычно они больше никогда не возвращаются – а если возвращаются, хён очень злится и всё заканчивается руганью.
Те, с которыми Чонгуку удаётся поговорить, никогда не приходят снова. И все они рассказывают, что Сокджин хороший. Даже зная, что это – всего на один раз.
- Если бы не это правило – какая-нибудь особо бойкая девчонка давно бы уже женила его на себе, - смеётся одна, надевая перед небольшим зеркалом на подставке ярко-синюю линзу. У неё короткие, вытравленные до белизны волосы с такими же синими прядками, и практически из ничего она собирает какие-то невероятно вкусные сэндвичи. – Я бы и сама не прочь задержаться подольше, но пусть лучше как следует меня забудет – а потом мы встретимся ещё.
Такие отношения Чонгуку неясны. Неясно, зачем всё это хёну, но у каждого свои понятия – может, он просто ещё не нашёл.
- Ты знаешь, почему они все так легко ложатся ко мне в постель? - Сокджин лежит у него в комнате на том самом волшебном бежевом ковре, и рассматривает свои руки, вытянув их перед собой. – Деньги. Это всё деньги.
Чонгук сидит на стуле, скрестив ноги и положив голову на столешницу, лениво скребёт карандашом в учебнике по английскому. У него не получается сосредоточиться и он снова путает все времена. Домашка продвигается со скрипом и хочется просто швырнуть учебник в стенку, вбить текст в гугл-переводчик и посмотреть, какой из вариантов тот переведёт хреновее.
- Чтобы впустить кого-то в свою жизнь надолго, нужно искать того, кто захочет с тобой быть не из-за денег, - хён раскидывает руки в стороны. – Но со мной всю жизнь водятся только из-за этого. Способствует развитию паранойи и недоверия к людям.
Чонгук кидает в него учебник английского:
- Объясни мне упражнение, - требует он, сползая на пол и наваливаясь на Сокджина тушкой выброшенного на берег кита. – И вообще, я с тобой не из-за денег дружу.
***
У Чонгука после субботних тренировок только одно желание – заползти в душ, переодеться и умереть на диване в гостиной. Именно поэтому он уже который раз отказывается отправиться вместе с хёном на его еженедельную тусовку и остаётся один в квартире до поздней ночи. Это не так уж плохо, лежать в обнимку с ведром мороженого и смотреть на плазме какое-нибудь крутое кино.
Мышцы гудят и ноют, но это очень приятно – Чонгук довольно жмурится, вспоминая похвалу тренера. Можно позволить себе расслабиться совсем чуть-чуть, чтобы на следующей неделе с новыми силами приступить к подготовке номера на отчётник. Чуть позже можно будет позвонить родителями и проговорить с ними целый час, а то и больше. Рассказать о том, как прошёл первый месяц в новой школе, как неожиданно хорошо его приняли в классе, о том, как хён помогает ему с домашним заданием, как у него начинают появляться новые приятели – наверное, он даже пойдёт на вечеринку в следующем месяце. Ещё нужно будет рассказать, что хён сводил его в океанариум. Он обязательно потом скинет им фотографии по электронке.
Не то, чтобы Чонгук любил рыб и прочих водных тварей. Но едва ли хоть кто-то мог бы остаться равнодушным, оказавшись как будто на дне морском. У него голова кружилась, но он всё равно не переставал вертеться туда-сюда, стараясь рассмотреть всё до мельчайших деталей. Он чуть не нырнул в бассейн со скатами, слишком сильно над ним наклонившись – хён оттащил его за шиворот и сделал такие большие и страшные глаза, что Чонгука чуть напополам не сложило от смеха.
Он отправляет в рот полную ложку ванильного мороженого с карамельной прослойкой и переключает телевизор на музыкальный канал, где очередная девчачья группа глушит насмерть лучами убийственного эгё. Хлопает входная дверь, и Чонгук приподнимается, чтобы сказать неожиданно рано вернувшемуся хёну «привет».
Только это не хён.
Чонгук очень глупо моргает, глядя на незнакомого ему парня в кепке, повёрнутой козырьком назад. Парень тоже моргает, передразнивая Чонгука, и вертит на пальце брелок с ключами от квартиры.
- Ты кто? – интересуется Чонгук. Рассматривая парня, он оценивает стайловые, дорогие вещи, подобранные с показной небрежностью.
- Чимин. Тебе это сильно много сказало? – тот усмехается и бесцеремонно плюхается на диван, наклоняясь к Чонгуку и впиваясь в него любопытным взглядом.
- Мороженку хочешь, Чимин? – Чонгук суёт ему под нос ополовиненное ведро с мороженым, и парень начинает хохотать – заваливается назад, спиной на подлокотник, и ржёт, как больной.
- Я шоколадное люблю, - объявляет он, просмеявшись. – Но за готовность поделиться самым ценным с непонятным мудаком – респект. Имя?
- Чонгук.
Откровенно говоря, он совсем не понимает, что здесь происходит. Но раз этот парень пришёл с ключами, то он, наверное, друг. Или напал на Сокджин-хёна, украл у него ключи, каким-то образом узнал адрес… Ну-у да-а-а.
- Ты? Тот самый Чонгук? – взгляд Чимина становится ещё более внимательным и цепким, серьёзным, каким-то придирчивым. – Про которого Джин рассказывал миллион раз и ещё немного?
Как будто Чонгук в самом деле может знать, сколько раз и кому Сокджин-хён про него рассказывал. Зачем вообще про него рассказывать, что такое… Он чувствует, что от слишком внимательного взгляда начинает нервничать.
- Этот пидор даже не сказал мне, что теперь с ним кто-то живёт, - Чимину собеседник, кажется, вовсе не нужен – он прекрасно возмущается сам с собой. – Давно ты приехал?
- Чуть больше месяца…
- Месяц! Охренеть просто можно, я ему всё выскажу, что думаю по этому поводу! – Чимин тянется за телефоном, чтобы, очевидно, привести в действие свой план, но на полпути передумывает. – В лицо выскажу… Так. Мне нужны документы какие-то, ты не в курсе?
Чонгук мотает головой, а Чимин соскакивает с дивана и отправляется в комнату Сокджина, как будто он здесь если не хозяин, то очень частый гость. Настолько частый, что почти как дома, и знает уже, что где лежит. Странно, что они раньше ни разу не встречались.
- Если ему нужны были документы, то чего он мне не позвонил, я бы привёз, - Чонгук расползается по дивану безвольной лужицей и отставляет мороженое в сторону.
- Тебя в «Jaywalker» не пустят, тебе лет-то сколько? – отвечает ему Чимин откуда-то из недр спальни. Чонгук слышит, как он шумно выдвигает и задвигает ящики стола, неаккуратно перерывая папки и бумаги.
- Шестнадцать мне… Что такое «Jaywalker»?
- Шестнадцать? Серьёзно? Я думал, меньше, - Чимин выныривает из ниоткуда (как ему удаётся так тихо ходить?) и наклоняется над ним, опершись рукой о подлокотник дивана. – Ну, всё равно не пустят. А это клуб Джина. Он тебе не говорил?
Вопросы типа «а ты не знал?» и «он тебе не говорил?» всегда Чонгука немного обижают. Это неприятно, быть не в курсе. Но, с другой стороны, он ведь и не спрашивал никогда.
- Поехали. Тоже выскажешь ему, - Чимин улыбается, и его лицо с немного пухлыми щеками делается очень забавным и умильным. А ещё глаз почти совсем не видно, одна подводка.
- Меня же не пустят.
- Так ты же со мной. Чувствуешь разницу?
Чонгук всё ещё не понимает, кто этот человек, поэтому и разницы на самом деле никакой не ощущает, но, по здравом размышлении, решает, что хуже ему не будет. А так он, может, хоть с друзьями хёна познакомится.
Чимин следует за ним хвостиком, когда Чонгук отправляется на поиски более-менее приличной одежды, сам перерывает его шкаф, подбирая «вот это, то, и ещё вот это сверху», и даже не думает выходить, чтобы дать Чонгуку переодеться. Крутит его и так, и этак, рассматривая со всех сторон, навешивает на шею одну из своих звенящих при ходьбе подвесок и остаётся доволен результатом:
- Ну, с пивом потянет. Пошли.
Нужную пластиковую папку с бумагами он прихватывает с собой, запирает квартиру и, накидывая на плечи куртку с меховым воротником и насвистывая, вдавливает кнопку вызова лифта локтем. У него тоже крутая, созданная для городских гонок спортивная машина – чёрная в кислотно-зелёных узорах, - и Чонгук только вздыхает от такой красоты.
- Классная детка, м? – Чимин треплет его по волосам и перегибается через него, чтобы пристегнуть ремень безопасности. Как будто он может сделать этого сам. – У Джина круче, но вожу лучше определённо я.
Водит он так же, как смеётся – задорно, непредсказуемо, безбашенно. Чонгук в очередной раз убеждается, что «лучше» - понятие растяжимое, и думает всю дорогу до Хондэ только о том, что забыл убрать мороженое в холодильник.

Глава 3. Jaywalker

- Отец подарил Джину клуб, когда ему исполнился двадцать один, - Чонгуку приходится напрягать слух, чтобы отделить голос Чимина от грохочущей музыки в салоне автомобиля. – Но если ты думаешь, что Джин занимается делами – то просто отвратительно дерьмово его знаешь.
Чонгук вертит в пальцах чужую подвеску, очерчивает мягкими подушечками ломаные грани неизвестной ему геометрической фигуры. Чимин, похоже, самостоятельно вызвался рассказать ему о хёне все, чего он не знал, о чём догадывался и стеснялся спросить. Этакая энциклопедия на ножках, живой гид по Сокджин-хёну. Чонгуку интересно, но он не очень любит что-то узнавать от других – особенно о людях. Лучше самому понаблюдать и сделать выводы, а то так поверишь во всё, что болтают, и окажешься в неловкой ситуации. А как фильтровать, если не располагаешь информацией?
Он послушает. Совсем немножко, а потом, если что, как следует разузнает у самого хёна.
- Эта ленивая задница совершенно не желает ничего делать, - весь вид Чимина говорит о том, что ему такая жизненная позиция если и не близка, то, по крайней мере, очень даже импонирует. – Владеть клубом? Пожалуйста. Тусить круглые сутки с друзьями за счёт заведения? Пожалуйста. Но управлять? Нет, увольте. Вот он и свалил всё на нашего старого общего знакомого Намджуна. Ты его сегодня увидишь, ему бумаги и везём.
Чонгук раньше никогда не был в клубе. Во-первых, не было особого интереса, во-вторых, маловат он пока для этого. Хотя в некоторые и пускают с шестнадцати… Поэтому он имеет только смутное представление о том, как и что там происходит. Видел в фильмах, но здесь тоже нужно в известной степени включат сильный фильтр – кинематограф, как и любое другое искусство, имеет свойство утрировать.
- «Jaywalker» - не самый плохой клуб, но видали мы и получше, - машина закладывает крутой вираж, а у Чонгука закладывает уши и он принимается дёргать себя за мочки, как будто это может помочь. – Что там действительно хорошо – Намджун и Джин принципиальные до хера. Поэтому наркоту у них в клубе не толкают.
Чонгук отворачивается к окошку и улыбается про себя, испытывая дискомфорт от того, что нет шарфа, в который можно спрятаться.
- Впрочем, - Чимин с сомнением чешет краешек брови. – Ничто не мешает всяким наркоманам из нашей компании закидываться где-нибудь в другом месте и приходить уже в кондиции. Знаешь Тэхёна?
Чонгук отрицательно качает головой. Тому факту, что среди друзей Сокджин-хёна есть наркоманы, он не рад – но и не сильно этому удивляется. Мир, в котором живёт Джин – это мир больших денег и больших возможностей. Дети богатых родителей, у которых есть всё, чего бы они ни пожелали, естественно стремятся попробовать больше, и больше, и больше… Это даже логично.
- Думаю, сегодня ты и его увидишь. И он наверняка будет очень весёлый.
Есть в Чонгуке какое-то удивительное спокойствие, которое просто позволяет ему принимать всё, как данность. Чимин, правда, трактует это по-своему:
- Ты в шоке, что ли? Да ладно, не переживай, это всё в порядке вещей.
- Я не переживаю, - Чонгук улыбается, глядя в зеркало заднего вида и встречаясь с Чимином взглядом. – Хён мне всё-таки рассказывал немало о том, как он живёт. Просто я не знаю, как с вести себя с такими людьми, как… Тэхён.
- Просто молись, что тебе не придётся никак себя с ним вести, потому что он будет занят, - Чимин снова смеётся, как будто в нём зашит смехогенератор, и сворачивает на парковку. – Отлично, мы прибыли!
***
Джин очень любит женщин. Они волшебные: красивые, тёплые, восхитительно мягкие и нежные. Но дальше постели пускать их нельзя, иначе потом не избавишься от этого неподъёмного, удушающего груза. Как будто удав обвил кольцами и сдавил крепко-накрепко; любая попытка бегства обернётся для тебя сломанной клеткой рёбер, продырявленными лёгкими, свёрнутой шеей и полным отсутствием жажды жить.
Когда проблем с женщинами становится слишком много, Джин сбегает. Совсем как сейчас – просто падает в чёрный, смоляной, затягивающий омут тэхёновых глаз с расширенными до предела зрачками.
В уши въедается кислота электроники из мощных колонок, по венам разливается огонь абсента, во рту и горле – обжигающая мята и горечь изумрудно-зелёного цвета. Ещё немного – и он тоже сможет говорить с космосом, как Тэхён под спидами. Джин готов поклясться, что в идеально чёрных глазах напротив – ёбаные звёзды.
У Тэхёна совершенно нет никакого почтения к белому пиджаку Сокджина, потому что он безжалостно мнёт пальцами дорогую ткань – так же безжалостно, как сминает своими губами чужие губы. Слизывает капли только что выпитого Джином абсента, не замечает коротких укусов – утягивает его в этот поцелуй, и в следующий, и в десяток после них, как чёртов зыбучий песок. Когда Тэхёну хорошо, он такой бесстыжий и неземной, что Сокджин не может на него смотреть – прикрывает глаза, отгораживаясь стеной ресниц от пугающей кипящей смолы его зрачков.
Он обожает безразмерные пушистые свитера Тэхёна, в которые тот кутает себя, чтобы не мёрзнуть – забираться пальцами под мягкую шерсть, собирать её складками, касаясь тонкой кожи, готовой вот-вот порваться от любого неосторожного движения. Тэхён очень худой, Джин пересчитывает лёгкими прикосновениями его рёбра, гладит выпирающие косточки – а тот лишь выдыхает горячо где-то совсем рядом с ухом, так беспечно отдавая тепло, которого всегда мало самому.
Тэхён жадный, несносный мальчика, припадающий ртом к впадинке между его ключиц, как измученный жаждой – к долгожданной, живительной влаге. Сокджин совсем забывает, где он, кто он. Забывает о том, что рядом сидит Намджун и пытается с кем-то говорить по телефону, перекрикивая музыку – всегда и деловой, и улыбчивый одновременно. Всё, чёрт возьми, отправляется нахер, ему просто нужно чувствовать вес Тэхёна на собственных коленях, чувствовать свою необходимость, эхом отражающуюся в нём.
Тэхён вжимает его в мягкую спинку дивана, царапая шею, обнимая ладонями лицо – отчаянный, светлые волосы лёгким пухом метут по коже, больно губам, больно бёдрам, в которые впиваются острые коленки.
Пальцы Сокджина сами, без команды, цепляются за ремень узких тэхёновых джинс, расстёгивают. Пуговица, ширинка – и вот они наконец добираются до беззащитного живота, самого его низа, далеко вне пределов приличия и личной зоны комфорта. И плевать, что податливость Тэхёна – возможно, всего лишь порождение наркотического дурмана, сковавшего его разум. От доверия сносит крышу ещё хлеще, чем от лёгкого трепета крылышек Зелёной Феи.
Когда Тэхён успел отправить его пиджак в полёт до соседнего диванчика – Сокджин даже не замечает, осознаёт только, что остался в одной футболке, которую нетерпеливо задирают чуть ли не до подбородка. И снова эти губы пытаются его сожрать; горячие, как печка – будто в них сосредоточилось всё тепло тэхёнова тела. Руки непроизвольно взлетают вверх, обхватывают затылок, и пальцы вплетаются в волосы, когда язык Тэхёна накрывает его сосок.
Сокджин откидывает голову на спинку дивана и тянется за следующей стопкой абсента. Ему не нравится напиваться и доводить себя до состояния беспамятства, потому что в прошлый раз, когда он позволил себе расслабиться… Но сегодня ему слишком нужен этот космос, звёзды в глазах, хвосты комет в поцелуях и чёрная дыра внутри, вытягивающая из Тэхёна всё, что тот только может предложить.
- Да, а в прошлый раз, когда он нажрался – разложил Тэхёна прямо тут, на этом самом столе, - слышит он слишком весёлый, слишком звонкий и слишком знакомый голос. Глаза приоткрываются и натыкаются на Чимина. Раз.
Два – Сокджин видит стоящего рядом с ним Чонгука. Взрыв, в эту секунду произошедший в его голове, неизбежно должен привести к рождению сверхновой. Он отталкивает Тэхёна слишком сильно, слишком грубо – хорошо, что тот умудряется извернуться и упасть на диван, а оттуда уже, почти грациозно, сползти на пол. Всего секунда проходит, а Джин уже на ногах, чувствует, как крепко сжимает его руку чуть выше локтя твёрдая ладонь Намджуна. Это хорошо, потому что его кренит, слишком сильно кренит вправо – свободной, левой рукой он беспомощно ищет опору. Уже почти коленями в пол, нашаривает столик и останавливается, не сводя с Чонгука глаз.
- Чимин, обмудок сраный… - выплёвывает он так же ядовито, как вспыхивает внизу жёлтый, красный, зелёный цвет светодинамики.
- Нехуй прятать от меня такие чудеса, - рука Чимина жёстко и бескомпромиссно ложится на плечи Чонгука, и в голосе его слышится что-то, отдалённо напоминающее угрозу.
- Хён… - Тэхён перестаёт обиженно сопеть и почти принимается мурлыкать, хватая его руку, упирающуюся в стол. Обвивает, словно лиана, прижимается, ластится. Носом толкается в плечо, умоляет обратить на себя внимание.
- Ты ни словом не обмолвился, что твой Чонгук здесь и живёт с тобой, - от Чимина вовсю херачит непонятной злостью. – Знаешь, что я ненавижу больше всего? Быть не в курсе.
- Чонгук… - на его слова Джин не обращает ровно никакого внимания – пусть бесится, стерва, пусть шипит и давится ядом своим, никто ему не обязан отчитываться. – Чонгук, поедем, я тебя отвезу домой.
- Какое нахрен «отвезу», - гудит Намджун, приподнимая очки и всем своим видом изображая крайнюю степень скепсиса. На кой хер ему в клубе вообще очки – загадка века. – Ты стоять прямо не можешь.
- Чонгук? – хватка Тэхёна становится в разы сильнее, и Сокджина резко сгибает влево – он пытается вывернуться скорее, но тот держит крепко. – Это… ты? Чонгук?
Сокджин чувствует, как стремительно трезвеет. Откуда-то в нём берутся силы отодрать от себя прилипшего пиявкой Тэхёна, встать (ухватившись за Намджуна):
- Подонки, руки от него убрали.
- Хён, - Чонгук огибает столик, кладёт руки ему на плечи и заглядывает в глаза. – Ты чего так испугался?..
Минутный прилив сил заканчивается, и Сокджин весь поникает. Обхватывает его руками и медленно опускается на колени – лбом утыкается в живот, зарывается носом, беспомощно кусая нижнюю губу:
- Чонгуки… - выдыхает он едва слышно. – Чонгуки, золотце моё…
***
Наутро Сокджин просыпается с очень тяжёлой головой и поганым ощущением собственной вины на языке. Он пытается самоликвидироваться, пытается спрятаться от окружающего мира под горой из трёх подушек и одного одеяла. Настолько отвратительного утра в своей жизни он не припомнит.
И дело даже не в количестве выпитого вчера – было его, откровенно говоря, не много. Дело в том, что он натворил и как всё это разгребать.
(Но вообще, строго говоря, это всё - чушь собачья. Бывало намного хуже).
- Хён, прекращай изображать улиточку, - одеяло вдруг куда-то исчезает. Сокджин пытается ухватиться за него, но катастрофически не успевает и остаётся один на один с жестоким миром и довольно холодной комнатой. На кровать рядом с ним кто-то плюхается, и Джин перекатывается на живот, крепко прижимая подушку, под которую засунулся, к собственной голове. – Хён.
Чонгук упрямо стаскивает с него и подушку – приходится как следует побороться, но в итоге побеждает молодость. Сокджин только придушенно мычит, когда последнее укрытие отправляется в неизвестность с печальным хрустом наволочки и руки Чонгука принимаются расталкивать его, пытаясь перевернуть.
- Раз ты уже проснулся, то хватит валяться, вставай.
- Ты караулил, что ли?.. – хрипит Джин, пытаясь приподняться хотя бы на локтях, но в этот момент Чонгук снова его толкает, и все попытки сходят на нет – он просто плюхается набок и так и остаётся валяться.
- Тебе, кажется, снился кошмар, - поясняет Чонгук, подбирая под себя ноги и скрещивая их. Серьёзный такой с утра пораньше, с ума можно сойти. – Орал ты будь здоров, я из своей комнаты прибежал. Пытался разбудить, но хрен мне, конечно. Так что я сидел и ждал, пока ты успокоишься, и так и уснул здесь.
Сокджин постепенно осознаёт, что он в одном белье. Да ещё Тэхён вчера засосов, поди, наставил… Господи, зачем вообще жить. Он закрывает лицо ладонями и с мучительным стоном снова перекатывается на живот, вызывая возмущённый вопль Чонгука:
- Ну эй!
- Ребёнок, почему тебе не спится-то по утрам? – Сокджин только ойкает, когда тот по привычке наваливается на него сверху и пытается погрызть плечо. – Мы же в одно время вчера вернулись, как тебе вообще это удаётся…
- Просто я молод и здоров, а ты уже старенький и разваливаешься, - Чонгук смеётся, уткнувшись носом ему в шею и утихнув ненадолго. Джин ловит себя на том, что задержал дыхание – и заставляет себя продолжать дышать.
- Что… Что за нежности? – он наугад, шутливо тыкает Чонгука локтем.
- Ты меня вчера напугал, когда орал на Чимина.
Сокджину нечего сказать. Он с трудом помнит, что было после того, как Намджун аккуратно оттащил его вчера от Чонгука. Помнит только лютый холод неоправданной ярости – своей и чужой. Нужно будет позвонить и извиниться, потому что это была слишком резкая, слишком неожиданная и необдуманная вспышка. Помнит улыбку Тэхёна, когда тот рассматривал Чонгука, робко, будто опасливо тыкал его в щёку и трогал волосы. Помнит, как Намджун его держал чуть ли не весь вечер, сжимая ладонь на запястье каждый раз, когда он начинал дёргаться слишком сильно.
Чего он хотел. Этого было не избежать, рано или поздно Чонгук действительно должен был встретиться с ними со всеми. Для полноты картины не хватало только Шуги – и жаль, хоть на одного адекватного было бы больше.
- Прости, - Сокджин принимается осторожно выбираться из-под Чонгука, и тот поспешно поднимается. От заглядывающего в окно солнечного света хён щурится, прикрывает глаза ладонью, но всё равно садится. – Я не был готов к тому, что твоя встреча с ними пройдёт без моего контроля. Особенно… с Чимином.
- Разве не ты попросил его заехать за документами? – Чонгук определённо озадачен.
- Нет… Наверное, Намджун позвонил. Он знает, что у Чимина есть ключи от квартиры.
- Они мне показались очень забавными и неплохими ребятами, - малой, кажется, пытается его успокоить. Сокджин всё ещё переживает, это видно – дурацкий хён, совсем глупый. – Эй. Я же не фарфоровая статуэтка, в самом деле.
Из-под встрёпанной чёлки на него смотрят две пропасти отчаяния и беспомощности. Вкупе с тёмными кругами под глазами – впечатление производит довольно жуткое.
- Я просто не знаю, что может взбрести им в голову. Особенно… Чимину. Тэхён, когда в хорошем настроении, совершенно безобиден – ты видел вчера. Но… Иногда… Господи. Просто это не та компания, с которой тебе стоило бы водиться, - хён упорно смотрит на простыню между его коленями и почти соприкасающимися с ними коленками Чонгука.
- Они же твои друзья, - тот наклоняется и изгибает шею так, чтобы заглянуть хёну в лицо. Не понимает.
- Да, и я правда их люблю, - Сокджин взмахивает руками, отчаявшись объяснить то, что чувствует. – Просто…
- Просто ты жадина, - Чонгук смеётся и толкает его в плечо. – И всё пытаешься меня спрятать.
«Не спрятать, нет. Уберечь, только уберечь». Джин сам не очень понимает, в чём, собственно, разница – чувствует на интуитивном уровне, но совсем не в состоянии объяснить это словами. Поэтому молчит и позволяет Чонгуку, всё так же посмеиваясь, трепать его волосы.
Он реагирует очень спокойно. Особенно на Тэхёна, с которым, кажется, даже неплохо пообщался вчера – ни словом не обмолвился о том, что видел, и вида не подаёт. А этого Сокджин боялся больше всего и продолжает бояться. Пока они общались в интернете, он давал много… подсказок, что ли? Что в его интересах не только девушки, но и парни тоже. Просто никогда разговор не заходил об этом напрямую.
Джин снова кусает губы, и это больно – кажется, он уже их все изгрыз чуть ли не в кровь.
- Эй, - снова окликает его Чонгук. – Я хочу покататься на канатной дороге. Поехали, а?

Глава 4. To be needed

Середина мая в Сеуле – это пышная зелень и яркое солнце, ещё недостаточно жаркое, чтобы пытаться спастись от него в одном из многочисленных фонтанов, но уже вполне серьёзное, чтобы стремиться почаще оказываться в хорошо кондиционированных помещениях. Университетская аудитория к таким помещениям определённо не относится, и духота даже при распахнутых окнах беспощадно плюсуется к смертельной скуке.
В прошлый раз Сокджин был в университете, когда от зелёного на улицах не было и следа, и только сливы начинали расцветать бело-розовыми облаками. Все эти чисто формальные визиты на учёбу его порядком раздражают, потому что он всё равно не записывает лекции, да и слушает их краем уха. Большую часть однокурсников он не знает, знакомство заводить не стремится – хотя несколько девчонок очень даже ничего, а появляется он здесь всего пару раз в месяц да в сессию. Удобно.
Сокджин лениво крутит ручку в пальцах, изредка постукивая ей по телефону и то и дело выглядывая за окно. Жаркой погодой Сеул и его обитателей не напугать, но перспектива ещё четыре месяца плавиться каждый день, когда-то больше, когда-то чуть меньше, совсем не радует. Скажем, пробуждает желание снова поселиться в интернете и целыми днями пролёживать в прохладе просторной квартиры.
Как Чонгук умудряется тренироваться трижды в неделю, выживать в школе, подрабатывать и ещё с такой откровенной радостью носиться по улицам – вот этого Сокджин не понимает совершенно. Откуда у этого ребёнка, для начала, вообще берётся столько энергии, чтобы хватало на всё? Правда, он почти ни с кем не общается, потому что кооперироваться с кем-то – лишняя боль, на которую у него объективно нет времени, - и гуляет в основном один. Или с Джином, когда тот поддаётся уговорам и преодолевает свой искренний ужас, возникающий каждый раз при словах «пойдём на улицу».
Кстати, маленький паразит очень быстро уловил, как можно уболтать хёна сделать то, что ему не хочется или лень. С ручки слетает колпачок и с каким-то оглушительным грохотом падает на пол. Сокджин мысленно матерится и ныряет под столешницу.
Он ещё помнит, как чуть не поседел, когда Чонгук потянулся к телефону с обиженно-капризным: «Ну тогда я позвоню Чимину». Когда он успел обзавестись номерами его друзей-обалдуев? Шустрости его может позавидовать даже умудряющийся везде пролезть и всё устроить наилучшим образом Намджун.
Задумавшись, он выныривает из-под стола после весьма существенной паузы, но на него никто не обращает внимания – лекция подошла к концу, и особо ретивые студенты спешат к преподавателю задать ему свои чрезвычайно важные вопросы. Джин смахивает ручку в сумку (зачем они ему вообще с собой?), закидывает лямку на плечо и спешит к выходу из аудитории.
Отсидеть полный учебный день в университете – это для него подобно подвигу, и Сокджин очень хочет порадовать себя по этому поводу чем-нибудь очень вкусным и очень вредным. Можно пойти домой, дождаться Чонгука с работы и заказать еду из какого-нибудь ресторанчика. Много разного, чтобы был выбор, чтобы они не смогли всё это съесть – по жаре вообще с аппетитом не очень, - чтобы валялись и не могли пошевелиться.
Лень. Лень родилась раньше него, это все друзья в голос говорят.
Его губы сами по себе расползаются в улыбке – задумчивой с налётом нежности. Он постоянно чувствует нежность, когда думает о Чонгуке. Такую огромную, заполняющую его изнутри спокойным и ровным теплом. Наверное, из-за этого самого тепла ему так зверски жарко каждый день – мало того, что солнце палит даже под вечер. Вот стоило только выйти из корпуса – и тут же как будто окунаешься в плавленое золото, а ветерок слишком лёгкий, чтобы хоть как-то охлаждать.
Каждый человек, занимающий немалое место в жизни Сокджина, даёт ему какое-то весьма определённое ощущение. С Чонгуком уже всё понятно, а вот с Тэхёном, например – чувство взаимной необходимости. Не стабильной и постоянной, как рассвет или закат, нет. Скорее, волнами накатывающей. С Намджуном – защищённость и уверенность, как за каменной стеной. Это, конечно, палка о двух концах, потому что о пресловутую каменную стену и лоб можно расшибить по неосторожности. С Шугой, хитрецом, вообще ничего не ясно, но до крайности справедливо, хоть ты зубы в порошок сотри.
С Чимином сложнее всего, потому что в нём есть нечто такое, что постоянно метёт по нервам Сокджина неконтролируемым раздражением, заставляет время от времени расплёвываться в пух и прах, слать друг друга самыми дальними маршрутами. А через пару дней, как ни в чём не бывало, снова отрываться вместе, шумно, весело и со вкусом дорогого алкоголя на языке.
Задумавшись, он не сразу замечает, как вибрирует в сумке мобильный. Уведомления сообщают ему о трёх пропущенных от Чимина – помяни чёрта…
- Какого хрена тебе нужно? – спрашивает Сокджин вместо приветствия, и из динамика доносится «Я тоже рад тебя слышать», приправленное звонким смехом.
- Где ты? – спрашивает его Чимин, и он слышит на фоне приглушённую музыку. Басы «бум-бум-бум», гудят, и голос звучит странно.
- Выхожу из университета, всю задницу отсидел. Мой мозг, кажется, не в порядке, - Джин прикрывает глаза, готовясь услышать порцию несмешных и однообразных подколов о том, что кто-то соизволил наконец взяться за ум. Или это просто сезонное обострение?
Но нет, Чимин просто говорит:
- Я приеду минут через семь, жди.
И бросает трубку.
Сокджин смотрит на собственный телефон так, словно желает прожечь в нём дыру. Телефон, конечно, не виноват, но какого же чёрта он должен делать то, что велит ему этот мелкий шкет? И на кой ему сюда ехать? А что Джину делать с машиной? Он тоже на колёсах, между прочим, и не оставлять же детку на университетской парковке.
Не буду ждать, решает Джин. И выходит к центральным воротам, потому что Чимин подъедет именно туда.
***
Они сидят в «Coffee Grounds», и Сокджин почти чувствует себя живым человеком. Диваны в этом месте, пропитанном запахом кофе, просто божественны. Огромный выбор самых разнообразных кофесодержащих напитков, сладостей и чего посущественнее; а ещё здесь действительно годный бариста.
Его зовут Чон Чонгук, ему в этом году исполнится семнадцать лет, и он здесь подрабатывает, чтобы поднакопить денег на съём квартиры. Четыре раза в неделю, в неполную смену – допоздна после школы и по выходным. По будням Сокджин его подвозит после смены до дома, хотя здесь и на своих двоих всего ничего, или они вместе идут пешком каким-нибудь хоть немного, но новым маршрутом.
- Когда-нибудь, мелкий пидор, я тебя убью, - слова совершенно не вяжутся с блаженной улыбкой, забредшей на лицо Джина.
- Что? Я просто люблю хороший кофе, этого ты мне не можешь запретить,- возмущается Чимин, задумывается и показывает ему язык. – Хотя ты вообще ничего не можешь мне запретить.
- Чонгуки, - он обращается за помощью к подошедшему с их заказом другу. Айс-капучино и карамельный фраппе с кучей взбитых сливок. Угадайте, кому что. – Он меня опять обижает.
- Вы выглядите со стороны, как два идиота, - бескомпромиссно заявляет Чонгук и едва удерживается, чтобы подносом не надавать обоим по макушке. Ну конечно, им-то откуда знать это адищное чувство, когда к тебе на работу заваливаются твои же товарищи. – С вас офигенные чаевые, и я не шучу.
- А что нам за это будет? – Джин оживляется немного, переставая изображать выброшенную волнами на прибрежный песок медузу. Чонгук смотрит на него так, словно встретил самое непроходимо тупое существо в своей жизни, и медленно, чуть ли не по слогам, выговаривает:
- Дома поговорим.
И гордо удаляется к другим посетителям, чем вызывает бурю восторга со стороны Чимина. Тот разве что в ладоши не хлопает, и, судя по взгляду, на голову Сокджина сейчас обрушится целый шквал идиотских вопросов.
- Он серьёзно это сказал? Он сказал «дома поговорим»? – Чимин шепчет громко, театрально, ему бы впору учиться на актёрском. – Джин, ты знаешь, как я люблю подробности твоей личной жизни. Расскажи мне всё.
- Нечего рассказывать, - огрызается тот и тянется к стакану со своим капучино, чтобы заняться чем угодно, кроме разговоров с этим. Но Чимин, кажется, сам не настроен особо разговаривать – наваливается на небольшой столик и перехватывает его руку, переплетает пальцы, мягко поглаживает ладонь.
Сокджину приходится заставить себя выдержать паузу и не дёрнуться сразу – он медленно поворачивает голову, отыскивая взглядом Чонгука. Тот в их сторону даже не смотрит – слишком занят заказом, - и его рука остаётся на месте.
- Молодец, - Чимин кладёт голову на стол и смотрит на Джина из-под чёлки. – Не всё так запущено, как я думал.
- Отпустишь, может? – довольно холодно спрашивает тот, хотя лёгкие, ненавязчивые прикосновения, несомненно, приятны. – Что ещё за проверки? Не время и не место развлекаться.
- Эй, я соскучился. Не обижай меня, - Чимин грозит ему пальцем. – И я не верю, что ты всё ещё ничего с ним не…
- Пак Чимин.
- Как можно, он живёт у тебя с февраля!
- Ты знаешь, что такое дружба вообще? – раздражённо фыркает Сокджин. Чимин садится ровно, не отпуская его руки, и смотрит с любопытством:
- А ты?
Свою ладонь из пальцев Чимина он буквально вырывает. Тот смеётся, но тут же подскакивает, стоит только Сокджину схватиться за сумку. Ему абсолютно всё равно, что он привлекает лишнее внимание своими слишком резкими движениями и громким голосом:
- Ну стой, стой, подожди, уговорил! Сиди спокойно. Кофе пей, вкусно же, - понимая, что Джин, кажется, пока что остаётся на месте и не собирается никуда бежать, Чимин медленно оседает обратно на диван и принимается поедать сливки со своего фраппучино. – Я правда соскучился, даже не соврал. Побудь со мной. Вечером заезд, давай прокачу на пассажирском? Не буду гнать слишком сильно, специально проиграю.
Уличные гонки для Чимина – очередное развлечение. Не необходимость, как у некоторых особенно ушибленных на голову, а так. Способ хорошо провести время и потратить кучу денег на ремонт автомобиля, который, несомненно, хоть немного да пострадает, а ещё всласть безнаказанно поматерить всех вокруг за дело. Потому что как обычно без повода – не интересно.
Несколько раз Чимин действительно брал его с собой в качестве пассажира – редко кто так ездит, чтобы посторонние в салоне не мешались, - и это было невероятно круто. Кстати, обещаниям не гнать «слишком сильно» лучше не верить, это всё равно неправда. Чимин всегда ездит так, будто за ним гонится стая чертей прямиком из Ада.
- Вечером я забираю Чонгука с работы, - Сокджин трубочкой подцепляет кубики льда в стакане и пытается перекладывать их с места на место.
- А сам он до дома не доберётся? Ну блин, ну Принцесса. Может, посмотреть приедешь? Оба приезжайте. Я тогда обязательно выиграю.
Чимину нужны горы обожания и океаны восхищения, и он знает, что когда за рулём – невзъебенен до невозможности. Даже Джин, со всей его неизмеримой вредностью, это признаёт.
- Отвали просто, раздражаешь меня, - ворчит тот. Вот она, вредность в самом привычном её проявлении. Чимин снова берёт его за руку, дёргает на себя и быстро целует запястье, повинуясь минутному порыву:
- Но ты же согласился со мной сюда приехать.
За что получает тут же плюху по уху. Неприятно, но не обидно, потому что очень уж смешно.
- Давай ты разобьёшься уже, наконец, нормально? Может, хоть мозги на место встанут! – Джин едва не шипит и всё-таки взвивается с места. Чимин его больше не останавливает, только хохочет, откинувшись на спинку дивана.
***
Просто Чимин знает, что всё произойдёт в любом случае так, как он того хочет; и что Сокджин, после короткого, но ёмкого «ёбнулся?», всё равно не станет его прогонять. Наоборот – будет подставлять безумно мягкие губы, обнимать пальцами влажную шею, жадно вдыхать терпкий запах пота и дорогих автомобилей.
От него самого пахнет горечью полынного геля для душа, сигаретным дымом, мягкой постелью и чистым бельём. Чимин отбрасывает в сторону связку ключей от его квартиры, позвякивающие подвески, телефон – всё то, что мешает. В четвёртом часу утра Сокджин ещё, конечно, не спал, но уже дремал над открытой в телефоне электронной книжкой; он сонный, тёплый и уютный, одно удовольствие стряхивать с него этот уют нескромными прикосновениями.
Чимин сегодня не выиграл и не проиграл, у Чимина после гонки всё ещё кипит кровь и мелко трясутся руки, рот кривится в непроизвольной улыбке. У него так много эмоций, которыми нужно поделиться, а Джин легко и быстро может вытянуть половину, а то и больше. Ногтями выцарапать, цепляющимися за выпирающие лопатки, или зубами выгрызть, впивающимися в плечи.
Все они жадные, особенно когда дело доходит до чужого добра – не материального, нет. Что им это материальное, когда можно пойти и завтра же купить всё или почти всё, что только захочется. Взять любого или почти любого, кого захочется. Все они начинают сходить с ума, когда такие же, как они сами, подпускают чуть ближе, позволяют пальцы запустить в настоящее, в живое, и отхватить кусок себе. Это ценно, это желанно, и мало кто может похвастаться такой умопомрачительной щедростью.
Чимин с упоением наблюдает за тем, как Джин раскрывается под напором его эмоций. Как светлеют его огромные ореховые глаза с золотистыми бликами искусственного света – всё больше и больше, по мере того, как сильнее, быстрее, глубже они оба проваливаются.
Джин никогда не умел быть тихим, а от Чимина не дождёшься особых нежностей. Собирая умопомрачительно вкусные стоны с губ, он обязательно укусит – и Сокджин не останется в долгу. Это как поле боя, когда поутру остаётся не только ощущение хорошо проведённой ночи, но и самые разные кровоподтёки, ссадины, царапины, следы от глубоко впечатавшихся в кожу ногтей, яркие, как мишень, засосы.
До чего Сокджин красив. Совсем светлокожий по сравнению со смуглым Чимином, выгибающийся на идеально белых простынях, встрёпанный, кажущийся абсолютно беззащитным без одежды – обычно такой бойкий с другими, но ему каждый раз поддающийся. Дерзкий, вредный, не изменяющий самому себе – но всё равно поддающийся, позволяющий, впускающий. Чимин и без того особой скромностью не отличается, а после такого его гордость раздувается просто до космических размеров.
Эта простая и понятная игра ему никогда не надоест. Не надоест прижимать к себе недовольно передёргивающего плечами Джина после того, как всё закончится и он попытается сбежать на другой край огромной кровати. Не надоест сцеловывать с его шеи солёные капельки пота, зарываться носом в волосы на затылке. И дело не в нежности; ему просто нравится чувствовать, как Сокджин от него зависит в эти моменты. У каждого из них свой наркотик.
***
Воскресное утро пробирается в сознание Чонгука очень медленно, но неотвратимо. С лучами солнца, с гудением кофе-машины, с привычными утренними запахами. Хорошо, когда некуда торопиться, когда можно ползать по квартире помятым, растрёпанным и заспанным, с отпечатавшимся на щеке следом подушки. Заглянуть в зеркало, пока чистишь зубы, и остаться совершенно равнодушным, потому что торчащие под всеми мыслимыми и немыслимыми углами волосы можно будет причесать когда-нибудь попозже.
Может быть, и больная нога перестанет доставлять неудобства ближе к вечеру, когда придёт время выдвигаться на тренировку. После волшебной мази и вчерашнего массажа, на который терпеливый хён потратил очень много времени, ему уже значительно лучше.
- Тебя ещё не тошнит от кофе?
К чему Чонгук не был готов – так это к тому, что, стоит только ненадолго отлучиться из кухни, чтобы всё-таки умыться немного, как его кружку непременно приватизируют и залезут в неё любопытным носом. Он слышал, как вчера ночью кто-то пришёл – в полусне, правда, не понял, кто и почему. Но личного опыта хватило осознать, зачем. И звуков из комнаты хёна – тоже хватило, даже гением быть не нужно.
- Это… ты вчера был? – на Чимина он смотрит с искренним недоумением, пытаясь что-то сопоставить в голове, но не очень справляясь с этой задачей.
Чимин сидит на табуретке, в одних тёмно-синих боксерах, сияет, как новенький чайник и пьёт его кофе. Нет, Чонгуку не жалко, он просто действительно удивлён. Ожидал увидеть – спустя довольно длительный промежуток времени – очередную красивую девушку, если честно, но никак не довольного собой и жизнью общего знакомого, от которого хён разве что не шарахается периодически.
- Я, - говорит Чимин настолько радостно, что даже солнце начинает светить ярче. А может, просто его до этого облака заслоняли.
Чонгук наливает себе новый кофе в другую кружку. Он уже почти месяц работает в «Coffee Grounds», но его всё ещё не тошнит, не раздражает и даже не воротит от обожаемого напитка. Хотя, говорят, много – вредно.
- И вы… занимались…
- Потрясающим сексом, да, - улыбка грозится вылезти за пределы лица Чимина.
Чонгук методично достаёт из шкафчика хлеб, засовывает два куска в тостер. Лезет за сыром и ветчиной, раздумывает, зависнув наполовину в холодильнике, извлекает из ящика большой красный помидор. Что там ещё добавляют в сэндвичи?
Хочется сладкого. Где-то была шоколадная паста. Главное не намазать её поверх сыра, а то получится очень неловко.
- Разве вы не друзья? – наконец, он оформляет свою мысль в слова.
- Разве одно мешает другому? – отвечает Чимин вопросом на вопрос, недоуменно выгибая брови.
Чонгук о таком никогда не думал, и снова серьёзно подвисает, до тех пор, пока не приходится ловить бодро подпрыгнувшие на месте тосты. Обжигая чувствительные к горячему пальцы, он быстро скидывает хлеб на тарелку и загружает следующую партию.
- А с тобой он не…
Взгляд Чонгука настолько дикий и испуганный, что Чимин затыкается, не закончив фразу:
- Понял, не. Хотя знаешь, странно. Противоречит всему, что я знаю о Джине. Не мог же он просто так поселить у себя человека, к которому ничего не испытывает. От которого ему ничего не нужно. Взять и пустить в свою жизнь.
Кажется, у Чонгука горят щёки. Он не раз видел Сокджина с Тэхёном, не удивился этому, потому что хён ему намекал ещё до переезда в Сеул. Теперь фантазия очень подло подбрасывает ему такие картинки, каких лучше не надо – и сидящий в нескольких шагах полуголый Чимин прийти в себя отнюдь не помогает.
- Даже не пытался ни разу? Не подкатывал? – продолжает любопытствовать тот. – Ну давай. У него наверняка есть на тебя какой-нибудь фетиш. Вот например в Тэхёне ему больше всего нравятся глаза, он вообще с ума сходит. Во мне… Изгиб шеи. И кубики, конечно.
Чимин со смехом указывает на собственный пресс. Долго, наверное, не вылезал из тренажёрки.
- Где он прикасается к тебе чаще всего?
Сейчас вот эта кружка с недопитым кофе полетит Чимину в голову. Ещё немного – и точно полетит.
- Он ко мне вообще почти не прикасается, - Чонгук нервно хмыкает, не понимая, каким образом он вообще ко всему этому причастен. Хотя, памятуя о том, какой образ жизни ведёт Сокджин-хён, неудивительно, что все недоумевают и строят свои догадки.
- Серьёзно? – глаза Чимина тут же становятся размером с чайные блюдца. Чонгук не знал, что он так умеет. – Да ладно. Не может быть. Щупательный рефлекс родился раньше него, а ты мне говоришь – не прикасается.
Чонгук, наконец, заканчивает собирать сэндвичи и водружает тарелку на обеденный стол, надеясь, что Чимин заткнётся хотя бы ненадолго. Ему нужно о многом поразмыслить, давно уже нужно, а этот разговор смущает слишком сильно, чтобы сосредоточиться на собственном внутреннем мире. Закалённом жизнью с семьёй, но всё ещё достаточно чувствительном и хрупком.
- Скажи, - кофе медленно остывает, а он и не думал к нему притрагиваться. – У хёна есть хоть кто-нибудь? По-настоящему?
Чимин жуёт сэндвич. Долго и тщательно, сосредоточенно, как будто вовсе не собирается отвечать на вопрос и выжидает, когда можно снова начинать трепаться о своём, но так, чтобы это не показалось достаточно невежливым.
- Вот, например, Тэхён. Он по-настоящему? – Чонгук его не торопит. Просто задаёт уточняющий, чтобы легче было собрать мысли в кучу. Если, конечно, Чимин вообще размышляет над тем, как продолжить разговор.
Пожалуйста, пусть он будет серьёзен.
- Нет, - в итоге, Чимин только качает головой.
- А ты?
- И я нет. Налей мне ещё кофе, а?
Чонгук встаёт и послушно идёт к кофе-машине. Засыпает порошок молотого, наливает кипятка и почему-то очень долго думает, какую ему нужно нажать кнопку, хотя выбор не так уж велик.
- Таким, как мы, «по-настоящему» - либо не нужно, либо не суждено, - Чимин говорит, и его слова, как пластиковые пульки, врезаются Чонгуку в спину. – Всегда получая то, что хочется – не важно, какими путями, - мы разучиваемся видеть это самое настоящее, мы в него перестаём верить. Да и зачем оно. От настоящего всегда одни проблемы, лишние хлопоты, его просто так не выкинешь куда-нибудь, не отодвинешь в сторонку и дальше не пойдёшь – будет цепляться за ноги ещё. Мы, по-честному, о таком даже не думаем. Берём, что хочется, и на следующий день – пока.
Чонгук постукивает пальцами по столу. Такой пространный ответ – и «не думаем»? Ври больше:
- Но ни ты, ни Тэхён с хёном ещё не попрощались. Хотя я не думаю, что такое у вас первый раз.
- Немного постоянства всем необходимо, - Чимин пожимает плечами. – Приятно знать, что есть к кому завалиться посреди ночи и хорошо провести время без всяких обязательств и последствий, вроде литров пролитых слёз и прочей хрени. Почувствовать себя живым, если хочешь. И даже немного нужным – вот то, чего постоянно хочется твоему хёну. А способ… Это уж как умеем.
«Философ грёбаный», - думает Чонгук почти уважительно, ведь он ожидал очередной порции смеха и сальных шуточек. Он ставит чашку со свежим кофе перед Чимином, отрекаясь от идеи запустить ему этой самой чашкой в голову.
Кажется, зря, потому что в следующую минуту Чимин снова оживляется и начинает с огнём в глазах пороть очередную смущающую околесицу:
- Хочешь, я расскажу тебе, что мне в Джине нравится? Губы. У него просто охеренские губы. А как сногсшибательно он умеет этими губами делать ми…
Чонгук в ужасе пытается заткнуть уши, но тут в лицо Чимина прилетает скомканная футболка, и конец фразы получается до крайности невнятным.
- О Боже, Чимин, - Сокджин стоит на пороге кухни с таким невозмутимым видом, как будто у него в жилах течёт кровь каменных атлантов. – Зачем ты ешь свою однжду, когда перед тобой лежит такой прекрасный сэндвич?
Тот выплёвывает собственную футболку и покрывает хёна таким красочным матом, что у Чонгука краснеют кончики ушей. Правда, Сокджин и ухом не ведёт:
- Оденься. Сколько тебе говорить, что сидеть за столом в таком виде – просто верх неприличия?
Чимин снова матерится и надевает футболку, надувает щёки и утыкается носом в кружку. Какое счастье, Чонгук чуть не плачет. Сокджин ободряюще треплет его по волосам и рассеянно целует в макушку, желая доброго утра.

Глава 5. Turn of the wheel

Чонгук сидит на краю собственной постели и сжимает виски обеими ладонями. Он мучается уже несколько часов, но никак не может уснуть – и вот, устав ворочаться с боку на бок, откидывает простынь и спускает ноги на пол. Его глаза привыкли к неплотной темноте почти летней ночи, и все предметы в комнате Чонгук видит лишь чуть менее отчётливо, чем днём. За вычетом несущественных деталей, отличимых лишь при ярком солнечном свете.
Он вспоминает летние ночи дома, где не было кондиционера. Где просыпался весь в поту, сбивал простыни и пледы в беспорядочные комки или вовсе спинывал их на пол, где, чтобы хоть немного избавиться от духоты, частенько приходилось стоять у окна и глотать ничуть не освежающий воздух с улицы. Жадно глотать, крупными глотками.
Пусть дома уютная поддержка мамы и непоколебимая надёжность отца, раздражающая, но всё же близость братьев, готовых встать на защиту, если потребуется – Чонгук не скучает. Ему хорошо здесь, даже несмотря на то, многое остаётся вне пределов его понимания. Кого действительно не хватает – так это Хосок-хёна, его Хоупа, его надежды. Он вспоминает наставления хёна перед отъездом, вспоминает, что может звонить, когда захочет, в любое время суток.
Сейчас Чонгук очень хочет позвонить ему, но снова это заколдованное время – четвёртый час ночи, и он точно не решится потревожить сон хёна. Ему завтра в школу рано вставать, добираться далековато. Наверняка тренировка ещё вечером.
Как и у него самого, один в один – за исключением разницы в несколько сотен километров.
«Эй, Хоуп. Я совсем не знаю, что мне делать, Хоуп».
Зияющий провал дверного проёма то и дело притягивает взгляд, но с этого места в гостиную толком не выглянуть. Тёмное пустое пространство Чонгука немного пугает, но встать и закрыть дверь страшно тоже. Как и потянуться и включить свет. Страшно пошевелиться, и вот он сидит без движения.
Думает. Недавний разговор с Чимином никак не идёт у него из головы.
Звуки из комнаты хёна – как саундтрек к фильму ужасов. Чонгука пробирает лютый холод и желание зажать уши ладонями, но он не шевелится. Сокджину снова снятся кошмары, и Чонгук не может себе даже представить, что же нужно видеть, чтобы так кричать.
Он кое-что читал по этому поводу. Облазил весь интернет, кучу форумов и онлайн-энциклопедий изучил, по пути отбраковывая тонны засоряющей мозг информации. И теперь знает, что выдёргивать человека из таких глубоких кошмаров – лучше не нужно, так и сердце может остановиться. Но лучше хотя бы просто быть рядом.
Чонгук обычно не боится темноты, но в такие моменты, как этот, страх сковывает его толстенными ледяными цепями.
«Хоуп, если бы ты был здесь. Заканчивай свою чёртову школу и приезжай». В конце концов, кто ещё способен просто взять его за шиворот, встряхнуть и парой ласковых вернуть на путь истинный?
Чонгук быстро тянется за беспорядочно брошенной на стоящий рядом стул футболкой, как будто боится не успеть. Старается сделать всё поскорее, пока темнота его не заметила. Если бы хён жил пониже, в его квартиру проникал бы свет уличных фонарей, но нет. Двадцать первый этаж, выше только небо и бежать некуда – только, на ходу натягивая футболку, чтобы занять себя элементарными действиями, стремительно пересекать гостиную и спешно закрывать за собой дверь комнаты хёна.
Можно немного перевести дыхание, но расслабляться ещё слишком рано. Потому что звуки становятся громче. Ужасные звуки.
«Тебя убивают? Мучают? Интересно, что ты видишь». Да, Чонгуку действительно интересно, что там такое. Чем сознание Сокджин-хёна пугает его ночами, какие страшные видения подкидывает, чтобы человек так страдал. Чтобы после очередной вереницы кошмаров безуспешно замазывать тёмные тени под глазами BB-кремом.
Хён мечется по кровати, и бельё сбилось уже просто безвозвратно. Чонгук наклоняется и ловит его руки, забираясь на постель с ногами. Крепко сжимает, давая понять, что рядом, и устраивается поудобнее.
- Тш-ш, всё хорошо, - приговаривает он, надеясь, что хён его слышит хоть как-нибудь. Сокджин только мучительно стонет и приваливается мокрым от пота лбом к его бедру. Чонгук тут же принимается гладить его по волосам – проснуться он не проснётся, но будет чувствовать, что кто-то есть здесь, кто-то его ждёт. Кто-то, к кому нужно вернуться.
Сокджин постепенно успокаивается, выравнивается его отрывистое дыхание. Очень хочется спать, очень не хочется уходить, хочется ощущать чужое присутствие, чтобы не бояться. И не думать, но его слишком цепкая память раз за разом воспроизводит некоторые фрагменты того злополучного разговора.
С которого что-то неуловимо изменилось лично для Чонгука. С которого простой, ничего не значащий поцелуй в макушку стал вдруг означать слишком много вещей одновременно. Возможно, всё это – лишь влияние окружения. Поэтому-то ему и необходимо поговорить с кем-то своим, родным, вдохнуть знакомый запах. Хоть садись на поезд и езжай домой. На пару дней, на пару часов. Никогда ещё Чонгук не был так близок к банальной панике.
Укладываясь рядом с хёном и обнимая его обеими руками за шею, он утыкается носом в горячее плечо и закрывает глаза.
***
- Любому придурку понятно, что с тобой что-то происходит.
Сокджин не любит, когда ему лечат душу, но если уж даже Намджун вдруг решает вмешаться – значит, дело совсем плохо. Он сам инициировал эту попытку серьёзного разговора, мельком упомянув несколько дней назад, что боится, а теперь позвонив Намджуну и выдернув его в законный выходной, но в сущности это ничего не меняет.
«Мне страшно». Достаточно, чтобы запустить в голове Намджуна сложный процесс припоминания.
- С чего ты взял, что я хочу это обсуждать?
Июнь уже медленно переполз собственную середину и готовится плавно превратиться в июль. Сокджин нервничает, Сокджин немного болеет. Нет, в физическом плане с ним всё в порядке, но что-то не так в голове. Как будто проклял кто – бессонными ночами, излишним беспокойством на пустом месте. Он всё ещё встречает Чонгука с работы, всё ещё гуляет с ним по вечерам, но кроме этих недолгих путешествий, нет больше ничего. Даже в клубе Сокджин не появляется, в очередной раз оставив Намджуна без поддержки и помощи.
Как обычно. Никому от этого не лучше, не хуже.
- Даже если не хочешь, рано или поздно всё равно придётся, - Намджун выглядывает из-под затемнённых стёкол солнечных очков, неодобрительно качая головой на зажатую между пальцев Сокджина сигарету. Хорошо хоть, тот курит в окно, а то от табачного дыма в замкнутом пространстве автомобиля его быстро начало бы укачивать. Расстаться с обедом в очень дорогом салоне очень дорогого «Ягуара» было бы крайне нежелательно. Впрочем, в любом другом салоне любой другой машины – тоже.
- Сокджин. Как тебе помочь?
Джин затягивается последний раз и выбрасывает окурок в окно. Намджун знает его достаточно давно, чтобы помнить, как это было в прошлый раз.
- Не доводи до таблеток, пожалуйста.
Его низкий голос всегда так забавно гудит, когда он волнуется – вибрирует где-то между горлом и грудиной. При выключенном радио Сокджин способен даже различить эту самую вибрацию, от которой у него волосы на затылке дыбом встают. И мурашки бегут, заставляя плечи непроизвольно передёргиваться в попытке избавиться от противного ощущения насекомых на коже.
- Я не буду жрать лекарства! – рявкает он, крепко сжимая руль. Костяшки пальцев белеют, но он ещё не чувствуют выламывающую суставы боль. Ничего. Разожмёт руки – почувствует.
К сожалению, Намджун знает про Джина очень много – чуть больше, чем хочется, чуть меньше, чем хватило бы для адекватной помощи.
- Прости, - тот моментально остывает и идёт на попятный. – Намджун-а… Ты передёргиваешь. Просто держи меня за руку, чтобы не было так волнительно, вот и всё.
Намджун соглашается. Он тот ещё паникёр, это всем известно. Но цепочку воспоминаний остановить уже не получается, как и уберечь себя от мыслей и ненужных параллелей. Или, наоборот, слишком уместных.
С ума сойти можно, прошло почти четыре года. С тех пор, как Намджун познакомил их с Чимином, с тех пор, как это случилось в первый раз. С тех пор, как от страха потерять и оказаться ненужным Сокджину стало сносить крышу настолько, что он просто выжег в себе всё дотла. До белого пепла, безжизненной пустыни.
Ведь лучше не чувствовать ничего такого, что могло бы причинить боль, вдруг прекратившись – оставить после себя зияющую, всё поглощающую дыру. Лучше разрушить сразу и просто развлекаться, превратив того, кто мог стать дороже и ближе всех, в простое средство от одиночества, в бесконечную упаковку сладких пилюль.
О этот вечное кредо: никаких обязательств, никаких последствий. Вива!
Откровенно говоря, Намджун совершенно не понимает, как они оба сумели. Как Сокджин убедил себя настолько, что сам искренне поверил, как Чимин в себе убил всё живое и – простил? Понял? Как получилось, что после года порознь они снова сошлись, только превратились в две не очень качественных копии самих себя, довели отношения до абсурда и вывернули всё наизнанку, посмеявшись над любыми привязанностями. Что было с Чимином, Намджун не знает – тот быстро собрал чемоданы и укатил стажироваться в Америку, надолго пропав из виду, - но зато имел возможность наблюдать за Джином, всеми известными способами поддерживающим в себе этот пустынный ужас. Таблетки, алкоголь, удушающе много секса. Потом наркотики (в этот же период и случился Тэхён), но от этого его оттаскивали за шиворот. Вмешался даже отец, хотя не сказать, что от большой любви к сыну или из-за особого интереса к его личной жизни. Да и жизни вообще.
Потом – Сеть. Ради того, чтобы снова попасться.
Намджун трёт переносицу, приподняв ненадолго очки, водружает их на место. Чтобы догадаться, кто стал причиной этого нового витка страха, выдающимися умственными способностями обладать не обязательно. И соваться во всё это очень не хочется, потому что кто его знает, как у них там всё устроено – так вот влезешь неаккуратно, и поломаешь что-нибудь очень хрупкое.

Сокджин паркует машину возле танцевальной студии, названия которой Намджун не помнит и даже им не интересуется. Ему достаточно знать, что здесь – место встречи, и что ему предстоит провести определённое количество времени в танцевальном зале, наблюдая за тем, чего он никогда не понимал и не ценил. Здесь сегодня большой отчётный концерт, и Чонгук позвал хёна посмотреть – родственники, конечно, не поедут, а приятелей из школы звать не особенно хочется. Они и так частенько видят, как Чонгук танцует на переменах и отрабатывает с трудом дающиеся связки.
Сокджин, по-хорошему, должен был прийти один и справиться со всем этим самостоятельно. Но он потащил с собой Намджуна, вцепился в него, как пиявка. Правильно, за кого ещё держаться, если вдруг снова накроет? Жизнь превращается в бесконечное минное поле, где ловушки для себя он расставил сам.
Несколько общих номеров отделения хип-хопа, выступления других отделений, и самая интересная часть – сольные выступления тех, кто рискнул поставить для себя планку повыше и самостоятельно составить хореографию на выбранный трек. Чонгук, конечно, среди них.
В общих номерах он совсем не выделяется. Старается, но такой же, как все – кепка надвинута на глаза, одежда одинаковая. Они сильная группа, хорошо двигаются, музыкально. Сокджин покачивает головой в такт, Намджун наслаждается хорошим треком. Хип-хоп – вот это он понимает, а танцы – нет, не к нему. Но почему-то всё равно снимает на телефон. Он не помнит, чтобы Джин или Чонгук его об этом просили, просто в какой-то момент кажется, что видео – хорошая идея. Но он бы не доверил Сокджину снимать сегодня, потому что его руки, кажется, мелко-мелко трясутся.
На джаз-фанк смотреть неинтересно, какая-то группа выступает с кавером. Песня популярная, постоянно крутят по радио, Намджун чешет бровь, а Джин тихонько напевает себе под нос. Не то, чтобы он увлекался. Просто телевизор дома постоянно включен на музыкальных каналах.
И вот Чонгук, наконец, выходит на сольное выступление.
По сравнению со всеми остальными костюмами – даже довольно простыми на общих выступлениях, - одежда Чонгука выглядит слишком обыкновенной. Чёрная, без изысков, футболка с V-образным вырезом, такие же чёрные тренировочные штаны. Чёлка мокрая и липнет ко лбу, он взъерошивает волосы быстрым жестом и улыбается зрителям – народу не очень много, но выступать перед аудиторией всё равно волнительно.
Намджун слегка теряет челюсть, узнавая трек. Он ему слишком знаком.
- Откуда? – шёпотом спрашивает он у Сокджина, но тот только шикает. Его взгляд приклеился к человеку, единственному сейчас стоящему спиной к зеркалу.
Обычно невозмутимый, довольно тихий и спокойный Чонгук преображается до неузнаваемости. От него бьёт такой бешеной энергетикой, почти яростью, страстным желанием доказать что-то очень важное – и огонь горит в глазах, когда тонкое тело двигается так, словно оно на шарнирах. Когда, повинуясь биту, оно ломается под тем или иным углом, выкладывая свою особую мозаику танца.
Намджун уверен, что Чонгука с Шугой так до сих пор и не познакомили. Но сейчас, прямо сейчас, он самого себя бросает на пол к чужим ногам, всего, такого, какой есть, под Swagger. Под голос Шуги, долбящий из колонок.
Когда танец заканчивается, Намджун останавливает запись и пихает Сокджина локтем в бок.
- Наверное, нашёл у меня на компе, - бросает тот, даже не глядя в сторону друга. Невозможно определить, куда он вообще смотрит, потому что Чонгук, получив свою порцию бурных аплодисментов и раскланявшись, убежал переодеваться. – Это первый раз, когда я своими глазами вижу, как он танцует. В смысле, по-настоящему. Серьёзно.
Пальцы, сжимающие запястье Намджуна – безжалостное железо.
«Да фиг с ним, - думает тот, разглядывая ярко алеющие на шее, щёках и скулах Джина пятна, часто выскакивающие от чрезмерного волнения. – Лишь бы не сломал».
***
Голова Чонгука лежит на коленях Сокджина так уютно, будто ей там самое место. Он улыбается, он сегодня – герой дня, старался, и хён готов выполнить любой его каприз, но пока ничего другого и не нужно – горячая, ароматная пицца, искрящиеся пузырьки газировки и пальцы Сокджина, ненавязчиво перебирающие его волосы.
Так уютно и хорошо, что даже усталость долгого дня забывается, напоминая о себе только чрезмерной неподъёмностью и неповоротливостью тела. Выходя сегодня танцевать, он волновался так, как никогда за свою жизнь – но восторг, с которым смотрел на него хён, всё окупил. И довольное гудение улыбчивого Намджуна, и похвала преподавателя. Но это, конечно, уже на втором месте.
Намджун, кстати, ушёл совсем недавно и оставил их наедине. Это славно, один на один всё равно приятнее, пусть Чонгук и обрадовался, что хён снова выбрался в люди и даже попросил друга составить ему компанию.
- Тебе стало лучше? – спрашивает он сонно, не осилив до конца третий кусок пиццы и складывая его обратно в коробку. Практически на ощупь, потому что приподниматься и смотреть откровенно лень.
Джин улыбается. Он немного пьян, совсем чуть-чуть кружится голова. В таком состоянии мысли его раздуваются, как муха, которую превращают в слона, и самому себе верить становится просто опасно. Никогда не знаешь, какая часть тебя решить тебе же самому и соврать.
Волосы Чонгука всё ещё влажные после душа, хотя это было уже довольно давно. Рядом с ним Джину и хорошо, и в то же время неспокойно, только Чонгук здесь не виноват. Виноват сам Сокджин и его мучительная необходимость обнять всем собой, спрятать от мира, никому не показывать и не отпускать от себя ни на шаг, греясь его нежным теплом.
От чего его едва не выворачивает наизнанку – так это от того, что улыбка Чонгука угаснет, если он даст себе волю. Чёртов Намджун и его беспокойство, его разговоры задушевные – как будто рыболовным крючком подцепили и вытянули на поверхность то, что лежало на дне и даже успело покрыться толстым слоем речного песка и ила.
Как плохо знать, в какую бездну можешь провалиться, и своим страхом только помогать ей тебя отыскать. Он помнит, как легко было сломать Чимина с собой вместе, а лучше бы совсем об этом забыть – тогда и никаких перспектив, и никаких мыслей ненужных, терзающих. Удавалось же не знать забот и хлопот так долго, изредка только мучаясь кошмарами ни о чём.
Джин убеждает себя в том, что ему всё только кажется. Он действительно неплохо умеет с самим собой договариваться, выучился этому мастерству, нужно только на чём-то оттачивать, чтобы не притупилось. Вот как раз, упражнение. Чонгук теперь часто ночует в его кровати – на противоположном конце сворачивается клубком, а под утро Сокджин просыпается, уткнувшись носом ему в спину, - и приходится повторять по сотне раз на день, что это просто беспокойство, просто по-дружески и в порядке вещей. Но надежда умеет пробиваться робкими ростками даже на пепелище, даже сквозь стены и надёжные замки.
Так легко схватить его – и не отпускать, особенно когда Чонгук сам лезет обниматься.
Сокджин удивляется, как вообще позволяет себе касаться его своими грязными руками.
Намджун забрал из дома все успокоительные и антидепрессанты. Сокджин впервые за долгое время хочет оказаться в клубе и обнять свою старую приятельницу, Зелёную Фею – да так крепко, чтобы тоже научиться летать. Вместо этого он обнимает клюющего носом Чонгука и запивает пиццу пивом.
- Эй, хватит киснуть. На тебя что ли пиво так действует? Если да, то отдай лучше мне.
- Мал ты ещё, - Сокджин посмеивается над ним и треплет чёлку с особым усердием. Чонгук только отфыркивается:
- Тогда я буду тыкать тебя в бок, пока тебе не станет весело.
- Что значит ты будешь ты…
Чонгук ничего больше не собирается объяснять недоверчивому хёну, резво меняет дислокацию и действительно принимается тыкать его в бок – да чувствительно так, не жалея сил и пальцев. Сокджин чуть не подпрыгивает, пытается отбиться, и в итоге добрая треть бокала просто выплёскивается ему на штаны.
Чонгук доволен, смеётся, предлагает плеснуть ещё колы туда же, получает по лбу, но всё равно не успокаивается. У него глаза всё ещё слипаются, он уже едва может держать их открытыми, но в то же время открывается второе дыхание – зная этого энерджайзера, ожидать можно чего угодно. Джин осознаёт, что ребёнка пора укладывать спать.
- Хён, я хочу в Everland на выходных, - заявляет тот, вооружаясь подушкой.
- Мы же там уже были, - хорошо, что Джин успел поставить злосчастный бокал на стол – иначе весь диван, а не только его штаны, познакомились бы с остатками пива. Он руки-то едва успевает вскинуть, чтобы подушкой по голове не прилетело.
- Думаешь, мне хватило одного раза? Фотографий хочу, веселья хочу, праздника жизни, – Чонгук снова фыркает и вдруг прекращает попытки атаковать. Просто сидит, обнимает своё оружие и смотрит чёрными глазами. – Мне не нравится, что ты постоянно сидишь дома. Да и Намджун сказал тебя вытащить куда-нибудь, чтобы ты встряхнулся. Я склонен с ним согласиться. А то убежал в себя весь такой загадочный… Остальным-то что прикажешь делать?
Выговора Сокджин точно не ожидал. От удивления его спасает вовремя зазвонивший мобильный, за который он хватается, как за спасательный круг.

Чонгук внимательно наблюдает за ним во время этого разговора – как всё выше и выше поднимаются в удивлении брови хёна, как в замешательстве он кусает губу. Зачем он постоянно так делает, это кошмарно. У Чонгука и самого начинают чесаться зубы.
Бедная его губа. Тэхён тоже вечно первым делом в неё впивается. И Чимин говорил, что…
Подушка летит на пол, Сокджин отвлекается от разговора и смотрит удивлённо уже на него, безмолвно спрашивает – что такое? Чонгук только головой мотает. Чувствует, как жар по шее подбирается к затылку.
Он, наверное, просто надышался запахом пива, перенервничал за день и слишком переполошился после короткого разговора с Намджуном. Тот ведь явно обеспокоен, да и не дурак он сам, чтобы не заметить, как хёну в последнее время нехорошо.
Впервые в жизни Чонгук не знает, с кем ему поговорить, потому что звонить Хосоку с такими разговорами просто страшно.
- Слушай, - голос Сокджина выдёргивает его из мыслей обратно на грешную землю. – Мы с тобой обязательно съездим в Everland в выходные. Но сначала нужно будет сделать одно важное дело. Тебе понравится, обещаю.

Глава 6. Don’t you ever

Людей, которые постоянно опаздывают, Мин Юнги просто не переваривает. Ким Сокджин опаздывает всегда, и по какой такой причине он всё равно считается другом Юнги – непонятно совсем. Шуга в очередной раз готовится выносить ему мозг и уже предчувствует расправу, которая сделает его утро не просто хорошим, но прекрасным. Бодрый, в приподнятом настроении с самого пробуждения, он как раз подбирает выражения пообиднее и поостроумнее – изменить что-то не в его силах, но хотя бы моральный долг будет выполнен.
Каково же его удивление, когда Ким Сокджин появляется в условленном месте вовремя. Гремит кубиками льда в своём пластиковом стакане с кофе и не вылезает из солнечных очков, под которыми наверняка прячет круги чернее ночи, сам бледный и грустный, но он в студии и он готов трудиться. Раньше, чем в три часа пополудни, намного раньше.
Даже Намджун, сидящий здесь же, рядышком, заметно в шоке.
- Ненавижу вас, уродов, - выдаёт Сокджин кисло и, подумав, добавляет весомо и ёмко. – Блядь.
Но эта тирада даже никого не задевает – не хватает запала, чтобы пробить всегда поднятый щит здорового пофигизма. Зато у него из-за плеча вовсю херачит пусть и робкой, но всё же солнечностью, и не знакомый Юнги парнишка ставит на журнальный столик, не иначе как чудом уместившийся в этой маленькой студии, ещё два стакана кофе. Они даже на вид обжигающе горячие, небольшая комнатушка наполняется кофейным ароматом, и настроение Юнги поднимается ещё на несколько отметок. Только такой придурок, как Сокджин, литрами способен жрать холодный кофе, у всех нормальных людей почитающийся извращением. Под «нормальными людьми» Юнги традиционно подразумевает себя и Намджуна. Хотя, нужно отдать ему должное, даже он иногда творит какую-то несусветную чепуху.
- Ты обзавёлся потомством? – вежливо интересуется Юнги, рассматривая улыбающегося ребёнка. Он не знает, сколько мальчику лет, но выглядит тот наверняка младше своего возраста – есть у большинства азиатов такое свойство. По крайней мере, так говорят.
Намджун гулко хихикает и качает головой, радуясь не очень смешной шутке, и благодушно машет мальчику. Тот наполовину выбирается из-за плеча Сокджина, тянется к нему и они пожимают руки. Юнги приподнимает брови – даже так? Ладно, он опять отстал от жизни.
- Я тактично умолчу о том, что наша разница в возрасте – всего шесть лет, - Джин падает на диванчик рядом с Намджуном и откидывает голову на спинку.
- Зная тебя, предположить можно что угодно, - Юнги пожимает плечами и снова обращает внимание на мальчика. – Что же, господин Хвостик. Не знаю, какой мощностью должны обладать пинки, чтобы поднять этого лежебоку с постели раньше хотя бы полудня, поэтому просто снимаю перед Вами шляпу.
- Никаких пинков, - Хвостик передаёт Юнги стакан с кофе, который тот с благодарностью сцапывает и утыкается в него носом. – Просто пара ласковых, и всё.
Джин наверняка закатил глаза – удивительно, что очки не снял, чтобы это всем продемонстрировать, ну да плевать на него. Юнги кидает в него маленькой стопкой листков с текстом, куски которого выделены ярким маркером. Розовым, Юнги специально ради Джина старался, тот должен оценить:
- Свой экземпляр принести, конечно, никак.
- Как будто мои партии настолько большие, что я не в состоянии запомнить текст, - фыркает Сокджин, и Намджуну приходится похлопать его по плечу, чтобы сильно не расстраивался. Там, за стеклом, один на один с микрофоном и музыкой, всякое случается. – Можно мне побыстрее отделаться и отвалиться дальше спать?..
- Вежливости в тебе – вагон, - Юнги встаёт и протягивает мальчику с рассеянной улыбкой руку. – Мин Юнги. Он же Шуга. Рулю всем этим, пишу тексты, их же читаю и иногда даже выступаю по клубам.
Мальчик только удивлённо моргает пару раз, прежде чем спохватиться и вцепиться в протянутую ладонь:
- Чон Чонгук. Больше добавить пока нечего.
- Ничего, вся жизнь ещё впереди, - милостиво кивает Шуга, чутко улавливая в речи Чонгука южный акцент, а в глазах – искорку узнавания. Он не помнит, чтобы когда-то раньше встречал этого мальчика, но узнать человека можно по-разному. Возможно, он просто слышал когда-то его песни.
Во всяком случае, не похоже, чтобы он шёл сюда с чётким намерением посмотреть на Шугу за работой. Это к лучшему.
- Джин, - Юнги хлопает в ладоши перед лицом почти задремавшего друга, и тот вздрагивает, распахивая глаза. То, как взметнулись ресницы, видно даже за тёмными стёклами очков. – Просыпайся. Я хочу, чтобы ты внимательно слушал запись и настраивался. Распеться даже не прошу, но хоть горячего попей.
Он даже суёт ему в руки свой стакан с недопитым и ещё тёплым кофе. Ну как можно вообще с утра, когда связки и так не особо настроены нормально работать, перед записью пить кофе со льдом? Юнги велел бы Намджуну отвесить подзатыльник этому обалдую, но Намджун настроен слишком добродушно и, кажется, уже морально готов к тому, что из студии они не выйдут до вечера.
- Господин Хвостик, устраивайся поудобнее. Это надолго, - совсем не обнадёживает он мальчика, но тому тоже нормально. Любопытство так и распирает, Юнги только усмехается себе под нос и тут же становится серьёзным, закрывая за собой дверь комнаты записи. Работа шуток и смехуёчков не терпит.
Намджун перебирается за микшерный пульт, Юнги надевает наушники и окончательно становится Шугой на ближайшие несколько часов, пока они будут добиваться нужного результата.

- Почему именно Джин? – Намджун сметает весь мусор, который они оставили за день, в корзину. Стаканы из-под кофе, фантики от шоколадных батончиков и конфет, крошки печенья, наполовину выпитые бутылки с водой. Мусор нужно вынести, потому что кто знает, когда Шуга заявится сюда в следующий раз – а он имеет свойство раздражаться, наблюдая беспорядок.
Юнги не отвечает долго, внимательно переслушивая то, что они записали за сегодня. Над этим предстоит ещё подумать и свести в окончательный трек, но он себе не позволит уйти, если найдёт в своих партиях изъян. К Сокджину он относится с несвойственным ему снисхождением, удивляя Намджуна, знающего его слишком хорошо – так хорошо, что только он и в состоянии заметить это самое снисхождение.
- У тебя под рукой огромное количество всевозможных трейни. Или даже не совсем трейни. Да и любой другой вокалист рад будет помочь, - продолжает развивать свою мысль Намджун, раз Шуга не отзывается. Он не против, даже наоборот, но ему всё равно интересно. – Но ты почти каждый раз выбираешь Джина.
- Ну, вокал у него средненький, - тот откладывает в сторону наушники и задумчиво постукивает пальцами по пульту. – Я слышал и получше, но – бывало намного хуже. Секрет в том, что мне нравится, как сочетаются наши голоса. Гармония, друг мой. Гармония.
Юнги выключает аппаратуру, забирает флешку и кидает в сумку к ноутбуку Намджуна:
- Пойдём пообедаем, - его желудок вспоминает о том, что ничего не поглощал уже довольно давно. Когда обычно не капризный организм Юнги начинает с ним разговаривать, намекая хозяину, что тот не прав, лучше к нему прислушаться.
- Сначала ещё одно дело, - неожиданно не соглашается Намджун, вынимая телефон, и чёрные-чёрные, очень выразительные брови Юнги сильно удивляются. – Я хотел с тобой поговорить. Про Чонгука.
Не сводя с друга глаз, Шуга садится на диван и пожимает губы. Намджун передаёт ему телефон и включает видео из танцевального зала. Swagger Шуга узнаёт сразу – прекрасно помнит, как долбился с ним в этой самой студии чуть больше полугода назад, - а вот Чонгука признаёт только под конец. И очень сильно расстраивается.
- Не ожидал я, что когда-нибудь ты попросишь пропихнуть кого-то по блату. Что ты наобещал господину Хвостику? Ты или Джин, не важно.
Намджун прекрасно знает, как ему надоели якобы друзья, которые то и дело просят подсобить в вопросах, так или иначе касающихся шоу-бизнеса и агентства его отца. И уж от него действительно этой подставы ожидать не приходилось.
- Никто ему ничего не обещал. Он даже не знает, что у тебя такой крутой папа, - Намджун цепляет на нос свои неизменные солнечные очки. – И Джин тоже не в курсе того, что я хотел с тобой поговорить. Это целиком и полностью моя инициатива.
- Мне как-то не легче.
- Ты просто посмотри. Внимательно посмотри, Солёный, и забудь о том, кто там кому друг. Юнги, у тебя же на таланты нюх – сколько ты пересмотрел кастингов? – Намджун закидывает руки за голову и глядит в потолок. – Мальчишка недавно приехал в Сеул, зимой закончит школу. Собирается поступать на хореографическое отделение. Ему не нужны никакие агентства, по-честному. Я просто подумал – стажировка с известными хореографами никому не помешает, да и что он в своей танцевальной школе поймёт?
Юнги всем своим видом источает вселенский скепсис. Тонны его. Намджун аж ёжится от его взгляда, который ощущается буквально кожей. Потому и не смотрит на друга, лучше в потолок, так надёжнее – он хотя бы не осуждает и даже в какой-то степени поддерживает своей ровной белизной.
Молчание – очень тяжёлое, но Намджун пока не может подобрать слов, чтобы убедить Шугу. Тот вздыхает и отматывает видео на начало, чтобы пересмотреть ещё раз.
И ещё.
Снова молчание.
- Насколько я знаю, труппа укомплектована полностью, - говорит он нехотя, когда Намджун мысленно уже сожрал себе руки до локтей. – Но я могу поговорить с отцом и попросить его посмотреть парнишку. Сможет – молодец, не сможет – его беда.
Кажется, руки сегодня остаются целыми. Если, конечно, Намджун сейчас не кинется его обнимать:
- Солёный, ты настоящий друг, а не поросячий хвостик, - он старается говорить очень серьёзно, но улыбка так и рвётся. Это от облегчения, потому что Юнги мог и обидеться. Серьёзно обидеться.
- Ты, я погляжу, в этом парне был уверен, раз рискнул ко мне сунуться, - тот хмыкает и бьёт его кулаком в плечо. – Хватит меня называть «Солёным».
- Хорошо, Сахарочек, больше не буду.
Белозубая улыбка так и просит кирпича.
- Сколько ещё бесполезных прозвищ ты мне придумаешь? Я Шуга. Шуга, никаких Сахарочков и Солёных, - ещё один удар в плечо, и ещё, и ещё, пока хохочущий Намджун не начинает слабо отбиваться. – Прекрати. Слышишь? Прекрати, засранец. Да хватит ржать!
Рука у Намджуна после взбучки от Шуги онемела, но ему как никогда весело и друга он всё же обнимает – просто на радостях. Кто, как не он, знает, насколько тяжело Юнги обращаться к отцу за помощью? Давно, очень давно, когда его младший сын заявил о своём желании непременно стать «самым крутецким рэпером в мире», отец возражать не стал – но сказал, что помогать не будет, и Юнги должен всего добиться сам.
Он добился, кое-где дорогу себе выгрызая зубами. Сложно после такого заставить себя принять помощь от кого угодно – даже с друзьями он себе этого не позволяет, стискивая кулаки и пытаясь справиться самостоятельно. В этом ему упрямства не занимать.
Намджун улыбается. Его окружают охеренные люди, хоть и странные порой, а порой и вовсе невменяемые. Где сейчас найдёшь нормальных?
- Ты мне обед покупаешь, в курсе? – Юнги отталкивает его от себя, кидает телефон ему на колени и поднимается с диванчика. – Видео мне перекинешь, я покажу отцу.
***
Чонгук работает в кофейне уже достаточно долго, чтобы знать, в какое время от посетителей отбоя нет, а в какое их ни за что не дождёшься. Субботний вечер обычно забит людьми до отказа, и у него совсем нет времени на разговоры с одиноко сидящим в дальнем уголке хёном. Хотя иногда, раз примерно в полчаса принося ему новую чашку кофе, он успевает перекинуться с Джином парой фраз, не значащих ничего, и в то же время значащих всё, что угодно.
- Хён, есть хоть что-то, чего ты не умеешь делать?
Это – четвёртая чашка американо, очень сонный взгляд и усталая улыбка. Он отчего-то не идёт домой, хотя Чонгук предлагал, просил и даже угрожал. Упрямец решил досидеть здесь до конца смены – до двух ночи, ещё четыре часа. Только один раз Сокджин выходил из кофейни за сигаретами – в «Coffee Grounds» нет тех, что он курит.
Его столик никто не занял.
- Я много чего не умею, - кофе убывает быстро, слишком быстро для такого горячего питья. На языке Джина, наверное, ожог. – Играть в бильярд, вышивать крестиком, рисовать, ездить на велосипеде, набивать татуировки, кататься на роликах, сочинять музыку, писать стихи, любить, мастерить скворечники, мыть посуду сразу после еды и вообще соблюдать чистоту в доме, экономить, читать книги медленно и вдумчиво, получать удовольствие от учёбы…
Кажется, он мог бы продолжать список вечно, если бы Чонгуку не нужно было отправляться принимать заказы у новых посетителей и потом снова долго и продуктивно общаться с недовольно шипящей кофе-машиной.
У Чонгука весь день очень странное настроение. Он познакомился с довольно известным в определённых кругах человеком, с человеком, вдохновившим его на создание собственной хореографии. Такой опыт для него внове, но не это самое главное событие дня. Главное, что Сокджин-хён не упоминал раньше, что поёт.
- Только иногда. Когда Юнги взбредёт в голову одолжить ненадолго мой голос, - это ещё в машине по дороге в кофейню, до начала кофеинового марафона.
Чонгук чувствует, что узнал что-то очень важное, прикоснулся к сокровенному – не очень тщательно скрываемому от других, но и нарочно не афишируемому. Ему приятно, радостно и тепло, теперь он точно перероет всю музыку на ноуте хёна в поисках треков с его участием.
- Нет, вживую я не выступаю. Никогда не тянуло на сцену, - смешки после первой чашки. – Пусть Шуга отрывается и властвует, он там царь и бог.
Между четвёртой и пятой Сокджин засыпает, и не спас его никакой кофе. Даже с солнечными очками, скрывающими половину лица, понятно, что сон сморил его – голова слишком сильно и безвольно кренится набок, пока не замирает в устойчиво-неудобном положении, после которого потом будет болеть шея. Для того чтобы лечь на стол, нужно проснуться, а этого он сделать пока не в состоянии.
- Ты дурак что ли в кофейне спать? – слышит он сквозь сон мягкий упрёк Чонгука, чувствует его руки, ложащиеся на плечи и заставляющиеся откинуться на спинку тёмно-коричневого диванчика. Тёплые пальцы с запахом кофе касаются его шеи, и голова Сокджина почти безвольно заваливается назад.
Нужно признать, что так намного удобнее.
После полуночи в «Coffee Grounds» не остаётся почти никого, кроме пары задержавшихся на одном месте постоянников, Сокджина, Чонгука и негромкой музыки из динамиков. Чонгук не будит хёна – пусть подремлет хоть немного, а потом они пройдут пешком и сделают хороший такой кружок по району. Чтобы не очень торопиться домой.
В какой-то момент он всё же выныривает из своей дремоты, чтобы обнаружить перед собой полную чашку ещё горячего кофе. Чонгук сидит на противоположном диванчике и задумчиво треплет манжеты своей форменной рубашки. В кофейне пусто, Джин делает пару глотков, сбившись со счёта – пятая это или шестая?
- Где же ты видел человека, который не умеет любить? – наконец, спрашивает Чонгук, и Сокджин усмехается:
- Заметил всё-таки.
Он всего на минутку складывается пополам и утыкается лбом в столешницу, всего несколько раз моргает, но веки слишком тяжёлые, чтобы их поднимать, и он закрывает глаза. Реальность тут же начинает плыть.
- Меня ты, значит, тоже совсем не любишь? Нисколько? – слышит он уже сквозь слой откуда-то взявшейся ваты, будто его голову обложили со всех сторон подушками. Может, это в самом деле, а может, просто кажется.
Джин не знает, сколько времени он вот так «спит» - а на деле, болтается между небом и землёй. Не здесь и не там. Но когда ласковые руки снова касаются его, он уверен, что проснулся. Просто очень сложно подняться, выпрямиться, посмотреть Чонгуку в глаза и улыбнуться.
Руки перебирают его волосы, гладят скулы и щёки, обхватывают шею и будто неуверенно касаются под подбородком. Не открывая глаз, Сокджин тянется за теплом, прижимается к открытым ладоням виском, носом, губами.
Смех пробирает холодом до самых костей – льётся в уши такой знакомой музыкой, что становится панически страшно. И прикосновения губ к шее, к затылку возле самой линии роста волос, к подставленному лицу с беспомощно закрытыми глазами.
- Кто-то попался, - эти смешки, на которые его так легко развести, этот голос – Чимин нашёптывает, прижавшись губами к уху. – Все поджилки трясутся… Так страшно? Так отвратительно страшно.
Сокджин чувствует, как седеют волосы у него на голове. Ему срочно нужна сигарета, но руки в плену Чимина, он весь в плену, впал в оцепенение, словно загнанная жертва перед хищником.
- Ты сделаешь это снова? И с ним тоже? – шёпот уже, кажется, повсюду. Весь мир собой заслоняет, и что-то внутри Сокджина жжётся. Как будто вдруг вскипело всё то огромное количество поглощённого им за вечер кофе – кофе, которым пропитался он целиком, которое как будто бежит по венам вместе с кровью.
- Мне так жалко тебя, - голос вдруг делается мягче. – Бедняжка…
Сокджин просыпается, чувствуя, как холодная капля пота тошнотворно медленно ползёт по его виску. Нет Чимина, нет Чонгука, как будто он остался совсем один. Но вот бариста с тихим вздохом выныривает из-под своего прилавка, и всё как будто возвращается на свои места.
- Чонгуки, - окликает его Сокджин, неприятно удивляясь наждачной бумаге в собственном горле. – Скажи, Чимин не заходил, случайно?
Удивлённый взгляд округлившихся глаз служит ему достаточным ответом, и он почти успокаивается. Стрелка часов подползает к половине второго. Осталось совсем немного, и четыре стены, кофейные зёрна и корица перестанут сводить его с ума.

Глава 7. Point of no return

Тэхён пытается удержать рассыпающуюся реальность, но всё, что он может – из последних сил цепляться за металлические перила сорок третьего лестничного пролёта, выше которого только ветер и никаких осточертевших проводов, в которых утопает город.
По два пролёта на каждый этаж, и ещё один, поменьше – в самом начале, на просторную площадку первого, откуда начался подъём. Тринадцать ступеней в каждой из сорока двух лестниц. Пятьсот сорок пять ступеней обвалились у него за спиной, пока он, чувствуя себя потерявшим домик слизняком, невыносимо медленно карабкался наверх.
На краю последней, пятьсот сорок шестой, он опасно балансирует, и зубы его выбивают похоронный марш накренившейся вместе с ним реальности. Тэхён никуда не должен исчезнуть, его ладони намертво примёрзли к металлическим перилам – лютая стужа коркой льда сковала его, облачка пара вырываются из болезненно приоткрытого рта на каждом выдохе. Но нет никакой гарантии, что, когда ступенька обратится в прах под его вплавившимися в камень подошвами, руки не выскочат из суставов, так и оставшись примороженными к месту, а сам он провалится на сорок три несуществующих уже пролёта вниз и разобьётся в мелкий хрустальный порошок и неровные осколки.
Они появляются тогда, когда цепляться сил не остаётся совсем – плечи выламывает и выворачивает, под ногами сыпется и почему-то гремит. Истерично взвизгивает лифт, разевает свою ужасную беззубую пасть, и они вываливаются оба, каждый встревоженный чем-то глубинно-своим, но оба мимолётно счастливые. От них пахнет ночью, деревьями и звёздами, которые редко видно за облаками, смогом и ореолом света городских огней – Тэхён ловит оранжевые блики фонарей в металле пряжек и подвесок.
Они держатся за руки – неосознанно, невзначай, но так естественно, словно держались всегда. Тэхён видит в них всё, всё понимает и читает, как открытую книгу: один сдал все экзамены, вчера у него начались каникулы, он свободен, и потому после работы утащил второго гулять по мостам и ловить ветра. А тот и не против, хотя не появлялся там, где должен появиться, уже месяца три. Один безмятежен, как речная вода, в которой второй вымок насквозь и роняет с волос и ресниц тоску и немного безысходности. Но оба, вместе, в совокупности, они остаются счастливыми.
Забывая о своей единственной надежде удержаться, Тэхён с тихим всхлипом тянется к их соединённым рукам, чтобы забрать хотя бы маленький кусочек этого счастья. Ужасается собственным отвратительным пальцам: ногтей почти нет, сгрызены в кровь, дрожат и покрыты агрессивным, мерзким узором из инея и ободранной кожи.
Земля уходит у него из-под ног и вот сейчас ему точно конец – но сыпучее под ногами вдруг неожиданно каменеет, и его коленные чашечки оказываются заполнены битым бутылочным стеклом и осколками костей. От боли Тэхён беззвучно воет и корчится на полу у самого края лестницы – возит по обжигающе холодному полу лбом и носом, подметает светлыми волосами, распахивает плечами, и от каждого прикосновения ему кажется, что кожа лопается и повисает неприглядными лохмотьями.
Речная вода подхватывает его течением и несёт куда-то, а он захлёбывается и кричит бешено, не в силах разглядеть что-либо за зелёно-коричневой мутью песка и ила с синими проблесками неба и привкусом машинного масла, привкусом большого города, ещё пока слишком слабым, но постепенно появляющимся всё сильнее. По мере того, как вымывается из торопливого речного говора виноградно-душное южное.
Только рукам Джина, оплетающим его ветками-лианами, Тэхён может верить. Только его корням, крепко цепляющимся за землю. Только в его выжженной, чёрной, угольной пустоте может спрятаться, прижаться щекой к коре, вдохнуть запах жизни.
- Джин… Джин, Джин, Джин, - и песня, и просьба, и боль, и радость, и молитва, и покаяние. В звучании одного имени всё, в шелесте трескающегося пергамента губ, в каплях раскалённого воска из чёрных провалов глазниц. Он вжимается, прячет лицо, вдыхая и вслушиваясь в то, что бьётся в глубине – и желает только достать губами до этого живого рубинового, опаляющего настолько сильным жаром, что кроме этого огня за семью замками да белого пепла под пустой оболочкой больше ничего не осталось. Но чтобы добраться так глубоко, нужно сначала зубами разгрызть бесчисленные слишком крепкие цепи и засовы.
Тэхён заранее слышит, как ломаются его челюсти.
***
- Я говорил тебе не соваться ко мне с этим дерьмом! Я просил тебя, я предупреждал тебя, но ты всё равно это сделал! – Сокджин орёт, и это первый раз, когда Чонгук слышит его настолько злым. Даже когда в клубе он кричал на Чимина, было совсем не так. Не так грозно, не так страшно, не так отчаянно.
Тэхён в его руках болтается, как тряпичная кукла, и голова его мотается из стороны в сторону, когда хён безжалостно лупит его по щекам. Красные пятна на светлой коже горят сигнальными маяками, и Чонгук буквально виснет у него на руке, умоляя прекратить. Кажется, что Тэхён вот-вот сломается от такого.
А ещё кажется, что он совсем ничего не замечает, только хватается руками за рубашку Сокджина и пытается прильнуть поближе, роняя слёзы из ужасно чёрных глаз. Тот не выдерживает и уталкивает его на свою собственную кровать, из комнаты вылетая чуть ли не со свистом.
Кондиционер приходится выключить. Тэхён свернулся на постели комком пульсирующей боли и обжигающей вены жажды, кутается в свитер и грызёт одеяло. Свитер в Корее в середине июля. Чонгук мысленно в ужасе – ему жарко ходить даже в майке. Выглядывающие из широкого круглого выреза ключицы и иногда, когда он слишком сильно тянет рукава, даже плечи, больше всего похожи на просто обтянутые кожей кости. Чонгук в ужасе вдвойне.
Цвет лица вернувшегося через пару минут Сокджина – нежная зелень и пепельная серость под глазами и под скулами. Он насильно вливает в Тэхёна бесконечно большой стакан воды, пока тот не заплевывает всё покрывало, жалобно булькая. Его трясёт. Тэхёна трясёт тоже, и Чонгук никогда в жизни не видел, чтобы человека от банальной дрожи так подбрасывало на кровати. Джин задирает рукава его свитера и придирчиво изучает – Чонгук не видит, что там открывается ему такого страшного, от чего хён мучительно стонет и отталкивает Тэхёна беспощадно сильно, так, что тот вскрикивает, плюхаясь на матрас.
- Боже, ну зачем. Зачем.
Он отстраняется и старается держаться подальше, даже уходит в другой конец комнаты, хотя Тэхён зовёт и плачет, кусает губы и пальцы, растравливая многочисленные ранки.
- Идиот. Хренов кретин. Имбецил.
Поток ругательств, исторгаемых Сокджином, кажется бесконечным. Он продолжается и продолжается, как конвейерная лента, без конца и без края. Только повторяется изредка.
От бешенства глаза хёна почти совсем светлые. От бешенства и растерянности, потому что он не знает, что делать. Тэхён катается по кровати, заворачиваясь в одеяло, и его плаксиво-болезненные оклики периодически сменяются бессвязными выкриками о каких-то совершенно не понятных вещах.
Чонгук сидит на самом краешке подоконника, не сидит даже, а просто о него опирается. Ему раньше не приходилось сталкиваться ни с чем подобным, он не имел дела с наркоманской ломкой. И теперь уверен, что больше никогда не захочет видеть человека, которому настолько плохо из-за отсутствия в его организме небольшой дозы какого-то жалкого вещества. И сам никогда, ни при каких условиях… Его подташнивает.
Джин нарезает круги. Останавливается резко, как будто налетел на стену, наклоняется, поднимает с пола выпавший из кармана Тэхёна телефон с треснувшим экраном. Не понять, трещины появились на нём именно после этого падения, или уже были раньше. Действия его отрывистые, какие-то бессистемные и суетливые, Чонгук чувствует тошнотворную волну паники и закрывает глаза, прикладывая ладонь ко рту. Не понять, его это личное или просто общее настроение влияет.
К письменному столу хён бежит. С грохотом выдвигает ящики и перерывает их, выуживает старую, потрёпанную записную книжку и принимается остервенело листать страницы. Сверяется с чем-то в телефоне, хмурится, матерится сквозь зубы, но продолжает искать. Отбрасывает телефон в сторону, словно тот ядовитый, и оседает на стул.
Звонит он с телефона Тэхёна, от которого отлетела крышка. Не здоровается, говорит торопливо и нервно, выскальзывая в гостиную. Чонгук не слушает – его внимание сосредоточено на ломком, фарфорово-бледном парнишке, панически вскрикивающем, когда Сокджин пропадает из поля зрения.
- Помоги мне, - глухо завывает он, зубами выдёргивая из покрывала нитки. – Помоги мне, помоги…
- Оставь его здесь, - Джин возвращается в комнату. – Иди к себе или в гостиную, я запру дверь.
- Куда ты? Я с тобой, - Чонгук вскакивает с места, но усталый взгляд останавливает его. Можно даже не качать головой, но хён всё равно встряхивает волосами:
- Я быстро. Правда, одна нога здесь – другая там.
Чонгуку становится страшно. Он цепляется за плечи Джина, не намереваясь его отпускать, и тот аккуратно увлекает его прочь из комнаты.
- Может, врача? – мозг Чонгука, до этого как будто спавший, вдруг начинает работать с бешеной скоростью. – Хён, правда, давай вызовем ему «Скорую». Они должны хоть как-то помочь. И тебе не нужно будет никуда уходить.
Куда и зачем он может сейчас пойти. Чей номер он искал в записной книжке и в телефоне Тэхёна. Волосы на затылке Чонгука встают дыбом, и ткань хёновой рубашки, слишком сильно стиснутая в кулаках, жалобно трещит.
- Если заплатить им, доктора же не станут ничего спрашивать и никому ничего говорить. Ты ведь знаешь, ну, это сработает.
Джин медленно, один за другим, разжимает его пальцы.
- Нельзя. Всё слишком сложно… Его мать узнает. В любом случае узнает, такие вещи от неё не скрыть, и его упрячут в диспансер на чёртову вечность, потому что… Потому что она заплатит в десять, в двадцать раз больше, чем могу позволить себе я, чтобы это произошло.
Чонгук не знает мать Тэхёна ни лично, ни по слухам, и совсем не имеет представления, что это за женщина. И в голосе Сокджина слишком много боли. Но может… может, так будет лучше?..
- Не лучше. Совсем не лучше.
Он уводит Чонгука в комнату, гладит его по голове, целует в лоб и оставляет одного, заперев дверь своей спальни на ключ.

Чонгук так и не выходит, даже когда Джин возвращается. Когда отпирает спальню и тащит пронзительно, яростно вопящего и отбивающегося Тэхёна на кухню. Человек, который так и норовил оказаться к Сокджину поближе, сейчас готов выцарапать ему глаза – Чонгук только делает громче музыку в наушниках и стискивает зубы.
После Джин снова запирает блаженно улыбающегося Тэхёна в спальне и без сил валится на бежевый ковёр, громко хлопнув дверью маленькой комнаты, которую эти почти пять месяцев оккупирует Чонгук. Младший смотрит на часы – скоро начнёт светать. Он убирает ноутбук на письменный стол, перебираясь по кровати ползком, свешивается вниз и тыкает хёна пальцем в сгорбленную спину:
- Иди сюда.
Джин без лишних слов забирается к нему на кровать и выключает ночник. Хорошо; так Чонгук хотя бы больше не видит заострившиеся черты, круги под глазами и не высчитывает по морщинкам на лице, сколько лет жизни отнял у него этот вечер.
Джин прячет руки у Чонгука под футболкой, и ладони у него холодные. Утыкается носом шею, слишком близко, щекотно – но не от почти незаметного дыхания, а от того, что внутри маленький смерч. Лежать так жарко и не очень удобно, но он даже не шевелится...
- Что ещё я мог сделать… - едва слышно шепчет Сокджин. – Что ещё я мог сделать, когда он лежал, плакал и просил помочь… Что, лишь бы не потерять его?..
… И вроде бы не дышит.
По каким правилам играют эти люди, что ими движет, как их понять? У Чонгука голова кругом идёт от этого. Кажется, он никогда не привыкнет.
Хён засыпает только тогда, когда солнце уже начинает пытаться проникнуть сквозь жалюзи в комнату. Чонгук гладит его по волосам, но сам ещё долго не может сомкнуть глаз.
***
Чонгук не рассказывает Сокджину о звонке Шуги. Ни слова не говорит про их разговор. И о прослушивании умалчивает, на которое уже, кстати, ходил – как в омут с головой бросился. Он не знает, почему, просто так получается. Просто снова добрый человек дал ему шанс – человек, которого он видел всего лишь раз в жизни, с которым перекинулся от силы парой фраз.
За всем этим маячит широкая, как у Чеширского кота, улыбка Намджуна – но и он ничего не рассказывает Джину. Наверное, это плохо.
Чонгук поправляет на плечах лямки своего потрёпанного рюкзака, который не заполнен даже наполовину. Все вещи остались в квартире хёна, он взял с собой только самое необходимое, в основном технику и пару новых кроссовок – должен же он чем-то похвастаться перед Хосоком. В руке – билет на поезд, и хён немного грустный рядом, хотя старается улыбаться.
- Это же просто на пару недель, я съезжу домой и вернусь, - зачем-то снова повторяет он, по инерции продолжая уговаривать Сокджина, тоскующего уже несколько дней. Заранее и как будто впрок.
Летние каникулы. Он обещал родителям, что приедет. Ему столько всего нужно рассказать.
Хён стоит на перроне и ждёт отправления поезда, хотя мог давно уже идти домой. Чонгук прислоняется лбом к прохладному оконному стеклу и смотрит на него. Долго-долго.
«Джин, я прошёл. Они сказали, что по возвращении я могу присоединиться к компании. Стажироваться в их танцевальной труппе, представляешь? Пройдёт немного времени, и я буду выступать на сцене с крутыми айдолами, делать их ещё лучше и ещё идеальнее, - всё это он мысленно пишет пальцем на стекле. – Они дадут мне комнату в одном из общежитий компании, хён».
Чонгук уже согласился. Значит, когда закончатся летние каникулы, он вернётся в квартиру на двадцать первом этаже только для того, чтобы собрать вещи и переехать. В конце концов, почти так и планировалось с самого начала, что он побудет обузой для Джина только временно.
Странно будет не видеть его каждый день.
Хён машет рукой, и Чонгук понимает, что поезд тронулся.

Глава 8. Make your move

Когда сидишь на пустынном пляже достаточно близко к воде, непременно хочется взять несколько камешков и запустить в воду. Но, как назло, в зоне досягаемости Чонгук ничего нашарить не может вот уже минут пять – только попусту просеивает песок и потягивает пиво из нагревшейся в его ладони алюминиевой банки. Рядом сидит Хосок и довольно жмурится на постепенно заходящее солнце – недолго им осталось сидеть и наслаждаться жизнью, скоро домой; родителям не нравится, когда дети гуляют по темноте, и для Чонгука, почти всегда возвращавшегося с работы глубоко за полночь, это уже немного дикою
- Кажется, я привыкну к этому режиму только тогда, когда надо будет уезжать снова, - Чонгук заваливается назад и вкручивает банку пива в песок, чтобы не упала. Или чтобы чайки не унесли, слишком уж громко они кричат – явно что-то замышляют.
- Не трави душу, о, вкусивший свободы отрок! – от трагичности, проскочившей было в голосе, Хосок решает отказаться, и заканчивает добродушным фырканьем. – Режим ему не угодил… Шестнадцать лет жил и не жужжал.
- Ещё как жужжал, - возражает Чонгук, разглядывая облака и видя в них вереницу мчащихся вдаль лошадей. Некоторые оказываются настолько густыми, что лучи заходящего солнца только едва-едва подсвечивают их золотым и оранжевым. – Просто у меня был интернет, в который можно было сбежать. А сейчас не тянет даже ноутбук открывать.
- Реальная жизнь лечит от зависимости, доказанный факт. Добро пожаловать в мир нормальных людей, не позволяй задротству снова одержать над тобой верх, - голос Хосока очень явственно слева, а справа ничего, только чайки. И прибой на фоне, а вдалеке машины едут. Да уж, Хоуп умеет обнадёжить – на то он и надежда – Кстати, от этого дела ещё влюблённость спасает немного. Ты часом не того, не этого?
Первое желание Чонгука, когда лицо Хосока вдруг нависает над ним улыбающейся громадой (не потому, что толстый, а потому, что слишком близко) – залепить кулаком между глаз. Вместо этого он берёт себя в руки и просто отвешивает плюху по уху, чувствуя, как стремительно и совершенно палевно краснеет. Щёки решают превратиться в две пылающие жаровни, а попытка себя мысленно осадить делает всё только хуже.
Конечно, Хосок прекрасно всё это видит и понимает. Вон как ухмылка у него гиенистая, на лицо не помещается. Сука. Чонгук снова машет рукой, в надежде дотянуться до засранца, но получить по уху ещё раз Хосок не хочет, а потому осторожен, ловок и дьявольски хитёр. Единственное, что остаётся Чонгуку – изображать невозмутимость, даже с напоминающим помидор лицом.
- Значит, того этого. Наш маленький золотой маннэ возмужал и успел закадрить себе прекрасную столичную принцессу, - Хоуп от восторга аж подвывает немного, и вкупе с его шепелявостью это звучит ещё более торжественно и ещё более упорото. А Чонгук совсем некстати вспоминает, что Чимин в шутку часто называет Джина принцессой. – Как быстро растут дети! О, отрок, кто же сия прекрасная дева?
Он на своих курсах мировой литературы опять перечитал рыцарских романов. Танцор и книжный червь в одном флаконе, вечно вместе с запасной парой кроссовок и футболкой таскает в рюкзаке книжки.
- Ты пьяный что ли уже? – морщится досадливо Чонгук. – С двух-то банок?
- Да, захмелел уж изрядно, - подумав, кивает тот. – А ты не уходи от ответа, юный Ромео. Кто твоя Джульетта?
Так и подмывает просто послать Хосока перепроверить аккаунт в инстаграме, где у Чонгука в последнее время только разная еда и Джин. Еда, кстати, частенько Джином и приготовлена. Но вместо этого он напускает таинственности (наверняка выглядя при этом совершенным идиотом):
- Вот если всё будет хорошо… приедешь в Сеул и встретитесь.
- Ну ты блин, слышь! – Хосок тихонько пинает его кроссовок и треплет чёлку – не калечить же ребёнка, честное слово, а то он, неровен час, сломается, если на него дунуть посильнее. – За полгода вы успеете пожениться и напроектировать как минимум одного маленького Чонгука, а то и двух! Я не готов становиться дядей и спасать тебя и твою избранницу от гнева матушки!..
- Какого хрена ты опять несёшь, хён? – он садится и только головой качает, глядя на вдохновлённого своей же задумкой Хосока. Начать с того, что какой он к чертям дядя? Максимум – крёстный отец, но Чонгук никогда не придерживался традиций той веры, в которую был крещён в младенчестве. Вот и давай ему после этого пить, начинаются сразу безвкусные драмы и мексиканские страсти. Или какие там бывают страсти, аргентинские, бразильские?
- На самом деле, я хотел тебе сказать пока ты не уехал, - Хоуп таки нашёл где-то камушек, размахнулся и с силой запулил в море. – Если станут звать в айдолы – не иди, пропадёшь. И я с тобой разговаривать точно перестану.
- Айдол? – Чонгук берёт свою банку и несколькими быстрыми глотками допивает неприятно тёплое пиво. – Окстись. С чего бы кому-то стало нужно меня вербовать?
- Ну. Ты танцуешь, очень неплохо поёшь, читаешь отлично. Уж я-то знаю… А ещё смотри, какой ты симпатичный енотик, так что полный набор, - Хосок зачем-то фотографирует его на телефон и демонстрирует результат с такой гордостью, с какой молодые папаши делятся впечатлениями о том, что их неразумные чада научились ходить на горшок. И вообще, мол, пойман с поличным, вот тебе улика.
- И что общего у меня с енотом, скажи на милость? – обречённо вздыхает Чонгук, понимая, что у хёна просто опять связь с космосом и за полётом его мысли не угнаться никак.
- Нос!
- Он такой же… м-м… мокрый и чёрный?
- Он такой же клёвый.
- А, ну да, конечно, как я сразу не понял.
Вибрация телефона в кармане возвещает звонок от матери с коронным «пора домой», и Чонгук первым поднимается с песка. У него немного кружится голова, но пешая прогулка собьёт лёгкий хмель.
Когда он доберётся до дома, проводив Хосока, станет уже совсем темно. Чонгук задумчиво глядит на алеющий горизонт. Он скучает по никогда не спящему Сеулу и его ярким ночным огням.
***
Юнги пьёт очень крепкий чёрный кофе и сжимает пальцами переносицу. Этот день едва переполз свою середину, но уже загружен и весьма отвратителен – а сколько ещё предстоит сделать. Ким Сокджин, по своей излюбленной привычке опаздывает, но сегодня Юнги это на руку – он всё ещё надеется оклематься и отогнать от себя отвратительно несвоевременно напавшую сонливость.
Джин появляется спустя семь минут после назначенного времени, шумно отодвигает стул, падает на него, жестом отказывается от меню и вынимает из кармана пачку сигарет. Он как будто знает, что разговор будет не из приятных.
- Видок у тебя зловещий, - объясняет он вместо приветствия и закуривает, поближе придвигая пепельницу.
- Он разве не всегда такой? – Юнги ставит чашку на блюдце, но не отпускает ручку.
- Сегодня флюиды особенные.
Ещё какое-то время они сидят молча, Сокджин курит, Юнги пьёт свой кофе. Голова у него уже не болит – присутствие Джина всегда благотворно сказывалось на его самочувствии, потому что эмоции отвампириваются от него сами по себе, без особенных усилий и ухищрений.
- Когда возвращается Чонгук? – спрашивает Юнги, и по лицу Джина понятно, что сей же момент он окончательно убедился – соглашаться на встречу было плохой идеей. Юнги почти его жалеет: Джин никак не может запомнить, что вполне имеет право отказаться и тем самым оградить себя от нежелательных новостей.
- Через три дня. Одиннадцатого, - Сокджин скашивает глаза в поисках официантки – зря ничего не заказал, кроме сигарет руки занять нечем. Шуга кивает самому себе, мысленной галочкой подтверждая истинность названной даты. – Какое тебе дело до…
- Насколько я понимаю, - Юнги не даёт ему договорить. – До этого момента ты считал себя в некотором роде ответственным за Чонгука и его судьбу.
- И дальше собираюсь так считать, - осторожно отвечает Сокджин, ещё не понимая, к чему тот клонит, но уже чувствуя опасность, таящуюся в его словах.
- Вот об этом я и хотел поговорить. Дальше не придётся. Дальше немного подхвачу я, а потом мальчик будет уже сам в состоянии решать.
Юнги спокойно допивает свой кофе и успевает трижды прокрутить пустую чашку на блюдце. Джин даже не вспыхивает, как можно было бы от него ожидать. Он просто сидит и смотрит куда-то мимо, у него в голове явно не выстраиваются схемы, потому что что-то умирает, рушится и не желает складываться обратно. Моментальный приступ паники, Джин дёргается, чтобы затушить окурок в пепельнице, роняет его из пальцев.
- Объясни.
Юнги думает. И ещё трижды прокручивает чашку на блюдце:
- Ты знаешь, не в моих правилах вмешиваться, но на этот раз и я принимаю непосредственное участие, так что… Чонгук ничего тебе не сказал, у него были свои причины. А вот я скажу, чтобы парень не получил потом по шее. Или истерикой по ушам.
Вкратце, но довольно ёмко, Юнги объясняет всё о прослушивании, о его роли в этом деле, о том, что Чонгук весьма успешно справился со всем, с чем ему необходимо было справиться. Документы подписаны, осталось только дождаться его с каникул, поселить в одном из общежитий компании и уладить последние формальности. Отец тоже с интересом ждёт, как пойдут дела – Юнги редко просит его о чём-то, так что Чонгук заработал себе несколько бонусных баллов хотя бы тем, что ради него сын пошёл к отцу на поклон. Вниманием он обделён не будет, и если всё пойдёт хорошо – обоснуется в основном составе труппы. Считай, всё устроено.
- Мальчик талантлив. Не гений, но большой молодец, так что его шансы удержаться на плаву весьма велики. В труппе есть танцоры и послабее – немного поучится, так и вовсе станет очень хорош.
У Джина болят челюсти от того, как сильно он сжал зубы. Останки ещё одной сигареты отправляются в пепельницу, Юнги просит ещё чашку кофе. Есть желание заказать себе вазочку печенья и сгрызть его с особой жестокостью.
- Что от меня требуется, - он заставляет себя выдавить эти слова, потому что именно этого от него ждут, именно за этим его позвали сюда. Шуга не стал бы просто так затевать разговор, если бы у него не было каких-то условий… советов… пожеланий. Сокджин до сих пор не уверен, как это назвать. Просто иногда приходится смириться с тем, что ему виднее – Юнги действительно отличается способностью делать так, чтобы всё разруливалось как можно более хорошо. Правильно. Справедливо, чёрт подери.
- Просто не мешай, - спокойно говорит он, глядя на Сокджина немного виновато. – При всех твоих плюсах, Джин, есть в тебе огромная куча недостатков, которые могут помешать. Поддержи его. Ты ему нужен.
А выглядит всё совсем иначе. По сути, всё решилось у него за спиной, разве так делается? Он ничего не говорит Юнги, только кивает. Есть время подумать, успокоиться. Потому что сейчас Джин очень зол и, где-то глубоко под слоем злости – напуган. В таком состоянии только идти и ломать что-нибудь или кого-нибудь.
- Вот и хорошо. Вот и славно, - Шуга кивает, успокоившись. Странно, что его всё это вообще волнует. Хотя, с другой стороны, и логично тоже – он вложился нервами, временем и важными связями, у него свой интерес.
Подумав немного, собравшись с мыслями и решившись, он добавляет:
- Ты дурак, Сокджин. Я всегда считал тебя дураком и не намерен отказываться от своего мнения. Но понемногу что-то в тебе меняется. Намджун говорит – благодаря этому мальчику, и я склонен ему верить. Это хорошо, Сокджин, хотя мою радость разделят не все. Поэтому постарайся включить голову на сей раз.
- Намджун слишком много болтает, - бурчит Джин себе под нос, и Юнги, впервые за всё время, что они провели здесь, улыбается:
- Ты же знаешь, он болтает много только при мне.
Джин не может преодолеть приступ сильной к нему неприязни. Кто-то у него в голове вопит, что это Шуга забирает у него Чонгука. И по новому кругу начинаются мысленные разговоры с самим собой, уговоры-колыбельные. Юнги раскланивается, оставляет деньги за кофе, хлопает Джина по плечу и уходит.
Славно. Потому что Сокджин не был уверен в том, что сможет долго сдерживать в себе желание втопить ему ладонью по носу и услышать умиротворяющий хруст хряща.
***
Чонгук малодушно радуется тому, что Джин не смог приехать его встретить. Радуется тому, что хватило ума отказаться от любого другого сопровождения – ни Намджуна, ни Тэхёна, ни Чимина, ни одноклассников видеть не хочется сейчас, и он с небывалой остротой осознаёт это, стоя посреди многолюдной пёстрой толпы приехавших-встречающих. Рюкзак оттягивает плечи и это немного неудобно, но можно ухватиться за лямки и отправиться восвояси, доверившись ногам. Пусть себе несут, а всем переживающим он отзвонится позже.
Самое главное, что есть у него сейчас – это время. Время морально подготовиться к разговору, который непременно должен состояться этим вечером, время проветриться, привести мысли в порядок после утомительного путешествия. Время прийти в пустую квартиру, собрать аккуратно вещи – их там не очень много, он старался сильно не обживаться на временном месте – хотя иногда казалось, что так будет уже всегда. Время подобрать слова.
Кроме времени, на самом деле, ничего и не нужно. Но у него были две недели, чтобы выполнить почти все пункты из этого плана уже миллион раз, а в голове как было пусто – так до сих пор и есть, разве что перекати-поля не катаются, как в вестернах.
Чувство ужасное, как будто предаёшь дорогого тебе человека. Хотя, по сути, что происходит? Он просто наконец-то начинает жить совсем самостоятельно, в пределах часа езды на общественном транспорте от полюбившейся ему квартиры в Каннаме. Он просто делает шаг к исполнению своей мечты, получает такую возможность, от которой отказаться было бы просто грешно. Почему же тогда так болит мозг и душу разрывает в клочки?
Чонгук идёт по мосту. Он любит мосты, любит сеульские ветра – пусть они совсем другие, в них нет привычной соли и бескрайнего простора, пусть в них много такого, что может окончательно и бесповоротно запутать и сбить с пути. Чонгук верит, что сможет справиться со всем, что бы ни произошло, потому что Вселенная определённо на его стороне.
Почти не глядя, он набирает СМС Сокджину, что уже в городе и скоро будет дома. Тот может заниматься своими делами и никуда не спешить, всё в порядке. Интересно, конечно, что там стряслось такое, потребовавшее его личного присутствия. Чонгук, ради разнообразия, пытается представить – и понимает, как мало он знает и понимает.

Первый раз он оказался в этой квартире почти ровно полгода назад. Довольно большой срок, если задуматься, но по ощущениям – все эти месяцы пролетели как одно мгновение. Здесь почти ничего не изменилось – чуть более не прибрано, чуть более ярко от того, что летние солнечные лучи проникают в помещение и окрашивают белое в золото. Почти неощутимо пахнет чужим парфюмом, и Чонгук усмехается тихонько себе под нос – либо хён сменил одеколон, либо кто-то опять был в гостях. В то время, когда простым гостям оставаться уже неприлично.
Чонгук снимает кроссовки, ставит их на свободную полочку и идёт в свою комнату. Сбрасывает рюкзак возле кровати – у него на плече осталось несколько кровоподтёков от того, что он неудачно накинул лямки.
Музыкальные диски, несколько плакатов на стенах, пара рамок с фотографиями. Коробки со старыми кроссовками под кроватью. Парочка сумасшедших, но совершенно очаровательных плюшевых зверей – подарок от хёна, когда на них обоих нашло какое-то затмение в одном из отделов с игрушками. Как они там вообще оказались, для начала.... Какие-то книги, но это не его, это можно оставить здесь и не тащить за собой. Бытовые мелочи… О, этот смешной будильник тоже. Может, выдворить его в комнату хёна? А что, ему нужны будильники, чем больше – тем лучше, чтобы наверняка. Звуковая атака со всех сторон.
Чонгук хихикает про себя и удивляется, как же много, на самом деле, здесь того, что принадлежит ему. Что указывает на его существование вот в этом самом месте. В шкафу ещё сложены и развешаны его вещи, которые нужно упаковать в спортивную сумку, специально по этому случаю приобретённую и спрятанную под кроватью, рядом с обувными коробками. Он укладывается носом в бежевый ковёр, чтобы немного отдохнуть и отправиться по делам, которые непременно нужно решить в самое ближайшее время. Если получится – до сегодняшнего вечера.
Есть глупое желание принести в дом котёнка. Маленького такого, чёрного с белыми пятнами – а может, белого с чёрными. Чтобы любопытно совался во все углы, жалостливо пищал, возился – издавал хоть какие-нибудь звуки, делающие эту квартиру хоть немного живой, когда в доме больше никого нет. А ещё чтобы гадил хёну в дорогую обувь, которую тот периодически забывает убирать.
Он даже начинает всерьёз раздумывать о том, где бы взять котёнка. Это ведь не должно быть сложно. А назвать его можно именем какого-нибудь интересного персонажа из выбранной наугад книги.

- Хён, - Чонгук дует на свой чай в красивой зелёной чашке и задумчиво смотрит на спину Сокджина, возящегося у плиты с чем-то очень аппетитно пахнущим и скворчащим в сковородке. Хён добродушно хмыкает, показывая, что внимательно слушает. – Я завтра переезжаю.
Нет, он совсем не придумал, как смягчить новость. Просто ничего так и не пришло в голову. Джин не отвечает, только напрягается спина. Он даже не шевелится, и в какой-то момент Чонгуку приходится перехватить управление сковородкой, чтобы мясо не пригорело.
- Хён?.. – Чонгук осторожно тыкает его носом в плечо, и Джин криво улыбается.
- Однако, это было сильно, - только и говорит он. – Бери тарелки, садись. Сейчас я буду тебя пытать, чтобы ты выдал стратегическую информацию.

Он отреагировал слишком хорошо. Так хорошо, что даже немного больно – как будто ему всё равно. Но Чонгук только рассерженно шипит на самого себя. Больше похоже на то, что хёна просто предупредили, и вот интересно, кто это сделал. Не похоже на Шугу, но Намджун буквально клялся, что не станет вмешиваться во все эти дела. Ему, мол, не хочется иметь дел с разгневанным Сокджином. Тот когда-то занимался хапкидо и может, если захочет, сделать очень больно небольшими усилиями.
Джин спит в его кровати, и Чонгук прижимается спиной к стене, чтобы не касаться его обнажённого плеча. К нему сон не идёт, и он немного завидует хён в этот момент, потому что тот может просто отключиться и перестать волноваться, перестать думать миллион мыслей одновременно, перестать разрываться, перестать болеть каждой клеточкой своего тела.
Чонгуку совсем плохо.
- Всегда хотел стать достойным тебя, - кажется ему, или он действительно пытается растолковать это подушке хёна, едва-едва шевеля губами. Придвигается немного, непроизвольно. – Твоего положения мне никогда не добиться, но я могу хотя бы стараться делать то, что мне дано, так хорошо, как позволяют мне силы.
Говорить в темноте намного проще. Говорить, когда твой собеседник спит и не слышит тебя – проще вдвойне. Слова сами идут, не стопорятся нигде, не запинаются о взгляд, о ту или иную произвольную или непроизвольную реакцию.
- Правда, для этого придётся немного побыть порознь. Соседний район это ведь не Чиндо, а трагедия у меня в голове такая, как будто… Даже не знаю, с чем сравнить.
Он усмехается сам себе. Утыкается лбом в его плечо буквально на несколько мгновений, тихонько подбирается совсем близко. Джин всё время спит в одном белье, Чонгук старается об этом не думать – не думать о том, какая у него тёплая и гладкая кожа, почти шёлковая под пальцами.
- Беда. Что-то со мной совсем не то, - это он выдыхает уже почти совсем беззвучно, задерживает дыхание. Его пробирает дрожь, когда он легонько прижимается губами к уголку его рта.
Осознание, что Сокджин вовсе и не спит – совсем как в глупых сериалах, - приходит тогда, когда его ладонь ложится на макушку Чонгука. Он очень пугается и не может даже пошевелиться, а Джин немного поворачивает голову и целует его уже сам. Ненавязчиво удерживая на месте, хотя можно было обойтись и без этого – Чонгука разбил временный паралич тела и мысли.
- Тш-ш. Не бойся.
Чувствовать губами чужую улыбку – очень странно. Чувствовать, как с каждым прикосновением нежность окутывает плотным облаком – ещё страннее, что-то новое и совсем не понятное. В какой-то момент он начинает отвечать, и это получается само по себе.
Тепло.
Хён отстраняется от Чонгука раньше, чем он успевает начать хотеть чего-то большего. Целует в лоб, как миллион раз до этого:
- Я тебя тоже, знаешь.
Этой ночью Чонгук засыпает, обвив обеими руками его руку и отказываясь отпускать.

Утром Чонгуку приходится изрядно потрудиться, чтобы выбраться из своего угла, не разбудив Сокджина. Выкрутившись из в очередной раз сбившейся простыни, он улиточкой сползает вниз, перебирается через его ноги и соскальзывает на пол. Слишком рано, чтобы Джин хотя бы начал воспринимать раздражители извне, можно было так не осторожничать – но Чонгуку кажется, что он переживёт, если уходить придётся под пристальным надзором хёна.
Ему так хочется скорее сбежать, что он решает оставить часть вещей здесь и вернуться как-нибудь потом. В более удачное время, желательно, когда Джина не будет дома. Ключи-то всё равно остаются у него, он побоялся спросить, нужно ли их вернуть, а хён не поднял этот вопрос. Так что всё в силе.
Чонгук очень тихо переодевается во что-нибудь более-менее презентабельное, проверяет заметки в телефоне, где записан адрес и маршрут. Закрывая за собой дверь, он беспокоится только об одном – как Джин будет справляться с кошмарами, когда они снова придут?

Глава 9. Parted ways

- Джин, помоги мне.
Голос Тэхёна в телефонной трубке – хриплый и беспомощный. Тэхён звонит редко, всё больше приходит без предупреждения или появляется там, где будет его обожаемый хён, чтобы почти наверняка с ним пересечься. Только когда ему неловко смотреть в глаза при разговоре он прибегает к подобным уловкам.
Даже в полусне Сокджин понимает, о чём именно сейчас пойдёт речь; вариантов-то, по сути, не много.
- Что от меня требуется? – сам он едва в состоянии открыть глаза и оторвать голову от подушки. Ему только недавно удалось уснуть после насыщенного дня, и царство Морфея не желает выпускать своего пленника. Приходится буквально выдираться из него.
- Мать ограничила финансы, а цены подскочили, - он говорит слишком торопливо, нервно, проглатывая окончания слов. Очень чётко перед закрытыми глазами Джина предстаёт картинка, как Тэхён беспокойно обдирает заусенцы на пальцах. Никогда не может оставить в покое собственные руки. - Мне не хватает. Одолжи немного, я верну, обязательно. Обещаю.
Опять это его адское зелье. Свяжешься с наркотиками – не оберёшься скандалов и криков, может и вовсе дойти до рукоприкладства. Он прекрасно помнит, как отец пытался выбить из него эту дурь кулаками. Первый и единственный раз, когда он поднял руку на сына.
Сокджин старается обходить наркотики стороной. И сотню, наверное, раз предупреждал Тэхёна, что с этим к нему лучше не соваться. Только тот всё равно делает по-своему, всё равно каждый раз попадает в какие-то передряги – и кто должен решать? Конечно, хён.
Он всё ещё может сказать «нет».
Джин молча кладёт трубку, поворачивается на другой бок и зарывается лицом в подушку
.

Заставить чувство вины замолчать не получается, как бы Джин ни старался. Ведь он знал, что Тэхён не в состоянии самостоятельно решать серьёзные проблемы, если ему вдруг доводится с ними столкнуться. Несколько лет жизни во лжи так и не научили его ничему толковому, потому что рядом всегда был кто-то, на кого можно опереться.
В этот раз Сокджин проебался. По всем пунктам. И осознание этого заставляет его прятать руки в карманы куртки, чтобы не было видно, как они трясутся.
О том, что Тэхён в больнице, он узнал от Намджуна. Подумать только. Эти двое не то, чтобы общались друг с другом – скорее, волей случая оказались в ближайшем окружении Джина, как два спутника одной планеты, вот и пересекались периодически. Перекидывались парой фраз, может изредка выпивали вместе, обсуждали что-нибудь из музыкальных новинок. Не более того.
Джина мутит от осознания того, какое же он дерьмо.
- Я Вас всё равно к нему не пущу, - протестует медсестра в приёмном отделении, глядя на него поверх очков. – Во-первых, уже слишком поздно, во-вторых, пациент без сознания.
- Сколько?
- Прошу прощения? – в вежливом недоумении её брови выгибаются идеальной дугой.
- Сколько заплатить? – Сокджин опирается локтями о регистрационную стойку, устало понурив голову и втянув её в плечи. – Мне нужно его увидеть.
Он и сам не знает, какой в этом смысл. Просто необходимо быть там, внутри той палаты, куда его положили – видеть его лицо, слышать, что пульс бьётся, что он живой, дышит и будет в порядке. Бледный, бледнее обычного, измотанный и сломленный – визуальное подтверждение гложущего Сокджина чувства вины. Собственная маленькая казнь. Может быть, весь яд, что сейчас внутри, наконец выйдет из него?
Джин знал, что однажды это произойдёт. Это просто неизбежно должно было случиться – и хорошо, что кто-то догадался вызвать «скорую», когда Тэхён свалился с передозировкой. Хорошо, что он сразу оказался в руках тех, кто смог ему помочь, откачать, вернуть обратно. Многие оказываются куда менее счастливыми, когда такое происходит.
- Там сейчас госпожа Пак, она отдала распоряжение никого не пускать, - медсестра вздыхает с неприкрытым сочувствием и принимается вертеть в пальцах ручку. – Не переживайте, врачи говорят, случай не очень тяжёлый. Завтра он помаленьку начнёт приходить в себя.
Ах. Многоуважаемая матушка. Джин криво усмехается и ещё ниже роняет голову – сейчас ему к Тэхёну путь точно заказан, если он не хочет пересечься с этой стервой. А он действительно не хочет, и только сейчас осознаёт, что малого привезли в подконтрольную ей больницу. Конечно, куда же ещё.
Он так устал.
Попросив у медсестры ручку и листок бумаги, Сокджин быстро и не очень аккуратно записывает свой номер телефона, имя:
- Позвоните мне, когда эта сте… госпожа Пак уйдёт, - просит он. – Когда можно будет его увидеть. Вопрос жизни и смерти, знаете ли. А я в долгу не останусь.
Пусть понимает это, как хочет. Если она пустит его в палату Тэхёна в обход его матушки – он действительно сумеет отблагодарить.

- Мама будет очень недовольна, когда увидит тебя здесь.
Через пару дней Тэхён начинает улыбаться своей огромной и всегда немного грустной улыбкой, потому что уголки его губ не желают подниматься вверх. Сокджин отмечает про себя это его «когда» и внутренне соглашается. От госпожи Пак Тэхи на её территории уберечься не получится никак, особенно когда дело касается её единственного сына, и это только вопрос времени, когда Джину снова придётся стоять перед ней и, напустив на себя всю возможную наглость, смотреть в глаза.
Это слишком энергозатратно, но он только улыбается Тэхёну в ответ:
- Мне было абсолютно пох даже тогда, когда твоя мать застала нас после секса – хорошо, хоть не во время… В общем, к её недовольству я привык и вполне способен его пережить.
Сокджин таскает ему апельсины. Ярко-рыжие, круглые, совсем почти гладкие наощупь. Только и занимается здесь тем, что их чистит, брызгая во все стороны едким соком. Потом подолгу не получается вычистить из-под ногтей желтизну. Тэхён жалуется, что апельсины скоро у него из ушей уже полезут, но явно доволен. Он понемногу оживает и даже посмеивается иногда.
Он всё ещё очень слаб. И, по-хорошему, лучше бы ему оставаться таким подольше.
- Она отправляет меня в клинику. В Пусан. Стану здоровым человеком, без зависимости.
Вот по этой самой причине.
- Говорит, лишь бы подальше отсюда. Удивительно, как она не додумалась до Чеджу – хотя туда её лапы вряд ли дотянутся.
Эгоистичное желание, чтобы он оставался здесь как можно дольше, сидит в Сокджине так крепко, что его не вытравить даже доводами рассудка. Ведь Тэхёну так действительно будет лучше, он перестанет травить себя. И репутации стервы тоже больше ничто не будет угрожать – интересно, а какова легенда, из-за чего её сын угодил в больницу? Судя по тому, что газетчики не подняли шум, им либо неплохо заплатили, либо просто хорошо замели следы.
Джин каждый раз держит его за руки и долго прощается, опасаясь больше не увидеть.
Тэхён каждый раз боится и плачет после его ухода.
***
Телефон – злейший враг Сокджина. Kakaotalk, СМС, всевозможные социальные сети: от всего этого его уже начинает периодически подташнивать, и он учится игнорировать всплывающие в верхней части экрана уведомления. Он только в игры играет теперь, сверяя время по найденным в старых вещах наручным часам и мастерски пропуская звонки.
Десяток пропущенных от отцовского секретаря нисколько его не беспокоит до тех пор, пока терпение той стороны не заканчивается. С той же бесцеремонностью, с какой Сокджин старательно не желал иметь с ним дел, отец вторгается в его личное пространство, на его территорию, оставляя в душе поганейший осадок. Джин знает, что было бы намного хуже, явись отец лично – но в то же время он ужасно злится, что старик не посчитал нужным увидеться с ним, а просто прислал секретаря с приглашением на очередной приём.
Сокджин готов порвать это приглашение в мелкие клочки, но секретарь отца (он опять забыл имя) предупредил, что лучше ему прийти.
- Я не идиот, спасибо, - цедит он сквозь зубы и выставляет ни в чём не повинного человека за дверь. Искушение не прийти очень велико, но отец этого так не оставит, поэтому придётся стиснуть зубы и влезть в ненавистный костюм. Заодно вспомнит, как завязывается галстук.
«Как насчёт пойти прогуляться в этот четверг? У меня свободный вечер. В смысле, свободный совсем, без всяких отговорок», - Сокджин перечитывает сообщение от Чонгука восьмой раз. Вселенская несправедливость периодически заставляет его разочаровываться в этой жизни. Малой занят почти постоянно, учёба и стажировка выматывают, вытягивают из него все соки – так, что силы остаются только на поесть и рухнуть спать. И именно в его выходной Джину нужно обязательно быть занятым одним из самых ненавистных дел на свете.
Дерьмо. С тех пор, как Чонгук переехал, они почти перестали общаться. Переписываться в Сети как раньше Сокджину что-то мешает, телефонные разговоры по вечерам обычно очень короткие – часто Чонгук просто засыпает где-то посередине, едва его голова коснётся подушки. С тем, чтобы встретиться, тоже беда. Даже день рождения Чонгука не отметили, а он потом признался, что и вовсе забыл об этом.
От тоски Джин взялся за ум и учебники, стал заглядывать в университет намного чаще, чем раньше. С одногруппниками, правда, так и не смог себя заставить познакомиться.
Он скучает. Скучает так сильно, купил себе большого плюшевого медведя и засыпает теперь исключительно в обнимку с ним. Кажется, впадает в детство.

Даже несмотря на то, что Джин не стал затягивать галстук слишком сильно, эта удавка душит его. Дискомфорт заставляет постоянно поправлять воротничок рубашки, то и дело вскидывать руки к тёмной полоске шёлковой ткани на шее, одёргивать пиджак. Он не может и нескольких секунд простоять на месте спокойно, его всё раздражает – начиная с людей, заканчивая местом.
В особняке семьи Пак Сокджин ориентируется порой лучше, чем некоторые его обитатели: очень много времени он проводил здесь когда-то, составляя компанию Чимину. Хорошо, что пока они не встретились в этой толпе богатых и знаменитых – Сокджин, мелкими глотками потягивая шампанское из высокого бокала, выискивает его глазами и не видит. Возможно, господин Пак позволил сыну на сей раз не присутствовать?
Сокджин ненавидит эти сборища. Ненавидит людей, обсуждающих сейчас деловые вопросы, сбившихся в небольшие компании возле фуршетных столиков. Ненавидит их сыновей и дочек, пригнанных сюда, как скот. Их тоже обсуждают, как товар на рынке – высчитывают, как выгоднее продать.
Многих из них Джин знает даже лучше, чем ему хотелось бы. Со скучающим видом рассматривает маски, которые они напяливают на себя – хотя, казалось бы, перед кем выставляться? За этими ухоженными лицами скрываются шлюхи, извращенцы, наркоманы, моральные уроды. Вседозволенность не очень хорошо влияет на людей, это Джин знает по себе. И не имеет права их винить, потому что сам стоит в одном ряду с ними.
Но как же хочется вот так, с плеча, высказать им всем. Не дай Бог эта сучка Хянджу, так активно строящая ему глазки весь вечер, решит приблизиться на расстояние вытянутой руки – он оттаскает её за крашеные волосы, не постесняется. Ему любезностей с близнецами Квон, усугублённых кристальной трезвостью организма, хватило за глаза.
Шампанское слишком сильно дало в голову. Чувствуя на себе предупреждающий взгляд отцовского секретаря из противоположного конца зала, он забивает болт на всех этих добропорядочных граждан и идёт на второй этаж. Кто-нибудь уже наверняка закрылся в одной из гостевых спален, Сокджин и сам когда-то развлекался подобным образом, но сейчас ему просто хочется побыть одному.
Дальний балкон. Самое то.
Ночь сегодня хороша: не слишком холодно, удивительно ясно для дождливого октября, и воздухом дышится слишком легко и сладко. Провести бы это время на улице в очередной бесплодной погоне за цветными ветрами, нацеплявшими на себя городскую пыль и отблески неоновых вывесок. Джин очень хорошо представляет себе эту картинку, и, будь он художником, обязательно нарисовал бы картину. Будь он поэтом, сочинил бы поэму.
Он не то и не другое, к сожалению.
Сокджин стягивает с шеи окончательно надоевший ему галстук, вдыхает полной грудью и наконец устремляет взгляд вниз, на полутёмный сад. Отсюда ему видно лишь ту часть, где, за пышной зеленью, спряталась небольшая беседка. К досаде своей, он обнаруживает, что укромный уголок занят.
А вот и Чимин. Улыбается так, как будто выиграл главный приз в лотерею, и не спускает глаз с Джина. Тот устало взмахивает рукой в знак приветствия, и Чимин легко перемахивает через перила беседки – приземляется не очень ровно, пошатывается, но всё же удерживается на ногах. Кажется, пьян.
Значит, сейчас точно придёт сюда. Джин задумчиво наматывает галстук на ладонь – мысли в слегка затуманенной алкоголем голове ворочаются медленно, и он не может решить, стоит ли ему воспользоваться имеющимся в запасе небольшим количеством времени, чтобы скорее скрыться отсюда и найти другое убежище. Так, за муками выбора, он и упускает свой шанс.
- Чтобы Ким Сокджин не нашёл себе развлечение, когда на выбор выставлено столько отборного мяса? – Чимин вешается на него, явно преувеличивая степень собственного недержания в вертикальном положении. – Или мавр уже сделал своё дело, мавр может отдохнуть?
- Отвали. Меня не интересуют все эти придурки внизу, - Джин отталкивает его от себя, и Чимин взбирается на перила чуть в отдалении, скрещивает лодыжки и складывает руки на коленях. Вспомнив о пачке сигарет в кармане пиджака, Джин закуривает. Жить становится немного легче, хотя теперь есть где-то в самом уголке сознания желание кому-нибудь что-нибудь прижечь.
- Придурки внизу тебя могут и не интересовать, но от хорошего секса ты, на моей памяти, редко когда отказывался, - кажется, Чимин не только под алкоголем, но ещё и под травой. Понятно, почему прятался, удивительно только, что один. – Не говори, что послал близнецов.
- Статус-кво изменился, - только и пожимает плечами Сокджин.
Ему не хочется разговаривать с Чимином – хочется позвонить Чонгуку и просто поговорить. О каких-нибудь глупостях, пусть он и знает, что не умеет нести чепуху только ради того, чтобы забить эфир.
- Это у тебя что, новый способ покорять сердца? – взгляд у Чимина удивлённый, привычно насмешливый и какой-то совсем недобрый. – Строить из себя неприступную крепость и сводить с ума контрастами, потому что всем давно известно, как легко развести тебя на секс?
Ну почему нельзя выбрать какую-нибудь более приятную тему.
- Не хочу никого, - Джину никак не удаётся сделать из сигаретного дыма колечко. Кто-то ему объяснял механизм этого процесса, а он так и не понял. Вот и мучается теперь бездельем, а сбоку недоверчивое:
- Совсем никого?
Он улыбается, подпирает щёку ладонью, наклонившись на широкий каменный парапет:
- Кроме него.
Холодом чиминовых рук шею аж обжигает – стремительным броском переместившись по перилам и чудом не свалившись, он цепляется за единственное незащищённое и крепко сжимает пальцы. Как будто пытается задушить, но Джину ли не знать, что Чимин, как бы ни злился, на такое не способен – и просто пытается удержаться. Джин обнимает его единственно для того, чтобы помочь не рухнуть вниз от неосторожного движения – здесь невысоко, но, повалившись спиной вперёд, можно серьёзно травмироваться, а то и вовсе костей не собрать. Удерживает под лопатками, машинально поглаживая. Настолько не-интимно и спокойно, что Чимин тихо рыкает от недовольства.
- Ты поэтому страдаешь? Потому что Чонгука нет? Всё из-за него? – пухлые губы обиженно изгибаются, и в голосе слышится что-то плаксивое. Сокджин гадает, сколько сейчас в нём дурмана, чтобы просачивалось наружу, меняло черты и выдавало то, что давно ушло в небытие – три года назад, если быть более точным. – Ты его любишь?
Сокджин неопределённо передёргивает плечами, и ладони Чимина тут же соскальзывают с его шеи, цепляются за лацканы пиджака, встряхивают:
- Не смей. После всего, что ты сделал. Со мной. С собой. С нами, - теперь – злость, и Джин вспоминает, как настроение Чимина умеет меняться моментально под действием алкоголя. Как одна эмоция уступает место другой в считанные доли секунды, особенно когда все рамки размываются, как сейчас. У него самого от душной тяжести в голове уже совсем ничего не осталось, и зря весь этот разговор, очень зря.
Просто Сокджин тоскует, и больше не может держать этого в себе – плевать, что другому может быть больно или неприятно, главное излить своё. Как и любому порядочному эгоисту в такой ситуации.
- Не смей любить его, слышишь меня? – ещё немного – и Чимин зубами вцепится ему в щёку. Через такое они когда-то проходили, Чимин часто так делал, если хотел причинить боль. Кусать за лицо, кто ещё может до такого додуматься?
- Вот только твоего мнения не спросил, - отвечает он так спокойно, что даже сам удивляется. И чувствует, как ослабевает собственная хватка, а Чимин в его руках необдуманно начинает заваливаться назад. Пока что это не опасно, но стоит только ещё немного…
Однажды Сокджин видел, как человек падает с длинной лестницы. Его пальцы непроизвольно сжимаются на рубашке Чимина так сильно, что их сводит судорогой, и он дёргает пьяного болвана на себя, заставляя его сползти с перил.
- Брось, Джин, - тот прижимается к нему, обвивает руки вокруг пояса. – Это временное увлечение, как миллионы до этого. Ты же знаешь, оно пройдёт, как только…
- Ты давно стал ясновидящим? Увлёкся гаданием на кофейной гуще? Или составлением гороскопов? – перебивает его Сокджин, недовольно хмурясь. Всё это напоминает ему какой-то глупый спектакль, в котором он поневоле оказался исполнителем главной роли.
Чимин только горячо выдыхает ему в плечо. Джина передёргивает – ему не по себе от того, что циничный, постоянно норовящий задеть его за живое человек всё это время прятал где-то в глубине себя того, кто смертельно обижен на разрыв трёхлетней давности и втайне надеется, что всё это – большой, хорошо спланированный розыгрыш.
Это больно. Несвоевременно. И совершенно бесполезно.
- Эй, поцелуй меня, я соскучился.
Что-то внутри Джина не своим голосом орёт – нельзя. Как бы Чимин ни заглядывал сейчас в глаза, как бы ни тянул за пиджак.
- С какой стати? – нужно покурить. Прямо сейчас. Разжать руки и закурить, ткнуть ему тлеющим кончиком сигареты между глаз, чтобы очнулся, или опалить пламенем зажигалки брови. Выдохнуть в лицо струйку сизого дыма.
- Я хочу.
- А я – нет.
Чимин отталкивает его так яростно, что, потеряв равновесие, Джин делает несколько неуклюжих шагов назад и спиной налетает на стену. Воздух из груди качественно выбивает, и он ждёт ещё одного удара – но Чимин уносится прочь, на прощание бросив в его сторону какое-то страшное проклятие. Джин даже рад, что не расслышал – у этого прабабка была колдуньей, говорят. Мало ли, чего он там может наплести.
Восстанавливая дыхание, он накрывает лицо ладонью. Как же нужно было постараться, чтобы угодить в такую трясину?
Покидая балкон с твёрдым намерением уйти с собрания этого гербария нации, Сокджин достаёт из кармана телефон и пролистывает список контактов. Кажется, пора снова начинать использовать его по назначению.

Чимин не настолько пьян, как может показаться, но и недостаточно трезв, чтобы скрывать свою обиду. Злость кипит в нём, лопается мелкими жгучими пузырьками – состояние, к которому Чимин привык за несколько лет, - подталкивает на поступки, о которых впоследствии он наверняка сильно пожалеет.
Да и плевать. На всё плевать, как же надоел этот Ким Сокджин, сил больше нет. Никаких – даже врезать ему, и то рука не поднимается. Как же он устал.
Всё в Чимине кричит только о том, что счастья этому обмудку не видать.
Стараясь выглядеть как можно более спокойным и положительным, Чимин находит среди гостей господина Кима, отца Джина. Им есть, о чём поговорить.

Глава 10. Big city lights

Сокджину хватает ума понимать, что живёт он не просто хорошо, а очень даже хорошо, и всё это возможно только благодаря отцовским деньгам. Где бы и кем бы он был без доступа к этим средствам – вопрос очень любопытный, но из разряда тех, на которые не хочется получать ответ.
Ума-то хватает, но все чувства Сокджина противятся любому проявлению отцовской власти, любому вмешательству в его частную жизнь. И он отнюдь не благодарен за то, что ручной зверёк-секретарь напомнил ему – нигде нельзя чувствовать себя полностью защищённым. Особенно в этой квартире, которая всего за полгода, которые провёл здесь Чонгук, успела превратиться в самое настоящее убежище. В место, куда хочется возвращаться.
Теперь-то всё очарование развеялось окончательно, и иногда по утрам Сокджин просыпается от чувства, что за ним наблюдают. А по ночам всё кажется, что кто-то заглядывает в окна – от этого по спине бегут мурашки, и волосы на затылке встают дыбом. Стоит ли говорить о том, что Джин никогда не любил ужастики?
Он старается как можно больше времени проводить вне дома, но до неприличия предсказуем. Если и сбегает, то либо в университет, либо в Jaywalker, либо в больницу к Тэхёну. В клубе он просто просиживает штаны, наблюдая за тем, как ловко справляется с ежедневной рутиной Намджун. Иногда помогает с баром, иногда пытается учиться – пару раз смышлёный бармен Минхёк, у которого выражение лица всегда такое, словно ему должна вся Вселенная, помогал ему с эссе. Он здесь новенький, у него вызывающе красные волосы, но Сокджин в его сторону даже не смотрит – тем взглядом, каким непременно посмотрел бы раньше, - и весьма красноречиво игнорирует ненавязчиво предложенную записку с номером телефона.
Как-то забегал Шуга, лично всё проверить перед запланированным на ближайший вечер выступлением – традиция у него была такая, выступать с чем-нибудь новым первым делом в «Jaywalker». Юнги не трудно, а Намджуну с Джином приятно.
На сам концерт Джин, правда, не попал. Дурное предчувствие, вызванное слишком тихим, никак не проявившим себя после того собрания благородных семейств, отцом и несколько дней заставлявшее его неосознанно грызть собственные пальцы, оказалось не напрасным. Затишье перед бурей вылилось в самый настоящий шторм.

Джин не знает, кто рассказал отцу. Сложно, конечно, не догадаться, кто мог знать, что отец реагирует на наркотики, как бык на красную тряпку – но, на самом деле, он просто предпочитает об этом не думать. Какая, в конце концов, уже разница. Дело-то сделано, полуправда рассказана, а воображение отца уже само исказило факты. Выставило их в нужном свете, и не понадобилось даже слушать объяснения обвиняемого.
Сокджин мог бы проявить терпение и выдержку, попытаться достучаться до этого человека; хотя поди до него достучись, когда что-то уже вбито в голову, когда кровь кипит и ярость застилает глаза. Сокджин не знает, за что отец порой так его ненавидит. Но не ему судить, потому что в своём отношении к единственному оставшемуся родителю он и сам недалеко ушёл.
Сокджин мог бы попытаться объяснить, что его задача в этот раз состояла лишь в том, чтобы приобрести дозу у нужного человека и принести её другому. Сам он уже давно вне этого и не испытывает желания вернуться. Один раз его не стали слушать, велев заткнуться – возможно, отцу просто наплевать, потому что имя его сына не должно стоять в одном ряду с наркотиками, сколько бы звеньев цепи их не разделяло.
Тогда Джину тоже наплевать.

В карманах у него пачка сигарет, зажигалка, телефон и несколько мятых купюр. Горстка мелочи. К утру – Джин уверен – не останется даже этого. К тому же, закончится заряд телефона, и связи тоже не станет.
Кажется, он только что ушёл из дома с полной решимостью никогда больше не возвращаться.
***
Город с высоты птичьего полёта кажется скоплением миллионов ярких, разноцветных огней. Их так много, что на улицах светло, как днём. Блуждая в этой ослепляющей туманности, никогда не отыщешь правильной дороги – слишком уж легко потеряться среди колючего, холодного, неродного света.
Неоновые вывески заманивают ярким блеском, обманывают, кружат голову. Вспышки фар отпугивают своей опасностью, ведь по ночам все дороги превращаются во что-то совершенно иное, чем днём. Подсвеченные витрины глядят мёртво и стеклянно. Оранжевые фонари повсюду одинаковы, по ним не сориентируешься. А чужие окна слишком надменны и недоброжелательны, когда самому тебе некуда идти.
Куртка Джина слишком лёгкая для октябрьской ночи, он носит холод с собой за пазухой – спустя несколько часов ему кажется, что этот холод сросся с ним и въелся во внутренности. Свернулся змеёй где-то в желудке. Замёрзнув окончательно, Джин прячется в маленькой кофейне, первой попавшейся ему на пути и ещё открытой в это время, греет руки о чашку простого чёрного кофе. Сидеть здесь вечно он не сможет, но совершенно не представляет, как заставить себя вернуться на улицу.
Джин листает список контактов в телефоне, но мысль позвонить Намджуну отметает сразу. Во-первых, сегодня был концерт, и если даже они с Юнги уже вернулись домой, то наверняка слишком устали. Во-вторых, они только-только нашли неплохую квартиру и снова переехали – поближе к студии, буквально несколько дней назад. Садиться им на шею Сокджину не по душе.
Тэхён никак не поможет.
Горько усмехаясь, он набирает номер Чимина. Если его догадка была верна с самого начала, он уже знает, что может услышать.
- Привет.
Он слышит играющую на фоне музыку и почти видит Чимина за рулём его обожаемого Genesis, лениво прижимающего телефон плечом к уху.
- Мне некуда пойти.
Давно ему не было настолько неловко и неуютно от молчания в трубке. Он слышит, как музыка с той стороны становится тише.
- Мм. И? – спрашивает Чимин напряжённо. Он слишком старается звучать равнодушным.
- Помоги мне? – выдыхает Джин, прикрывая глаза и горбясь так, что почти утыкается носом в чашку кофе. Ледяная змея в его желудке поднимает голову и сверкает льдистыми глазами, начиная разматывать тугие кольца собственного туловища.
Чимин молчит очень долго. Сокджин слышит его дыхание, видит, как он припарковал свой стильный и быстрый чёрно-зелёный Genesis на обочине, как откинулся на спинку водительского сидения.
- Как ты там сказал тогда, принцесса? – наконец, он подаёт голос, и плохо скрываемое мрачное торжество говорит о том, что догадка была верна. Зачем ты рассказал отцу, Чимин?. – Ты сказал… «Прости, трахаться с тобой было интересно, но мне не нужны проблемы».
Так и было. Слово в слово. Джин очень старался сделать побольнее. Он ещё много чего тогда наговорил.
Чимин тоже говорит. Запальчиво и зло – не так равнодушно, как он сам цедил тогда свои тщательно продуманные фразы. Джин послушно их глотает, признавая за Чимином право злиться, право мстить и желать ему всевозможных несчастий. Он слушает внимательно, и кладёт трубку только тогда, когда вместо голоса ему отвечают короткие гудки.
Рано или поздно это должно было произойти.

- Намджун, это дерьмовое дерьмо. Самое дерьмовое дерьмо из всего, что когда-либо случалось со мной.
- Чимин, что ты… Чёрт возьми, три часа ночи!
- Я совершил самую большую ошибку в своей жизни.
- Что у тебя с голосом? Ты пьян? Чимин, ты что, плачешь?


- Твою мать, Ким Сокджин, где тебя черти носят?
Даже Намджун на него кричит. Наверное, он сам этого не осознаёт, но его громогласное и рыкоподобное «Ким Сокджин» кого-нибудь особо впечатлительного наверняка заставило бы наложить в штаны.
- Что-то меня сегодня все ругают, - усмехается Джин, постукивая носком ботинка о землю. Будь сейчас немного потеплее, он пошёл бы гулять по мостам до тех пор, пока не заболят ноги или пока вода не начнёт манить слишком сильно. Но пронизывающий до костей ветер, поджидающий у реки, отрезал ему путь туда, и приходится отсиживаться в пустынном парке.
Это ещё повезло, что нет дождя.
- Потому что ты мудак, - безапелляционно заявляет Намджун, и где-то на фоне ему поддакивает Юнги.
- Спасибо, друг.
- Давай бери жопу в руку и езжай к нам. Или лучше скажи, где ты – я приеду и тебя заберу.
- Как будто я не знаю, где ты живёшь, - Джин улыбается. Странно, но он чувствует себя удивительно свободным и удивительно равнодушным. И губы послушно гнутся во все стороны, хотя от холода лицо уже давно должно было одеревенеть.
- Просто пиздить тебя дома будет очень неудобно – соседи ещё полицию вызовут, неловко выйдет, - Намджун, видимо, недавно проснулся, поэтому уставший, злой и язвительный. Правда, даже яд у него какой-то добродушный. Вот Шуга – тот бы точно убил сарказмом. Сокджин догадывается, откуда они узнали, что он попал в передрягу. Сложно не.
Как-то всё…
- Давай встретимся завтра и поговорим? На свежую голову. Иди спать.
- Джин.
Вот теперь он гудит совсем серьёзно, и, закрыв глаза, Сокджин представляет его взгляд. Ему нравится визуализировать.
- Я тебя очень прошу. На дворе не май месяц. Пожалуйста, ради общего спокойствия – вызови такси и поезжай к нам. Пожалуйста.
Джин упрямо молчит.
- Может, в клуб?
«Хорошие» новости по поводу клуба он точно сейчас не станет рассказывать. Отец в гневе страшен.
- …ну или к Чонгуку. Сделай так, чтобы я мог спать спокойно, зная, что у тебя есть крыша над головой и кто-то, кто может надавать тебе поджопников, если ты начнёшь мудить.
- Не переживай, друг, - подбадривает он Намджуна. – Я найду, где спрятаться. Доброй ночи.
Впервые он чувствует себя так паршиво, отключая телефон.
***
- Прости, что звоню так поздно. То есть рано. Не разбудил?
- Нет, я только что с тренировки вышел.
- В такое время?
- Стряслось чего?
- Твой Ким Сокджин – идиот.
- Что-то серьёзное?..
- Если я увижу его в ближайшее время – оторву голову. И мне не станет за это стыдно.
- Я внимательно слушаю.


Приятно осознавать, что всё ещё помнишь, как заигрывать с девушками. Приятно, что они всё ещё покупаются на красивые, наглые глаза, чуть надменный изгиб губ и с ног сбивающую уверенность в себе. Джину везёт, и на дежурстве сегодня та симпатичная медсестра, которая помнит его лучше остальных – и помнит его обещание не остаться в долгу, если она пропустит его к Тэхёну в неположенное время.
Он расплачивается собой так же легко, как тратит несуразно много денег на то, без чего легко можно было бы обойтись. Он всё ещё немного зол. Немного растерян. Немного устал.
Тэхён спит, закутавшись в одеяло и свернувшись клубочком на краю кровати. Его сны всегда были хрупкими, как хрустальный фужер, и так же радужно переливались всеми гранями, поэтому Джин старается двигаться очень тихо и осторожно. Чтобы ни единым шумом не нарушить его покой.
Придвинув к кровати стул, Джин устраивается так, чтобы сложиться пополам, уткнуться лбом в мягкий матрас и немного поспать. Его разбудят за полчаса до пересменки.

Тэхён просыпается раньше и испуганным возгласом будит Сокджина. Тот сонно ерошит волосы и смотрит на часы – пятнадцать минут до назначенного времени, он всё ещё чувствует усталость. Противно тянет спину, и он тщетно потягивается и сводит лопатки.
- Всё хорошо, - улыбается Джин в ответ на встревоженный взгляд маслянисто-тёмных глаз, выглядывающих из одеяла. – Спи. Всё хорошо.
Со спокойной методичностью он добирается до запрятанной в одеяле вихрастой головы Тэхёна, целует его в макушку и уходит. За окном только-только начинает светать, и Сеул сегодня, в середине октября, удивительно по-летнему синий.
В эту синеву он окунается с головой, стряхивает остатки сна, проводит ладонями по лицу. Утренний холод бодрит, и Джин чувствует себя удивительно проснувшимся для человека, успевшего подремать от силы пару часов.
В такое время на улицах народу не очень много, но всё же город начинает просыпаться. Кто-то уже идёт или едет на работу, муравейник потихоньку оживает. Позёвывая, Сокджин с интересом глядит на прохожих. Присаживается на скамейку автобусной остановки в нескольких метрах от здания больницы, чтобы завязать шнурки – он только сейчас заметил, что рискует собственной шеей. Хотя на его памяти ни разу не случалось такого, чтобы кто-то из его знакомых становился жертвой развязавшихся шнурков.
- Зачем нужен мобильный телефон, если на него нельзя позвонить?
Чонгук не ругается. Просто садится на ту же самую скамейку, пряча свой телефон в карман, и вздыхает, укоризненно глядя на Джина. Тот только диву даётся, как хорошо работает в этой компании система оповещений, и не может решить, чего ему хочется больше – бить челом перед добродетельным Намджуном, или вколотить ему его же обожаемые солнечные очки в переносицу.
О эти загадочные существа, зовущиеся друзьями. Вечно рвутся на помощь, даже когда ты не просишь.
- Ты мне снишься? – всё-таки, уточняет Сокджин. – Или я надышался всякими лекарствами в этой больнице, и теперь у меня галлюцинации?
У Чонгука нездоровый вид очень уставшего человека и огромные круги под глазами. Похоже, очкам Намджуна всё-таки не жить.
- Я вполне реален. И очень расстроен, - отвечает Чонгук. – Через полтора, максимум два часа мне нужно быть в школе, а я ещё не ложился. Двое суток не ложился. Представляешь, как зверски мне хочется спать?
Примеряя всё это на себя, Джин понимает, что сам уже давно либо свалился бы под ближайшим кустом, либо просто сносил головы направо и налево без разбора.
- Вместо этого, - продолжает Чонгук. – Я ищу тебя по всему городу. И хорошо, что хватило ума не бросаться сразу очертя голову куда-то, а хотя бы прикинуть, где ты можешь оказаться. За последние три часа я сюда прихожу третий раз. Представляешь, как облегчил бы мне задачу твой телефон во включенном состоянии?
Лучше бы он кричал и ругался, как все остальные. Но Чонгук на Джина даже не смотрит – то ли слишком тяжело держать глаза открытыми, то ли боится испепелить взглядом.
- При всём при этом, я считаю себя счастливчиком, - голос Чонгука неожиданно смягчается, и на губах появляется лёгкая улыбка. Неожиданно. – Но Джин, почему ты не мог позвонить мне? С самого начала. Я бы с радостью тебе помог. Ты не помнишь? В любое время дня и ночи. Только скажи.
Сокджин изучает собственные ногти, ведь нет ничего интереснее этого занятия. Откровенно говоря, он не был готов к этому разговору. Он очень плохо соображает сейчас, его мозг распух настолько, что с минуты на минуту начнёт пытаться покинуть пределы черепной коробки.
Чонгук набирает номер и прикладывает телефон к уху.
- Хён, я его нашёл. Да. У больницы. Нет, ничего страшного, не извиняйся. Я понимаю. На месте Юнги я бы тоже тебя никуда не пустил, - он тихо смеётся. – Ложись спать. Доброго утра.
Значит, Намджун тоже порывался отправиться на поиски. Ох. Какого бы пендаля Джин получил, попадись он сначала ему…
Чонгук придвигается ближе и утыкается лицом Джину в плечо:
- Ты мне не доверяешь?
Он очень тёплый, несмотря на то, что так долго ходил по улицам. Обнимает, прижимается, давая волю своему беспокойству. «Идиот», - шепчет чуть слышно, едва касаясь шеи.
- Тебе, наверное, сложно будет понять, - Сокджин натягивает рукава на самые кончики пальцев и кусает губы. – Я с самого начала всегда старался помогать тебе. Быть для тебя поддержкой и опорой в том, в чём могу.
Слова идут неохотно, тяжело, наждаком застревают в горле, заставляя то и дело откашливаться. Чонгук замирает, прислушиваясь к нему, не отнимая губ от холодной кожи.
- Я просто… Ну как я мог со своими проблемами пойти к тебе? – это звучит так жалко, что Джин невольно съёживается.
- Это всё твоя гордость. Были бы руки свободны – получил бы подзатыльник, - фыркает Чонгук. – Имидж самого лучшего в мире хёна пострадал, подумаешь, какая беда.
- Перестань, я и так отвратительно себя чувствую, - криво усмехается Джин. Подъезжает ранний автобус, шипит открывающимися дверями. Никто не спешит выходить, и автобус уезжает.
- Всё правильно. И продолжай себя так чувствовать, потому что ты дурака кусок, - Чонгук отстраняется и болезненно тыкает его пальцем в плечо. Наверное, это просто потому так больно, что холодно. – Отказаться от помощи, когда она тебе нужна – это не сила, это просто глупость несусветная. Джин… Джин, какой ты идиот…
Чонгук целует его искусанные губы, греет ладонями замёрзшие щёки. Нежность, радость, облегчение, усталость – всё это Сокджин отчасти перетягивает у него, прячет руки под курткой.
- Пойдём уже домой?..

С высоты птичьего полёта утренний город всё больше и больше начинает напоминать муравейник. От его сходства со скопищем беспокойных светлячков не остаётся почти ничего, только разгорающиеся в окнах квартир электрические солнца, пока не стало совсем светло.
Чужие окна – всё такие же холодные, надменные и нелюдимые. Но теперь Сокджин знает как минимум одно место, где его ждут и куда он может вернуться. И в лабиринте городских огней ему больше не заплутать.

Зарегистрируйтесь, чтобы оставить отзыв, ставить лайки и собирать понравившиеся тексты в личном кабинете
Другие работы по этому фандому
Чон Чонгук / Ким Тэхён (Ви)

 Лунный дождь
Ким Тэхён (Ви) / Ким Намджун (Рэпмон), Мин Юнги (Шуга) / Пак Чимин

 Narana
Чон Чонгук / Ким Тэхён (Ви), Ким Тэхён (Ви) / Ким Намджун (Рэпмон)

 Narana