Останься...

Автор:  Marbius

Номинация: Лучший ориджинал

Фандом: Original

Число слов: 34362

Пейринг: ОМП / ОМП

Рейтинг: R

Жанр: Romance

Год: 2014

Число просмотров: 792

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: История простого парня - Эрика. Об одиночестве. О замкнутости. Самую малость о доверии. И с ХЭ.

Примечания: Фактически это спин-офф к "Вернешься?" (http://marbius.diary.ru/?tag=5037308) - история человека, который появился там полтора раза. Но он вполне читается как оригинальная история.

Глава 1

Эрик Лаутакер любил не столько свою работу – свою будущую, пока еще будущую, работу, сколько мечты о ней. Ему представлялись гонки, погони, освобождения заложников, мало ли чего еще, а взамен приходилось зубрить законы, постановления, указы и прочую дрянь, и от нудной монотонности не спасали многочисленные спортивные часы. Самым досадным было то, что и на практике, которую он проходил в не самом большом городе, пусть и центре округа, ничто не давало ему возможности думать, что работа будет хоть сколько увлекательней. Куратор практики был огромным мужиком со внушительным пивным животом и значительными же усами, и его вполне устраивало звание мастера полиции, а кроме этого, его куда больше интересовала возможность воспользоваться наконец сверхурочными, чем возможное продвижение по службе. «Особенно после нынешней реформы, салага, – невозмутимо пояснил он. – Начальству сейчас достается куда больше, чем хотя бы двадцать лет назад, и не хотел бы я оказаться на их месте». Забавно было видеть настолько флегматичного типа в самом рискованном отделе полицейского участка – криминальной полиции. Но он был хватким типом, этот мастер полиции Брюгген, и Эрик был вынужден неохотно расстаться со своим скепсисом в его отношении: мастер полиции Брюгген относился к своей работе с уважением, исполнял ее аккуратно, старался обладать новейшей информацией по профилю; одним словом, мастер полиции Брюгген был ремесленником, и очень хорошим ремесленником. А романтику погонь, перестрелок и освобождения заложников он предпочитал созерцать в прайм-тайм на первом канале, в «Месте преступления» – его любимом сериале вот уже сорок лет.

А город был уютный. Вполне себе крупный, с театром, несколькими музеями, картинной галереей, и даже замок наличествовал. Эрик долго ходил по парку рядом с ним, задирая голову, изучая крышу, балюстрады и разглядывая окна. Конечно, город был далеко не самым крупным, но вполне обитаемым; в нем даже водилась преступность, судя по всему. По крайней мере, парочка типов подозрительной наружности явно могла быть связана с какой-нибудь бандой. Стоя на дорожке в розарии, Эрик следил краем глаза за двумя такими типами, истатуированными вдоль и поперек, а затем сверху еще раз, громко разговаривающими и курящими прямо на ходу. Эрик переместился ближе, и еще ближе – и постоял пару секунд, слушая брань в адрес домашней команды по футболу, которая снова безбожно вдула не самой сильной команде из соседней земли. Он с трудом удержался, чтобы не вставить свои пять пфеннигов, выражая возмущение, да что там, желчную ярость от безобразной игры вроде бы профессиональной команды, но – удержался. В конце концов, профессия обязывает соблюдать дистанцию с потенциальными клиентами его учреждения. Эрик обошел замок еще раз и направился к собору, который возвышался в паре сотен метров от замка.

Ему нравилось бегать по улицам города, пусть и плоха брусчатка для связок. Но поделать с собой он ничего не мог. В школе у них была отличная компания, и в ней нескучно было даже на уединенных тропинках. Тем более что именно на одной такой, вдали от центра города, рядом с фермой он и познакомился с Тином фон Лиссов и его Орехом. Хороший он человек, внимательный, чуткий и до боли отстраненный. Эрик не отличался особой эмпатией, но не понять, что Тину он был, есть и останется безразличным, не мог. Хотя и хотелось это изменить. Временами по лицу Тина скользила особая печаль, которая утяжеляла веки, тянула к земле уголки капризного и одновременно покладистого рта, вуалью накрывала лицо, и он отворачивался от Эрика, пытаясь спрятать и безразличие к нему, и тоску по чему-то другому. Скорее кому-то. В чем Эрик однажды и убедился, пробегая мимо дома Тина, заглядывая за забор и наблюдая машину, отменную такую машину, мужчину, который по-особому склонялся над Тином, и Тина, по-особому ему улыбавшегося. Тянувшегося к нему, что ли. Жившего. По-настоящему жившего, не существовавшего в анабиозном состоянии. Эрик и хотел разозлиться на него, и не мог. Тин был по-своему честен с ним. Пока мог с собой справиться, у них были неплохие, вполне приятные отношения. Но они быстро иссякли, и Тин вежливо, мягко и непреклонно отвадил Эрика от себя. С ним было приятно, с ним было бы замечательно, если бы он открылся Эрику, доверился и принял его в свою жизнь. Тин был бы замечательным партнером, спокойным, покладистым, надежным, умиротворяющим и самую малость тревожащим. Наверняка были бы возможны долгие и стабильные отношения. Если бы не было того мужчины, который не сомневался в том, что это его территория. И с ним тягаться было крайне сложно. Тин был замечательно привлекательным человеком. К сожалению, тот другой тоже это понимал. Его компания с пониманием относилась к тому, что Эрик отклонялся от маршрута ради нескольких минут с крайне симпатичным Тином и великолепным Орехом, и подшучивания никогда не становились злобными. И ребята с пониманием отнеслись к тому, что он внезапно перестал принимать любые шутки о Тине и нем.

А группа разбрелась по самым разным полицейским участкам; Эрик остался практически наедине с собой. Мастер полиции Брюгген – слабая замена сплоченной компании, хотя с ним удивительно здорово было пить пиво, болеть за футбольную команду, жаловаться на начальство, этих весси, инфляцию, политику, телевидение, словом все, что попадается на язык. Иногда мнения устоявшегося осси были спорными, время от времени – гаргантюанскими, Олаф Брюгген не прочь был подпустить и пару шуток посоленее. Но несмотря на благодушное общение с ним, Эрик ни на минуту не позволял себе забывать, что именно Олаф будет писать ему характеристику; и ее он будет писать не с учетом того, что они обсуждали, а оценивая то и так, как сочтет нужным, без оглядок на задушевные разговоры. Поэтому и скатываться с приятельских в доверительные разговоры Эрик не спешил. Со вторым практикантом Эрик особо не пересекался, хотя они с удовольствием проводили вместе свободное время. К сожалению, его становилось все меньше, этого времени, как меньше времени оставалось до защиты бакалаврской работы и государственного экзамена. А Эрику хотелось вытянуть общий балл хотя бы на двойку*, чтобы получить возможность лучшей карьеры. Приходилось еще и над учебниками сидеть, и работу писать. Эрик завидовал своим одногруппникам, которые умудрились обзавестись постоянными партнерами еще до всей этой нервотрепки и теперь могли похвастаться поддержкой и опорой в их лице. Он же, увы, был предоставлен самому себе. Времени на ухаживания не было катастрофически, да и новоприобретенный партнер мог бы требовать слишком много внимания в ущерб учебе, что тоже не совсем хорошо. Поэтому приходилось надеяться, что вот пройдет эта камарилья, и тогда Эрик всерьез озаботится поиском друга. А пока приходилось держать на коротком поводу свои страсти, компенсируя их ледяным душем и бесконечными пробежками.

Замок огибался ручьем. Когда-то широкий, нынче уютный. Рустикальный. Ближе к озеру он становился чуть шире, через него был перекинут солидный пешеходный мост, и рядом с этим мостом стояла пара скамеек. Место было облюбовано мамашами с колясками, хозяевами с собаками, просто парами разных возрастов, и дикие утки, а вместе с ними и лебеди были приучены многочисленными зрителями, что им непременно перепадет хотя бы что-то. Эрик не особо жаловал птиц, но вынужден был делать вид, что понимает великий педагогический эффект, возможность социализации детей, установление доверительных отношений с представителями дикой природы и что там еще могут напридумывать жаждущие пятнадцати минут славы психотерапевты. А утки – это всего лишь утки, у которых мозг ровно в два раза меньше, чем голова, а значит, они еще глупее, чем кажутся. И лебеди красивы только на воде; выбираясь из нее, они превращаются в склочных, тупых и неуклюжих птиц.

Эрик перешел на шаг. Время было не самое позднее, но людей на улице практически не осталось. Одинокая фигура на скамейках, облаченная в темную худи, вызывала по крайней мере настороженный интерес, не могла не вызывать. Эрик оценил ее как мужскую, 25-30 лет, 180-80 с учетом просторной одежды, из-за капюшона определить цвет волос не представлялось возможным. Парень сидел, широко расставив ноги, опустив локти на колени, ссутулившись, свесив голову. Он время от времени бросал крошки уткам, которые толпились перед ним. Очевидно, он заслышал приближение Эрика, подобрался, медленно повернул к нему голову, выглянул из-за капюшона и снова повернулся к уткам. У него не было откровенно криминальных вещей ни в руках, ни рядом, кроме него самого, и Эрик прошел мимо, усердно делая вид, что не заинтересован. Он смог пройти мимо и достаточно отойти и при этом не оглянуться; хотя парень следил за ним – его взгляд многотонной плитой опустился на плечи Эрика.

Ручей изящно загибался метрах в пятидесяти от площадки со скамейкой, и Эрик воспользовался этим, чтобы бросить еще один взгляд на подозрительного типа. Тот сидел, откинувшись на спинку скамейки и пристально следя за ним. На город постепенно опускалась ночь, воздух уже был сизым, краски тускнели в угоду сумеркам, но контуры лица были различимы достаточно, чтобы Эрик их запомнил. Брюнет, темные глаза, без особых примет, щетина. Эрик непроизвольно придержал шаг, мерясь с ним взглядом. Кажется, даже застыл на секунду. Парню было явно не меньше двадцати пяти. И он мог быть куда старше, чем тридцатник. Эрик задержал дыхание, на долю секунды, рефлекторно и не отдавая в этом себе отчета, облизал губы и отвернулся наконец. Два шага, три, пять – и снова бег. Даже на приличном отдалении сквозь дома он чувствовал, что парень неотступно следит за ним: ему очень не понравилось внимание Эрика.

Придя на работу пораньше, Эрик долго изучал сводки разыскиваемых преступников. Некоторые вроде напоминали того неопознанного, но они все имели один откровенный недостаток – разыскивались в западных землях, последнее место предполагаемого нахождения тоже было в тех краях. Поиски по базе данных тоже ничего не дали. С некоторым разочарованием Эрик принялся за непосредственные обязанности.

Олаф Брюгген любил порядок во всем, начиная со своего рабочего стола и заканчивая тем, как он парковал машину. С неменьшим уважением он относился и к режиму дня. После полутора часов работы он непременно делал паузу, варил кофе, доставал свой первый бутерброд и отключался от работы. «Ни мне, ни начальству не надо, чтобы я оказался на шестимесячной реабилитации в одной из этих новомодных клиник после берн-аута, – хладнокровно пояснял он при этом. – И ты не забывай, что только работа и никакой передышки угробят тебя куда быстрее, чем банда байкеров». Эрик был не против передышек, тем более в остальное время он едва успевал за рабочим темпом Брюггена, несмотря на свою молодость: тот случай, когда опыт давал неоспоримое преимущество.

– Кстати, – не утерпел он. – О байкерах. Вы же знаете о серии арестов этих банд, да? В Северном Рейне-Вестфалии. А здесь есть что-нибудь подобное?

– Здесь? Аресты Бандитос, что ли? – Брюгген снисходительно засмеялся. – Я могу назвать тебе всех байкеров поименно, и для этого мне хватит пальцев одной руки. Я могу назвать тебе всех проблемных парней в округе, но у них никогда не наберется денег на солидный мотоцикл. Если к нам и заглядывают банды, то из восточных округов, а то и из-за границы, и к тем Бандитос они едва ли имеют хотя бы какое отношение. У нас мирный город, и я хочу, чтобы он таким и оставался.

– Я вчера видел подозрительного типа рядом с дачными участками, – буркнул Эрик, прячась за монитором компьютера.

– Подозрительного типа? И чем же он был подозрителен? – дружелюбно поинтересовался Брюгген. Вроде дружелюбно. А Эрик просто физически ощущал, как он подобрался и начал перебирать возможности.

– Был одет в худи, – неохотно признался Эрик.

– И темные джинсы? – знающе подхватил Брюгген. – И кроссовки наверняка тоже темные.

Эрик хмыкнул. Это действительно звучало глупо. Тем более подозрительным в том типе было только то, что он сидел на скамейке поздним вечером.

– Точно не самоубийца? – бросил Брюгген, поворачиваясь к компьютеру.

Эрик вскинул голову. Попытался было ответить отрицательно и осекся.

– Не думаю, – буркнул он, утыкаясь в экран. Брюгген оторвался от монитора.

– Я в свою бытность курсантом чуть не арестовал известного музыканта, – усмехнулся он. – Ну не знаю я этих... – он отставил одну руку и начал водить другой ей перпендикулярно, имитируя игру на скрипке. – А тот музыкант был таким, знаешь ли, что иному бродяге форы даст. Пах знатно. И брюки у него были такие, хм. Сырые. Скандальчик был приличный. Хорошо я его отловил до того, как он попал в драку или реанимацию. Молодой был, рьяный. Бывает.

Он неторопливо поднялся, подошел к Эрику и хлопнул его по плечу.

– Пойдем, прогуляемся к дачным участкам. Убедимся, что ничей домик не взломан, – сказал он.

Это было почти бесполезно, Эрик был уверен. Но Брюггену был благодарен, что тот не выставил его на посмешище.

Олафа Брюггена знали многие. Он знал практически всех. Особенно тех, кто хотя бы раз сталкивался с полицией. Но общаясь с самыми разными кадрами, Олаф непринужденно избегал любого упоминания о своей работе. Эрик только удивлялся, как он, не задавая практически ни одного прямого вопроса, получал всю необходимую ему информацию.

– Отлично, – довольно усмехнулся он после круга по участку. – Никаких отклонений от мирной жизни. Все живы-здоровы, имущество у всех тоже на месте. Надо будет еще пару мест посетить и поинтересоваться старыми знакомыми. Больно уж они спокойно себя ведут. Ты со мной?

Как будто Эрик мог отказаться от удовольствия встретиться с настоящими преступниками, какими бы домашними они ни были. Хотя после встречи с местным криминальным миром он с куда большим удовольствием расстался бы с разочарованием. Слишком уж карикатурным он был. А хотелось настоящих преступников, опасности, вызова. Хотелось почувствовать себя профессионалом. Брюгген словно почувствовал его недовольство:

– У нас все скромно. Самый большой вызов – это магазинная кража. Самая большая сумма – стоимость средней закупки. Никаких колумбийских драм. К счастью. Не хочется мне менять привычки на подходе к пенсии.

Эрику только оставалось, что хмыкнуть. Брюгген хлопнул по крыше машины и открыл дверь. Эрик помедлил и последовал за ним.

Чудесным воскресным днем Эрик сопровождал мастера полиции Рольфа, который дежурил на празднике деревни в пятнадцати километрах от города. Деревня была крохотной, от силы сорок домов, праздник обещал быть не менее уютным, и Эрик сомневался, что на нем попадется хотя бы один карманный вор. Отчеты с предыдущих мероприятий подобного толка показывали неутешительную статистику: в среднем 2,28 нарушения общественного порядка на мероприятие за предыдущий календарный год. Иными словами, пьяный человек на велосипеде – предел мечтаний будущей звезды криминалистики, находившейся на практике в этом городе. Мастер полиции Рольф, который относился к карьере примерно так же, как и Олаф Брюгген, реагировал насмешливым прищуром на натянутую вежливость Эрика, основательно приправленную скукой. Тот был благодарен ему хотя бы за то, что Рольф изредка интересовался мнением Эрика о сомнительных с точки зрения общественного порядка ситуациях. А дело было в воскресенье, а солнце светило высоко-высоко, и почему-то совершенно уместным казалось осознание того, что на площади собрались давно и хорошо знакомые люди для того, чтобы хорошо провести замечательный день. Мастер Рольф снизошел до сосиски с горчицей, Эрику порекомендовал, у кого из продавцов лучше всего брать копченую макрель, и они стояли у столиков рядом с церковной стеной из темно-красного, почти коричневого кирпича, щурясь от яркого солнца, улыбаясь свежему ветру и скользя по лицам праздношатающихся: Рольф – узнавая старых знакомых, Эрик – знакомясь с ними.

Против воли Эрик оказался заинтересован, оказавшись в двух рядах, в которых выставляли свои поделки местные ремесленники. Он с удовольствием останавливался у очередного прилавка, исследовал изделия, интересовался технологией, приценивался, изучал, делал комплименты. Мастер Рольф знал почти всех из них, к одной даме, восседавшей за столом со спицами в руках, он подтащил Эрика и представил его ей. Он зашел за прилавок и положил руку ей на плечо.

– Моя жена, Эльке, – торжественно сказал он. – А это наш новый коллега, о котором Олаф рассказывал вчера на гриле. – И он по-юношески подмигнул солидной даме, разменявшей как минимум шесть десятков. Она игриво улыбнулась Эрику и кокетливо протянула руку.

Эрик пожал ей руку, сделал комплимент скорости, с которой спицы мелькали в ее руках, поинтересовался парой носков, которые лежали на куче себе подобных, обменялся почти привычными шутками о погоде и настроении; Рольф вышел из-за прилавка, пообещав явиться домой как можно раньше, Эльке кивнула и перевела взгляд на носки, Эрик отошел, чтобы купить себе кофе. И замер.

Тот парень, кормивший уток. Он был старше, чем казалось в тот вечер. 30-35. 190. Снова в худи. Возможно, в том же, в котором был и у ручья. Брюнет. Волосы острижены овечьими ножницами – создавалось именно такое впечатление, они торчали в разные стороны, возможно, пару дней не мыты. Щетина, трехдневная, но ни к какому гламурному салону отношения явно не имевшая. Он разговаривал с местным гончаром. Точнее, слушал гончара, который ему что-то рассказывал, кивая головой, изучая горшок. Эрик вздрогнул и сам застыдился своей реакции – но он ощутил кожей, как парень почувствовал себя объектом чьего-то алчного внимания, подобрался, застыл, чуть повернул голову и бросил на него взгляд – красноречиво нечитаемый, но упреждающий взгляд темных глаз. Издалека было неясно, какого они цвета. Возможно, карие. Возможно, сизые. Возможно, они прятались под надбровными дугами слишком глубоко, да еще и стоял он, пряча свое лицо в тени: и глаза могли оказаться лазурно-голубыми или прозрачно-льдистыми. Никак не зелеными, к зеленым глазам полагается проказливая, насмешливая, коварная, в любом случае теплая улыбка. А он умел ли улыбаться? И он явно не имел никакого отношения к криминальному миру. Потому что поговорив с гончаром, он переместился ко владельцу овчарни и улыбнулся его жене; улыбка у него получалась неловкая, но вполне искренняя. Мастер Рольф подошел к Эрику, чтобы пожаловаться, что им еще три часа бродить по рынку. Эрик повертел в руках стаканчик с кофе, решаясь сделать первый глоток, затем оглянулся. Такое ощущение, что он имел дело с призраком – того парня уже не было в зоне видимости.

Отчего-то Эрику не хотелось делиться с мастером Рольфом тем, что он надумал буквально за пару секунд визуального контакта с тем типом. Даже с Олафом Брюггеном он не рискнул бы поделиться своими соображениями. При желании можно было представить это как нежелание еще раз оказаться поднятым на смех: мол, один раз проявил инициативу, попытался обнаружить организованную преступность, да не срослось, второй раз наверняка получится нечто подобное. При желании могло бы сработать; возможно, он сам на пару секунд поверил бы, что именно нежелание оказаться повторно поднятым на смех им и движет. До конца дежурства Эрик оставался настороженным, оглядывал площадь, пытался заглянуть в самые укромные ее уголки, под навесы, зонты, тенты, искал высокую фигуру, одновременно и подтянутую и небрежную, и сутулую и широкоплечую, и старался делать это украдкой, чтобы мастер Рольф ничего не заметил. К счастью Эрика, тот был сосредоточен на том, чтобы одновременно и быть на дежурстве, и наслаждаться выходным днем, на третье параллельное действо – наблюдение еще и за Эриком – его просто не хватало. А Эрик помалкивал, рыскал глазами по площади, но взгляд его отказывался выхватить не только призрака, но и человека, хоть сколько-нибудь похожего на него.

Время было позднее. Город готовился к рабочему дню, а значит, если и не вымер еще, то находился на полпути к этому. Эрик бежал по знакомым улицам. И от самого дома уговаривал себя ограничиться центром, может, завернуть к собору, но не более. Безуспешно, увы: он повернул, еще раз повернул и сбежал с брусчатки на гравийную велосипедную дорожку. Еще пара десятков метров, и он выбежит к ручью. Еще можно было повернуть направо и отправиться домой. Эрик повернул налево.

Четыреста метров, и знакомый мостик. Утки мерно плавали под ним. Лебедей поблизости не наблюдалось. Скамейки сиротливо стояли рядом с уныло темневшей водой, мужественно встречая сумерки. Эрик перешел на шаг, еще замедлил скорость и медленно подошел к ним. Огляделся.

Вроде и весна была почти не ранняя, а воздух оказался свежим. Эрик сидел на скамейке, подбрасывая смартфон, и осматривался. Он готов был поставить свою первую зарплату на то, что за ним никто не наблюдает. Никто не стоит ни за каким деревом, не выглядывает из-за угла и не скрежещет зубами в переулке. Это было более чем объяснимо. Это было обидно. Он опустил голову, отлично понимая, что ведет себя глупо и придумывает себе еще более глупые истории. Совершенно детские, безобразно сентиментальные. Теплые, мягкие, уютные. Он открыл папку с фотографиями, нашел ту самую, почти заветную, с Тином и Орехом. Они оба замечательно фотографировались – Орех был харизматичным по определению; Тин обладал почти потусторонним, ненавязчивым изяществом, да еще окрашенным временами чем-то, что можно было обозвать эротичностью. Наверное, в силу своей недоступности. Возможно, в силу своей непонятности. Кажется, в свое время Эрик получал удовольствие именно от этой жажды завоевать – не подчинить, нет-нет, завоевать, доказать, что он лучший, самый-пресамый, и достоин стать Тем Самым. Эрик опустил руку со смартфоном и поднял лицо к небу. Вспоминая те надежды, то свое желание, ту увлеченность, он вздохнул.

Олаф Брюгген не удивился, в очередной раз застав Эрика на рабочем месте сильно до начала рабочего дня. Он не удивился бы, оказавшись спустя несколько лет подчиненным, а Эрик его начальником. Парень молодой, шустрый, энергичный. Смекалистый и последовательный. Обстоятельный. Горячий, но это проходит. Он одобрительно улыбнулся Эрику, поздоровался и протянул руку.

– Ну, как прошло воскресное дежурство?

Эрику пришлось угробить целых две секунды, чтобы справиться с неожиданной неловкостью. Он отвел глаза, попытался разглядеть тени в углу кабинета, дождался, пока Брюгген не усядется на свое место и включит компьютер.

– Хорошо, – имитируя невозмутимость, призывая спокойствие, пытаясь унять неожиданное волнение, признал он, радуясь, что уже целых пятнадцать секунд, как вышел из базы данных, в которой снова искал того парня, почти безнадежно, но упрямо. – Поучительно. Господин Рольф очень хороший наставник.

– И чему же он тебя научил? – ехидно поинтересовался Брюгген. – На деревенском-то празднике.

– Как правильно выбирать копченую макрель, – прищурился Эрик, придерживая улыбку и дожидаясь реакции Брюггена. Тот довольно, как-то сыто захохотал и хлопнул ладонями по столу.

– Тут уж Дирк не дурак, – согласился Брюгген, насмеявшись. – Он еще любит рассказывать, какую самую большую щуку поймал в тысяча девятьсот восемьдесят каком-то году. На спиннинг своего деда. Между прочим, мой отец его тогда оштрафовал, потому что Дирк ловил рыбу в неположенном месте. Как бы там ни было, он отлично коптит рыбу, куда лучше, чем жарит на гриле мясо.

Благословенная передышка с ничего не значившими анекдотами помогла Эрику успокоиться, настроиться на рабочий лад и стряхнуть с себя навязчивую идею. А базы данных упорно отказывались определить того парня. Это приносило некоторое удовлетворение, которое было приправлено самую малость, самую незначительную малость разочарованием. Словно утратив ореол маргинальности, тот парень утратил и часть своей привлекательности.

Ближе к полудню Брюгген сказал:

– Предлагаю съездить в лесничество. Поинтересуемся, как там дела обстоят. Порасспрашиваем, нет ли чего подозрительного.

Эрик согласно кивнул потянувшемуся к телефону Олафу. Следующие пять минут он слушал добродушный баритон Брюггена, который интересовался, как дела у некоего Оли, как насторение, каковы планы на ближайшие полтора часа и не найдется ли у него кофе и пирога для двух замученных рутиной полицейских. Судя по всему, этот Оли был из одной возрастной, а возможно, и весовой категории, что и Брюгген с Рольфом. Возможно, тоже с усами и пивным животом. Возможно, тоже любил ловить рыбу. А идея с кофе и пирогом неплоха.

Участок, на котором предполагалось найти Оли, находился в изрядном удалении. К нему вела узкая дорога, на которой с трудом разъезжались две легковые машины; ее окружали высокие деревья с густыми кронами, и солнце за ними угадывалось через два раза на третий. День где-то за макушками деревьев был погожий, яркий, солнечный, а они ехали в тени; Эрик непроизвольно сбросил скорость, то ли для того, чтобы пощадить подвеску машины, то ли чтобы насладиться поездкой. Брюгген указывал на один поворот за другим, говоря, что за озеро там, к чьей ферме ведет эта дорога, одобряя погоду; Эрик слушал, подмечая теплоту, с которой Брюгген рассказывал об окрестностях, и непроизвольно улыбаясь.

Участок был расположен уединенно, почти укромно; но насколько Эрик припоминал карту, к нему можно было попасть по велосипедной тропе, причем куда быстрей, чем на машине. И дом разом напомнил ему сказки тетушки Вьюги, и улыбка непроизвольно тронула его губы. Казалось, что раскроется вон то окно, и оттуда выглянет добродушная тетушка в накрахмаленном чепце.

– Оли, дружище, здравствуй, – радостно воскликнул Брюгген, шагая вдоль фасада дома. К нему навстречу выходил тот парень – местный лесник, судя по всему. На сей раз не в худи, а в пропитанной потом майке защитного цвета, по-прежнему небритый, по-прежнему со взъерошенными волосами. Явно узнавший Эрика и подозрительно косившийся в его сторону. У него все-таки были темные глаза, очевидно темно-серые. И рот, явно не привыкший улыбаться.

– Здравствуй, – буркнул Оли. – Кофе должен быть готов.

Он протянул ему руку, переводя с Брюггена подозрительный взгляд на Эрика.

– А это наш курсант. Эрик Лаутакер. – Брюгген хлопнул Оли по плечу, с по-отечески довольным взглядом осмотрел Эрика. Тот подобрался, вытянулся во фрунт, принял самый формальный вид и протянул руку, заранее опасаясь рукопожатия. – Оливер Дорнхаузер.

Ноздри носа Оливера Дорнхаузера дрогнули, темные глаза злорадно сверкнули. Рука Эрика действительно хрустнула. Эрик не поморщился, за что он себя похвалил. Даже зубами не скрипнул. Если Брюгген и заметил, что прежде чем пожать руки, Эрик и Оливер пару ударов сердца изучали друг друга, как два волкодава в манеже, то вида не подал. Он восхищался погодой. Оливер отзывался утробным урчанием, сходившим у него за угуканье. Эрик задерживал дыхание.

Оливер шел ко двери дома мягкой, упругой походкой; Эрик не мог не отметить, что у него были тренированные ноги. Он открывал дверь лаконичным движением, придерживал ее, и кисть застывала в воздухе скупым эскизом. Эрик сжал зубы. Олаф Брюгген, судя по всему, был привычен бывать в доме, он шел следом за Оливером, непринужденно изливая на его голову потоки ничего не значащей информации. Оливер угукал, бросал время от времени формальные фразы, то вроде как выражавшие согласие, то – удивление. Эрик молчал, глядя строго перед собой.

Кухня в доме была огромной. На ней явно должно было хватить места не только для одного человека, но и для группы, к примеру звена лесорубов. Кофеварка сонно бурчала в углу. В духовом шкафу был включен свет.

– Картофельный пирог со шпиком, – сухо сказал Оливер. У него был раскатистый баварский выговор. И долгое, сочное «р» мелкой галькой скатывалось по коже Эрика.

– Отлично, – радостно воскликнул Брюгген. – Одно удовольствие тебя навещать.

Оливер хмыкнул.

– Садитесь, – бросил он через плечо.

Эрик подчинился, опускаясь на скамью. Ему казалось, что они оба видят, что он движется неловко, неуклюже сгибая ноги, держа спину неестественно выпрямленной, но он не мог расслабиться. Брюгген высказывал все, что думал о футбольном матче. Оливер отвечал ему междометиями, сосредоточенно доставая из духового шкафа пирог. Возможно, Эрику казалось, что Брюгген замечает его странную скованность; скорее всего, она была совсем незначительной. Но что Оливер за ним следил, Эрик не сомневался.

_________________________
* В немецкой системе образования лучшим баллом является единица, худшим – шестерка. Двойка – это очень хорошо.


Глава 2

Первые пятнадцать минут знакомства Эрик пытался найти слово, чтобы описать позу этого Оли. Дорнхаузера. Оливера. Оли. Он сидел, развалясь на лавке, откинувшись на спину, опустив на бедро руку. Пригибал голову, склонял ее набок, косясь в сторону молчавшего Эрика насмешливыми, почти издевавшимися темными глазами. Эрик отвечал ему прямым взглядом почти не прищуренных глаз. Он отвечал односложно на периодические обращения Олафа и опять возвращался к изучению Дорнхаузера. Тот снова косился на него издевавшимися глазами, разговаривая с Олафом. Эрик упрямо обращался к своим не очень успешным попыткам описать его позу: небрежная? Непринужденная? Развалясь – это так или еще привольней? Мышцы на руках у него от тяжелой работы, или он еще и в тренажерку ходит, как будто ему мало? Пластыри на двух пальцах на правой руке – что под ними, просто ссадины, или он был близок к тому, чтобы серьезно покалечиться? И как он умудряется сохранять относительно ухоженные ногти?

После легкомысленного начала беседы, после изничтожения половины пирога Олаф перешел к расспросам о том, все ли тихо на участке, нет ли ничего подозрительного, вспомнил дела, по которым они уже сотрудничали, обругал прокуратуру, сдержанно покритиковал судей и попутно приправил свою критику несколькими историями о них, рассказал Эрику пару серьезных и пару совершенно анекдотических случаев; Эрик с чувством, начавшимся как вежливое удивление, установившимся как нечто похожее на восторг, смеялся. Оливер следил за ним, то хмурясь, то кривя рот в улыбке, и время от времени фыркал в тон рассказам Олафа. У него был тяжелый взгляд, и при этом он обжигал, сдавливал горло и мягкой лапой перемещался на плечи, грудь, живот и дальше, ниже. Волосы вставали дыбом, и не только на затылке, и Эрик старался смотреть только в сторону Брюггена, пытаясь там обрести что-то похожее на здравый смысл, который явно сбегал в ужасе, когда он смотрел в сторону лениво-утомленного, взъерошенного, бывшего себе на уме Дорнхаузера.

– Еще кофе сварить? – спросил Оливер, наклоняясь вперед и глядя в сторону кофе-машины. Он взглянул на Олафа, покосился на Эрика и приготовился вставать. Олаф посмотрел на наручные часы и обратился к Эрику:

– Ну что, задержимся еще на двадцать минут?

У Эрика перехватило дыхание; через пару секунд он искренне улыбнулся – смог, молодец – и бодро сказал:

– Разумеется. И не только ради кофе. Я с удовольствием съем еще кусок пирога.

Олаф потянулся и одобрительно хлопнул его по плечу.

– Совершенно согласен. Оли просто отлично готовит из всего, что попадается ему под руку. В декабре мы пробовали у него пожаренные на гриле, – Брюгген кивнул головой в сторону заднего двора, где, очевидно, и располагался гриль, – преотменные сосиски из косульего мяса. И я тоже не откажусь от добавки.

– Ну еще бы, – хмыкнул Оливер, поднимаясь. Одновременно и легко и грузно, и нехотя и с готовностью. Эрик не отрываясь следил за ним.

Олаф сообщал спине Оливера, что они намереваются собраться в субботу «У Дейзи», чтобы там активно попить пива под Бундеслигу, и будут очень рады его видеть там. Оливер прислонился к столу, поджидая, когда сварится кофе, и повернулся к ним лицом.

– Бундеслига, говоришь? – поинтересовался он, отрешенно глядя поверх головы Олафа.

У него были крупные руки с широкими ладонями, отметил Эрик, давно уже перестав отмечать детали внешности по установленному полицейскому регламенту. Разум вроде пытался удержаться в рамках, а тело отвечало своими реакциями, ничего общего с официальными не имевшими. Оставалось только радоваться, что стол сделан из толстых досок, основательно скрывает нижнюю половину тела, а в кухне не то чтобы светло – она слишком большая, окон не хватает, а за стенами растут высоченные деревья с густыми кронами. Оливер включил только лампы над плитой и разделочными столами, и Эрик оставался в тени, и за это большое спасибо неведомому дизайнеру – его лицо было покрыто противной, красноречивой испариной, и часто приходилось замирать, не позволяя вздоху срываться с губ, иначе он бы получился неприятно-судорожным. Красноречиво-рваным. Необъяснимо скомканным.

– Если справлюсь, обязательно подъеду. Я собирался слушать матч по радио, – мрачно признался Оливер, разворачиваясь к кофе-машине.

– Томми все еще на больничном? – глядя в сторону, поинтересовался Олаф.

– Угу. И судя по всему, собирается выйти на неделю, чтобы снова уйти на больничный. – Оливер взял кофейник и снова опустил его. Упершись рукой в стол, он признался: – Я понимаю его. Он и место не хочет терять, и работать на нем нормально не может. Но и мне одному нелегко. Черт бы его подрал.

Он стукнул кулаком по столешнице и взял кофейник.

– Так что если я справлюсь до начала матча, то обязательно приеду. Но я должен быть под Люссовом в субботу, а оттуда неближний край. Тебе налить?

– Обязательно, – согласно кивнул Олаф и пожевал губы. – А что начальство?

– А у начальства бюджет, – саркастично отозвался Оливер, наливая кофе ему и Эрику. Тот поднял глаза вверх и столкнулся прямо с пристальным изучающим взглядом Оливера. Вжался в спинку, упираясь в пол пятками, сжал бедра, непроизвольно приоткрыл рот и резко стиснул зубы. Оливер неторопливо опустился, налил кофе себе и опустил кофейник. Его рука задержалась на ручке кофейника и наконец отодвинулась от него, тронув ее напоследок бережным, почти ласковым прикосновением. Эрик рывком повернул голову к Олафу. Какое счастье, что тот проникся несчастьями Оливера и сейчас был полностью с ним, не особенно обращая внимания на своего практиканта. – Как мне было объяснено, в этом полугодии мне и думать не стоит о помощнике. Разумеется, они надеются на то, что Томми все-таки выздоровеет, но к здоровью товарища следует относиться с должным уважением, бла-бла-бла. Нанимать человека, тем более временно, тем более на такие короткие сроки они не видят смысла. Вот если бы это был декретный отпуск или еще что-то более определенное, то они бы подумали. А так корячьтесь в одиночку, господин Дорнхаузер. И пожалуйста, никакого отпуска до ноября – работать некому.

– А отпуск в ноябре – замечательная идея, – поморщился Брюгген.

– В ноябре охотничий сезон начинается, Олаф. Там тем более не до отпуска. Они вроде консультируются с юристами насчет того, как получше обставить все это и прекратить контракт с ним, но пока рано еще думать. Подал бы Томми заявление на инвалидность, и дело с концом. Но нет, тогда он будет получать куда меньше, чем сейчас.

– Даже так? – скептически хмыкнул Брюгген.

Оливер поднял на него насмешливо прищуренные глаза.

– Объясняю, – подмигнул он и повернулся, чтобы взять лист бумаги и ручку. Он вынужден был приподняться, чтобы дотянуться до них, и Эрику открылась во всей красоте майка с пятнами пота и то ли щепками, то ли опилками и на пару секунд белая незагорелая кожа под ней. Он сглотнул и покосился на Олафа, удостовериваясь, что тому нет никакого дела до слюнтяйского поведения практиканта. На его счастье, Брюггена куда более интересовало социальное законодательство. Эрик не слушал их разговор, он просто запоминал, как Оливер выговаривает «р», как сочно у него получаются все эти «ш», как ехидно звучат многочисленные «ц», как он почти похотливо выговаривает гласные звуки, усердно помогая себе губами – умелыми, судя по всему, губами. У него и интонация была южная, основательная, самую малость ироничная, с неожиданными пиками и самодовольными погружениями в самые глубины диапазона. Когда Оливер начинал в порыве скепсиса говорить еще более глубоким голосом, Эрик непроизвольно опускал взгляд на его грудь, пытаясь определить, откуда извлекаются такие ноты, и прикрывал глаза, потому что просто смотреть не получалось – хотелось любоваться.

Оливер отложил ручку и довольно хлопнул ладонью по столу.

– Вот так-то, приятель, – сказал он, насмешливо глядя на Брюггена. – Вот так надо считать.

Олаф покачал головой и отпил кофе.

– Я все-таки предпочту работать, а не сидеть дома перед телевизором и перебирать каналы, – отозвался он, вытерев губы тыльной стороной кисти. – Ну что, спасибо за кофе.

Они постояли на крыльце еще немного, обсуждая погоду, немного поговорили о садах; Брюгген пригрозил вернуться, чтобы купить дров для камина, да чтобы получше, Оливер пообещал отобрать элитные. Наконец они распрощались. Оливер пожал руку Брюггену и протянул ее Эрику. Помедлив, Эрик взял ее, чтобы застыть, наслаждаясь всем, просто всем в незамысловатом жесте – шершавой и основательной ладонью, широкими пальцами, теплом руки, тем, как потерялась в ней его рука, даже тем, что Оливер не пожалел силы, снова издеваясь над салагой. И он задержал рукопожатие куда больше, чем необходимо. Куда больше, чем разумно. Куда больше, чем нужно, чтобы сохранить нейтралитет. Эрик опустил руку и бережно сжал ее, в порыве детской наивности пытаясь сохранить в ней чужое тепло. Олаф сделал пару шагов по направлению к машине, говоря еще что-то и еще что-то, и Эрик воспользовался передышкой, чтобы подойти к машине и спрятаться за нее. Оливер перевел взгляд с него на Олафа и снова за него, и было непонятно, что он думал. Солнце словно вытряхнуло на землю мешок солнечных зайчиков, которые частью повисли на ветках, частью прилипли к стенам дома, а некоторые задержались на его лице. Оливер лениво моргал, насмешливо приподнимал брови, и его рот подтверждал: он был рад компании, он был рад совместному времени, он был искренен, когда снова приглашал их в гости.

Оливер исчез за углом дома; Олаф наконец уселся в машину. Пристегиваясь, он признал:

– Отличный обед у нас сегодня, согласен, Эрик?

Эрик был согласен. Он завел машину, Олаф еще раз осмотрел подворье из окна и сказал, что собирается сделать похожий забор в своем доме, а его жена горит желанием примерно также обустроить садик, как палисадник здесь. Эрик послушно смотрел туда, куда Брюгген указывал, а сам тихо тосковал, что они так мало времени провели на той уютной кухне.

Подъезжать к городу по асфальтовой дороге, на которой было в меру много машин, оказалось непривычным – после всего лишь сорока минут в лесничестве и пяти минут прощания. Дорога, вдоль которой росли высаженные через равные промежутки деревья, казалась неестественной, дорожное движение на ней – неестественно оживленной, солнце, заливавшее улицы и настойчиво заглядывавшее в машину через лобовое стекло – недружелюбным, почти агрессивным после ласковых и любопытных солнечных зайчиков там, перед добротным приземистым домом, окрашенным в темно-зеленый цвет, скрытым в тени огромных деревьев. Брюгген сидел, опустив локоть на дверную ручку, нацепив солнечные очки и оглядывая улицу; он довольно помалкивал, чувствуя себя, очевидно, умиротворенным, сытым и почти счастливым. На первом светофоре он предложил заехать еще в пару мест по пути к участку, а уже после традиционного трехчасового кофе заняться бумажной работой. Эрик был не против – он всегда был не против избежать писанины.

Около трех часов пополудни Брюгген похлопал себя по животу и предложил сделать перерыв на кофе, причем выпить его не в булочной, а в сквере, на свежем воздухе, наслаждаясь отличной погодой и свежестью воздуха. Усевшись на скамью, немного пообсуждав рутину, поинтересовавшись парой нюансов, Эрик использовал самый первый удобный повод, чтобы спросить:

– А как баварец оказался на севере? В смысле, Дорнхаузер же баварец? Как он оказался здесь? Что вообще баварца может привлечь в Мекленбурге?

Брюгген повернулся к нему, осмотрел, уставился перед собой, задумчиво поглаживая усы.

– Он вполне прижился здесь, – небрежно заметил он.

– Я не спорю. Но уезжать из самой богатой федеральной земли в самую бедную – как-то неожиданно, по крайней мере, – в голосе Эрика скользило искреннее недоумение. Брюгген посмотрел на него.

– Отчего же неожиданно? Тетка моей жены родом из Эссена, они перебрались на Рюген в прошлом году. И очень довольны.

– Вот как? – скептично отозвался Эрик. – А как у них дела обстоят с работой?

Брюгген хмыкнул.

– Они пенсионеры, – признался он и усмехнулся.

– Я знаю об этой тенденции. Мои родители обсуждали ее как-то: заработать пенсию на юге, а жить на нее на севере. Но господин Дорнхаузер не пенсионер. Далеко не пенсионер. Неужели в Баварии закончились леса? Или он просто не мог найти там работу в силу некоторых двусмысленных обстоятельств? – Эрик позволил себе прозвучать подозрительно, давая знать, что ситуация крайне скользкая. Брюгген усмехнулся, посмотрел на него и уставился перед собой.

– Он работает тут уже третий год. И очень успешно, надо сказать. Начальство довольно. Участок приносит прибыль. Сотрудничество с полицией и другими службами на высоте. Так что ты зря подозреваешь его в связях с организованной преступностью, – прищурился Брюгген и повернулся к Эрику.

У того непроизвольно загорелись уши, но взгляд от Брюггена он не отвел. Олаф снова уставился перед собой.

– Оли был профессиональным военным. Двенадцать лет в армии. Четыре командировки в Афганистан. После последней он демобилизовался и переехал оттуда. В общем-то, не самое плохое решение, должен признать.

– Думаете? – Эрик удивился тому, как глухо прозвучал его голос.

– М-гм, – покивал головой Брюгген. – С прошлым нелегко справиться в том месте, где о нем напоминает все.

– Но неужели ему было просто расстаться с семьей? С подругой там, с друзьями?

– Друзья остались в армии. А некоторые... – Брюгген замолчал. – Да, некоторых доставляли спецгрузом. Если помнишь, те боевые действия в Кундусе. Оли не говорит, но скорее всего он был там. По крайней мере, некоторые его слова, знаешь ли... Ну ты понимаешь ведь, что те, кто там были, находятся под обязательством о неразглашении. – Он пожевал губы. – Но о Кундусе он говорит со знанием дела. С подозрительным, я скажу, знанием дела. Насчет подруги не знаю, можешь сам у него спросить. Семья – ну, семья. Он же не в Австралию эмигрировал, а всего лишь в Мекленбург переехал. Насколько я знаю, его отец умер, мать вышла замуж, со старшей сестрой он общается редко, младшие братья были здесь как-то на каникулах. Отчаянные ребята, – то ли неодобрительно, то ли совсем наоборот – с одобрением признался Брюгген. – Оли был рад, что они приехали, но как он радовался, что они убрались восвояси, – засмеялся он. – Так что он вполне осваивается. Даже говорит вполне понятно. Поначалу я понимал его с трудом. Этот баварский...

Эрик держал бумажный стаканчик в напряженных пальцах. Он глядел прямо перед собой, справляясь с разнообразными эмоциями, начиная с болезненной пристыженности, неловкости и заканчивая острым, щемящим сочувствием.

– А как, – Эрик откашлялся. – А как он оказался в лесничестве?

– Ну как. Профессиональное образование он получил еще до армии. В армии приобрел пару дополнительных специальностей. А в лесничествах здесь как раз нехватка кадров, ну его и взяли, типа на испытательный срок и с условием о подтверждении квалификации. Здесь он сдал экзамен на мастера, подтвердил, значит. Ему как раз повезло, на федеральном уровне приняли постановление о соответствии профессионального образования в землях, еще лет пять назад Оли бы долго еще сражался за свое место. А сейчас все становится куда проще. Давно пора, если честно. Это федеральное устройство иногда все ненужным образом усложняет, – поморщился Брюгген. – Я как вспомню, как моя дочка поступала в университет в Нижней Саксонии в свое время, так мне становится страшно, моя жена признала недавно, что еще раз на такую авантюру она бы просто не пошла. А у Ральфа Дассова сын решил поступать в Байройт пару лет назад. И все оказалось вполне просто.

Брюгген рассказывал о том, как после Объединения ездил на стажировку в Рейнланд-Пфальц в составе одной из первых делегаций и с каким подозрением к нему относились. Он рассуждал о том, что вроде уже давно одно государство, а народ все равно остается чужим друг другу. Эрик слушал и не слушал, пытался разобраться, что за эмоции его одолевают, и не мог прийти к однозначному выводу. Он был не так уж и неправ, признав в Оливере подозрительного элемента. Только подозрение его было здорово деформировано образованием, которое он получал; а следовало бы обратить внимание на другие стороны опасений. С другой стороны, присутствие федеральных войск в Афганистане, то, о чем не любят говорить, но что постоянно всплывало то в СМИ, то в кинематографе, все-таки было ему не так уж знакомо, но на курсе психологии лектор приводил примеры из армейской практики, а на одном семинаре они достаточно подробно рассматривали посттравматический синдром на профильных случаях, но и на армейских тоже, и с целью научить их работать с жертвами и не в последнюю очередь чтобы предостеречь и – чего уж таить – чтобы подготовить их самих. Молодой и горячий Эрик не до конца верил в вероятность того, что это все-таки коснется и его, но изучал учебники, дополнительную литературу, послушно готовил реферат. И после обтекаемых сведений Олафа Брюггена и своих впечатлений от знакомства он убедился: шуткой это не было.

Брюгген был не дурак поговорить. Было ли его целью отвлечение Эрика от невеселых дум или попытка завалить информацию посущественней грудой необязательных сведений, Эрик не знал, но был благодарен за возможность справиться с собой. Через несколько минут он обнаружил с некоторым удивлением, что Брюгген молчит и задумчиво потягивает кофе, спохватился и выпил свой. Холодный кофе горчил и вкусом особым не отличался, но Эрик откинулся на спинку скамьи и опустил руку с опустевшим стаканчиком.

– Такой опыт явно накладывает свой отпечаток на внешность, – тихо признался он. Брюгген повернулся к нему.

– Все накладывает своей отпечаток на внешность, – отозвался он, помедлив. – Должен признать, я долго не доверял Дорнхаузеру сам. Тем более он и не стремится завоевать ничье расположение.

Он помолчал немного. Эрик молчал, не желая ни оправдываться, ни продолжать разговор. Брюггена это вполне устраивало.

– Ну что, салага, принимаемся за бумажную работу?

Эрик тихо застонал. Брюгген понимающе засмеялся, хлопнул его по плечу и встал.

– Знаю, знаю, – весело отреагировал он.

По окончании рабочего дня Олаф сказал:

– Не хочешь прийти к Дейзи в субботу? Бавария играет все-таки. Будем болеть за них. Отличное завершение рабочей недели, не так ли?

– С удовольствием, – мгновенно выпалил Эрик, наконец дождавшись приглашения. Олаф приподнял брови, усмехнулся и спрятал ключ в карман.

Брюгген и раньше приглашал его в «У Дейзи». Но Эрик предпочитал смотреть футбол с друзьями, и для этого у них был облюбован совсем другой бар, о чем он и сообщил Брюггену. Только друзья разъехались, у Эрика появились другие занятия и не всегда было время, и приглашения все оставались невостребованными. Какое счастье, что Брюгген был последовательным во всем, в том числе и в гостеприимстве. Он все-таки не забыл в очередной раз позвать в свою компанию и Эрика.

Видеть своих будущих коллег в неформальной обстановке было неожиданно познавательно. Они и на работе не скрывали своих привычек, но избавившись от необходимости соответствовать регламенту, с огромным удовольствием расслаблялись, говорили громко, отпускали шуточки разной степени сальности, пили пиво и шутливо переругивались с барменом. Эрик делал вид, что ему интересно все, но сам тихо поругивал себя, что пришел слишком поздно и вынужден сидеть спиной к двери. Мастер Рольф сидел рядом с ним; он охотно представлял Эрика коллегам, громовым голосом сообщал о них важные, с его точки зрения, сведения, в частности, щук какой длины они ловили и как их ружья на последней охоте давали осечку, и Эрик непроизвольно смеялся, проникаясь к нему все большей симпатией, и потягивал пиво.

Матч начался, и за их столами прекратились оживленные разговоры на посторонние темы. Пара человек продолжала что-то усердно обсуждать, но в каком составе команды будут играть, казалось куда важней, самым важным, в общем-то. Эрик ерзал на жестком стуле, время от времени бросая взгляд через плечо, с азартом новообращенного вмешиваясь в разговоры своих соседей. К середине первого тайма он приумолк и сосредоточился на игре.

Он вздрогнул, когда практически над ним раздалось хрипловатое «Привет» и практически сразу к столу потянулась рука и постучала по столешнице костяшками пальцев. Повернулся и застыл. Спохватился, дождался, когда Оливер пожмет руку Рольфу и еще паре человек, протянул свою.

– Добрый вечер, – выдохнул он. Оливер замер на секунду, глядя на него, взял руку, но сжать забыл. Буркнул что-то в ответ, выпустил ее и повернулся к соседу, чтобы поблагодарить за место, тяжело опустился на стул и вытянул ноги.

– Добрался-таки, Оли? – поприветствовал его Брюгген.

Оливер провел ребром ладони по горлу и торжественно-обещающим голосом произнес:

– У меня выходной. До понедельника.

Ему полетела пара одобряющих слов, и Оли отозвался на них, сопровождая свои ответы кривоватой улыбкой. Бармен поставил перед ним стакан с пивом, и Оливер с наслаждением отпил от него.

Он действительно направился в бар прямиком с работы, отметил Эрик – от него пахло потом, пока еще не разило, но и до этого было недалеко. Оливер снял ветровку, повесил ее на спинку стула привычно-аккуратными движениями, взъерошил волосы на затылке и почесал макушку. На шее у него уже висел шарф с баварскими цветами, и Оливер бережно расправил его концы на джемпере на груди. Он перегнулся через Эрика и поинтересовался у Рольфа, как игра. Тот охотно сообщил. Эрик сцепил челюсти, неожиданно задетый, что его предпочли проигнорировать, и отвернулся к телевизору. Оливер чуть отодвинул стул, отставил ногу и положил руку на спинку стула, на котором сидел Эрик. Тот с трудом удержался оттого, чтобы наклониться над столом, и с еще большим – чтобы не прижаться к его пальцам, мирно лежавшим в паре сантиметров от его спины.

Во время паузы Оливер заказал себе пару сосисок с баварской – ну конечно же – горчицей и принялся энергично их поглощать, время от времени вставляя пару слов по поводу матча, игры команд и тренеров. Эрик и хотел бы выдавить из себя хотя бы самую короткую фразу и не мог, забывая, о чем говорили только что при нем, не соображая, какие слова можно подобрать, ведя себя самым глупым образом – и купаясь в странном нематериальном тепле, которое излучал Оливер.

А тот доел сосиски, отставил тарелку и снова потянулся за пивом.

– Ты разве не за рулем, Оли? – крикнули ему из-за соседнего стола.

– Уже нет, Майк, – хитро прищурился Оливер. – И ты можешь всю ночь отдежурить у моей машины, чтобы убедиться в этом. Место подсказать? Заодно и я буду спокоен за моего красавца.

– Да мне больше делать нечего, как только за твоей колымагой следить, – бодро отозвался тот под общий смех. – Я лучше к дискотеке подъеду, там хотя бы улов больше.

– Ты разве не дежуришь сегодня? – спросили у Майка, и тот начал объяснять, что у него на следующей неделе дежурство, а потом еще раз, а потом он наконец-то воспользуется законным отпуском, который проведет с семьей в Испании, и разговор плавно перетек на обсуждение планов на лето.

– Ты собираешься переночевать в гостинице? – спросил у Оливера Рольф. Ответом ему был недоуменный взгляд.

– Еще чего! Дома. – Категорично заявил Оливер. Эрик повернулся к нему, не скрывая удивления.

– И как ты собираешься добираться домой? – подозрительно поинтересовался Рольф. – К тебе разве ходят автобусы?

– Пешком, Дирк, – с упреком протянул Оливер. – И тебе советую побольше ходить. – И он, многозначительно подвигав бровями, похлопал себя по животу.

– Это для пива, Оли, – довольно погладил себя по брюху Рольф. – А для пива должно быть много места.

Оливер усмехнулся и взял стакан.

– Не спорю, – отозвался он.

Эрик почти привык к его близости, к немного отстраненной и дружелюбной манере разговаривать, к шпилькам, которые он время от времени подпускал, отвечая на шутки; куда сложней было привыкнуть к его ногам, которые Оливер вытянул совсем близко от его ног, к его руке, которая вновь вернулась на спинку стула. Второй тайм начался, и бармен снова прибавил звук; когда Оливер что-то хотел спросить у Рольфа либо у кого-то другого, ему приходилось и орать, и наклоняться вперед, почти нависая над Эриком. Тому приходилось несладко, хотелось податься дальше назад и оказаться на пути у губ Оливера. К счастью, тот ограничивался краткими обменами реплик и снова возвращался в исходное положение. Эрик переводил дух, всего лишь для того, чтобы замереть, ощущая всей кожей пристальный, изучающий взгляд Оливера, который ему никак не удавалось перехватить.

После матча, подарившего повод для ликования, мужчины вышли во двор, чтобы покурить и выпить пива на свежем воздухе, попутно еще раз переживая самые острые моменты матча. Оливер поправил шарф, повел плечами, посмотрел на небо и вздохнул:

– М-да, светлее не становится. Пора мне домой. Давайте, спокойной ночи и хорошего воскресенья.

Он пожал руки паре человек, остановился рядом с еще несколькими, чтобы обсудить то ли рыбалку, то ли охоту, то ли заготовку дров, наконец сунул руки в карманы и пошел в сторону дома. Эрик смотрел ему вслед, отмечая экономную походку, одновременно напряженные и расслабленные плечи, уверенность, с которой он направлялся в темноту леса, вполне объяснимые теперь, когда он знал о его прошлом. Оливер скрылся между домами. Эрик опустил глаза.

Брюгген, Рольф и еще пара коллег вернулись в бар, чтобы выпить кофе. Эрик увязался за ними, подспудно надеясь на какое-нибудь чудо, которое позволит ему надеяться на что-то.

– На-а-а, – обреченно протянул Брюгген. – Оли снова забыл ветровку.

– Зачем он вообще ее надевает, если затем почти сразу снимает?

– Наверное, надеется, что ему все-таки будет достаточно холодно, – засмеялся Брюгген, глядя на куртку.

– Что, ты снова берешь ее с собой?

– Никто завтра не идет на католическую мессу? – с робкой надеждой осмотрел Брюгген присутствующих.

– Зачем?! – удивился Эрик.

– Затем, что Оли баварец, салага, – добродушно отозвался Рольф. – А баварцы регулярно ходят в церковь. И когда я говорю «регулярно», я имею в виду раз в неделю, а не раз в полгода. Так что завтра он будет на мессе, а после нее пойдет забирать машину со стоянки.

– Я могу подойти туда, – осторожно предложил Эрик. – Она находится на Зеленой улице?

– Совершенно верно! – радостно воскликнул Брюгген. – Вот и отлично. Ну что, по кофе и домой? Эрик, я угощаю.

Месса начиналась в девять утра. В воскресенье. Это было насилием над нежным курсантским организмом, но Эрик был непреклонен. Он встал чуть ли не с рассветом, принял душ, выбрал одежду понепринужденней, но и попристойней, позавтракал, поглядывая в сторону входной двери, на которой висела на тремпеле ветровка Оливера. Еще раз сгребать ее в руки и зарываться лицом было по крайней мере непристойно. И почему-то время ползло со скоростью беременной черепахи. Эрик решил немного почитать и спохватился только в в начале десятого. Он схватил ветровку и понесся к церкви.

К счастью Эрика, месса еще не закончилась. Эрик осторожно проскользнул в здание, сел в последнем ряду и присмирел. Его родители были агностиками, он сам не задумывался о трансцендентальном; к таким солидным и таким древним институтам как католическая церковь Эрик испытывал почти мистическое уважение, но что творится внутри на рутинных мероприятиях, он не интересовался никогда. Оказалось, если не вслушиваться в слова службы, пребывание внутри церкви успокаивало, умиротворяло, укрощало странные и не до конца осознаваемые полу- и нелегальные страсти. Эрик осмотрел стены и заскользил взглядом по присутствовавшим, ища среди них Оливера.

Люди медленным ручейком текли к двери, переговариваясь, смеясь, обмениваясь шутками и приглашениями. Оливер терпеливо плелся в конце этого ручейка, глядя в пол. Затем он поднял голову и замер, уставившись на Эрика. Тот терпеливо ждал, когда Оливер подойдет к нему.

– Доброе утро, – сказал он приглушенным голосом.

– И что ты здесь делаешь? – недружелюбно спросил Оливер.

– Ты оставил вчера ветровку у Дейзи. Я ее принес. – Подобравшись, сухо отозвался Эрик.

Оливер уставился на его руку, на которой висела ветровка.

– М-да, – выдавил он. – Опять. Олаф сильно потешался?

Эрик дернул плечами.

– Не хочешь выпить кофе где-нибудь? Я приглашаю.

– У тебя много лишних денег, курсант? – усмехнулся Оливер. – Я угощаю.


Глава 3

Эрик опустил руку, на которой так и осталась висеть ветровка и устремился за ним. Люди неторопливо выходили из церкви, обращаясь друг ко другу в удивительно беспорядочной последовательности – все сразу ко всем, и Эрик тихо радовался возможности стоять совсем рядом с Оливером, почти прикасаясь к нему, наслаждаясь жаром его тела, скорее жаром от его близости, и исподтишка изучая его.

Судя по некоторым крайне неопределенным признакам, Оливер сделал над собой усилие и попытался привести свою внешность в относительный порядок. Он побрился – это было по крайней мере очевидно, причесался, по крайней мере пару часов назад, то есть после сна, а не до оного, и даже брызнул на себя одеколоном. Тем самым, кёльнским. Каноничным. Эрику пришлось сдерживать свое дыхание, иначе воздух начал бы вырываться из его груди с подозрительно сладострастными хрипами. Оливер был сказочно, мифично, блистательно первобытен и очаровательно нецивилизован. Он с каким-то сверхъестественным смирением стоял, замерев, практически неподвижный, поджидая, когда прихожанки почтенного возраста пригласят друг друга на кофе, никак не выражая своих чувств. Предположительно это могло быть недовольство. Возможно, это было раздражение. А может, Оливер действительно не находил пробку, возникшую в двери церкви, чем-то достойным эмоций. Даже после пары минут заминки он стоял неподвижно, глядя в какую-то неопределенную точку. Эрику показалось на несколько секунд, что эта точка располагалась над головами прихожан. Но через секунду вполне он отчетливо понял: эта точка находилась не вне, а внутри Оливера. Где-то глубоко-глубоко, хорошо если в пятом измерении, а не в шестнадцатом.

Эрик не был убежденным пацифистом, но его образование, воспитание тоже, школьные занятия, экскурсии в пару мемориальных мест основательно подготовили его к настроениям, которые можно было бы назвать неопределенно-пацифистскими. Он был полностью согласен с Основным законом, который запрещал государству участвовать в военных действиях не на своей территории, с некоторым возмущением воспринимал сведения о еще одном контингенте, направленном на еще одну миротворческую миссию. Он принимал самое активное участие в дискуссиях о целесообразности миротворческой миссии – именно так, именно миротворческой, и именно миссии, до тех пор пока в один мирный, светлый, ласковый сентябрьский вечер ему не довелось смотреть с друзьями, как гробы с членами этой самой миссии вывозили из аэропорта, принявшего спецрейс из Кабула. Разговоры о целесообразности присутствия военных в Афганистане периодически вспыхивали, особенно в рамках семинаров по конституционному и международному праву, там от таких дискуссий не отвертишься, но Эрик принимал в них формальное участие – слова он говорил правильные, тем более всегда не дурак был красиво говорить, еще в школе был спикером класса на различных мероприятиях. Говорил он по-прежнему красиво, слова были неплохо подобраны, мысль развивалась логично, а большего и не требовалось. Что при этом он чувствовал, Эрик предпочитал не вкладывать в слова и дискуссий на скользкие темы вне пределов аудиторий избегал.

Самым сложным во все времена было разглядеть человека за проблемой. Это Эрик начал понимать не так давно. На практике в одном из полицейских участков еще в юность свою почти неоперившимся курсантом он оказался под началом замечательно живой, энергичной и оптимистичной женщины, чтобы в разговоре узнать, что она потеряла сына. Мастер полиции Бендиг рассказала об этом как бы походя, и на пару мгновений Эрику показалось, что это ли не показатель черствости – так просто об этом говорить. Он делал приличествующее лицо, а за ее спиной растерянно моргал, не понимая, что люди говорят в таких случаях. Тем более если факт сообщен таким ровным тоном. Наверное, это и есть мужество, гражданская ответственность, как бы высокопарно это ни звучало – не позволять утратам властвовать над своим настроением, и дальше исполнять свой долг. Тем более они находятся на форпосте гражданского общества, несут ответственность за то, чтобы остальные функции общества могли им осуществляться беспрепятственно. Потом, правда, были занятия по психологии, беседы с терапевтами, которые вели различные группы, занятия в малых и средних группах, пара вылазок в Ростокский университет, и снова лекции судебного психиатра, который и рассказывал о вытеснениях, сублимациях, переносах, о гибкости человеческой психики и ее же закоснелости. Иногда справиться с прошлым можно, только устремляясь далеко в будущее. Иногда справиться с прошлым можно, только найдя опору в себе.

Взгляд Оливера не был сосредоточен на чем-то внешнем, зрачки были явно расфокусированы, а лицо обрело то странное выражение, похожее чем-то на посмертную маску, которое вызывает сомнение в том, что человек, это выражение на лицо натянувший, жив, здоров, вменяем, мыслит. Осталось рот прикоткрыть и глухо заугукать. Но Оливер плотно сжимал челюсти, Эрик видел, что у него проступили желваки, и губы были подобраны, не сжаты до белизны, а просто плотно сомкнуты. Он мог думать о судьбах мира, а мог – о том, что бы пожевать. И глаза его видели все и не видели ничего. Казались такими непрозрачными сферами со сбитыми прицелами, которые позволяли думать, что в крепости, к которой они относились, никого нет. Позволяли ровно до того момента, как какой-нибудь идиот ступал на невидимую границу. Нарушитель оной подвергался суровейшему отпору, стоившему ему не одного миллиона нервных клеток.

Оливер сосредоточенно выслушал даму преклонного возраста, представил ей Эрика, сообщил, что он курсант в местной школе управления, пообещал помочь с участком, сделал немного неуклюжий комплимент прическе; Эрик улыбался, стоя рядом с ним, и боролся с желанием закрыть глаза и наслаждаться, покачиваясь на волнах незнакомого почти удовольствия, наслаждаться ровным, немного мурлыкающим голосом, трепетать от ласкающего рокота «р», ёжиться от возбуждающего шипения «ш», откидывать голову и подставлять беззащитную шею глубоким, круглым основательным гласным, вибрировавшим в воздухе в паре микрон от кожи.

У выхода Оливер задержался, словно собираясь с силами. Он задержал дыхание, вскинул голову и ступил на крыльцо, залитое светом. Церковный двор был небольшим, уютным, окруженным с трех с половиной сторон зданиями, и только с одной стороны он был частично отграничен не сторожкой – или церковной лавкой, а изящным забором. Тем самым создавался странный эффект – вроде и близко к центру города расположена церковь, вроде и в жилом районе, а изолированно. С другой стороны, не до конца изолированно: Оливер еще немного времени пообщался с прихожанами, и за это время мимо церкви проехала целая одна машина и прошло несколько семей, на короткий промежуток времени появляясь за забором и снова исчезая за зданиями.

– Идем, – бросил Оливер, оглядывая калитку, словно оценивая степень опасности за ней.

– Окей, – дернул плечами Эрик. Оливер сделал было пару шагов к калитке, затем остановился и скосил на него виноватые глаза.

– Спасибо за куртку. Давай ее сюда, – пробормотал он на одной ноте и протянул руку.

Эрик застыл, глядя на него. Солнце заливало часть двора, та его часть, которой было положено находиться в тени, игриво переливалась отблесками солнечных лучей в мозаике, деревья были нежно-зелеными, казались юными и самую малость самодовольными, и где-то в поле зрения довольно потягивалось небо, подставляясь редким нежным и совсем небольшим облакам. Оливер стоял боком к солнцу, и оно тщательно вычеркивало брови, скулы и подбородок, окрашивая кожу на них в тусклый бронзовый цвет. Эрик не смог вовремя остановить себя и провел языком по нижней губе. Оливер приоткрыл рот, хотя явно ничего не собирался говорить, и уставился на нее. Эрик поднял руку с курткой.

Оливер взялся за нее, но не стремился забрать себе. Сердце Эрика билось резкими и мощными ударами, вышибая воздух из легких, уши пылали. И он не спешил разжимать руку. Три секунды, и к нему, кажется, вернулся здравый смысл. Он опустил руку. Оливер отвел голову и пошел к калитке.

– Я поставил машину на стоянке рядом с парком. Надо бы ее забрать, – глухо сказал он.

– Кстати, там неплохое кафе поблизости, – как бы беспечно отозвался Эрик, с деланным любопытством оглядывая окрестности. – И недорогое.

Оливер посмотрел на него. Хмыкнул.

Он ступил на тротуар и снова замер.

– В паре десятков километров отсюда есть отличный гостиный двор, – небрежно произнес он, оглядывая улицу. Привычным цепким взглядом, разом охватывающим весь периметр; куртка неуклюже болталась в его руке – Оливер явно тяготился ей. – Можно отлично пообедать по вполне приличным ценам. – Он криво ухмыльнулся и стрельнул глазами в сторону Эрика. На пару секунд его лицо стало по-мальчишески шкодливым, а в глазах заиграли-залучились любопытные искорки.

– Окей, – широко улыбнулся Эрик. – С удовольствием.

Оливер осмотрел Эрика еще раз, вроде подозрительно, но с заметно разгладившейся переносицей, и направился к выходу.

Эрик поинтересовался, что за гостиный двор, чтобы спросить хотя бы что-то. Молчание, которое вполне устраивало Оливера, тяготило его. И хотелось слушать голос. Оливер послушно назвал ее, назвал деревню, в которой он находился. Эрику была понаслышке знакома деревня, но название гостиного двора ничего не говорило.

– Она в паре сотен метров от федеральной дороги, – пояснил Оливер. – А двор рассчитан на дальнобойщиков, но готовят там здорово. С выдумкой. Ребята вырубали делянку неподалеку, так мы с огромным удовольствием обедали в нем. – Пояснял он, идя привлекательной легкой и экономной походкой. Эрик старательно придерживал шаг, якобы наслаждаясь прогулкой; Оливер постепенно оживлялся; он даже остановился, увлеченно доказывая, что нет лучше баварской кухни. На закономерное: «Это потому, что ты не пробовал хорошей померанской», – которым заогрызался Эрик, он развернулся и наставил на него палец: – Продемонстрируй. Пока все, что я здесь вижу, заимствовано с юга.

– А рыбные блюда?! – возмутился Эрик. – Скажи еще, ты никогда не бывал у моря!

– Здесь, между прочим, продают отличную озерную. – Оливер вскинул голову.

– Выращенную в прудах, – пренебрежительно фыркнул Эрик. – Если хочешь, можно съездить в отличный ресторанчик в Варене.

– Сегодня, да после Барбель, тебе туда явно не понадобится ехать, – ухмыльнулся Оливер.

– Ну хорошо, можно на следующих выходных, – хладнокровно предложил Эрик, внутренне леденея от собственной дерзости и с чувством, слишком похожим на ужас, ожидая ответа Оливера.

После паузы, во время которой Оливер озабоченно хмурился, он признался:

– Не получится. Я должен ехать в соседний округ на стажировку. Можно будет по приезде. Ты как?

Он повернулся к Эрику, глядя на него лениво поблескивавшими темными глазами; его лицо было внешне безмятежным, но под поверхностью клубилось что-то настороженное, подозрительное, выжидающее.

– Без проблем. С удовольствием. Мы часто ездили туда, когда я учился в школе. Хотя для нас и неблизкий край. И поверь, тот ресторан того стоит, – радостно заулыбался Эрик и жестом, который был непроизвольно заимствован у Олафа Брюггена, хлопнул Оливера по плечу.

Солнце забиралось все выше; оно лукаво проглядывало сквозь ветви деревьев, сплошь покрытые совсем юными, маленькими листьями. Словно кружево опускалось на землю, отбрасывали деревья свои тени. Оливер позволял Эрику вести разговор, вначале просто хмыкая, то согласно, то скептически, но постепенно – слишком медленно на вкус Эрика – начинал оживляться, парировать, хотя его реплики больше подходили на огрызания, подшучивать, просто соглашаться. Он шел, склонив голову к плечу, улыбался, и Эрику хотелось верить, что его улыбка, мягкая, самую малость лукавая, еще и искренна. А еще хотелось взять его под руку, прижаться плечом, развернуть к себе и заглянуть в глаза. И хотелось надеяться, что в той забегаловке у них будет достаточно времени.

У двери машины Оливер замер и уставился на руку, в которой держал куртку, словно сам не ожидал ее увидеть. Хмыкнул, бросил ее назад и уселся. Эрик заскользнул в машину.

В ней могло быть чище, куда чище. Пол со стороны Оливера был покрыт основательным слоем высохшей грязи; Эрик заметил это, и Оливер заметил тоже.

– Времени не хватает убрать, – хладнокровно сказал он.

Эрик усмехнулся.

– Охотно верю. Я посмотрел по карте твой участок. Он очень большой.

Оливер завел машину, но сцепление отпускать не спешил. Он посмотрел на Эрика с любопытством и после затянувшейся паузы, во время которой Эрик упрямо не отводил глаза, наконец отвернулся.

– Угу, недавно объединили. Спасибо администрации. У вас вроде тоже перекромсали все, что можно, – лениво протянул он.

– Ну да, – подумав, признал Эрик. – Не так драматично, правда. Сотрудники помоложе стенают, Олаф говорит, что до объединения было примерно похоже, и ничего, справлялись.

Оливер отпустил сцепление.

– Олаф все сравнивает с тем, что было раньше, – буркнул он. – Прямо золотой век был при этой вашей ГДР.

– Мои родители тоже, – легко согласился Эрик. – По-моему, вполне объяснимо. Большая часть их жизней прошла тогда, естественно они все оценивают через призму той жизни.

Оливер закивал головой.

– Это точно, – тихо, словно самому себе, признался он.

Эрик посмотрел на него и сжал челюсти: призрачная улыбка, и до этого не бывшая слишком отчетливой, словно испарилась с его лица. Грудь Оливера высоко поднялась в беззвучном глубоком вдохе, и сразу же насмешливо дернулся угол рта.

– А ты, курсант, через призму чего оцениваешь жизнь ты? – поинтересовался он.

Эрик издал невольный смешок – Оливер смотрел на него, прищурившись, оценивая, словно примеряясь. Дернув плечами, он небрежно отозвался:

– Для замечательного воскресного дня серьезные разговоры о цели жизни по крайней мере чрезмерны. Ты так не считаешь?

Оливер хмыкнул.

Дорога, по которой они ехали, была узкой, затененной высокими деревьями, лежащей в стороне от всевозможных маршрутов.

– Ты же говорил, что тот гостиный двор лежит на федеральной трассе, а это чуть ли не частная дорога, не? – мимоходом отметил Эрик, любуясь лесом.

– Мы едем параллельно федералке, – с готовностью отозвался Оливер, наклонился вправо и протянул к окну руку. – Во-он там, видишь? Как раз фура проехала. Вон там она и проходит.

Он не чувствовал ни малейшей неловкости, оказываясь рядом с Эриком; он повернулся и поднял брови, улыбаясь ему одними глазами, словно щедро делился Самым Большим Секретом В Мире. Эрик смотрел на него, постепенно понимая, что от него требуется посмотреть на Самый Большой Секрет, и он бросил туда взгляд. Рука Оливера опустилась на рычаг.

– Не вижу, – честно признался Эрик.

– Ну она в паре километров отсюда, да, – легко согласился Оливер. – Я-то знаю, где она, поэтому и узнаю куда легче, чем ты.

Эрик кивнул и посмотрел вниз, на его руку, расслабленно лежавшую на рычаге.

– Узнаешь, – эхом отозвался он и повернулся в ту сторону, где вроде проходила федеральная дорога. И снова странное ощущение умиротворенности, которое Эрик испытывал пару дней назад, когда они с Олафом Брюггеном ездили в гости к Оливеру, как раз по похожей тенистой аллее, как раз в солнечный день. Эрик не спешил тогда, Оливер не спешил теперь, очевидно наслаждаясь дорогой не меньше, чем предвкушением сытного воскресного обеда.

– Как тебе нравится на севере? – светским тоном полюбопытствовал Эрик.

– Нравится, – на пару секунд задумавшись, одобрительно признал Оливер. – Зима могла бы быть чуть более вменяемой, а так – нравится.

Эрик засмеялся.

– Да, зимы у нас больше похожи на осень, – засмеялся Эрик.

– На противную, сырую, унылую осень, – угрюмо подтвердил Оливер, и уголки его рта подрагивали в улыбке. – У нас в Баварии в этом году столько снега навалило, что мои братья построили себе двухэтажную крепость. А тут... – он развел руками в притворном отчаянии. – Вишни цветут. За моим домом одна старушка весь декабрь в цвету отстояла.

– Серьезно? – заинтересованно отозвался Эрик и повернулся к нему.

– Ага, – Оливер кивнул. – Я когда в этот дом въехал, начал с того, что срезал с нее половину веток. И буквально через месяц она зацвела, хотя дело было далеко не весной. Сумасшедшее дерево.

Он начал рассказывать об экспериментах с прививками, о саженцах, которые уже прижились, о гадских косулях, которые ходят к нему как к себе домой. Эрик слушал – и не слушал, любуясь им. Оливер скатывался в малопонятный баварский выговор со всеми «дль», «цль» и прочими радостями, которые приправляли его голос не хуже отборных специй. Он подсоблял себе руками, увлеченно выписывая пальцами в воздухе самые разные фигуры, и Эрик с большим трудом заставлял себя еще и вслушиваться в его слова – надежные, сильные, послушные и коварные пальцы Оливера были куда красноречивей. Эрик купался в волнах его теплого голоса, с благословенной теплотой изливавшего соображения о скучнейшей повседневщине, а Эрику хотелось откинуться на спинку сиденья, откинуть голову, упереться ею в подголовник, выгнуться навстречу ласкающим волнам и дать наконец волю блаженному стону, рвавшемуся наружу. Оливер начал притормаживать, и Эрик послушно повернул голову вправо.

– Мы едва ли не первые, отлично. Обычно здесь немало народу собирается. Можно будет посидеть на улице. Эх, погода хорошая, – довольно крякнул Оливер и ткнул кулаком в плечо Эрика. – Вылезай, курсант, приехали.

Эрик безвольно качнулся от толчка, с любопытством оглядывая гостиный двор.

– В этих краях я не был. Мы больше в сторону Нойбранденбурга ездили, либо на побережье, – признался он. – Надеюсь, ты оставишь куртку в машине. Отсюда ее тебе явно никто не понесет.

Оливер проворчал что-то невразумительное, недовольно глядя в сторону, и направился ко входу. Эрик издал малодушный смешок, положил руку ему на плечо, вроде как в знак извинения, и оставил ее там на бесконечные пять секунд.

Хозяева гостиного двора приветствовали Оливера как старого знакомого. Они обменивались шутками о полупонятных вещах, немного хвастались, немного жаловались, охотно рекомендовали блюда и выпивку. Оливер счел нужным пояснить, что рыба, которую им будут подавать, скорее всего еще ночью плавала в море или прудах, что птицу-мясо поставляют с био-подворья, а дичь в сезон они с хозяином на пару добывают в местных лесах. Эрик помрачнел и сказал под согласный кивок хозяйки, что никогда не понимал этой забавы – охоты, на что получил страстную отповедь Оливера и хозяина. После того, как их оставили в биргартене вдвоем – пока вдвоем, Оливер еще долго негодовал, что Эрик не понимает всего удовольствия, которое это увлечение способно приносить. Успокоился Оливер только тогда, когда перед ними поставили бокалы с пивом.

После первого глотка Оливер признался:

– Я был удивлен узнать, когда сюда перебрался, что на севере варят неплохое пиво.

Эрик пожал плечами. Он сидел, откинувшись на спинку, наслаждался чудесным днем и тихо радовался везению, на которое еще и утром не рассчитывал.

– Здесь много пивоварен. Есть массовые. Есть поменьше. На Рюгене, к примеру, есть просто отличная.

– Знаю, знаю, ее как раз баварец и открыл, – нетерпеливо перебил его Оливер.

– Кстати, вчера баварцы отлично сыграли, – широко улыбнулся Эрик.

Оливер снова проворчал что-то удовлетворенно-невразумительное и отпил пива.

– У них хороший тренер, – небрежно признал он, и на его лице, в осанке проступило нескрываемое самодовольство. Чтобы скрыть его, Оливер взъерошил волосы и оглянулся. – Я, если честно, думал, что эти выходные будут пасмурными. Приятно ошибаться таким образом.

– День еще не закончился, погода может и испортиться, – посмотрев на небо, отозвался Эрик.

Что говорить дальше, он не знал. Оливер тоже не стремился поддерживать беседу, задумчиво изучая бокал. Тишина была гнетушей, тяжелой; если бы Эрика попросили описать ее, он назвал бы ее свинцовой и – сырой. Словно вода сочится из трещин, медленно размывая стену.

– Покурить бы, – неожиданно вздохнул Оливер.

– Попросить пепельницу? – после мгновения замешательства спросил Эрик.

– Нет, – упрямо качнул головой Оливер. – Бросил.

Последнее слово прозвучало жестко, словно он себе приказывал отставить слабости.

– Это правильно. Было сложно? – Эрику снова понадобилась пауза, чтобы подобрать слова понейтральней.

– Отчего было? И сейчас есть. – Угрюмо признался Оливер.

– Ты пользовался специальными методиками? – осторожно поинтересовался Эрик.

Оливер поднял на него тяжелый взгляд; Эрику могло казаться и скорее всего казалось, но во взгляде Оливера проблескивали искры то ли обреченности, то ли беспомощного смирения. Он пару раз моргнул, словно избавляясь от наваждения. Оливер недовольно поморщился.

– Не так чтобы сильно. Просто решил, что надо. Две пачки в день, знаешь ли, здоровья не прибавляют.

Он побарабанил пальцами по столешнице.

– Кстати, – неожиданно оживился он. – Я делал.

Его ладонь заскользила по гладким светлым доскам.

– Береза. Посмотри, какой рисунок...

Оливер снова сменил интонацию – на ласковую, почти урчащую; его ладонь бережно оглаживала доски, и над столешницей журчал доверительный, почти интимный ручеек его рассказа. Эрик не обращал внимания ни на рисунок, ни на цвет, а только на руку, круговыми движениями оглаживавшую столешницу. В такт ее движениям невидимая сила сдавливала легкие и ослабляла хватку, и непроизвольная краткая асфиксия вызывала вспышки горячего, липкого возбуждения, которое, казалось, успокаивалось, чтобы через несколько мгновений снова вскинуть голову.

– И как давно у тебя это хобби? – Эрик не мог ничего поделать, и вопрос был произнесен слишком интимным, хрипловатым, неровным голосом. Оливер медленно поднял на него внимательные глаза.

– Давно. Меня еще дед учил, – медленно, растягивая слова, ответил он, не сводя с Эрика глаз.

– Ты поэтому решил стать лесником? – Эрик произнес вопрос на одной ноте, пытаясь в монотонности интонации и ритма спрятать яростное недовольство собой. Оливер неожиданно проказливо ухмыльнулся.

– Нет. Там совсем не было конкурса. На нормальное место меня бы не взяли. На заводах БМВ я отсеялся еще на предварительном этапе.

– Вот как? – заинтересовался Эрик. – Почему?

Оливер легкомысленно пожал плечами и поднял глаза на хозяйку.

– Спасибо, Барбель, – кокетливо – нет, действительно, откровенно кокетливо поблагодарил он. И эта старая перечница заулыбалась, повела плечом, только что не захихикала от удовольствия. – Вот ты веришь, что в лесники идут не от хорошей жизни?

Оливер положил руку ей на талию, ведьме, прижал к себе. И она – ведьма – положила руку ему на плечо и усмехнулась.

– Дураки туда идут, это точно.

Она взъерошила ему волосы – куда уже больше? – и добавила:

– Работать надо ох как много, а награды почти никакой.

– Зато какой лес остается, а, Барбель?

Она хмыкнула и оглянулась.

– Здоровый лес, хороший. Еще пива поднести?

– Я же за рулем, – страдальчески поднял брови Оливер.

– А вам? – обратилась она к Эрику. Он скосил глаза на свой бокал.

– Наверное, пока нет. Спасибо.

Барбель похлопала Оливера по макушке еще раз и пошла на кухню.

Эрик отчаянно спорил с Оливером насчет тактики футбольных боев. Он вроде и понимал полуприличность своей горячности, но угрюмый, замкнутый Оливер, сидевший напротив него и не отвечавший – огрызавшийся, не делавший предположения – отпускавший ехидства, провоцировал его на все большую агрессию. Убедить его не получалось – невозможно убедить человека, чьим главным убеждением является желание противоречить из «любви к искусству», но к десерту они оказались если и не близкими друзьями, то очень хорошими знакомыми точно. Поэтому десерт прошел за обсуждением баров и кабачков в городе и окрестностях, и Оли, расслабленный, насмешливый, ехидный Оли, с пониманием, с уважением и одобрением относившийся к возможности отлично поесть, был уютным, почти родным, провоцировавшим на такое же лениво-одобрительное настроение.

Людей в гостином дворе прибавилось. Многие были с семьями, за соседними расположилась шумная компания. Эрик поежился от прохладного ветерка.

– Ну что, пора домой? – спросил Оливер.

Эрик кивнул.

Они обогнули здание, заглянули в сад, подошли к загону, в котором паслись ламы.

– Хороший сегодня день, – удовлетворенно сказал Эрик, подходя к машине.

Оливер ограничился неопределенным угуканьем. Эрику почему-то было легко прочесть за ним куда больше, чем еще пару часов назад: это не от недостатка дружелюбия, а просто Оли обдумывает либо очередную идею, которую он намерен воплотить в своей мастерской, либо что приготовить на ужин. И при этом он нисколько не тяготится обществом Эрика. Их разделяла машина. Эрик стоял у пассажирской двери, Оливер подошел к водительской и поднял глаза на него. Внимательные, изучающие. Не прищуренные, не подозрительные. И солнце светило, но уже скатывалось с зенита. И воздух прогревался, но медленно. И день перевалил за свой экватор.

Эрик был не против желания Оли отвезти его прямо к крыльцу дома. Двигатель работал на холостых, Оливер смотрел на панель приборов. По крайней мере, туда был устремлен его взгляд. Эрик тоже молчал, желая украсть еще пару секунд надежды. Оливер повернул к нему голову, но глаз не поднял.

– Спасибо за отлично проведенное время, – стараясь звучать по возможности дружелюбно – формально-дружелюбно, нейтрально, произнес Эрик.

– И тебе спасибо, – усмехнулся Оливер. – С тебя ресторан в Варене, не забыл?

– Ни за что, – ответил Эрик, протягивая руку. Оливер сжал ее – осторожно, неторопливо, интимно, задержал рукопожатие, изучая Эрика. И тот с трудом подавил желание податься вперед, к его губам, вдохнуть запах его кожи, вобрать дыхание, ощутить кожу, испытать губы. На пару миллиметров он все-таки сдвинулся, и казалось, что Оли бы понял. Но в машине, под окнами? – До встречи, – натянуто улыбнувшись, сквозь зубы произнес он.

– До встречи, – тихо отозвался Оливер, не спеша отпускать его руку. Эрик задержал рукопожатие еще на секунду, и еще на одну. Наконец он тяжело вздохнул и высвободил руку. Оливер не спешил опускать свою. Двигатель все работал на холостых.

Тихий рокот автомобиля сопровождал Эрика на всем его пути ко входной двери. И только поднявшись на свой этаж и выглянув из окна, он увидел, что Оли все-таки уехал. Эрик чувствовал себя идиотом, понимая, что ведет себя как гормонально ошеломленный подросток, не вполне отдающий себе отчета в своих поступках и не научившийся еще удерживать в узде свои порывы. И он скучал по теплу ладоней, по тускло поблескивавшим глазам, даже по злобным ремаркам в адрес многих учреждений скучал. Но более полудня вместе – это куда больше, чем простой кофе, на который он рассчитывал еще утром.

Мастер полиции Брюгген не был нисколько удивлен тому, что Эрик снова пришел в участок раньше его.

– Ну что, отдал ветровку Оли? – поинтересовался он походя.

– Разумеется, – Эрик усердно делал вид, что всего лишь удовлетворен своей исполнительностью.

– Оли был рад получить ее обратно? – прищурился Олаф.

– Он не знал, что с ней делать, – засмеялся Эрик. – Кажется, он прекрасно обходится без нее.

Олаф согласно хмыкнул, испытующе посмотрел на него и повернулся к монитору.

Вечер располагал к самым романтичным мыслям. Эрик посмотрел на небо и оценил закат. Кажется, пришла пора разнообразить маршрут пробежек. В конце концов, погода отличная, он бодр и полон сил, его распирает жажда действий, поэтому почему бы не приложить свою энергию в созидательное русло? Тем более маршрут, который он себе наметил, если и был длиннее обычного, то на полкилометра в лучшем случае.

В одиночку бежать по лесу было непривычно. Навстречу изредка попадались пары, некоторые из них выгуливали собак, некоторые – детей. Эрик кивал им и устремлялся дальше, к развилке. На ней он свернул на велосипедный маршрут, который когда-то пытался с друзьями освоить, и по нему направился к деревне.

Слушать далекий гул транспорта и на его фоне свое дыхание – и ничего больше – было непривычно. Эрик свернул с тропы на лесную дорогу и, не давая себе времени заколебаться, прибавил скорости. Лес был угрюмо-романтичным и надежно поглощал все звуки, и это было жутко-романтично.

В доме не горел свет. Но машина стояла рядом с ним, а значит, Оливер должен быть где-то поблизости. Эрик обошел дом и услышал шум станков. На него он и пошел.

В открытой двери мастерской Эрик замер, прикованный взглядом к Оливеру, сосредоточенно обрабатывавшего доску, и сделал первый шаг на свет. Оливер замер с рубанком в руке, напряженно следя за ним. Его тело изменило свое положение, инстинктивно принимая другое, более привычное ему, которое подходило скорей для штурмовой винтовки. После бесконечной паузы Эрик сделал еще один шаг. Помолчав, собравшись, обрубив волну почти знакомого жара, он произнес:

– Добрый вечер.


Глава 4

Оливер перевел дух и немного расслабился. В воздухе витал запах адреналина; ощутимо чувствовалось напряжение, которое не спешило его отпускать. Эрику казалось, что он слышит, как частит его сердце, умудряясь биться одновременно и быстро – лихорадочно, наверное, и гулко, словно шарик в свинцовом ящике ударяясь о клетку из ребер. И помимо напряжения, почти материальным было внезапное возбужение, которое часто прокрадывалось куницей за адреналиновым выбросом.

Опустив руки, расслабив плечи, Оливер исподлобья посмотрел на Эрика.

– Ага, – недружелюбно отозвался он на почти – почти – нейтральное приветствие. Эрик чуть не поморщился постфактум, когда не то чтобы голос дрогнул – он произнес приветствие на одном выдохе, где-то на уровне ключиц, рассылая волны вибраций по всемуу телу, а губы упрямо отказались смыкаться. И снова он был уверен, что недружелюбность Оливера вызвана не тем, что Эрик без спросу вломился на его территорию, а тем, что сам Оливер пропустил момент вторжения. Был увлечен, однако. На полу горами лежала стружка, пахло свежим деревом, Оли был весь в опилках, словно снег припорошивших не только темную майку, но и волосы, нависших на волосах на предплечьях; в воздухе танцевали мелкие пылинки, неторопливо опускаясь на пол. Оливер отвел глаза и положил рубанок. Замер на секунду, оглядывая мастерскую. – И что ты здесь делаешь?

– Был на пробежке, решил не по городу маршрут проложить, а по пересеченной местности, – небрежно пожал плечами Эрик, на кошачьих лапках подбираясь к верстаку.

Оливр прищурился. В уголках его рта замерцала улыбка. Он был по-прежнему недоволен, но не мог не развлекаться. Эрик оперся о верстак.

– Решил устроить себе что-то вроде пробежки вокруг Альстера*, – светским тоном пояснил он, словно они находились на приеме у губернатора.

– Тут куда побольше семи километров будет, если честно соблюдать маршрут вокруг озера, – неторопливо, медитативно стягивая перчатки, заметил Оливер, не отводя от Эрика глаз.

– Поэтому я решил ограничиться частью периметра, но сделать крюк в сторону, – лучезарно улыбнулся Эрик, стараясь глядеть за его подчеркнуто медленными движениями, но зная, что он делает, и внутренне трепеща.

– Не страшно было по лесу бежать? – Оливер бросил перчатки на верстак и привалился бедром к нему.

– Поправь меня, если ошибаюсь, но в городе куда опаснее, – Эрик склонил голову набок, следя за ним, ожидая, что он придумает.

– Поправлю. Волков расплодилось немало, в паре хозяйств овец и телят порезали. Рыси завелись. Дальше к Шлезии медведи. В лесу становится опасно. – Оливер не говорил – мурлыкал. И отчего-то его угрозы, вроде произнесенные шутливым тоном, все равно звучали угрозами.

– И кенгуру? – развеселился Эрик. – Я жутко напуган.

Оливер в раздражении возвел очи горе и непроизвольно засмеялся. Был такой случай: несколько лет назад из зоопарка в Мекленбурге сбежали кенгуру и прижились в дикой природе к удовольствию желтой прессы и растерянности экологов.

– Кстати, противнейшие создания, непуганые идиоты. Я видел пару не так давно на юге. – Оливер кивком указал куда-то в сторону. – Любопытные, гады, и портят все на своем пути. – Улыбка брезжила на его его лице, оставаясь почти неопределимой. Но Эрик хотел ее увидеть; он всматривался в лицо Оливера и – замечал.

Постояв немного, поизучав его, Оливер неторопливо выпрямился, закинул руки за голову, выгнулся, потянулся и крякнул.

– Кофе? – легко предложил он.

– Ты не хочешь рассказать, чем занимаешься? – сделав шаг из-за верстака, произнес Эрик, разглядывая доски.

– Ничего особенного. Пару кормушек надо поправить. Пару скамеек сбить и у озера поставить. – Оливер перевел глаза на доску и опустил на нее руку. – Это росло неподалеку, после урагана осталось лежать. Так что останется в своем лесу. Давай я тебе лучше короба покажу, – внезапно оживился он. – Я их совсем недавно из лозы сплел.

На улице было совсем темно, когда Оливер решил, что пора прекращать рассказы. Эрик зябко ежился, у него самого руки покрылись гусиной кожей. И снова повисло странное настроение. Словно что-то нависало над ними, что-то темное и тяжелое. Неопределенное. Липкое. С тревожными всполохами. Ждавшее: и что дальше?

Оливер закрыл мастерскую и оглядел двор, избегая встречаться взглядом с Эриком. Тот был уверен: Оливер не тяготится его присутствием. Что-то было другое, угрожающее в его настроении, что не нравилось самому Оливеру, что-то, что наполняло Эрика почти щенячьей надеждой. Он колебался: что дальше-то? Было поздно. Было темно. Завтра рано вставать. С другой стороны, отправлять Эрика восвояси, отказавшись исполнить минимальный долг гостеприимства?

– Пойдем, кофе угощу, – поднял он голову и уставился на Эрика.

– С удовольствием, – отозвался тот. Оливер замер, изучая его. Дернул уголком рта. Открыто усмехнулся и склонил голову.

Эрик снова оказался на огромной кухне. Снова горела только часть светильников. Но темнота была густой, почти ощутимой – за окном был глубокий вечер, в отличие от полудня, баловавшего их солнцем в предыдущий раз.

– Хлеб. Сам пек, – Оливер поставил на стол небольшой короб.

– А чашу сам плел? – Эрик бережно провел пальцами по плетению.

Оливер засмеялся.

– Нет, что ты. Я на такую тонкую работу не способен. В подарок получил. Но лозу я заготавливал.

Эрику внезапно захотелось по-детски сунуть руки в карманы, как мальчишке, который пытается скрыть свое смущение. Но на нем были не брюки, а шорты, которые карманами обременены не были. Руки скользнули по бедрам, и он торопливо опустил их на талию. Он поднял глаза, и Оливер резво отвел их, словно пытаясь что-то утаить от него.

– Мед? Или джем? – отвернувшись к разделочному столу, глухо спросил Оливер.

– Джем, – поколебавшись, решил Эрик.

– Выбери сам, – Оливер рукой указал в сторону шкафа.

Эрик оказался в паре шагов от него; открыв дверцы шкафа, он долго изучал баночки с джемами, тщательно подписанные, тщательно закрытые, и не мог прочесть надписи: вроде пробегал глазами, но в голове не задерживалось ничего, приходилось снова возвращаться к прочитанному. Он повернулся к Оливеру – а тот тянулся за кружками, двигаясь неторопливо, размеренно, почти лениво, и Эрику казалось, что он понимает, с чем такая неторопливость связана. От него пахло потом, деревом, им самим, подозрительностью, любопытством, ожиданием. Эрик ухватил банку из середины ряда и снова замер. Оливер скосил на него глаза.

Осторожно закрыв дверцу шкафа, Эрик развернулся ко столу. Оливер не спешил поворачиваться, словно давал возможность сесть, перевести дух, успокоиться. С первыми двумя удалось справиться, с третьим – не получалось. Оливер стоял к нему спиной, втянув голову в плечи, сунув руку в карман, уперевшись другой в столешницу; казалось, он прислушивался – то ли к тому, что происходило в кухне, то ли к себе самому, и ждал. Вода закончилась, кофе перестал капать, кофейник отключился. Эрик потянулся за баночкой и открыл ее с глухим звуком. Оливер вздрогнул и обернулся, и снова Эрик не услышал, но почувствовал, как зачастил у него пульс, как перехватило дыхание. Оливер шумно выдохнул и взялся за кофейник.

– Сливки, сахар? – напряженным голосом спросил он.

– Только сливки, – тихо отозвался Эрик, не сводя с него глаз. Оливер покосился на него через плечо и развернулся.

– Возьми в холодильнике, – в тон ему сказал он.

Эрик начал подниматься, и замер под его взглядом. Сделав над собой усилие, он вырвался из оцепенения и потянулся к дверце холодильника. Оливер отвернулся к окну, изучая темноту. Эрик долго пялился на полки, пытаясь определить, что из этих предметов – сливки.

– В дверце, – бросил Оливер, наливая кофе.

– Ага, спасибо, – выдохнул Эрик и нервно засмеялся.

– Ты чего? – мгновенно насторожился Оливер.

– Да так, у людей совершенно разные привычки.

– Да ладно, сливки удобней всего хранить в дверце, – вознегодовал Оливер.

– Но сливки хранятся именно там, – словно и не заметив этой реплики, продолжил Эрик.

Оливер в ответ только плечами дернул.

Устроившись на лавке поудобней, Эрик принялся намазывать джем на хлеб. Оливер, откинувшийся на спинку, следил за ним исподлобья. Поднеся было хлеб ко рту, Эрик замер, отвечая ему не менее пристальным взглядом; затем, словно вспомнив о приличиях, он скосил глаза вниз, оценил джем и принюхался к хлебу. Он сделал комплимент, Оливер дернул плечами и, по-видимому, не особо обратил на него внимания. Он отвел глаза, подняв их, только когда Эрик откусил от ломтя.

– Это вкусно, – удовлетворенно признал Эрик. Оливер плотнее сжал губы, следя за ним.

Эрик потянулся за кофе. Оливер следил за его ртом. Словно заметив ответный, любопытный, настороженный, приценивающийся взгляд, он уткнулся в свою кружку.

Они привыкали друг ко другу. Оливер расслабился, начал улыбаться, отпускать шутки; Эрик расслабился, успокоился до приемлемого состояния, начал шутки парировать. Оливер встал, чтобы сделать еще кофе, на который Эрик согласился, несмотря на позднее время.

Был поздний вечер, когда Эрик опомнился и с искренним сожалением сказал: «Мне пора, завтра же в участок».

– Давай я тебя отвезу, – легко предложил Оливер.

– Если тебя не затруднит, – радостно улыбнулся Эрик. Ответом ему была кривоватая снисходительная улыбка.

Оливер начал подниматься; встал и Эрик. И замер у стола, глядя прямо ему в глаза. Растерянно, немного удивленно, походя на зайца, попавшего в свет фар. Он оказался на пути к двери, и пройти мимо него на безопасном расстоянии было проблематично – только обходить стол. Оливер наклонился вперед, вроде чтобы сделать первый шаг; качнулся навстречу ему и Эрик. Оливер поднял руку, словно для того, чтобы выставить барьер между ними, и в нее уперлась грудь Эрика, и рука против воли скользнула ему на шею. Пальцы зарылись в волосы, Эрик откинул голову, устраиваясь поудобней в его руке, и на секунду прикрыл глаза, словно купаясь в наслаждении, затем окрыл их. Оливер растерянно выдохнул; Эрик подался вперед еще на пару сантиметров, и их не разделяло уже практически ничего.

– Не будь идиотом, курсант, – предупреждающе прошептал Оливер. – Иди к машине.

– Потом, обязательно, – тихо отозвался Эрик, кладя руки ему на талию, забираясь пальцами под штаны и следя за реакцией Оливера. Тот вздрогнул, сцепил зубы и втянул воздух, не отводя глаз. – Или у тебя кто-то есть?

– Ты кого-то здесь видишь? – зло отозвался Оливер, прижимаясь к нему, ловчее обхватывая его затылок.

Эрик торжествующе ухмыльнулся и потянулся к его губам.

Он никогда не замечал за собой такой звериной, что ли, жажды. Ему не раз и не два казалось, что Оливер подставляет ему шею, послушно поднимает руки, поглядывая при этом растерянно, немного недоуменно и с каким-то интересом, что ли, словно проверяет, что еще потребует Эрик, изучая его алчность, которую он не до конца разделял, но от которой получал удовольствие.

А у Оли были послушные губы. Сухие, пока сухие, обветренные, но отзывчивые. У него была щетина, восхитительно жесткая щетина. У него были широкие плечи и не менее широкая спина, и самую малость аморфная талия, на которой и складки водились, и на которой прощупывались мышцы. Оли только порыкивал возмущенно, когда Эрик в горячности своей увлекался своей силой, и поскрипывал зубами от деятельности и предприимчивости курсанта. Их там явно многим факультативным предметам учат, и не все они в учебном плане числятся, думалось ему. Эрик в отчаянной жажде пытался изучить его тело за как можно более короткий срок, чтобы снова и снова понимать, что не запомнил почти ничего из полученных сведений. Он сцепил зубы, вжался щекой в щеку Оли, поддаваясь оргазму, вздрагивая в судорогах, кончая, чувствуя его судороги, его пульс, ловя его дыхание, и обмяк на плече, не потому, что стоять не мог, а просто – потому что у того были широкие надежные плечи.

Он поднял голову, заглядывая Оливеру в лицо, и с удовлетворением отметил и испарину, и прикрытые глаза с подрагивавшими ресницами, и приоткрытый рот, и дыхание, в котором все еще угадывался кофе. Он потянулся к губам, осторожно коснулся их, провел по ним языком и снова отстранился. Оливер поднял руку и погладил его по спине. Он попытался что-то сказать, но передумал.

Оливер подхватил майку и натянул ее. Эрик, приведший себя в относительно благопристойный вид и тихо порадовавшийся, что на улице основательная такая, глубокая ночь, замер в дверях. Оливер кивком указал ему в сторону машины, а сам задержался, чтобы убрать хлеб, масло и джем.

Эрик ждал его на крыльце.

– Здесь тихо, – негромко сказал он Оливеру вышедшему на крыльцо и закрывшему дверь.

Тот угукнул в ответ и замер рядом. Эрик повернул к нему голову. Он успел заметить косой взгляд, явно адресованный ему, и кажется, распознал желание что-то спросить. Но Оли спустился со ступенек и зашагал к машине. Эрик поежился – на улице было очень свежо.

Зато в машине было тепло. Оли включил печку, за что Эрик был ему бесконечно благодарен. Помявшись, он спросил, угрюмо глядя на дорогу:

– Ты сейчас ни с кем не того?

Эрик издал смешок и устроился поудобней.

– Не-а, – легко отозвался он и зевнул.

– А давно? – все так же угрюмо, но самую малость посветлев, продолжил допытываться Оливер.

– Да около полугода. Встречался с одним доктором.

У него в голосе прозвучали почти нежные нотки.

– М-да? – скептично отозвался Оливер. – И как?

– Непросто было, – честно признался Эрик. – И кажется, мы оба чуть ли не с облегчением вздохнули. Что он, так точно.

– Расставаться непросто, – признал Оливер. – Он отсюда?

– Ага. Доктор фон Лиссов.

– А где у него практика?

– Он работает в практике доктора Тирова. Когда тот уйдет на пенсию, он выкупит ее.

– А! Доктор Герд, знаю, – радостно отозвался Оливер. – Я ему помогал пару раз. Его жена в нашу церковь ходит. Пару раз на гриль приходил и он. – Оливер задумался. – Этого твоего бывшего не Тином ли зовут?

– Тином. Ты с ним знаком?

– Встречались, – бросил Оливер. – Красавчик.

Эрик фыркнул и повернулся к окну. Красавчик, точно. Всегда ухоженный, всегда непроницаемый, всегда вежливый, всегда радушный, всегда безразличный.

– И чего расстались? – небрежно поинтересовался Оливер. Эрик повернулся к нему: Оли невозмутимо смотрел на дорогу. Ему даже можно было поверить.

– Просто, – он пожал плечами. – Не было причин как таковых. Но и вместе оставаться причин еще меньше было. А ты?

– А что я? – мгновенно вскинулся Оливер.

– Есть кто? Или был?

Эрик удивился, но его вопрос прозвучал мягко. Почти сочувственно. Хотя когда вопрос сформировался, Эрик не на шутку встревожился, что он выпалит его агрессивно, или желчно, или требовательно. А получилось иначе. Словно ночь пытается накинуть мягкое покрывало и утешить, звуками поддержать и в звуках же прочесть хотя бы часть сопряженных с произносимым эмоций. Хотя ответ был важен, очень важен.

– Ага, был, – неохотно признался Оливер. – До второй командировки. Не, вру. Перед третьей. Потом все.

– Командировки? – осторожно спросил Эрик.

– Ну да, – словно сквозь зубы выдавил тот. – Миссия НАТО в Афганистане. Тебе Олаф не говорил?

– Говорил, – признал Эрик.

– Я четыре сделал, после четвертой демобилизовался. По состоянию здоровья, все дела. Вот. А она сбежала перед третьей. Типа, надоело по полгода ждать, что меня убьют. Да это так было. Ну, чтобы было. Начиналось несерьезно, продлилось четыре года без малого. Потом как-то... – Оливер замялся. – Как-то не хотелось, чтобы еще кто по полгода ждал. Так что так, встретились, потрахались, разбежались.

– А тут? Никого не встретил?

– Не хотелось, – процедил Оливер, резко тормозя перед светофором. Эрик посмотрел на него, поколебался немного и опустил свою руку на его предплечье. Оливер повернулся к нему. Его глаза мерцали в темноте; Эрику казалось, что и ноздри подрагивали, и губы были сжаты слишком плотно, но это могла быть иллюзия по вине липкого света уличных фонарей. К этому свету примешивался и красный, затем оранжевый. Эрик смотрел на него, затаив дыхание, и предплечье под его ладонью было теплым, жестким, удобным. Лицо Оливера начало отсвечивать зеленым, а они все стояли.

Спохватившись, лихорадочно посмотрев в салонное зеркало, он резко дернулся с места. Эрик в блаженном и тревожном оцепенении смотрел перед собой.

У подъезда Оливер оставил двигатель работать и повернулся к двери. Эрик собирался с духом, чтобы открыть дверь, впустить свежий ночной воздух в салон, самому высунуть ноги на улицу и поддаться зябкой дрожи. Надо было, наверное, сказать хотя бы что-нибудь, но слова упорно не приходили на ум. А вот ощущение кожи на его коже, дыхания, смешиваемого с его дыханием, хриплых звуков, смешиваемых с его стонами, упорно маячило на переднем плане. Он положил руку Оливеру на плечо.

– Ты когда уезжаешь на свой семинар? – тихо спросил он, собираясь с духом и готовясь встретить его взгляд.

– В пятницу, – отстраненно отозвался Оливер. – Хочешь заглянуть?

Рука Эрика скользнула ему на затылок. Оливер повернул голову и потерся подбородком о его ладонь.

– Наверное, не получится, – признался он.

Оливер покивал головой, опуская глаза.

– Тогда на следующей неделе? – предложил Эрик. – Кстати, я знаю там неплохой пансион. Могу комнату заказать.

– И хозяева нормально отнесутся к нам? – ехидно поинтересовался Оливер, с особым ядом выговорив последнее слово.

– Я спрошу, – негромко, но очень четко произнес Эрик. Оливер виновато моргнул и дернул плечами.

Эрик подался вперед и застыл в паре сантиметров до его лица.

– Ты можешь мне позвонить, – интимно предложил он.

К сожалению, у Оливера Дорнхаузера не было телефона. На провоцирующее предложение Эрика он закатил глаза и фыркнул, сморщился как от оскомины и недовольно дернул головой. На недоуменное: «Как так?» – Эрика он раздраженно огрызнулся: «На кой?».

Лежа в постели, поджидая будильника, наслаждаясь воспоминаниями, Эрик признался: в этом что-то было. Жить на краю цивилизации, но иметь машину под задницей, варить кофе с цикорием, который – цикорий – сушил сам, который – кофе – сам молол на ручной мельнице, делать мебель себе и не только себе, топить печи дровами, которые сам колол, и печь свой хлеб – это было интригующе. Оливер хорошо смотрелся бы за любым из этих занятий; у Эрика было немало времени, чтобы доставить себе удовольствие созерцанием Оливера за такими незамысловатыми занятиями. И само удовольствие от близкого контакта с человеком, который пах не промышленным кофе и промышленным же сигаретным дымом, а опилками, настоящим лимоном, а не цитрусовым душ-гелем, свежим потом, было Эрику где-то внове и от этого куда более возбуждающе. Он повернулся к прикроватному столику, проверил время на будильнике и снова откинулся на подушках, закинув руки за голову и улыбаясь. Жизнь была прекрасна. Но жаль, как жаль, что у Оливера нет телефона.

Вернее, телефон был. Но стационарный. Был радиотелефон, который он таскал с собой по участку, но который оставлял подальше, когда возвращался домой. А мобильный – зачем? И о таких случаях Эрик слышал. Не надо ходить за примером далеко: Олаф Брюгген пользовался своим телефоном уже более восьми лет, два раза сменил в нем аккумулятор, но не более того, печатал двумя пальцами и с подозрением относился к социальным сетям, видя в них не столько средство общения, сколько удобное для преступников средство связи. Мастер полиции Рольф был ему под стать, с базами данных работал со скрипом даже после двух циклов подготовки. Но при этом он знал все о машинах. «А как же, салага, мы должны были очень хорошо заботиться о наших машинах. И чтобы «Ласточка**» 1968 года выпуска, доставшаяся мне в наследство от отца, бегала, нужно было за ней как следует следить». Наверное, поэтому Оли и нашел с ними общий язык, что в чем-то похожим образом относился к жизни.

Эрик отключил будильник, который все-таки начал звенеть, поднялся и томно потянулся. Вчера все получилось куце, обрубленно, непрочувствованно, и это было сладко, это было по-живому, по-настоящему. Идея с Вареном казалась ему все более привлекательной, тем более подготовиться к ней надо было поосновательней. И удержать себя от пробежек в сторону лесничества. Или, скажем, выдержать хотя бы пару дней и бесконечные выходные, которые Оливеру предстоит провести в соседнем округе.

Во избежание соблазна Эрик решил переключиться на старые добрые маршруты. Около школы, по полям, выбежать к центру, около собора – и домой. Не внешний Альстер, но если будет настроение, можно загнуть в пару улиц, которые приглянуться, и сделать крюк через них.

А около фермы к нему бросился Орех. Остановился на полпути, обернулся, радостно пролаял: мол, хозяин, я тут типа разрешения спрашиваю, но ты же разрешишь? Тин воздел лицо к небу и обреченно вздохнул. Орех бросился к Эрику.

– Привет, привет, бедолага, – Эрик радостно теребил его шерсть, довольно приговаривая разные нелепости. Тин подошел и опустился перед ним на корточки.

– Привет, – сказал он, протягивая руку.

– Добрый вечер, Тин, – Эрик попытался и пожать руку, и не выпустить Ореха, который требовал еще больше внимания. Получилось так себе, но Тин и не возражал.

– Ты бегаешь вечером? – весело поинтересовался Тин. – Не утром?

– Так утром было хорошо подниматься, потому что компания была. А сейчас – лучше уж поваляться лишние полчаса. Да и смена в участке начинается неприлично рано, – пожаловался Эрик.

– У тебя сейчас практика?

– Ага, последняя, преддипломная, – радостно ответил Эрик, поднимаясь. Орех жалобно заскулил, припадая к земле и завешивая ушами трагично вытянутую морду: меня все бросили, ужас, я погибну в расцвете сил! Эрик нагнулся и погладил его еще раз, а Тин только хмыкнул, глядя на страдания своего пса. – Не хочешь кофе? Кафе в супермаркете еще работает.

Тин посмотрел на часы, поколебался и согласился.

Он все-таки был замечательным, Тин, думал Эрик, идя рядом, беспечно рассказывая о том, как умудрился завалить один из самых серьезных экзаменов на самом простом вопросе; Тин морщился, вспоминая свои сессии, и охотно соглашался, что такое просто обязано быть в жизни каждого студента. Эрик рассказывал о практических часах, которые уже наработал в разных отделах полиции, в федеральной в Ростоке в том числе, и как это было захватывающе, и Тин с готовностью вспоминал, как ему довелось попасть на стажировку в Эппенхайм – ужасное ощущение термитника, но при этом новейшие достижения науки и техники к твоим услугам. Эрик неожиданно переключился на свои соображения о будущем, о перспективах и возможностях, которые открываются перед ним, если он хорошо сдаст госы и защитит работу, и Тин внимательно слушал. В ответ он ограничился парой общих фраз о том, как собирается обновлять практику.

– Ты намерен остаться здесь? – осторожно спросил Эрик, подозревая, что вопрос звучит не совсем вежливо.

– Я уже исполняю свое намерение остаться здесь, – мягко поправил его Тин. И на секунду за бархатным тоном, за непроницаемыми глазами, за вежливой улыбкой проскользнуло то стальное, непреклонное, истинное, с чем бы Эрик был бесконечно рад столкнуться, но что Тин позволит видеть только избранным. Наверное, тот мужик на крутой тачке – один из них. Ох и страдает же он от железной Тиновой хватки, злорадно подумал Эрик.

– Знаешь, нам тут довелось обрабатывать статистику за ближайшие два десятилетия, – неожиданно сказал Эрик. – В сравнении, разные годы, разные участки, все дела. В этом округе население прибавилось. Просто удивительная штука эта централизация.

– В нашей практике количество пациентов увеличилось на десять процентов, – согласился Тин, глядя на него заинтересованно, с любопытством, поощряюще.

– Да-да. Тенденция к централизации по-прежнему имеет место. Но происходит это не только в мегаполисах, но и в городах вроде нашего, ну сам понимаешь, засчет деревень. Так что у тебя работы только прибавится со временем, – в голосе Эрика неожиданно заскользило что-то очень похожее на увлеченность. Он начал было объяснять причины, последствия, но осекся, заметив настороженный взгляд Тина. – Да, я понимаю, увлекаюсь. Экзамены не проходят бесследно, – повинился он. – Профессиональная деформация.

– Что, и психологию вам тоже читают? – развеселился Тин.

– Разумеется! – с жаром воскликнул Эрик.

Он проводил Тина до дома, еще раз потрепал Ореха, отказался от вежливого и красноречиво формального приглашения на кофе, чем вызвал облегченную улыбку, чтобы напоследок поинтересоваться планами на выходные.

Улыбка Тина дрогнула.

– С Орехом на море едем, – прохладным тоном, по-мистичному безупречно сочетавшимся с горьковатой улыбкой, отозвался он.

– Здорово, – после замешательства ответил Эрик. – Я могу составить вам компанию?

На предупреждающий взгляд Тина, подкрепленный померкшей улыбкой, Эрик пояснил:

– Я как раз оставлен совсем один на этих выходных. Ни тебе дежурств, ни тебе чего. И ребята все разъезжаются. И я очень не хочу проводить все выходные либо в комнате, либо в поисках приключений. Так что можно просто по-дружески отдохнуть на море. Поиграем с Орехом, покупаемся, пообедаем где-нибудь. – Он пожал плечами.

– С удовольствием, – расслабившись, отозвался Тин.

Эрик широко улыбнулся и неожиданно обнял Тина. Похлопав его по спине, он отстранился, затем сделал шаг назад.

– Был очень рад вас видеть, – искренне признался он. – И уже предвкушаю воскресенье.

После некоторых следственно-розыскных мероприятий, заключившихся в поиске телефонов тех самых ресторана и пансиона Эрик решил, что с полным основанием может считать себя молодцом. Он смог задать неудобные вопросы, готовясь к неудобным ответам, но вопреки ожиданиям, оказался приятно разочарован, и теперь их ждал столик в ресторане на берегу озера и комната в пансионе. Хотелось похвастаться хоть кому-нибудь, но у Оли не было телефона.

Время ползло. Эрик никогда не занимался учебой с такой интенсивностью, никогда не бегал так усердно, никогда не скучал так сильно, как в ожидании заветных выходных. Он вспоминал свою первую – еще школьную – влюбленность и тихо похихикивал, припоминая и обещания, которые давал себе и ему, и восторги, которые пытался изливать в – о ужас! – стихах. И возбуждение вспоминал, которое тогда воспринималось как нечто постыдное, даже омерзительное. И неловкость, и отчаянное возмущение от своей неопытности. Где там был тот его первый обожаемый человек? Не иначе как женат, возможно, во второй раз. Их, с позволения сказать, альянс имел место после девятого класса. Тот парень начал профессиональное образование; Эрик же с согласия родителей перебрался в окружной центр, чтобы учиться в гимназии – одной из лучших в окрестностях. Первые два месяца были в избытке наполнены телефонным и смс-сексом. А потом Эрик приехал на выходные, увидел на шее того товарища засосы и понял, что виноватые глаза, пригнутая к земле голова, попытка загладить свою вину приглашением в кино ему не нужны. И давно были не нужны.

Тин случился неожиданно. И при этом постепенно. Сначала Эрику доставляло истинное удовольствие общество Тина – такого непривычно-отстраненного, вежливого, предпочитавшегося отмалчиваться, и казалось: а ну как оно, то самое, в честь чего не стыдно и стихи писать, пусть даже плохонькие? Только слова не складывались в строки, а удовольствие от любования Тином и от его компании ловко ретушировало отсутствие чего-то, делавшего союз с ним потребностью. Это было красиво. И это было искусственно.

Теперь вот Оли. Оли был таким земным, что ли. И такой вещью в себе. Лишенным каноничной изысканной красоты, едва ли могущим с полным основанием считаться привлекательным, и при этом притягивавшим к себе, человеком, который на первый взгляд отталкивал, на второй ввергал в замешательство, а на третий манил. И желание увидеть его было совсем иным, чем в случае с Тином, исходившим из самого его естества, даже не из сердца, а откуда-то из непознаваемых регионов за ним, о которых Эрик и не подозревал. Поэтому и случилось во вторник очередное его спонтанное решение – бежать не по городу, а местный внешний Альстер – как раз часть маршрута пролегает неподалеку от озера.

Время было почти такое же, как и в прошлый раз, но день казался значительно длиннее – еще было достаточно светло. Эрик улыбался, ища что-то неведомое в макушках деревьев, упивался упругостью грунта под ногами, упругостью подошв и послушностью мышц, упивался свежим воздухом и предвкушением. И он задержался, завидев знакомый дом.

Ворота были приглашающе открыты, и Эрик воспользовался приглашением. На подворье было тихо, а вот на кухне горел свет. Эрик заглянул в окно: Оливер читал газету. Рядом стоял кофе и тарелка с ужином. Он постучал в окно, жадно следя за Оливером. Тот вскинул голову, пригнулся к столу и рефлекторно потянулся за чем-то, что могло быть и оружием. Но, разглядев Эрика, он вскинул брови, усмехнулся, покачал головой и указал рукой в сторону двери, вставая. Эрик отступил, прикрыл глаза и вдохнул полную грудь свежего лесного воздуха.
_____________
* Альстер – искусственное озеро в центре исторического Гамбурга, любимая зона отдыха жителей города и туристов, любимое место пробежек – тропа для бега вокруг него как раз около семи километров длиной.
** «Schwalbe» – мопед, где-то культовый, производства ГДР. Производился с 1964 по 1986 гг.


Глава 5

Эрик поджидал, когда Оли наконец добредет до двери и откроет ее, только что не подпрыгивая от восторга. Он уперся было рукой в косяк, пытаясь принять вид понезависимей, но его хватило ненадолго; оглянувшись, широко улыбнувшись лесу и дороге, он попытался одернуть себя и хотя бы попытаться держаться независимо, невозмутимо, по-приятельски. Почти получилось. Но: Оли открыл дверь и уставился на него, склонив голову к плечу и усмехаясь.

Улыбкой эта мина не была. Она не была ухмылкой. Так, левый уголок рта был приподнят, глаза прищурены, смотрят выжидающе, и он не спешит ни здороваться, ни показывать свое удовольствие от встречи. После полутора секунд Оливер сделал шаг назад, убрал руку с двери, приглашая войти. Эрик переводил дыхание. Не потому что до этого слишком быстро бежал, а потому что неожиданно за секунду до того, как открылась дверь, залихорадило сердце, разгоняя кровь по всему телу, гоня ее к паху. За гулом крови в ушах он не расслышал бы ни слова, буде Оливер соберется что-то сказать. И у него были восхитительно твердые губы.

Эрик сделал шаг ему навстречу, и еще один шаг, и еще чуть чуть. Оливер послушно отстранялся дальше от двери, следя за Эриком с любопытством, заражаясь его возбуждением, прекращая улыбаться – улыбка словно стекала с его лица глянцевыми потоками, обнажая совсем другое лицо – полное угрожающего желания, растерянности и – любопытства. Он уперся плечом в стену; Эрик захлопнул дверь, тесня его вовнутрь, застыл в нескольких сантиметрах, всматриваясь в угрожающе светлевшее в свете тусклых ламп лицо, поднял руки и положил их ему на грудь. Оливер отвел голову назад и сглотнул. Эрик потянулся к его губам.

Оливер не поднимал руки. Сжимал ли он кулаки, прижимал ли напряженные ладони к стене, неизвестно. Под руками Эрика подрагивали натянутые жилы на напряженной шее, дыхание вырывалось с хрипом из приоткрытого рта, и были прищурены глаза – не насмешливо, испытующе. От него пахло потом – от Эрика пока еще нет, хотя сырая майка и липла к телу. И запах пьянил – резкий, пряный запах тела смешивался с лесом, с деревом; и у него было кофейное дыхание, которое Эрик снова и снова пытался поймать. Оливер не спешил отвечать на агрессию агрессией, он вообще не спешил отвечать, подставляя шею, губы и снова шею, отводя голову и изучая Эрика. Его грудь поднималась рывками в такт редким и жадным вздохам, и кажется, над ухом скрежетали зубы. Эрик расстегнул его брюки, опустил руку на полувозбужденный член и начал его поглаживать, прижимаясь к Оливеру всем телом, проводя по его шее языком. В доли секунды он оказался прижат к стене, и Оливер вдавил его своим немалым весом, запустил руку в волосы и как следует дернул их. Эрик гневно рыкнул и впился пальцами в кожу на талии, стараясь и причинить боль, и причинить как можно меньше боли. Оливер инстинктивно попытался избавиться от давления, подавшись бедрами вперед, и вынужден был заглушить свой жадный стон; Эрик охотно подхватил его, выдыхая блаженно, сочно, жарко. Оливер застыл, вслушиваясь в выдох, и Эрик вывернулся из его хватки, снова прижимая Оливера к стене. У него были кофейные губы, ставшие влажными, опухшие, жадно искавшие губ Эрика, принимавшие его язык, подчинявшиеся ему; его руки устроились на ягодицах, яростно массируя их в такт ритму, на котором настаивал Эрик; Оливер расставил ноги, чтобы и сравняться с Эриком ростом, и стать поустойчивей, и Эрик охотно повис на нем, жадно целуя, яростно лаская, и упивался осознанием и своей власти, и своей зависимости. Он выдохнул в плечо Оливеру, кончая, боясь, что его стоны зазвучат неправдоподобно, и с удовлетворением услышал на краю сознания, что Оливер выдохнул после напряженной паузы, во время которой, казалось, даже его сердце не билось, и обмяк. Самую малость, чтобы остаться на ногах, а не съехать на пол. Он поглаживал Эрика, медленно успокаивая дыхание и пульс, и Эрик стоял, спрятав лицо на его шее.

Он наконец пошевелился, переступив на правую ногу, на левую, и Эрик попытался отстраниться. Оливер поднял руку и скептично произнес что-то, похожее на «на...», осмотрев пальцы.

– Тебе брюки надо, – прагматично заметил он. – Сейчас принесу.

– Спасибо, – механически отозвался Эрик, не желая выплывать из блаженной неги. Но Оливер бесцеремонно хлопнул его по ягодице и аккуратно отстранил от себя. Его руки задержались на предплечьях Эрика, сильные, теплые, надежные руки, и после секундной паузы – то ли попытки заставить себя, то ли попытки удержать, его губы мазнули по щеке Эрика.

– В туалете свежие полотенца, – сказал он напоследок; фраза была обычной, но она скатилась с его губ легко, не очень быстро и как-то уютно, прозвучала в том тембре, который был инстинктивно принят Эриком как причисляющий его безоговорочно к своим. И снова секундная пауза перед тем, как полностью убрать руки и сам Оливер отлепился от Эрика.

У лестницы наверх Оливер задержался и спросил у него:

– Ты ужинать будешь?

Эрик высунулся из-за двери и лениво улыбнулся.

– Буду, – довольно сказал он. Оливер криво усмехнулся, покачал головой и пошел наверх.

Оливер разогревал остатки ужина в микроволновке и делал сандвичи. Эрик мог остаться за столом, но находиться так далеко от него не мог. Поэтому он и стоял рядом, почти прикасаясь, но все-таки на достаточном расстоянии, развлекал и его и себя ничего не значащей болтовней и изучал. У Оливера были отчетливые вороньи лапки, расходившиеся веерами от внешних углов глаз; между бровями пролегли две глубокие борозды. Знакомый по многочисленным лицам шрам пересекал правую бровь. Нос был сломан, но вправлен очень неплохо. Роскошные темные ресницы, которые так игриво подсвечивали темные глаза – почти не настороженные, лукаво поблескивавшие, самую малость благодарные. И кривая неловкая улыбка, которая не была недружелюбной. Оливер ничего не имел против Эрика, стоявшего совсем рядом; он передавал ему тарелку с бутербродами и не спешил отнимать свои руки, на которых так ловко оказывались ласковые пальцы Эрика. Он опускал на пальцы взгляд, заглядывал в глаза Эрику, дергал углом рта и осторожно высвобождал свои руки. Эрик ставил тарелку на стол и слушал, как Оливер собирался с духом, чтобы перейти к следующему действию – так и представлялось, как он растерянно стоит перед столом, соображая, что собирался делать дальше.

Заметно раздуваясь от гордости, Эрик рассказал, как предупредил хозяйку пансиона, что приедет с другом. Она ничего не имела против, главное, чтобы не курили и вели себя примерно, сказал он и прищурился. Оливер хрюкнул в кружку.

– Но я не стал ее разочаровывать, – согласился Эрик с его реакцией.

– Да ладно, обойдемся двумя пинтами пива, только и всего, – вздернул бровь Оливер. – Или у тебя другие планы? Напиться так, как англичанин в Стамбуле, к примеру, а?

– Никакого бинджа, дорогой! – Эрик потянулся и похлопал его по плечу. – Это противоречит моим планам на выходные. Кстати о выходных, у тебя есть аллергии на продукты?

Улыбка Оливера на мгновение стала каменной, а взгляд съехал с лица Эрика на точку за его грудью. Он сглотнул.

– Никакого бинджа, дорогой, – эхом отозвался он, словно приучая себя к странным словам, усмехаясь при этом вполне искренне. Эрик не заметил странной реакции, увлеченный сугубо практичной целью – сбором сведений о пищевых аллергиях. – И никаких аллергий, – добавил Оливер относительно нормальным голосом. – Но брокколи терпеть не могу.

– А я грибы, – тут же отозвался Эрик.

– Грибы?! – мгновенно вскинулся Оливер. – Как можно не любить грибы?

– Это совершенно непонятные существа, недорастения и недоживотные, вот! – тут же ощетинился Эрик, внутренне ликуя от реакции Оливера – такой простецкой, такой доверительной. – Для пищеварительных органов тяжелые, питательная ценность сомнительная, а вкус совершенно невразумительный.

– Ладно. На этих выходных мы едим озерную рыбу, – подавшись вперед, Оливер наставил на его палец. – На следующих я делаю грибное рагу. И ты поймешь, что грибы – это отличный продукт. А эти сотрясания о пищевой ценности оставь для этих... – он задумался, придумывая целевую аудиторию поодиозней. – Для этих... эстрады!

– Заметано, – торжествующе воскликнул Эрик.

Они сидели в гостиной, приканчивая сандвичи, допивая кофе и узнавая друг друга. Оливер охотно рассказывал о братьях, Эрик, бывший единственным ребенком в семье, вспоминал о спортивных лагерях, в которых изредка оказывался вместе с кузеном. Некоторые проказы Оливер узнавал, и судя по его понимающей ухмылке, сам совершал нечто подобное. Эрик переметнулся на рассказы о курсантских буднях, и Оливер неожиданно затаился. Он не помрачнел, почти не изменился в лице, но замкнулся. В комнате повисла неловкая тишина.

– М-да, курсант, – Оливер посмотрел на часы и перевел виноватый взгляд на Эрика, – время позднее, а мне завтра вставать. Давай-ка я тебя отвезу.

– Я мог бы и утром от тебя пробежаться, – небрежно предложил Эрик, послушно вставая. Оливер усмехнулся и спрятал лицо. Затем он встал и посмотрел на Эрика, склонив голову.

– Как-нибудь, – тихо отозвался он.

Кажется, Оливер сделал над собой усилие и навел порядок в машине. Эрик устроился на сиденье и уперся коленями в панель.

– Тебе не одиноко здесь? – спросил он, поджидая, когда Оливер усядется, пристегнется, заведет машину, оглядывая деревья, пытаясь разглядеть за их темными формами куда более темное небо.

– С чего бы? – рассеянно отозвался Оливер, включая дальний свет.

– Вдали от людей, в одиночестве все-таки. А человек, как ни крути, социальное животное. Только в общении с другими людьми он способен познать себя.

– Ты готовил к своему страшному экзамену темы по психологии и немного переучился? – Оливер шутливо ткнул его в плечо.

– Да ладно, это же всегда было одним из самых тяжелых испытаний – одиночество, – Эрик неожиданно для себя приумолк, когда они выезжали из ворот на лесную дорогу. Словно величие бескрайней ночи вдруг предстало перед ним во всем своем жутком великолепии. – Знаешь, все-таки удивительно. Вот только что мы были у тебя там, – он кивнул в сторону дома. – Вроде и ночь та же, и лес тот же, а ощущение совсем другое. Там ты как будто защищен. А сейчас – будто ты беспомощен. Вот внезапно поднимется ветер, на тебя свалится дерево, и все.

На темном небе пугливо мерцали несколько крошечных звезд. Эрик смотрел на дорогу, казавшуюся ему совсем незнакомой в свете фар; Оливер молчал.

– На тебя не только в лесу может что-нибудь свалиться, – глухо сказал он, подъехав к перекрестку и притормозив перед ним.

– Это да, – после секундного замешательства, в растерянности от своей бестактности попытался исправить настроение Эрик. – Я просто хотел сказать, что в лесу есть что-то первобытное, какая-то сила, с которой невозможно совладать, своя жизнь, свое представление о времени, о смысле существования, понимаешь? Вот эти деревья, которые растут и скрывают все следы цивилизации, листва от них падает и покрывает все. Ну то есть я сейчас как романтик говорю, как Гете, но лес – это что-то мистическое. Понимаешь?

– Пустыня тоже, – бросил Оливер. Эрик повернул к нему голову и осекся: Оливер дышал часто и неглубоко, глядел на дорогу с напряженностью, подозрительно похожей на обреченность.

– Извини, – тихо произнес Эрик, опуская голову. – Что-то меня занесло. Выброс эндорфинов, наверное.

Оливер издал смешок и положил руку ему на плечо; немного помассировав его, он снова опустил руку на рычаг.

– В пустыне даже деревьев нет. Только песок. Везде песок, в ботинках, в ноздрях, в сумке. И ты себя песчинкой чувствуешь. Когда лежишь там и ждешь, когда тебе боеприпасы подвезут и попить, даже не пожрать, а просто попить.Тоже мистика. А моряки тебе о море такое же скажут.

– Это было тяжело? – обрадовавшись, что Оливер не прекращает разговор, спросил Эрик.

– По-разному, – сухо бросил Оливер, отворачиваясь.

– Оли, я с огромным уважением отношусь к тебе и твоим товарищам и ко всем людям, которые побывали там, и я могу сказать, что я пацифист, но я понимаю и разделяю цели, которые стояли и стоят перед государством и армией, – горячно начал говорить Эрик. – И я не разделяю тех выкриков, что Европа не должна была вмешиваться в разборки США, потому что это не тот случай. Мы тоже находились под угрозой, мы и находимся под ней. Мы принимали участие в семинарах о террористической деятельности, и это действительно очень сложная тема.

– Вот именно, курсант, – резко сказал Оливер. – Не время и не место.

Он молчал до самого подъезда. Эрик тоже помалкивал, пытаясь заткнуть аргументы, возражения, обоснования, которые так и рвались наружу. Пару минут спустя он признавал, что красноречия ему недостало, а ведь можно было не звучать так глупо, а привести такие доводы, или такие, или такие, и все это разбивалось как волна о мол. Машина остановилась; Эрик повернулся к Оливеру. Тот сидел, опустив голову.

– Я, кажется, здорово сглупил, что завел разговор на этот счет, – со смешком признал Эрик. – Это очень чувствительная тема, наверное.

Оливер посмотрел в него сторону и усмехнулся.

– Любая тема может оказаться для кого-нибудь чувствительной, курсант, – ласково отозвался он. – Не бери в голову. Лес опасен только для тех, кто его боится.

Он положил руку Эрику на колено. Тот опустил поверх свою и потянулся к его губам, но из-за неожиданного приступа – не робости, чего-то иного, пока неназываемого, задержался в паре миллиметров от его лица, наслаждаясь прелюдией тайны, и передумал прикасаться к губам, а взамен прижался щекой на секунду. Прикрыв глаза, задержав дыхание, пытаясь укротить еще и пульс, он наслаждался. Наконец собравшись с духом, Эрик отстранился, замер, отклонился назад еще немного, и еще чуть-чуть, и Оли следил за ним; его глаза мягко мерцали в равнодушном фонарном свете, и похожим образом мерцала полуулыбка в уголках его рта. Эрику совсем не хотелось их целовать, потому что ему внезапно возжелалось много большего.

Наконец открыв дверь, дернувшись от свежего воздуха, неожиданно резко полоснувшего по нервам, Эрик бросил на Оливера последний взгляд. Тот откинулся на спинку, продолжая следить за ним. Эрик неспешно подошел к крыльцу, взошел на него и обернулся. А Оливер все стоял. Эрик махнул ему и долго еще провожал растерянным взглядом и невнятными словами, застывшими на приоткрытых губах.

Олаф Брюгген почти не удивился тому, что Эрик был на рабочем месте. Судя по густому аромату кофе, он был на рабочем месте давно. Олаф красноречиво втянул воздух носом и сложил губы в рассудительную скобку.

– Ты не выспался? Хорошо провел вечер? – лукаво подмигнув, поинтересовался он.

Эрик попытался изобразить легкомысленную улыбку; получилось так себе, и медленно заполыхали уши.

– Да не спится что-то, – растерянно отводя глаза и мечась взглядом по кабинету, бросил он. – Тебе кофе сделать?

– Сделай, – в голосе Олафа скользнуло едва заметное удивление и тут же спряталось в усах. – Не откажусь.

Эрик поставил перед ним его любимую кружку, замешкался у стола и сделал шаг назад. Он сунул руки в карманы форменных брюк, затем вытянул их по швам и наконец прошел к своему месту. Олафу хотелось спросить, что стряслось с молодым коллегой, и спрашивать не хотелось: вроде все было как обычно, просто он отчего-то нервничал. Можно будет посидеть за пивом по окончании рабочего дня. Или не нужно. Тем более курсант постепенно приходит в себя – уже и на лице появились признаки работы мыслей, уже и в глазах заблестели зачатки разума, и вопросы начали задаваться очередью, как это было куда более свойственно Эрику, чем такая неожиданная мечтательность. Разве что за полтора часа до полудня, за перерывом на кофе Олаф не смог не удивиться снова: Эрик тихо улыбался за чашкой с кофе, бережно втягивая его аромат, прикрыв глаза и поднося чашку ко рту изредка и томно. Как бы там ни было, на хлопок ладони по столешнице и добродушное: «А не заглянуть ли нам в лабораторию?» – Эрик отреагировал почти ожидаемо – вздрогнув, растерянно моргнув, глотком допив остывший кофе и встав.

День неторопливо перевалил за полдень и кренился к вечеру. Тени деревьев медленно отползали все дальше от стволов, солнце утомленно разбрасывало последние пригоршни солнечных зайчиков. Издалека донеслась неловкая, но настойчивая сирена товарного поезда, по брусчатке проехала машина. Явно быстрей, чем положенные в жилой зоне тридцать километров в час. Олаф и Эрик одновременно посмотрели вслед гонщику. И снова вернулись к сытому послеполуденному созерцанию.

– Знаешь, наверное, в этой тихой жизни что-то есть, – отрешенно отметил Эрик. – Я, наверное, никогда не смог бы так хорошо узнать людей где-нибудь в Ростоке или там, не приведи хряк, в Берлине. Мой приятель рассказывает много всякого о клубах, о тачках, о том-сем, но как-то людей в его рассказах очень мало. А вы действительно открыты людям.

– Каждому свое, – лениво отозвался Брюгген. – Мой швагер работает в Бремене в социальной службе. Вот все, что об отчужденности бременцев говорят – правда. Он сам таким стал. Ну так его вполне устраивает, что он особняком, и другие особняком. Он рассказывал как-то, как в новом торговом центре с женой и внуком гулял; на парковке с ним познакомился какой-то парень, и если бы он не садился в машину, которую Вилли опознал, как стоявшую перед домом рядом, то и не понял бы, кто с ним здоровался. Оказался сосед. И ты знаешь, его это вполне устраивает. А я бы не смог. Да и моя жена тоже.

– Я ведь побывал на практике в разных участках, – словно не слушая, продолжил Эрик. – Но знаешь, как это бывает. Мы приезжаем туда втроем-вчетвером-впятером, мы проходим практику тоже вместе, учимся примерно похожему, и относятся к нам не как к разным личностям, а как к тем ребятам из школы управления, этаким клонам. И мы тоже не стремимся как-то сойтись с другими. Ну там клубы, бары, на выходные в Берлин, и кажется, что жизнь только там, что там движение. А тут ничего не происходит. Я смотрел статистику за последние годы – никаких ведь особо тяжких практически, аварии – и там ущерб в основном жестянкам нанесен.

Брюгген хрюкнул, затем поправил усы и попытался сохранить серьезный вид.

– Что, курсант, снова «Места преступления» насмотрелся? Или полицейских боевиков? – ехидно спросил он. – Еще и всю ночь напролет, небось. Уж не поэтому ли ты такой сонный сегодня, а? Конечно, там все просто красиво. Берет один такой шустряк штурмовую винтовку и идет устанавливать справедливость. Ну как бы и установил, только почему-то забывает, что ее еще и поддерживать надо. И приходится нам, старым толстым тюленям ездить на магазинные кражи, пожарным бригадам снимать пожилых котов с деревьев, ну или что-нибудь такое. Потому что и это тоже надо делать. А вам, молодежи, все наркобаронов подавай.

– Ничего подобного, – недовольно буркнул Эрик. Но по тому, как он отвел глаза, было понятно: он не отказался бы от участия в поимке какого-нибудь мексиканского крестного отца.

– Я тебе улицу подсказать могу, где у нас наркобарон жил, – оглянувшись и понизив голос, Олаф наклонился к нему. Эрик поддался сообщническому настроению и подался навстречу тайне. – Вдруг его дело цветет и преуспевает, и там обосновались его последователи. Присмотрись, а ну как повезет. На Гончарной в Булкове. Двухквартирный дом. Целых шестьдесят пять кустов конопли обнаружили.

Эрик гневно фыркнул, а потом захохотал.

– Действительно наркобарон, – отсмеявшись, признался он.

Олаф довольно улыбался.

– Мне пришло приглашение на собеседование в Росток, – тихо сказал Эрик, поколебавшись. – И шеф хочет поговорить о моих планах на будущее.
.
– Ну что ж, курсант, – осторожно отозвался Олаф. – Это ожидаемо, не так ли? У тебя достойные результаты и очень неплохие характеристики.

Эрик дернул плечами и криво улыбнулся. Олаф был бы неплохим собеседником в разумном, аргументированном обсуждении достоинств и недостатков каждой из возможностей. Только Эрику не хотелось ставить его в дурацкое положение при обсуждении – потому что у него самого в рукаве был спрятан джокер. И кто его знает, для чего он пригодится?

Субботнее утро было чудесным – теплым, солнечным, ласковым. По крайней мере, из окна. Эрик, решивший подождать Оливера на улице, поглядывал на ветровку, но не решался ее надеть: Оли должен подъехать с минуты на минуту, точнее через три, если Эрик прав в своих предположениях о его армейской пунктуальности. Ради трех минут надевать ветровку, чтобы потом ее снова снять – да ну его. Тем более это имело бы смысл пятнадцать минут назад, когда Эрик вышел на улицу и плюхнул сумку на скамейку. Не удержался, вышел заведомо раньше, не усидел дома. Его переполняли самые неожиданные чувства, и нетерпение было не самым главным. Хотелось знать, а как оно будет, как Оли оценит аутентичную кухню, как ему понравится в пансионе. Хотелось его видеть. Хотелось, чтобы они остались наконец одни в комнате и чтобы никто им не мешал. Хотелось сидеть рядом с ним на берегу озера и подставлять лицо солнцу. Хотелось бесконечного множества других вещей, и если начать их перечислять, то времени, оставшегося до приезда Оли, не хватит, чтобы как-то облечь слова даже первые пять дюжин. Поэтому Эрик добросовестно обменивался сообщениями с сокурсниками, с родителями, и только он собрался проверить погоду в Варене – в двадцатый раз за утро, как Оливер приехал. Часы в смартфоне безразлично подтвердили, что да, пунктуален с точностью до пары секунд. Эрик широко улыбнулся и поднялся.

– Доброе утро, – радостно поздоровался он.

– Ага, – отозвался Оливер, протягивая Эрику руку. Ладонью вверх, словно не здоровался, а приглашал куда-то в неизведанное. Эрик опустил сверху свою руку. Ни он не захотел сжимать руку, ни Оливер, только ограничился едва уловимой лаской самыми кончиками пальцев. – Как дела?

– Отлично! – радостно воскликнул Эрик. – Погода просто замечательная, я боялся, что дождь все испортит, но нет, в Варене отличная погода.

– А-га, – довольно подтвердил Оливер. – Но город вообще-то солнечный. Не Гамбург какой-нибудь.

– Но и до Рюгена далеко, – бодро возразил Эрик, не сводя с него глаз. Оливер остановился под светофором и посмотрел на него. Эрик улыбнулся еще шире – и как только лицо не лопнуло, и охотно засмеялся, когда Оливер ему подмигнул. – Как прошла неделя?

У Оливера взлетела бровь.

– Да мы вроде виделись пару дней назад, курсант, – глубоким, бархатистым, интимным голосом ответил Оливер. – Что изменилось-то?

Эрик непроизвольно задержал дыхание, унимая взорвавшийся пульс. Осторожно выдохнув, он качнул головой.

– Отсутствие новостей – хорошие новости, да?

Его голос начинался под сердцем и изливался возбуждающей дрожью. Не нужно было ни интонацию разнообразить, ни заботиться о выборе слов. Оливер покосился на него и тихо хмыкнул. Они выехали из города, и только тогда Эрик рискнул посмотреть на Оливера.

У того были прищурены глаза, видимый уголок рта подрагивал от попытки сдержать веселье, он смотрел на дорогу и казался таким расслабленным, таким умиротворенным, таким близким. Эрик не удержался и положил руку ему на бедро. Легко это не было – машина была большой; сидеть оказывалось неудобно, но Оливер не противился, посмотрел в его сторону, словно уточняя что-то, усмехнулся и снова уставился на дорогу.

– А твои как дела? – поинтересовался он. Тепло спросил, под стать дню.

– Неплохо. С Олафом Брюггеном истинное удовольствие работать. Ну и так. Пришло приглашение на собеседование из Ростока, – как бы беспечно бросил Эрик. – Через четыре недели поеду. Я уже согласовал отпуск с шефом.

– Постоянное место работы? – помедлив, уточнил Оливер. По-прежнему заинтересованно.

– Ага. Отличное начало карьеры, если бы получилось. – Безразлично отметил Эрик. – До того времени еще работу надо будет рецензентам отослать. Шеф читал, одобрил. Но собеседование – это ерунда. Вот экзамен – это серьезно. Уже известен состав комиссии. И как бы Главный прокурор к нам не заглянул.

– А он-то к вам с какой радости поедет? – искренне удивился Оливер.

– Так как обычно. Повод пригласить журналистов, соответственно выступить перед ними, рассказать, как все замечательно, успешно и как эффективно проводится реформа.

Оливер похлопал его по руке.

– Справишься, – уверенно сказал он.

Эрик счастливо улыбнулся, воспарив к небесам.

– Конечно, – в тон ему ответил он.

Дорога казалась длинной, на поверку заняв совсем немного времени. Эрик, вдохновленный заинтересованностью Оливера, рассказывал ему о своей учебе, друзьях, о том, как проходит практика; тот слушал, время от времени поддакивал, когда Эрик очень уж отчаянно этого ждал, и время от времени поглядывал на него, улыбаясь своей неловкой, немного недоуменной, самую малость растерянной улыбкой. Эрик был увлечен рассказом, увлечен симпатией Оливера, которую тот не очень стремился скрывать, и улыбка эта не была им особо замечена. На подъезде к городу Оливер выдавил из себя резюме своих недельных событий и добавил пару фраз, в которых очень емко и с усилившимся акцентом выразил свое мнение о начальстве. Эрик приоткрыл рот, чтобы с готовностью согласиться с ним, но заметив злорадный прищур Оливера, ограничился вежливо-многозначительным: «Начальство – оно все такое». Оливер повернул к нему голову и поднял бровь:

– Не поверишь, как ты прав, курсант. Что мои мастера еще в том образовании, что половина ротных – ну как по одним лекалам деланы.

Эрик заулыбался и кивнул.

День был замечательным. Эрик и Оливер провели его, гуляя по городу, заглядывая во все лавки, которые попадались на их пути, кормя чаек, перекусывая рыбными бургерами и попутно то болтая, то уютно молча. Оливер время от времени хмыкал, что на севере народ совершенно не умеет ценить высоту, стараясь все растянуть на как можно большую площадь. Вот у них «внизу» к высоте относятся с должным почтением. Но ему нравилось – блеск в глазах не спрячешь. Он бурчал, недовольный собой, что эта страсть плотно упакованного юга к высоким домам и тесным улочкам его раздражала. На крестьянских подворьях другое дело, но и там люди позажиточней считали своим долгом надстроить второй этаж. Эрик объяснял это наличием гор, и Оливер задумчиво соглашался, что да, есть такое, все горы с севера были снесены ледником на юг. За ним же следуют и люди.

Он остался доволен и рестораном; Эрик с легким удивлением следил, с какой легкостью Оливер находит общий язык с любыми людьми. Официант с огромным удовольствием рассказал ему историю ресторана и приправил официальную ее часть парой анекдотов. Повар выглянул, чтобы поинтересоваться, пришлась ли по вкусу рыба, и чуть ли не самолично записал рецепт. Только с баром не сложилось: баварского пива не было, но Оливер решил удостоить своим вниманием местное и снисходительно признал, что оно неплохое. И преисполненный благодушием, он, правильно истолковав нетерпение Эрика, подмигнул и указал глазами в сторону двери.

Наверное, благодушие было всеобъемлющим: он был расточительно щедр. Эрик захлебывался своими стонами, извивался ужом, пытаясь и увернуться от его ласк, и истребовать еще, он задыхался от возбуждения; он умирал от ярких оргазмов. У Оливера были замечательно ласковые руки; у него были замечательно чуткие губы, у него было податливое тело, которое он не задумываясь отдавал Эрику в распоряжение; но почти на грани он почти незаметно перехватывал власть и вынуждал Эрика кончать, обмякать и скатываться в дрему, а потом и сон. Кажется, Эрику приснилось, а может и нет, но он спал один. Кажется, самым ранним утром тихо открылась входная дверь, тихо прошумела вода в ванной и тихо прогнулся матрас под Оливером. Оказывается, спать вдвоем не так уж удобно, мелькнула смутная мысль. Эрик уткнулся Оливеру в шею и продолжил спать.


Глава 6

Погода была так себе. Вроде и весна перевалила за середину, а солнца было подозрительно мало. Зато вместо него радовал дождь. Регулярный, то внезапный и сильный, то мелкий и противный. Пруды и озера разливались, но в меру, реки пока еще не выходили из берегов, их уровень поднимался, но в пределах допустимого, подпитываясь всепроникающим дождем. А Эрику казалось, что со всеми этими небесными слезами и одежда пропиталась сыростью так, что весила куда больше, чем было допустимо, и была куда более прохладной, чем хотелось.

А еще радости в участке не добавляла проверка, которая должна была приехать вскорости. Для аттестации. Для контроля документооборота. Для контроля финансов. Не в последнюю очередь для имитации бурной деятельности. Комиссары полиции бегали по коридорам с бумажками, мастера полиции ходили куда более степенно и хранили на лицах озабоченные мины, и все ждали: ну когда же это беспокойство закончится, чтобы можно было и дальше спокойно работать? Нынче приходилось работать беспокойно, потому что в довесок к рутинным мероприятиям приходилось еще и странной формы отчеты писать, и подчищать концы, и многое, многое, многое. Эрик старался помочь в меру сил и скудного опыта, и вроде получалось. Попутно он знакомился ближе с грустной правдой жизни: рутина – фигня, а вот расписать ее в красках, да статистику пограмотней составить – вот мастерство. Он этому мастерству учился под недовольное бурчание Олафа Брюггена, который пытался «методом орла» напечатать «Магическую гору», как он сам выражался: он довольно лихо отстукивал по клавиатуре двумя пальцами необходимое. Получалось громко, получалось шумно, почти мелодично, и пусть хоть одна сволочь, проходящая по коридору, посмеет усомниться в том, что он работает!

В принципе, проверки в участке не были особо драматичными. С директором полиции Эбертом работалось неплохо: он был педантом, требовал в меру, не заставлял превращать участок в образцово-показательный. Поэтому документы были большей частью в норме. А уж когда директору Эберту доводилось готовить отчеты, то Эрик с восторженно распахнутыми глазами внимал, какой у них участок замечательный и как у них здорово. Олаф, посмеиваясь, подсунул ему пару годовых отчетов, к которым тоже приложил свою руку, и Эрик забросал его цитатами, которые они вдвоем переводили с казенного на обычный язык. Количество слов и соответственно слогов в них уменьшалось при этом на порядок. Смысла не прибавлялось. Но звучало хорошо. Дома Эрик попытался применить некоторые риторические приемы в своей работе – и получилось ведь! Звучало неуклюже, громоздко, мутно – но как зрело!

Это действительно было познавательно. К сожалению, это было еще и времяпожирательно. На долгие, основательные пробежки-по-местному-Альстеру-с-крюком-в-лесничество времени оставалось совсем мало. А на выходных у Оливера находились дела. То он добредал до Дейзи в субботу, вроде чтобы футбол посмотреть да с приятелями пообщаться, но при этом сидел молча, уставившись на экран, только время от времени взбадриваясь при голевых ситуациях, а на тихое предложение Эрика прогуляться к нему смотрел растерянно, словно не понимал, что от него хотят, и улыбался извиняясь: давай не сегодня, устал. То ездил к матери в гости: племяннику предстояла конфирмация, и это был всем праздникам праздник, а посему семья собиралась в полном составе. Вроде и то и другое было понятно. Работы у него было много, он по-прежнему оставался один; и с учетом гадкой погоды, опасности разливов, а помимо этого пары штормовых предупреждений, которые порядка на участке не добавляли, и банальной рутины, которую тоже надо было делать, причем постоянно, иначе она накапливалась, внеурочные у него давно перевалили за разумные пределы. Оливер признался однажды, что не особо надеется их как-то использовать, но пусть будут. С конфирмацией тоже: Эрик помнил, как перешел в гимназию, и по этому поводу был применен ее ГДР-овский аналог – гражданская конфирмация, и точно также собралась вся семья. Эрик получил кучу малу подарков, хотя с чего бы, а потом дядья, тетки и родственники постарше и поотдаленней вспоминали, как это было тогда, до Объединения. Это было интересно первые полчаса, а затем Эрик сбежал к друзьям. Вернулся ближе к полуночи, а народ все не разбредался, сидел в саду, пил кофе и говорил, говорил... Так что Эрик встретил Оливера с поезда (он предложил, вроде как беспечно, но жадно ожидая ответа, Оливер по секундном раздумье ответил схожим беспечным согласием, а Эрику, алчно вслушивавшемуся в ответ, не показалось, он точно слышал, что в голосе прозвучало облегчение и благодарность) на вылизанном джипе, хотел купить на радостях цветов, но ограничился упаковкой пива, которая и дождалась скромно своего часа в багажнике. Оливер вышел из поезда и даже не попытался оглядеться. Он был ошеломительно, духозахватывающе, крышесносительно заспан, у него были восхитительные взъерошенные волосы, умилительно заспанные глаза и сладкий, сладкий, пряный, приправленный вкусом нежности, которая нахлынула на Эрика, след на щеке – то ли от сумки, то ли от рукава. Эрик подошел к Оли, стал перед ним и поздоровался. Оливер выглянул из-под тяжелых век и попытался растянуть губы в улыбке. Получилось неважно; он угукнул вместо приветствия и сдержал зевок. Дорожная сумка полетела в багажник, Оливер влез в кабину и грузно опустился на сиденье и через секунду мирно дремал. Навязываться в гости к хозяину, мечтавшему только о кровати, было по крайней мере негуманно. Поэтому Эрик сбежал домой. Оливер, казалось, и не заметил его отсутствия. Было обидно. Было горько. Но Эрик пытался уговорить себя, что случается всякое. Всякое случается. Ну не в настроении человек. Ему отдохнуть надо, даже с учетом скоростных поездов дорога заняла что-то около восьми часов, и все равно – больно.

Зато на следующий день Оливер позвонил. Сам. Добровольно. Эрик смотрел на экран мобильного, соображая, кто мог быть звонящим. Номер был вроде местный, но незнакомый совершенно. Он нажал на зеленую кнопку, поднес телефон к уху и постарался как можно невозмутимее произнести: «Лаутакер».

Из динамика донеслось ехидное:

– Дорнхаузер. Не отвлекаю?

Эрик вытянулся в струну, воровато огляделся и, втянув голову в плечи,отошел подальше от Олафа.

– Нет, нисколько, – бодро отозвался он, настороженно косясь в сторону Олафа.

– Врешь ведь, - усмехнулся Оливер. – Я тебя вчера толком не поблагодарил. Извини. До Нюрнберга стоять пришлось, дурак, место не зарезервировал. Потом ехал в вагоне со школьниками, а они орут хуже сорок. А к маме приехали братья с кузенами, в общем, это было ужасно. Здорово. Ужасно здорово, только спать почти не довелось. Так что я осел и гунн, но я очень тебе благодарен. Спасибо за машину, я очень ценю, что ты ее вычистил.

Эрик расплылся в придурковатой улыбке.

– Да я с удовольствием. Как у тебя дела?

– Помаленьку, спасибо. А твои?

– Да директор Эберт сейчас по территории с проверкой бегает, которая наконец приехала. Ну и мы тоже все при полном параде. Так что есть надежда, что все скоро кончится.

– Это хорошо, что она скоро кончится. А с Эбертом все будет в порядке. Мужик толковый.

– Ага, – радостно согласился Эрик. Не оттого, что ему так уж было нужно это напоминание толковости возможного будущего начальника, а оттого, что Оливер говорил с ним не по-приятельски, нет. И не для того, чтобы сказать хоть что-нибудь. А потому, что его голос звучал особенно. Доверительно, что ли. Как будто они давно знакомы, давно состоят в отношениях, находят их очень удовлетворительными и способны и сами заинтересовываться любыми темами, которые предлагает партнер, и предлагать такие темы. И тогда и слова легче подбираются, и улыбки, жесты, взгляды говорят куда больше, и ругнуться или поныть можно всласть, не боясь показаться ни идиотом, ни истеричкой.

– Да, кстати, я и пиво обнаружил. И сам кое-чего от мамы захватил. Заглянешь как-нибудь?

Эрик расплылся в счастливой улыбке. Инстинктивно, не желая ни с кем делиться переполнявшими его эмоциями, он сделал пару шагов подальше и повернулся спиной ко всему миру.

– Обязательно. В середине недели, окей? – понизив голос, прикрыв глаза, прижав смартфон плотней к уху, ответил он.

– Хорошо, договорились, – в голосе Оливера замерцали-заискрились искорки ласковых насмешек. Совсем не болезненных, ничем не похожих на искры от огня, скорей добродушных и греющих. Эрик воспарил.

К сожалению, надо было бежать по делам, Олаф дал знак, что они выезжают через минуту, и Эрик быстро попрощался, отключился и сунул смартфон в карман. Олаф покосился на него, пошевелил усами, но промолчал. Эрик попытался было стереть улыбку с лица, но она упрямо возвращалась. Даже солнце выглянуло из-за туч, даже сырой асфальт прихорошился под его лучами, заблестев бликами и солнечными зайчиками, даже листва радостно встрепенулась.

Притворяться серьезным, когда хотелось попрыгать, было сложно. Грудь переполняло желание взлететь к макушкам деревьев или побежать наперегонки с ветром. Или даже Олафа сжать в объятьях и как следует сдавить. Останавливало только одно – он не поймет. Он-то шел к машине, сосредоточенно что-то обдумывая.

Стоя под светофором, Олаф посмотрел на Эрика, который тихо чему-то улыбался, и хмыкнул.

– Ты выиграл полмиллиона в лото? – добродушно поинтересовался он.

– Ну... – замялся Эрик. – Что-то вроде. Просто настроение хорошее. Посмотри, какая погода!

– Ага, после недели дождей совсем не помешает немного солнца. Я уже которую неделю не могу организовать толковый гриль. Все время приходится утепляться и сидеть под навесом. Что за радость?

– Никакой, – радостно затряс головой Эрик. – На солнце, на теплом воздухе – куда лучше.

– Это точно. Хочется надеяться, что синоптики не врут, когда говорят, что на выходных погода должна установиться. Вроде будет тепло и почти без ветра. А то эти штормовые предупреждения радости не добавляют.

– Должно быть тепло, – обдумав информацию, согласился Эрик. Значит, можно что-нибудь предпринять. Например, еще один ресторанчик в Померании. В субботу. Возможно, и у Оли не будет авралов. И он снова заулыбался.

– Нет, у тебя определенно завелся сердечный интерес, – хитро прищурился Олаф. – Моя дочка примерно так выглядела, когда решила выходить замуж. Правда, когда она организовывала свадьбу, то была куда больше похожа на фурию.

Эрик засмеялся. Сначала радостно, потом натянуто. Потом его улыбка померкла. Он никогда не говорил ни с кем в участке о своих предпочтениях – не было ни повода, ни желания. И одно дело обсуждать это с друзьями-одногруппниками, которые и возраста были похожего, и жизненных интересов, и – чего греха таить – к экспериментам в области рекреационных удовольствий относились с похожим азартом. И совсем другое – с людьми пожилыми, возможно консервативными. Тем более это касается не только его самого, а еще и Оливера. Снова же: он сам справился бы и с остракизмом и с шепотками за спиной, да и знал бы, с чем это связано, как говорится, сам дурак. А Оли?

– Да так, – он наконец как бы легкомысленно пожал плечами и уставился в окно. – Ничего особенного вроде. – Тихо буркнул он.

– Ничего особенного, говоришь? Ну что ж, дело молодое, – рассудительно отозвался Брюгген.

– Я, кажется, и готов на серьезные отношения, – неожиданно выпалил Эрик. – Мне совсем не нравится вот это урывочное, непостоянное. Хочется стабильности, понимаешь? Но для танго ведь нужны двое, так и для постоянных отношений тоже. Так что не знаю.

И он снова уставился в окно.

– Ты все-таки не забывай, что у тебя за работа. Человек, с которым ты решишь начать серьезные отношения, тоже ведь должен понимать, с чем он связывается. А если он понимает, то отчего бы не поговорить?

– Да у него самого работа не самая простая. Очень требовательная. И физически, и морально. – Эрик произнес это, исподтишка следя за Олафом: как отреагирует? Поймет, что «он», а не «она» – не оговорка, совсем не оговорка?

Олаф Брюгген понял. Он покосился на Эрика, встретился с его взглядом, чуть улыбнулся – самыми кончиками губ и кивнул.

– Это тем более нелегко, – согласился он. – Моя жена вроде и простой учитель, но ей приходится очень несладко. И иногда бывает сложно, когда после тяжелого дня приходишь домой, а там она после такого же тяжелого дня. Вначале было очень сложно. А потом мы как-то научились это дирижировать.

После вызова, идя к машине, Брюгген что-то обдумывал. Затем взялся за дверцу машины и посмотрел на Эрика.

– Он, говоришь?

Эрик застыл, но взгляда не отвел.

Фразу можно было не понять. Можно было моргнуть и недоуменно уставиться на него, небрежно спросить: «Ты о чем?» – и сесть в машину.

– Он, – подтвердил Эрик, не отводя взгляда и внутренне холодея.

Олаф кивнул и подмигнул.

– Поехали, – как ни в чем не бывало, сказал он.

Через пару минут он сказал:

– Ты не принимай это слишком болезненно, ладно? Я что-то такое думал. Не то чтобы это значило что-то, совсем нет. Но я думал что-то такое. Это просто почти неуловимо присутствует. Понимаешь?

– Понимаю, – выдохнул Эрик. Можно было снова смотреть по сторонам и улыбаться солнцу. И ждать среды.

В среду был дождь. И случай на автобане. Водитель-призрак. На мерседесе С-класса – и почему это почти всегда мерседесы? Семидесяти трех лет от роду. Тоже почти ничего удивительного. Выехавший на автобан на неправильном въезде и поехавший в противоположном направлении. Учитывая возможности автомобиля – со скоростью почти сто пятьдесят километров в час, до которых разогнался в считанные секунды. Результат: три автомобиля всмятку, четыре жертвы. Ребенок одиннадцати месяцев от роду умер в вертолете на пути к университетской больнице, и почему-то когда Брюгген узнал и сказал Эрику, именно это оказалось самым болезненным.

– Надо будет медицинские карты этого призрака поднять, – стоя у машины и глядя на аварийные работы, сказал Брюгген. – Не было ли у него депрессий, суицидальных наклонностей.

– Или деменции, – сказал офицер дорожной полиции, с которым Эрик только что познакомился. – Сколько их там – двадцать процентов таких?

– Ну да. – Бросил Олаф и замолчал. – Покурить бы, что ли.

Новый знакомый тут же протянул ему пачку.

– Меня моя фрау в машину ночевать отправит, – печально сказал Олаф, глядя на офицера глазами старого артритного бассета. – Я если покурю, даже после душа, даже два раза почистив зубы, она унюхает. Ей бы детектором запахов работать. Вон, хотя бы у нас в полиции, в отделе по обороту запрещенных веществ. А она отказывается.

– Эх, у тебя замечательный стимул. А моя к этому спокойно относится. Вот и приходится курить, – пряча пачку, сказал офицер.

Эрик стоял прямо по ветру. Сигаретный дым летел прямо на него. Это было неприятно, но пошевелиться было еще трудней. Он смотрел на автопогрузчики, на отъезжавшие пожарные машины и кареты скорой помощи и молчал. Самым непонятным, почти раздражавшим его был вот этот незамысловатый разговор, в который включился и третий тип, тоже из дорожной полиции. О простых радостях. О злобных женах, которые к каким только жертвам не принуждают. О здоровье. О планах на выходные. И моросил дождь.

– Ну что, поехали, курсант, – повернувшись к нему, сказал Брюгген. Эрик поднял на него почти круглые глаза. – Садись в машину, говорю.

Коллеги из дорожной полиции подошли к нему.

– Ну что, с боевым крещением, курсант, – сказал один. – А ты молодец. Ты это, если есть друзья, посиди с ними в баре. Или стриптиз посмотрите.

Эрик сцепил зубы и после секундного замешательства пожал руку.

В участке было совсем немного работы. Брюгген и сказал, что можно делать отбой, а остальное завтра.

– Тебя подвезти? – спросил он у входной двери.

Эрик недоуменно посмотрел на него и после замешательства отозвался:

– Спасибо. Я, наверное, прогуляюсь.

– Ты все-таки подумай насчет друга и бара, – помедлив, повторил непрошеный совет Олаф. Эрик отвел глаза и неопределенно кивнул.

Он попрощался и пошел к своей квартирке. Олаф проехал мимо и коротко посигналил, и Эрик взмахнул ему вслед. А дождь все моросил.

Сняв мокрую ветровку, отсыревшие брюки, переодевшись в сухое и сделав себе кофе, Эрик замер. Немного постояв у окна, он глубоко вздохнул. На улице было сыро, ветер время от времени хлестал об оконные стекла редкими каплями дождя, небо было сизым, и даже казалось, что листва потускнела. Эрик подумал было включить телевизор или на худой конец радио, но сама мысль об этом показалась ему почему-то невыносимой. Он взял чашку с кофе и обхватил ее ладонями. Она была горячей и не спешила остывать, и это казалось почему-то утешающим, обнадеживающим даже. Все должно образоваться. Все должно образоваться, – твердил он себе.

Но кофе закончился, и чашка остыла. Эрик поставил ее на мойку и замер, пытаясь определиться с желаниями. Время было позднее, уже почти стемнело – и было слишком рано. Он стукнул кулаком о стену и решительно пошел в комнату. Там он резко натянул на себя тренировочные лосины, ухватил ветровку и достал из ящика носки. С яростью, приправленной отчаянием, он зашнуровал кроссовки и выскочил на лестницу.

Бежать по мокрому почти ночному лесу под завывание ветра в макушках деревьев было непривычно и самую малость жутко. Но при этом страшно не было. Так, были опасения, что окажется на дороге вымоина, и приземлится в нее нога, но не больше. Деревенька – три дома и семь фонарных столбов – на пути к лесничеству казалась пораженной нейтронным взрывом: ни в одном окне не горел свет. Подошвы шлепали то по сырому грунту, то по сырому асфальту, то снова по сырому грунту. Дождь струями стекал по лицу, прокрадывался за шиворот и там согревался, неожиданно для Эрика. Оставалось что-то вроде трети «Альстера». Вроде должна была светить луна, но за низкими тучами ее явно не было видно. Эрик даже зубами не скрипнул, когда в призрачных сумерках опознал знакомую дорогу. Почему-то и рассказы о волках припомнились, и о медведях, на которых местные князья не против были поохотиться, и кто там еще – рыси? И призраки трех покореженных машин. И веером – брызги стекла. И звук работающей болгарки. Эрик еще прибавил скорости. А в лесничестве еще горел свет, но ворота уже были закрыты. Он и перемахнул через забор, не особенно задумываясь, что может попасть на бордюр, на скамью, на забытый ящик с инструментами, в конце концов, главное, чтобы быстрей оказаться у двери.

– Привет, – произнес Оливер, прищуренными глазами оценивая его мокрую одежду. С волос стекала вода. Эрик даже поздороваться не мог, тяжело дыша. – Ты на автобане, что ли, был? – неожиданно спросил он, отступая внутрь дома.

Эрик кивнул, зашел и привалился к стене.

– Скидывай ветровку, марафонец хренов, – приказал Оливер. – Иди на кухню.

Через три минуты Эрик сидел, закутавшись в махровый халат, и ждал, когда закипит чайник. На робкое «Кофе?» Оливер фыркнул и даже ответить не удосужился. А потом он исчез. Только что стоял на кухне – и его нет. Эрик был слишком увлечен шумом закипавшей воды, чтобы заметить момент исчезновения, а когда заметил – осмотрелся растерянно, даже приподнялся. Но Оливера не было. В стену он прошел, что ли? Чайник шумел все агрессивнее, Эрик снова уставился на него.

Оливер появился не менее неожиданно. Вроде только что кухня была пустой, только чайник не спешил отключаться, и вот он – Оливер, идет к нему почти бесшумно, уверенно, знакомой уже то ли по фантазиям, то ли по совсем скупым моментам из действительности походкой, и его спина знакомо-незнакомо выпрямлена, и плечи напряжены, и настороженно прищурены глаза.

Еще через семь минут перед Эриком стояла большая толстостенная кружка из глины, разрисованная узорами, которые были едва уловимо и при этом со стопроцентной уверенностью сотворенными не профессионалом, но очень увлеченным и достаточно искусным любителем.

– Сестра развлекается, – отозвался на изучающий взгляд Эрика Оливер. – Ткачеством всяким, гончарством. У нее неплохо получается, да?

– Здорово, – признался Эрик. Наверное, нужно было сделать комплимент сестре, Оливеру и всей его семье, но слов не было. Слова остались в отчете, который он составлял, пока Олаф Брюгген разговаривал по телефону со врачом водителя-призрака.

Оливер положил руку ему на плечо и потрепал по загривку. Эрик подался было вбок, чтобы прижаться к нему, но тот уже стоял у шкафа со спиртными напитками.

– К грушевке ты как относишься?

– Грушевке?! – Эрик развернулся к нему и уставился на странную, вроде тоже глиняную бутылку.

– Ага. Фермер от матери неподалеку сам шнапс гонит. Что у него растет, из того и гонит. Вроде даже из березовых почек пытался. – Оли невозмутимо смотрел на него. На кухне было включено неяркое освещение, и атмосфера была совершенно домашней, уютной, мирной. Оливер честно попытался состричь свои космы, и на голове у него царил священный ужас. Но побрит он был чисто. Вроде даже вечером.

Эрик непроизвольно заулыбался.

– Я так понимаю, березовку ты явно не хочешь пробовать. А то у меня есть. Кстати, надо самому попробовать перегонный куб установить, – Оливер повернулся, чтобы закрыть шкаф, и забормотал себе под нос. – Тот мужик – неплохой, я у него был как-то. Там ничего сложного, а получается интересно. Можно будет дикой клюквы набрать и попробовать. Или малины. Или голубики. Как к ним еще раз поеду, надо будет к нему заглянуть.

Эрик не успел воспротивиться, и в его чае оказалась приличная порция грушевки. Оливер поколебался и плеснул шнапсу и себе в чай.

– Ну, твое здоровье. – Он поднял кружку и замер. – И за боевое крещение.

Эрик поднял свою кружку и застыл.

Оливер выдохнул и сделал первый глоток.

– А ты откуда знаешь? – тихо спросил Эрик, отпив и опустив кружку на стол.

– По радио слышал, – отозвался Оливер. – Самое странное, мать рассказывала, что знакомый ее знакомой как раз недавно отца похожим образом потерял.

– Тоже на мерседесе, небось? – криво усмехнулся Эрик.

– В Баварии?! На БМВ, конечно! – вознегодовал Оливер. Эрик засмеялся, сначала тихо, потом громко, затем захохотал. Глаза защипало. Вроде начало отпускать. И заурчал желудок.

– Извини, – выдавил Эрик. – С утра ничего не ел.

– Потом поедим. А сейчас пойдем-ка. – Он кивком указал на дверь.

– Куда? – приподнимаясь, спросил Эрик.

– Куда-куда. В сауну. Будем тебя от простуды спасать. Скандинавы в этих делах толк знают, лучше сауны против простуды нет.

Ощущения были непривычными, признавал Эрик. Было жарко. Пахло деревом, какими-то эфирными маслами, которые Оливер куда-то капал; дышалось с трудом поначалу, легко чуть позже. Пот катился по плавившейся коже, охлаждая ее самую малость, и следить за его извилистой траекторией было странным образом увлекательно. Свет был тусклым и желтоватым. Оли сидел совсем рядом. Эрик улегся на лавке и опустил голову ему на бедро. Блаженно вздохнув, он закрыл глаза и обмяк. Оливер погладил его по голове. Эрик внезапно задохнулся и в порыве чувств начал рассказывать, что испытывал тогда, когда вырезали двери, когда опускался вертолет санавиации, и многое, многое, о черных мешках, которые санитары застегивали с каменными лицами, об уезжавших машинах скорой, которые даже сирены не включали, потому что спешить было некуда, и о странных обыденных разговорах, которые вел Брюгген с коллегами.

– Они еще наговорятся о том, что видели, курсант, – тихо донеслось до него сверху. – Они об этом даже на пенсии говорить будут. Давай-ка, вставай и под душ. Как бы тебе тепловой удар не схлопотать.

– Я в порядке, – вяло запротестовал Эрик, усаживаясь. Только его повело в сторону. Оливер подхватил его и направил в дверь. Даже до душа довел. Даже развеселился, когда Эрик прикинулся совсем беспомощным и почти больным и потребовал помощи в помывке. Оливер заворчал, что молодняк ведет себя просто неприлично нагло и нещадно эксплуатирует заслуженных ветеранов, но через пару минут Эрик нежился под ласковыми руками, подставлял шею под его язык и вздрагивал, когда Оливер прикусывал кожу. А еще через пять минут он жадно целовал Оливера сам, требуя все большего, словно своей агрессией пытался вытравить что-то из себя.

И они снова сидели на кухне. Эрик мерно жевал сандвич, Оливер лениво попивал чай. Время неумолимо приближалось к полуночи.

– Давай-ка собирайся, – посмотрев на часы, сказал Оливер. – Тебе на работу, мне тоже рано вставать.

– Я мог бы здесь переночевать, – лениво воспротивился Эрик, скорее из принципа, чем по необходимости.

– Это мне во сколько вставать надо будет, чтобы тебя отвезти? – усмехнулся Оливер.

– Сам бы добежал, – огрызнулся Эрик. Слова Оливера были разумными, черт возьми. Но в них все-таки было двойное дно. Словно Оливер ревностно хранит свою территорию от чужаков, и что бы Эрик ни делал, он остается таковым, и судя по тому, как его вполне бесцеремонно выставляют, планов изменить это нет. Мысль была слишком неприятной, а ведь Эрику следовало быть благодарным – Оли с ним весь вечер и начало ночи отвозился, терпеливо снося все излияния и страдания, хотя ему свалились как снег на голову с проблемами, без которых тот вполне мог обойтись. Эрик и улыбнулся виновато. – Да, что-то я глуплю. Сейчас.

Губы Оливера дрогнули, словно он попытался улыбнуться. Да не задалось.

Наверное, все-таки этот чертов анахорет был прав, выставляя его за дверь, думал Эрик, вытягиваясь на своей кровати – холодной, узкой, тесной, бездушной. Которая послушно нагревалась и превращалась в обжитую. Но все равно ощущение другого тела рядом, его руки поперек груди, его бедер, его дыхания, которое и длилось-то всего ничего – то утро в Варене, было желанным и почти недоступным, и его не хватало. А повторить еще раз – об этом можно только мечтать.

А под утро Эрик проснулся в холодном поту: мозг решил, что достаточно ему отдыхать и пора приняться за плановое мероприятие – обработку полученной за день информации. И услужливо представил сознанию картинки того, как авария могла развиваться. Вот старик на мерседесе включает левый поворот, вот держится левей и еще левей и съезжает на выезд на автобан, а не на въезд. А тот пуст, и ничего не помешало. И старик держится все левей, не пытаясь как-то признать неверность ситуации, думая, что следует привычному алгоритму, выезжает на автобан, привычно вдавливает педаль газа и держится правой полосы – так, как должен. Так, как привык. До первой машины, которая вылетела на эту же полосу, чтобы обогнать другую. И Эрик сидел на кровати, переводя дыхание, сжимая руки между колен и опустив голову.

Олаф оценил усталый вид Эрика, когда тот вошел в кабинет за пару минут до начала рабочего дня – в кои-то веки позже его.

– Кофе есть, – сказал он дружелюбно. – Самое то взбодриться.

Эрик улыбнулся ему в ответ.

– Спалось нормально? – невозмутимо поинтересовался Брюгген, глядя на экран.

Эрик замер у его стола. Олаф поднял на него глаза.

– Выпей кофе для начала, – мягко сказал он. – До бара хоть добрался?

– Нет, – честно признался Эрик. – Но фруктовым шнапсом меня напоили. В гомеопатических дозах. – И он благодарно улыбнулся.

Брюгген дернул бровями, глядя, как Эрик наливает себе кофе и идет к своему столу. «Фруктовым шнапсом, говоришь?» – подумал он.

Директор полиции Эберт стоял на крыльце и щурился, глядя на небо. Завидев Олафа и Эрика, возвращавшихся с обеда, он широко заулыбался.

– Добрый день, дружище, добрый день, молодой коллега, – бодро поприветствовал он их. – Ну, как поживаете?

– Хорошо, хорошо, – за обоих ответил Олаф. – Что, ты снова один? Проверка осталась довольна?

– Разумеется, Олаф. Когда-то было иначе?

– Если и было, то мы об этом не узнали, не так ли? – лукаво прищурился Брюгген.

– Ты старый хитрец, – засмеялся он. – Все должно быть в порядке. С раскрываемостью норма, бюджет тоже в порядке. Жалоб от населения нет. Ну что, вы с обеда? Работаете в бюро или выезжаете в город?

– В бюро. – Снова за обоих отозвался Олаф.

– Ну что ж, это скучно, но необходимо. Скажи-ка, дружище, если я конфискую у тебя твоего молодого коллегу этак на полчасика, скажем в пятнадцать ноль-ноль, ты не будешь возражать? – шеф оглядел их обоих поочередно. Эрик напрягся.

– Возражать начальству? Помилуй, Инго! Разумеется нет.

– Отлично, – широко заулыбался шеф и повернулся к Эрику: – Сможете выкроить для меня это время?

– Разумеется, – с деланной готовностью отозвался он.

В 14:59, стоя у двери кабинета директора Эберта, Эрик снова и снова обдумывал возможные варианты развития беседы и свои линии поведения при этом. Он поостерегся вмешивать Олафа в свои размышления, а тот щедро не дергал его по пустякам. В голове царила каша из обрывков предыдущих разговоров, своих мечтаний, знакомых лиц и даже документов, и – ничего определенного. Эрик, собравшись с духом, вошел в приемную.


Глава 7

Беседа с директором Эбертом была предсказуемой ровно настолько, насколько Эрик себе представлял. Характеристика, которую ему, судя по всему, набросал Олаф, и которая была расширена словами пары других полицейских, была отличной: прочные знания, высокая компетенция, мотивация, личные качества, бла, бла, желаем успехов, вроде без двойного дна, но кто его знает, что увидят в этой характеристике люди поопытней. Эрик мужественно улыбался и бодро глядел на директора Эберта, который вовсю нахваливал участок. И внезапное:

– Как вы оцениваете вчерашний день и ваше в нем поведение?

Эрик улыбался и преданно смотрел на директора Эберта, хищно щурившегося за узкими стеклами очков. Наверное, заметно, что улыбка у Эрика натянутая. Очевидно, Эберт не упустил ни кругов под глазами, ни померкшей кожи, наверняка заметил, что улыбка почти искусственная.

– Это было сложное испытание, – честно признался Эрик. – Я, наверное, преувеличу свои силы, если скажу, что смог справиться с совершенно новым для меня опытом. Хотя нас и готовили к нему. Возможно, даже скорее всего, мне придется обратиться к психологу. Но насколько я могу судить, я не оказался балластом для коллег. Хотя это было... внезапно. Разумеется, мои чувства явно недотягивают до того, с чем придется справиться семьям жертв. Возможно, семье человека, вызвавшего эту аварию, придется пройти через значительно более сложный внутренний конфликт.Очень сложно сохранять объективность в такой ситуации. Я очень благодарен моим старшим коллегам, которые продемонстрировали высокий уровень компетенции и психологической подготовленности.

Директор Эберт откинулся на спинку кресла и склонил голову набок, поблескивая стеклами очков.

– Да, у нас работают испытанные кадры. Подобные случаи крайне редки на нашем участке, и тем не менее, вчерашний день показал, что мы – очень эффективная и сработанная команда. Вы могли бы стать достойным постоянным ее членом. Вы думали об этом?

Он все-таки был ушлым руководителем, этот Эберт. Сидит, улыбается, вроде ничего не навязывает, и ничего, что в участке не занято ровно одно место. И Эрик может сказать: ну да, думал, но куда больше меня греет мысль, что в другом месте я тоже окажусь ко двору. Знает ведь, что у Эрика собеседование в Ростоке вскоре. Почти на носу. Сам же щедро отстегнул день отпуска.

– Думал, – Эрик смотрел ему в глаза. Губы онемели улыбаться. – И думаю, – честно добавил он.

– Вас, наверное, куда больше привлекает крупный город, в котором будет куда больше возможностей и значительно разнообразнее спектр случаев, не так ли? – усмехнулся Эберт.

Эрик попытался растянуть губы в улыбке. Разнообразие случаев после одного особо выдающегося привлекало его нынче в значительно меньшей степени. И тем менее становилась привлекательность разнообразия, чем больше поступало протоколов по схожим случаям, которые они просматривали вдвоем с Олафом – версия об умысле водителя-призрака пока еще оставалась рабочей. Наверное, в большом городе у него и было бы больше возможностей, опять же романтика погонь, спасения жизней, выправления человеческих судеб. И пару месяцев назад он бы отчаянно за эти возможности сражался.

– Разумеется, – вежливо ответил Эрик. – Большой город – это большой город, как бы банально это ни звучало. Он привлекателен, у него особая аура, куда больше потенциал совершенствования профессиональных качеств.

– Но и небольшим городам есть чем похвастать. Мы расположены удобно, между западом и востоком, так сказать, недалеко и до метрополисов, и до побережья. К сожалению, и в плане криминалитета нам тоже не приходится скучать, что вам как будущему офицеру полиции может оказаться принципиальным. – Эберт хищно следил за ним. Вот именно – хищно. Знает ведь куда больше, чем хочет показать, ведет разговор туда, куда хочет, и Эрик вроде и приглашен, вроде и в гостях, вроде и на равных с ним, а чувствует себя бестолковым и жутко неуклюжим щенком рядом с матерым легавым псом. А с другой стороны, Эрик сидел в его кабинете, говорил с ним на равных, его мнением интересовались, и искренне интересовались. И не тот человек был директор Эберт, который был способен на пакости вроде испорченных характеристик, если ему ответят отказом. И еще полгода назад Эрик не колебался бы и подтвердил, что да, он хочет работать там. И даже, наверное, чуть позже, когда уже больше не срывался со знакомой тропы, отбегал от своей группы и бежал навстречу Тину. А сейчас он не был уверен, что сможет насладиться возможностями большого города в полной мере. Потому что Оли явно откажется к нему присоединиться.

– Небольшие города располагают к себе уютом и уникальной атмосферой, – обтекаемо отозвался Эрик и кротко улыбнулся. Кажется, губы начинали слушаться. А за окном попыталось выглянуть солнце. Эберт все-таки был неплохим собеседником. Он охотно рассказал о местах, где они с женой уже который год завсегдатаи, рассказал о районе, в котором снимали предыдущую квартиру, самую малость коснулся своего студенчества, и Эрик с чувством, похожим на удивление, убедился, что студенчество во все времена одно и то же.

– Вы возлагаете большие надежды на собеседование в Ростоке? – шеф снова звучал иначе, чем за минуту до этого. Доверительней, что ли. Эрик подумал, что он может совершенно искренне интересоваться. В качестве благодарности, что ли – чувства было трудно определить однозначно – Эрик признал:

– Не очень большие. Само по себе собеседование может оказаться познавательным, наверное. Одно дело быть там на практических занятиях, и другое – говорить с сотрудниками на равных, как с будущими коллегами. Да и проверить себя тоже хорошее дело.

– Согласен. Мне бы все-таки очень хотелось, чтобы вы присоединились к нашему коллективу после окончания учебы, господин Лаутакер. Я думаю, да и не только я так думаю, что вы бы отлично вписались в наш групповой портрет.

Эрик выдержал его взгляд, преданно глядя в глаза и стойко улыбаясь. В голове шумно булькала каша из обрывков мыслей, всплывали и снова тонули смутные образы. То Тин, то вертолет, поднимающийся с автобана, то вечерний лес. То вплотную стоящие дома и шумные улицы крупного портового города. То окна в лесничестве и снисходительная тишина. Он пока не хотел давать однозначного ответа из какого-то суеверного чувства, и поэтому шефу пришлось довольствоваться обещанием не затягивать с ответом. Шеф поинтересовался планами на выходные, поделился информацией о концерте в Нойбранденбурге, на который они с женой собираются ехать, и невзначай упомянул о группе психологической взаимопомощи, которая собирается по вторникам – она, конечно, для коллег, но Эрик вполне может присоединиться к ним до конца практики. Ну и пожелал успехов на собеседовании в Ростоке.

Степенно выйдя из его кабинета, обменявшись несколькими вежливыми фразами с секретаршей, Эрик вышел в коридор. Неспешно вышел, как будто ничего в мире его не волновало. Осталось дойти все той же вальяжной походкой до туалета и умыть лицо холодной водой. Щеки все-таки пылали.

Олаф Брюгген встретил его знакомым неторопливым поворотом головы, а глаза горели вопросом: ну как, поздравлять? Эрик сел за свой стол и небрежно сказал, что шеф интересовался планами на будущее, предложил подумать о том, чтобы остаться в участке, и что это вполне привлекательное предложение, но Эрик все-таки хочет немного его обдумать. Олаф мгновенно согласился, что да, решение не должно быть поспешным и все-таки стоит попытать свои силы еще и на собеседовании в Ростоке. И немой вопрос в глазах: а «друг» тут случайно ни при чем? Эрик предпочел его проигнорировать. Работа не особо клеилась. Олаф предложил сделать перерыв на кофе и снова вернуться к рутине с новыми силами, Эрик рассеянно согласился. Небо за окнами было почему-то сизым, и солнце светило отчаянно-ярко и словно урывками, то ли пытаясь восполнить свое вынужденное отсутствие, проглядывая в полыньях между низкими облаками, то ли просто будучи увлеченным чем-то другим и изредка спохватываясь, что еще и на землю должно светить. Иногда кабинет наполнялся истинно летним светом, а иногда пребывал в осеннем тоскливом сумраке. Эрик был непривычно молчалив, Олаф Брюгген не настаивал на том, чтобы его болтовня была еще и на диалог походила. Достаточно было того, что Эрик время от времени улыбался ему рассеянно.

Эрик не спешил домой. Дождя на улице не было, воздух, несмотря на редкие осадки, насаждаемые городу вот уже который день, сырым не был. Листва насыщалась зеленью, бархатилась трава и расцветали все новые цветы. Времени до пятницы было слишком много – Оливер где-то в сотне километров отсюда, носится от границы участка к другой, паводки и все такое. Хотелось поговорить хотя бы с кем-то. Даже не просто поговорить – поделиться. Только сдерживала неожиданно обосновавшаяся где-то под диафрагмой осторожность, которая и придерживала порыв. Да и людей, в чьи уши хотелось выплеснуть душевные терзания, было не так чтобы много. Мама скорее всего поинтересуется, а как же его планы по завоеванию столиц. Папа одобрит любое решение, посмеется только, что выбран городок с количеством жителей всего на один порядок больше, чем их деревня. Рассказать им о том, что его решение повисло в воздухе, потому что единственный человек, от которого все зависит, вне зоны доступа – не поймут, да еще и объясняй им, тот ли это, который врач, или другой, и что за он, и почему они обо всем узнают в последнюю очередь. С друзьями делиться не хотелось. Ни знакомством с Оливером, ни внезапно вспыхнувшими фантазиями, которые тем более становились осязаемыми, чем ближе к дому подходил Эрик. Хотелось откинуть голову назад, подставить лицо солнцу, небу, ветру, раскинуть руки в стороны и засмеяться от счастья. Между ними ничего не станет, никаких преград – Эрик не допустит, и Оли должен принять это, не может не принять, как бы он ни пытался скрыться в своей раковине, они уже вместе, они уже связаны, они уже наслаждаются друг другом так, как должно, как правильно.

Эрик подспудно готовился к разговору с шефом и не верил в такое вот его развитие. Вот интервью в Ростоке – да, осознаваемо, осязаемо, пришло по почте. Эрик долго рассматривал фирменный бланк, официальные строчки «Уважаемый господин Лаутакер, мы рады вам сообщить...», протокольный язык, короткие абзацы, размашистая подпись. Человек, чья подпись стояла внизу, был ему знаком и своей подписи соответствовал. Энергичный товарищ, харизматичный. Поэтому и принять интервью как данность было проще, и даже перестроиться на мысли не об очередном проекте, зачете-экзамене, а об ином, о профессиональной жизни. А в этом участке, таком уютном, ставшим почти домом, эта самая профессиональная жизнь воспринималась как довесок к студенческой. Ну да, предполагалось всякое, особенно учитывая осторожные вопросы Олафа о планах на будущее – вроде невзначай спрашивал, как бы из простого любопытства. Но с шефом они на ты, семьи знакомы, отношения вполне приятельские. Отсюда до предположения о целенаправленности расспросов – кошке допрыгнуть, всего ничего. Тем более, что Олаф приложил руку к характеристике, это очевидно. Ну предполагалось, что ближе к окончанию практики шеф вручит характеристику, поинтересуется планами на будущее, возможно пожелает успехов, на том и расстанутся. Отчего-то Эрик упорно забывал о другой возможности, отчего она и застала его врасплох. Вопросы-то были, но облаченные в шутливую форму. Эрик и воспринимал их как шутки, тем более он и не скрывал, что хотел бы работать и жить в крупном городе, благоразумно подчеркивая это «бы». А ведь эта возможность оказалась на поверку самой верной, самой правильной. Работа в Ростоке манила, но до Оливера было бы слишком далеко, и времени бы им доставалось с гулькин нос. А теперь, когда они будут жить в одном городе, и отношения могут быть другими. Не спорадическими, не урывочными – постоянными, такими, каких Эрик давно уже жаждал, основанными на невероятном ощущении принадлежности, которого у него ни с кем не возникало. Оставалось узнать, что думает по этому поводу Оливер. Времени до их встречи было слишком много – целые сутки.

Эрик не утерпел. Быстро перекусил, сунул ноги в кроссовки и понесся по знакомому маршруту – по его личному Альстеру. Увы, всуе. Ворота были закрыты, окна темны, только лес и шумел понимающе, словно снисходя к проблемам жалкого человечка, но категорически отказывался выступить на его стороне; Эрик потоптался немного, оглянулся, поежился от свежего ветра и порысил домой. Спешить было особо некуда, даже мелкий дождик, то припускавший, то замиравший, заигрывавший с ним, как котенок с игрушкой, скорее понуждал к романтичным мыслям, чем гнал домой. Уже представлялось, что они могут задуматься о машине – не об огромной неповоротливой образине, а о чем-то более городском, в конце концов Эрику надо будет на чем-то на работу ездить. Хотелось научиться какому-нибудь ремеслу, да хотя бы лозоплетению, наверняка Оливер не будет против. Это будет его личным вкладом в их совместный быт. Может, чуть позже стоит задуматься и о своем доме, не все же Оливеру на служебной квартире зависать. Мыслей было много, самых сумбурных, от обстановки в квартире Оливера наверху до банального праздного любопытства: а как выглядит Оливер в форменной одежде и где хранятся его ордена-медали, и какие они у него. Наверняка ведь есть, не может не быть после четырех-то командировок в Афганистан.

Город постепенно успокаивался, готовился к последнему рабочему дню. Улицы опустели, загорались огни в окнах. Вечер все сгущался, окутывая город негой, наполняя его ночным забытьем. Эрик не хотел возвращаться домой. Поэтому он неторопливо дошел до ручья, сел на ту самую лавку, с которой так удобно кормить уток, и откинулся на спинку, оглядывая пешеходный мост, улыбаясь, вспоминая, мечтая.

То ли пробежка-прогулка так хорошо на Эрика подействовала, то ли предвкушение грядущего свидания, но у него было отличное настроение, которое не смог омрачить липкий сон, порывавшийся превратиться в кошмар; Эрик проснулся еще затемно, вырываясь изо сна, тяжело и редко дыша, открыл глаза и уставился в потолок. Так просто избавиться от воспоминаний не получалось, они упрямо возвращались, выдавливая все остальные мысли, и оказывались тем более успешными, чем лучше Эрику довелось узнать и погибших, и их семьи. У них были не только тела и имена – у них появились лица, привычки, личности, и они требовали внимания. Наверное, Оливеру приходилось сражаться с чем-то похожим – после такой-то службы. Возможно, это как-то объясняет его странную привычку ускользать на ночь. Первое, что стресс поражает– это сон, в чем Эрик и смог убедиться на своей шкуре. Признаваться даже себе самому, что у него бессонница, Эрику было неловко. А уж о том, чтобы другим довериться – наверное, триппер не так постыден, как признания в том, что ты не просто человек, но еще и человек с не самой крепкой психикой, который и кошмары может видеть, и нервничать, и бояться, и многое другое. .

Благодаря этому раннему и резкому пробуждению у Эрика было более чем достаточно времени, чтобы постоять под душем, смывая вязкую паутину сна. Состояние у него было непривычным: он вроде бодрствовал, и вместе с тем недавние события смешивались в причудливом коктейле, исподтишка и назойливо заполняя голову самыми разными мыслями. Как-то не удавалось отделить сон от яви; вода вроде помогала, но слишком лениво, растекаясь струями по плечам, вроде успокаивая, но нисколько не способствуя избавлению; оставалось надеяться на то, что хотя бы прогулка до участка приведет Эрика в чувство.

Казалось бы: он встал рано, времени много, должно хватить и на завтрак и на все остальное, а ботинки Эрик натягивал в спешке, на ходу хватал сумку и оправлял рубашку, уже несясь по лестнице. Погода была странной, одновременно и весенней и осенней, он умудрялся нестись по зебристой земле, то попадая в залитые солнцем участки, то снова ступая в пасмурное утро. Погода была под стать настроению: приступы почти безудержного веселья, почти истеричного счастья сменялись угрюмыми мыслями в духе «а если не...?» и бесконечными контраргументами. Но Эрик не сомневался, что все будет хорошо. Все не может не быть хорошо. И улыбка снова наползала на его лицо, и ему представлялось, как Оли будет слушать его, как округлятся его глаза, как искривится в неловкой усмешке рот, так она сменится неуклюжей, но искренней улыбкой и как они начнут говорить чуть иначе и на несколько иные темы – пора бы. Поэтому снова хотелось улыбаться, и снова выглядывало солнце.

Олаф Брюгген заходил в кабинет в полной уверенности, что Эрик уже будет на месте. Он не ошибся: Эрик стоял у кофе-машины и следил за кофе. Он повернул голову к открывавшейся двери и широко улыбнулся Олафу.

– Доброе утро, курсант, – Брюгген не мог не ответить на улыбку. – Как дела?

– Неплохо, – самую малость замявшись, ответил Эрик. – Будешь кофе?

– Разумеется, – довольно отозвался Олаф, изучая его поближе.

Вести разговоры о бытовых мелочах наподобие сырой погоды, невозможности провести нормальные выходные на открытом воздухе и предстоящих футбольных матчей было сложно – Олаф с интересом следил, как Эрик изворачивался, избегая любых намеков на события вчерашние и события грядущие, сбивался и спешно переводил разговор на любые темы, главное, чтобы понейтральней, и вместе с тем и несмотря ни на что был нервно, неуверенно, но отчаянно счастлив.

День проходил обычно – уныло протекал в привычном русле, казался благодатно скучным, словно специально созданным для того, чтобы подчистить концы, разгрести бумажные горы на столе и порадовать себя еще одной чашечкой кофе. Директор Эберт был формально в участке, но не наблюдался в зоне непосредственного визуального контакта; коллеги заглядывали на кофе – пару фраз – обсуждение планов на вечер субботы и попутно обменивались мнениями насчет прошедшей проверки, дел и аварии в среду. Последнее оказывалось для Эрика самым сложным: он понимал, что хладнокровие, с которым и версии обсуждали, и возможное поведение прокуратуры, буде до нее дойдет дело, обосновано и в принципе соответствует тому модусу поведения, который рекомендуют полицейские психологи, и одновременно не до конца принимал. Хотя уже когда он учился в высшей школе, на его памяти на участке случилась пара серьезных аварий, о которых упоминалось затем на занятиях, и каждый раз с похожей интонацией, с похожей степенью отрешенности. Отгороженность от личных переживаний, связанных с такими ситуациями, как выясняется, оказывалась самым рациональным, хотя и самым сложным методом борьбы со стрессом. Наверное, нужно быть закаленным в боях служивым, чтобы как провербиальный паталогоанатом жевать бутерброд прямо над жмуриком.

– Ну-с, господин Лаутакер, уже начинаются выходные, – перед завершением рабочего дня сказал Олаф, выключая компьютер. – Мы же увидимся у Дейзи?

Невинный вопрос выдернул Эрика из оцепенения, в котором он пребывал последние пару минут.

– Разумеется, – он попытался прозвучать бодро, но сам чуть не поморщился от наигранности интонации. – Думаю, игра будет неплохой, я смотрел пару репортажей о подготовке, – поспешно добавил Эрик, пытаясь заретушировать неискренность первой фразы.

– Должна, – охотно подтвердил Брюгген, не спуская с него глаз. Эрик встретился с ним взглядом и застыл на пару секунд, выдерживая его, странным образом успокаиваясь, хотя, казалось, еще больше нервничать должен. – Ну что, закрываемся и идем по домам, к телевизору и пятничной бутылочке пива? Или у тебя другие планы? – и Брюгген лукаво подмигнул.

Эрик непроизвольно усмехнулся и дернул плечами.

– Возможно. Пока еще не знаю. Наверное, – отрывисто ответил он, усердно оглядывая стены, избегая смотреть на Брюггена. Но у того было пятничное настроение, и он сыпал шутками и двусмысленностями, от которых Эрик ежился. А на улице засветило солнце, отчаянно-ярко, как будто готовилось к полярной ночи и отчаянно сопротивлялось ее наступлению.

Эрик застыл на крыльце и задрал голову.

– Опять дождь зарядит, – раздался за его спиной недовольный голос. – Что за погода – как рабочие дни, так солнце, как выходные, так дождь.

– Зато пиво будет медленнее греться, – тут же полетело с другой стороны.

Эрик непроизвольно засмеялся вместе с другими, оглянулся в последний раз, пообещал непременно прийти на футбол и пошагал домой, непроизвольно улыбаясь. Он был почти уверен, что ощущения не подводят его и с ним даже разговаривали иначе, чем еще пару дней назад: как с равным, как с одним из них, а не как с ответственным, исполнительным, сообразительным, но все же практикантом. С ними будет здорово работать, признал Эрик и сощурился, когда беглый луч солнца засветил прямо ему в лицо. А еще не мешало бы занять себя чем-нибудь, чтобы не явиться пред светлы очи Оливера слишком рано – он скорее всего еще только собирается домой.

Солнце садилось; воздух был свежим и сырым, мелкие капли дождя, куда больше похожие на холодный пар, не падали на землю – опускались. Деревья стояли сонные, почти не шевелили ветками и не шелестели листвой – та была слишком тяжелой для этого все от той же всепроникающей влаги. Эрик бежал по знакомой тропинке и здоровался со знакомым и почти родным лесом. До лесничества оставалось всего ничего. Скоро дорога самую малость изогнется, и можно будет увидеть, горит ли в доме свет. Эрику хотелось зажмурить глаза, как в детстве на рождественском представлении по наставлению Деда Мороза, и загадать желание или подготовить себя к чуду. Взамен он прибавил скорости. В кухне уже горел свет. И ворота были открыты.

Эрик закрыл ворота и обошел дом, чтобы постучать в окно кухни – отчего-то ему нравилось это делать. Оливер стоял у плиты и угрюмо смотрел на сотейник. На нем была рабочая одежда, майка была под мышками отчетливо темнее от пота, щетина как минимум двухдневной, и взъерошены волосы. Эрик приветственно махнул ему, и Оли улыбнулся.

Зайдя на кухню, Эрик подошел к Оливеру и на секунду застыл рядом с ним, наслаждаясь встречей. От него пахло чем-то непривычным – землей, что ли, зеленью, сыростью, потом и самую малость сигаретным дымом. Эрик положил руку ему на плечо, обнял и уткнулся лицом в шею. Рука Оливера опустилась ему на спину.

– Вечер добрый, курсант, – тихо произнес он.

– Вечер добрый, – отозвался Эрик и потянулся к его губам.

Отстранившись от него после поцелуя, Оливер сказал ласково-насмешливо, улыбаясь Эрику глазами, глядя на него довольно:

– Давай ты проявишь сочувствие к старшему поколению и дашь ему поесть. Заодно и сам тоже.

– Да я не голоден, перекусил после смены, – из вежливости выразил протест Эрик.

– Знаем мы ваши курсантские ужины, – Оливер воздел глаза к потолку. – Сандвич какой-нибудь и упаковка чипсов. Давай, принимайся за салат.

Эрик хмыкнул, не желая спорить с очевидным. Отбивная с соусом, судя по всему грибным, была отличной перспективой. Он достал чашу для салата, сунул голову в холодильник, определяясь с продуктами, и попутно интересовался, как у Оливера дела. Тот ограничивался односложными ответами, но отвечал послушно, и особой неохоты Эрик в его фразах не отмечал, наоборот. Ему казалось, что они знакомы давно-давно, понимают друг друга если и не с полуслова, то с полуфразы точно и чувствуют себя и партнера примерно одинаково хорошо. Он был почти счастлив и задавал все новые вопросы, интересуясь всеми этими вырубками, каналами, уровнями воды и прочим, прочим, лишь бы задать еще один вопрос и насладиться еще одним ответом, на поверхности неохотным, внутри любопытствующим, мол, с чего бы Эрику еще и это знать, и самую малость благодарным. Видно, на этой кухне в такое время давно уже так много не говорилось.

Оливер все-таки следил за ним, словно выискивая подозрительные признаки; он мудро не задавал вопросов о работе, не интересовался настроением Эрика, хотя явно хотел знать. И Эрик в порыве благодарности давал ему знать: я в порядке, – сообщая какие-то незначительные подробности из быта участка. Оливер довольно щурился, Эрик расставлял посуду и раскладывал приборы и снова возвращался поближе к нему. И было здорово, просто здорово усесться за стол, который они накрыли совместными усилиями, посмотреть друг на друга в неярком свете ламп, отрешиться от обреченного шума отсыревшего леса за окном и пожелать друг другу приятного аппетита.

Оливер приканчивал свою порцию, Эрик вызвался делать кофе. И они снова сидели почти рядом, почти напротив, лениво перешучивались, лениво же ругали что-там-попадет-на-язык, лениво спорили о грядущем футбольном матче, немного посплетничали о Дейзи; Эрик поинтересовался, пойдет ли туда Оливер, тот согласно угукнул. И снова самую малость о работе. Оливер как бы небрежно поинтересовался, как обстоят дела «с тем случаем», Эрик признался, что шеф поддерживает версию об умысле, и в прокуратуре смотрят на это дело одобрительно.

– Кстати, шеф предложил походить на заседания группы взаимопомощи, – натянуто улыбнулся Эрик. – Наверное, это хорошая идея. Похожу пока.

– Шеф? – бросил Оливер.

– Ага. Он вызывал меня к себе вчера. Дал характеристику прочесть. Интересовался планами на будущее. – Он замолчал, отвернулся. Снова повернулся и посмотрел на Оливера. – Предложил остаться.

После паузы Оливер спросил:

– И что ты?

– Попросил отсрочку на ответ. Шеф в принципе не против, чтобы мне съездить на другие собеседования. Мол, это хорошее дело, особенно в Ростоке. Там такие все бульдоги, что это отличный экзамен будет.

– Ну что, удачи тебе в Ростоке. Если все срастется, то у тебя будет отличное место. – Ровно, почти отчужденно произнес Оливер.

– Я думаю остаться здесь, – ответил на это Эрик.

Это было непохоже на возражение. Говоря это, он чувствовал себя спокойным, уверенным в себе. Впервые за последние двое, даже трое суток. Он был почти дома на одной кухне рядом с Оливером, а будет ли это кухня в служебной квартире в лесничестве или в новомодной где-нибудь рядом с центром, уже неважно. Атмосфера на кухне была напряженной, но и это было понятно. Непростое решение озвучил Эрик, осталось узнать, что думает об этом Оливер.

– Думаешь? – глухо спросил он. – В этой глухомани? Не в крупном городе, о котором ты мечтал?

– Там не будет тебя, – просто отозвался Эрик. – А работы и здесь хватает.

Оливер открыл рот и закрыл его. Он отодвинулся от стола и опустил голову.

– Не будь идиотом, курсант, – выдавил он. – Я не знаю, что ты там напридумывал, но ставить крест на карьере из-за романтических бредней – это глупости. Ну да, мы хорошо провели время. Ну и замечательно, там еще кого найдешь. Не надо оно тебе, честно. Не надо. Не тот я человек, с которым стоит чего-то там...

Он взмахнул рукой. Помолчав, он добавил:

– Ты это, не думай там ничего такого. Это было здоровское время. Но все-таки надо двигать дальше.

– Оли, – тихо, угрожающе произнес Эрик. – Ты что несешь? Нам не просто было хорошо, нам и есть хорошо. И я двигаю дальше. И мы можем вместе двигать. Карьеру можно сделать и здесь. И пусть не такую головокружительную, но на кой она мне сдалась, если я буду один? Мы ведь можем быть вместе по-настоящему, всерьез и надолго. Это ведь – оно настоящее, понимаешь?

– Ты еще совсем молодой, Лаутакер, – обреченно ответил Оливер. – Оно того не стоит. Оно хорошо было, здорово, но ради хорошего траха от возможностей отказываться – не будь дураком. Не надо тебе из-за этих идей такого шанса лишаться.

Эрик подался было вперед, чтобы ответить, но, осмотрев Оливера, откинулся на спинку. Оливер опустил голову.

– Ясно, – тихо сказал Эрик. – Спасибо за ужин. И за хороший трах.

Он посидел еще немного, собрался с силами и встал. Оливер кивнул, но ничего не ответил. Тактичный, мать, его, Оливер.

Эрик открыл входную дверь и задержался на крыльце. Небо было затянуто облаками, но из-за них упрямо выглядывала луна. В лесу было неожиданно светло. Только дождь шел. Эрик спустился с крыльца, сделал один шаг в дождь, второй, подставил ему лицо, тихо радуясь, что лицо намокло почти сразу, и замер еще на минуту. Это было бесконечно тяжело – решиться и направиться к воротам, которые сам же закрывал, чтобы открыть их и закрыть, уже за своей спиной, уже зная, что больше он сюда не придет. И все-таки надо. Вот еще минута, и он пойдет. Только постоит немного, подняв лицо к луне, подставив его дождю, и не будет обращать внимания на ручейки, частью отрезвляюще холодные, частью обжигающе горячие.

И как он пропустил момент, когда дверь снова открылась? Она хлопнула совсем тихо, он вздрогнул, обернулся и снова отвернулся, чтобы не обеспокоить Оливера закаменевшим лицом. А тот подошел и застыл в полуметре.

– Я сейчас ухожу, – выдавил Эрик, собираясь с духом.

Оливер, кажется, приблизился еще на пару сантиметров. Он выдохнул где-то за плечом. До Эрика донеслось совсем тихое:

– Останься...


Глава 8

– Останься, – повторил Оливер, приблизившись еще на пару сантиметров. Эрик задержал дыхание, борясь с желанием откинуться назад самую малость – те пару сантиметров преодолеть много усилий не потребовало бы. Он посмотрел на небо, словно ища у него совета, но у него сложилось ощущение, что и небо затаив дыхание ждет, что будет дальше.

Наверное, Оливера можно было понять. Наверное, можно было придумать тысячу оправданий для каждого из них: для Эрика с его инфантильной навязчивостью, для Оливера с его старческими опасениями. Наверное, следовало бы не подставлять лицо дождю и ждать погоды с ночного неба, а перепрыгивать через забор и решительно уходить со двора, оставлять все в прошлом и искать будущего. Наверное. И Эрик кожей ощутил, что Оли поднял руки, но не решается опустить их ему на плечи.

Наверное, для осторожности Оливера была куча причин. Секс действительно был хорош, пусть незамысловат, пусть непритязателен, но страстен. Только после стольких лет службы в армии и после одного неудачного романа, о котором знал Олаф Брюгген, и немалых других, о которых Брюгген скорее всего не знал, глупо было ждать от Оливера резкого и однозначного доверия совершенно постороннему человеку, который к тому же не скрывал поначалу, что хотел бы попробовать себя в большом городе. Оливер ведь нашел свое место – подальше от людей, которые вызывают у него самые разные подозрения, подальше от открытых пространств, которых он приучен был опасаться, подальше от замкнутых помещений, в которых можно было усмотреть кучу опасностей. Эрик ведь тоже знакомился и с антитеррористическими операциями, и со стандартными действиями групп захвата, и много еще с чем и даже разыгрывал некоторые со товарищи. Но это была игра, и никто из них не сомневался в этом, сложная, выматывающая, опасная временами, но игра. Для Оливера это игрой не было, и он жил пусть и в мирном месте, но по тем принципам, которые вбиты были намертво сначала в тренировочных лагерях, а потом и в боевых действиях. Наверное, сложно было признать, что и он может попытаться – хотя бы попытаться начать полноценную жизнь, не отягощенную постоянным ожиданием приказа к действию.

А может, Оливер был совершенно искренен, считая, что окажется балластом. Он уже оставил за плечами добрую половину жизни, не ждал от оставшейся ее половины ничего хорошего, а Эрик – вот он, в самом начале пути. У него ведь все будет впереди – новые увлечения, новые вершины, новые шрамы, новые падения. Новые люди в новых городах. Навязывать ему свои травмы было бы эгоистично. И Эрик понимал это – точней понимал, что стояло за идиотским желанием отпустить его, понимал, стоя на окруженном многолетними деревьями дворе под унылым небом, под низкими облаками, из-за которых выглядывала любопытная луна.

А еще Эрик понимал, что если бы у него хватило сил дойти до ворот, открыть их и снова закрыть за собой, закрыть и пойти по темному лесу, пытаясь убедить себя, что сможет дойти, нет, что сможет уйти, он дошел бы до перекрестка, до вехового перекрестка, возможно даже ступил бы на него, но застонал бы глухо, сжимая зубы, и развернулся бы. Развернулся. И побежал бы обратно, чтобы ворваться в дом и потребовать от этого треклятого Дорнхаузера, почему он думает, что может решать за них обоих, вытрясти из него душу, пусть и они в разных весовых категориях, пусть их опыты несопоставимы, пусть Оли заломал бы его, как матерый медведь волчонка-одногодка. Если бы у него хватило сил.

Он откинулся назад.

Оли сжал его со всей дури. Вот просто взял и сжал в объятьях, что кости захрустели у них обоих. Эрик повернул голову в бок, ища его губы, и нашел вроде, но губы мазнули по его щеке и спрятались где-то на шее под ухом, и Эрик расслышал выдох, глухой, захлебывающийся, бессильный выдох. Руки, обхватившие его грудь, подрагивали от напряжения. Оливер перевел дыхание; Эрик попытался развернуться. Получилось неважно – Оли не думал ослаблять захват. Эрик отвел голову вбок и попытался наконец поцеловать его. Оли все-таки ослабил хватку, и Эрик развернулся к нему, обхватил его лицо руками и, не всматриваясь, не примериваясь, впился в губы. Рука Оливера опустилась ему на затылок, он сам вцепился тому в плечи, второй рукой забираясь под майку, и целовал, воевал с его языком, жадно перехватывал воздух, чтобы избавиться от цветных кругов перед глазами, и снова целовал.

Дождь лениво и уныло моросил, не желая уступать иным настроениям, и несмотря на выброс адреналина и прочих эндорфинов, а может, из-за смутной памяти о пережитом отчаянии, Эрика передернуло от промозглой сырости. Оливер обнял его понадежней и отвел голову назад.

– Замерз? – ласково спросил он, поглаживая волосы Эрика, заглядывая в глаза своими виноватыми, извинявшимися, робко надеявшимися, почти счастливыми. Эрик сжал веки и уткнулся ему в плечо, пытаясь унять волну жара, накатившую на него.

Оливер отпустил его и сделал шаг в сторону, чтобы пропустить к дому. Эрик прошел было мимо него, и снова на его плечи легли руки, а за ухом раздалось неуловимо прерывавшееся дыхание. Он сжал зубы и попытался удержать безудержную улыбку – и чего греха таить, слезы тоже, вновь подступившие к уголкам глаз.

– Сауну хочешь? – тихо поинтересовался Оливер, когда они задержались у входной двери. – Ты промок насквозь.

Эрик развернулся к нему, разглядывая влажные, но упрямо взъерошенные волосы, кожу, покрытую пеленой дождя, слипшиеся сосульками ресницы, неприметно влажные глаза, мерцавшие под бровями, и подался ему навстречу. Много труда это не составило – он и до этого не отдалялся больше, чем позволяли руки Оливера, но важным было даже не расстояние между ними, а то, что он не прикасался к нему всей кожей, что между ними мог свободно гулять воздух. Обидно.

– Хочу, – так же тихо отозвался Эрик, шевельнув губами в паре миллиметров от его рта.

Оливер попытался улыбнуться. Уголки рта вроде дрогнули, но улыбка растворилась в огне, полыхнувшем из глаз. Что Оли услышал в этой паре слогов, Бог весть, но он прижался щекой к Эрику, прижал его к себе и застыл на секунду.

– Пойдем поможешь тогда, – прошептал он. Через пару секунд он разворачивал Эрика и подталкивал к задней части дома, в которой была оборудована сауна.

Эрик полулежал, откинувшись на Оливера, вытянув ноги, упершись пятками в нижнюю лавку и рассматривая то его руки, задумчиво поглаживавшие его живот, то ноги, вытянувшиеся рядом с его ногами. Время от времени он поворачивался к Оливеру, ища его глаза, снова убеждаясь, что он рядом; Оливер с готовностью переводил на Эрика взгляд и легонько щурился, как бы улыбаясь. В сауне было отчаянно жарко, они оба плавились, их кожа лоснилась от пота, дышать было тяжело, и при этом в сауне было тихо-тихо, блаженно тихо, сказочно тихо. Время от времени Оливер переводил дух и терся подбородком о плечо Эрика. Время от времени Эрик лениво целовал Оливера. И снова тишина. И снова мерная, удовлетворенная и полусонная тишина.

Лучше, чем такая сытая тишина в сауне, оказался только ленивый, неторопливый, прохладный, бесконечный душ. И вытирая друг друга, они снова неспешно, почти нежно целовались, словно знакомились заново, словно присматривались друг к другу уже не как ко временным знакомым, а иначе. Времени было сильно за полночь, когда Оливер довел Эрика до спальни и распахнул перед ним дверь.

– Кофе принести? – спросил он, глядя, как Эрик плюхается на кровать, переворачивается на спину и блаженно вытягивается.

– Можно чай, – широко заулыбался Эрик. – И желательно с пирогом.

Оливер прислонился к косяку, глядя на него, усмехаясь.

– Посмотрю, – пообещал он и собрался было, чтобы пойти вниз, но задержался и снова оглянулся. Помедлив немного, он все-таки вышел. Эрик подсунул под голову подушку и перевел дух. Зубы заныли от одиночества, и стены коварно хранили его от всех звуков, которые могли раздаваться в доме. Он пытался предположить, что Оливер делает: кажется, он уже на кухне. Посмотрел наверх, чтобы убедиться, что Эрик никуда не собирается исчезать, прислушивается, поджидая, когда закипит чайник. Составляет на поднос блюдца, чашки, ополаскивает кипятком фарфоровый чайник побольше – на двоих, как-никак, и снова напряженный взгляд наверх, чтобы убедиться, что никаких подозрительных звуков вроде крадущихся удаляющихся шагов.

Хлопнула дверь, которая отделяла служебные помещения от личных, и Оливер быстро взбежал по лестнице наверх. Шаги были такими красноречиво нетерпеливыми, что Эрик перевернулся набок и приподнялся на локте. Оливер резко замер в дверном проеме, уставившись на счастливо улыбавшегося Эрика, и хмыкнул.

– Чай. И даже пирог есть. Приятного аппетита, – сказал он, опустив поднос на кровать и сев рядом. Эрик внимательно следил, как Оливер опускает голову, затем выглядывает из-под бровей и снова прячет глаза, разливая чай, кладя кусок пирога на блюдце.

Отставив поднос на столик, Оливер замялся, не подходя к кровати.

– Я, наверное, пойду в соседнюю комнату. Я беспокойно сплю, – тихо сказал он. – И вставать рано.

– Мне тоже кошмары снятся со среды, – ответил на это Эрик, садясь по-турецки и сплетая-расплетая пальцы. – Оли, это неприятно, но не необъяснимо. Или там недопустимо. И если уж я остаюсь здесь, то... как там – в горе и в радости, да?

– Ты не выспишься нифига со мной, – Оливер поднял лицо к потолку и шумно выдохнул.

– У меня завтра выходной. Высплюсь. Хорош выламываться. Идем спать.

Ответом ему были саркастично приподнятые брови и ехидная ухмылка.

– Командный голос отрабатываешь, будущий бывший курсант? – ядовито отозвался он.

Эрик откинулся на локтях.

– Разумеется, господин будущий директор лесничества, – томно проворковал он.

Оливер подкрался к нему и навис сверху.

– На кой оно мне надо, а? – весело поинтересовался Оливер.

Эрик пожал плечами и обхватил его талию ногами. Оливер послушно приземлился на него сверху, но заботливо спружинил на руках, чтобы не вышибить дух.

Ему действительно снились кошмары. Он скрежетал зубами, выдавливал непонятные отрывистые слова и покрывался испариной. Эрик пытался будить его; получалось неважно, но Оливер хотя бы успокаивался. Он смутно помнил, как засыпал, уложив голову Оливера себе на плечо и обхватив его руками и ногами, а проснулся уже один. Эрику даже стало неловко, что вроде такой здоровый лоб, вроде почти действующий офицер, а спал как ребенок, не слыша ничего в этом мире. Он уселся в кровати и огляделся. Комната была обшита деревом – кто бы сомневался, мебель тоже была деревянной, и в комнате было светло. Солнце стояло высоко, светило беспрепятственно, лес вроде был сырым, но упорно сохнул. На подушке рядом была записка, написанная ужасным, просто ужасным почерком человека, который не был привычен держать в руках нежные и хрупкие канцелярские предметы. Эрик откинулся на подушку и прочел ее, затем заулыбался и прочел еще раз. Оливер желал доброго утра, обещал заехать на пути обратно в супермаркет и надеялся, что дома его встретит обильный обед. Ничего особенного вроде, только три крестика в конце, и Эрик прижал записку к губам и блаженно прикрыл глаза. После пары минут неги Эрик взвился и понесся в душ.

Эрик неторопливо размешивал салат, когда за окном мелькнула тень. Через секунду в окне стоял Оливер, стучал в окно и улыбался. Оказывается, это действительно было приятно – подходить к окну, оповещать о своем присутствии и потом входить в кухню, обнимать и целовать в шею.

– Добрый день, – промурлыкал Оливер у него над ухом.

– Добрый. Замечательный день, да? – ответил Эрик.

– Чудесный. Солнце светит, распогоживается, вода вроде скоро спадать начнет. А ты как тут? – поинтересовался он.

– Да как видишь. Попытался приготовить обед, ничего не сжег, кажется, ничего не пересолил. Будем пробовать мои шедевры?

– Ничего страшного, у Дейзи перекусим, если что.

– У Дейзи? – выдавил Эрик. Ему внезапно стало страшно. Одно дело признаваться Брюггену один на один, и другое дело – вот так при всех заявлять права друг на друга. Оливер заглянул ему в лицо, привлеченный напряженным молчанием, и успокаивающе погладил его по груди.

– У Дейзи, Боруссия играет, помнишь? Сядем поодаль, если хочешь.

– Давай обедать. Потом разберемся, – ответил Эрик, не спеша высвобождаться.

Шутки о колымаге Оли были вполне привычными, как и о его шарфе с эмблемой баварской футбольной команды, который он демонстративно выгуливал на матче Боруссии. Он сидел через пару стульев от Эрика и лениво угукал в ответ на тирады соседа, усердно поглощая сосиски. Эрик старался не смотреть в его сторону, хотя его неприятно глодал червячок недовольства – ни словом ни взглядом Оли не давал понять, что они друг для друга куда больше, чем шапочные знакомые. После окончания матча и последнего бокала пива Оливер постоял немного на крыльце, обмениваясь шутками, обмениваясь жалобами на паводки, грунтовые воды, ураганы и прочее, обещая подобрать дрова получше и подтрунивая над собеседниками. Брюгген остановился рядом с задумчивым Эриком.

– Оли сегодня удивительно разговорчив, – мимоходом заметил он. – Непривычно веселое настроение для него.

Эрик посмотрел на него: Брюгген хранил на лице невинное выражение, сделавшее бы честь бравому солдату Швейку. Он усмехнулся.

– Очевидно, – помедлив, отозвался Эрик.

– У нас дружелюбный народ. Конечно, мы, мекленбургцы, не сразу открываемся, на первый взгляд считаемся замкнутыми людьми, но привыкнув к человеку, мы с удовольствием его принимаем. – Он повернулся к Эрику и хлопнул его по плечу. – Да ты и сам в курсе, первые пара недель для тебя были не самыми комфортными, ведь так? – Брюгген дождался его кивка и продолжил: – Вот и к Оли мы долго относились с подозрением. Ты только подумай, человек из Баварии переезжает на север. Да еще с такой физиономией и с повадками киллера. Мы к нему долго привыкали. А потом он и по лесу с нами по самой хреновой погоде пропавшего ребенка искал, и кофе на всех варил после этого, и как-то приняли мы его. Кстати, о нем давно знают, что он с парнями встречался, и вполне нормально к этому относятся.

– Ты же сам говорил, что у него подруга была, – попытался возразить Эрик, но как-то неубедительно, сам в это не веря.

– У моего швагера есть двоюродный брат. Был женат, есть сын. Потом он разводится с женой и знакомит семью со своим другом, с которым познакомился на каком-то там сайте. Они вместе уже восемь лет. С женой в нормальных отношениях, сын у них в семье частый гость. Ничего особенного. Случается всякое. Он сам говорил, что долго пытался по-нормальному жить, а потом смирился. Или, к примеру, у Майка Коппке двоюродная племянница живет с женщиной, а была даже замужем за парнем. У Карлы Виндорф сын с парнем встречается, неплохой парнишка, мы к ним как-то на барбекю ходили. Карла поначалу возмущалась, что он свою девушку ради него бросил, а потом ничего, приняла. Мы, конечно старые люди, но не такие консервативные лбы, как в каком-нибудь Иране.

– Ты что-то хочешь спросить, да? – развеселился Эрик.

– Можно, да? – оживился Олаф. – Это он ведь тебя грушевкой угощал, правда ведь?

Эрик засмеялся и кивнул.

Оливер попрощался с теми, кто стоял рядом, взмахнул рукой, поправил шарф с баварскими цветами и пошел к знакомой дорожке, по которой должен был дойти до дома. Он засунул руки в карманы брюк и посмотрел на небо.

– Ладно, пойду и я, – тихо сказал Эрик, не сводя с него глаз.

Олаф ничего не ответил. Эрик пожал ему на прощание руку, попрощался с остальными и порысил вдогонку Оливеру. Приблизившись достаточно, он окликнул Оли и оставшиеся несколько метров просто шел. Оливер посмотрел на него, оглянулся на людей, стоявших у Дейзи, увлеченно разговаривавших со всеми сразу, и снова на Эрика. А тот подошел к нему и положил руку на плечо, обнял и на секунду прижался щекой к его щеке. Олаф Брюгген оживленно переругивался с Рольфом, и казалось: никому не было до них дела в субботний вечер.

В лесу было темно, воздух пах сыростью, где-то не совсем далеко шумели машины под дороге, вокруг ошалело орали птицы, изредка пролетал самолет или проезжал поезд. Эрик шел, держа Оливера за руку, переплетя пальцы и глядя перед собой, и молчал. У Оливера была крупная рука с шершавой ладонью, теплая и надежная, и большой палец время от времени легко проводил по коже, откликаясь во всем теле робкой дрожью.

– Хороший был матч, – решился Эрик, когда они перешли дорогу в двухстах метрах от перекрестка и Оливер повел его по незаметной тропинке, а не привычной дорожке, по которой до этого бегал – или ехал на машине – Эрик.

Оливер повернул к нему голову, кажется, улыбнулся, но не ответил.

– И пиво неплохое, – легкомысленно добавил Эрик.

Оливер саркастично фыркнул.

– И сосиски отменные.

– Ну вот еще! – тут же вознегодовал Оливер. – Еще чего – отменные!

Он даже остановился в порыве возмущения.

Эрик развернулся к нему, широко улыбаясь.

– И вечер замечательный, – беспечно продолжил он, приближаясь.

Оливер усмехнулся и обнял его. Он угукнул и, постояв немного, помолчав, отстранился.

– Пойдем, что ли, – сказал он.

Эрик не спешил убираться у него с пути. Он стоял и смотрел на Оливера, улыбаясь ему и не желая ни нарушать тишину, ни двигаться. Оливер позволил ему сделать паузу, затем все-таки развернул и подтолкнул в сторону дома.

Тропинка явно была короче, чем привычный путь, и они дошли до дома куда быстрей, чем ожидал Эрик; Оливер открыл калитку, пропустил его перед собой и задержался, чтобы закрыть ее. Дом был узнаваем и с этой стороны, но непривычно было входить в него через заднюю дверь и неожиданно попадать в знакомые помещения. За спиной хлопнула дверь, Эрик развернулся и измерил Оливера взглядом, словно прицениваясь. Тот подобрался, Эрик сделал шаг ему навстречу, Оливер затаил дыхание, и практически одновременно они подались друг ко другу; Эрик попытался прижать его к стене, но через секунду сам оказался вдавленным в нее. Оливер укрыл его голову своей ладонью и жадно целовал, расстегивая на нем брюки, затем обхватил его лицо обеими руками и позволил ему делать, что тому взбредет в голову, а сам все целовал.

Эрик вслушивался в шум деревьев за окнами, в дыхание Оливера где-то сверху, в стук его сердца. Он лежал, удобно устроившись на груди, и сердце мерно билось как раз под его ухом. Оливер гладил его волосы, время от времени обводил ушную раковину, спускался к затылку, к плечам и снова возвращал руку вверх.

– Эрик, – тихо окликнул он и, дождавшись ленивого урчания, спросил: – Я сильно мешал тебе спать?

– Ты не мешал, – лениво отозвался Эрик. – Вообще не мешал.

Помедлив немного, он подложил руки под подбородок и спросил:

– Ты ходишь на какую-нибудь терапию?

Оливер убрал руку с его затылка и недовольно уставился в окно.

– Ходил, – сквозь зубы процедил он. – Фигня все это.

– Ну да, за два раза не излечился – точно фигня, – кротко согласился Эрик, снова укладываясь.

– Это ты о чем? – Оливер даже руку убрал и попытался сесть.

– Даже простой насморк требует последовательного лечения. – Эрик улегся рядом и приподнялся на локте. – Даже шрамы не разглаживаются полностью, так ведь? А ты хочешь за пару сеансов избавиться от последствий постоянного многолетнего стресса.

– Какого еще стресса?! – ощетинился Оливер.

– Того самого. Армейской муштры, командировок в зоны конфликтов, попыток перестроиться на мирную жизнь, переезда опять же, – Эрик старался звучать как можно нейтральней и искренне надеялся, что не звучит назидательно – это было бы явно принято Оливером в штыки.

– Какой это стресс? – фыркнул Оливер, скрещивая руки на груди. – Ну приехал сюда, все в порядке. Никакого стресса.

Эрик дернул плечами.

– А до этого?

– Это моя работа была, понятно? – угрюмо ответил Оливер. – И я должен был ее делать. И делал, – в сторону добавил он.

Эрик сел рядом.

– Конечно, – тихо отозвался он. – Никто не сомневается. Я сам только сейчас понимаю, во что ввязался и под каким давлением могу оказаться. Но это тоже моя работа, и я тоже хочу делать ее хорошо. И поэтому я буду ходить на сеансы психотерапии, пока есть возможность, чтобы меня не отвлекала ни хроническая усталость, ни бессонница, ни кошмары. Едва ли в будущем будет проще. Наверняка добавится что-то новое. К примеру, дороги не становятся безопасней, а машины строятся все мощнее.

– Я еще там, внизу*, ходил к одному типу, – помявшись, признался Оливер. – Больничная касса направила, психотерапевт вроде из хороших. И вот сидит передо мной такой хлыщ, в очочках своих, в галстучке, волосы нагеленные, сережка еще дурацкая в ухе, и поучает, что я должен делать релаксации разные и прочее. Типа, а давайте помедитируем. А давайте вы расскажете, что чувствовали, когда нажимали на курок. Ремарка нашел, говнюк. Мне тут в церкви куда больше пользы, чем от него. Пусть тут священник и пацифист. Типа война – это плохо, армии – это необходимое зло, но без него нужно учиться обходиться, давайте любить друг друга. Но он хотя бы слушает и не перебивает.

– Олаф Брюгген говорил, что наша психотерапевт очень толковая женщина. Ее очень уважают, даже из соседних участков за полторы сотни километров ездят, – ответил на это Эрик, устраиваясь вплотную к нему и беря его руку.

– Ты ведь не отстанешь, – усмехнулся Оливер, глядя на него.

– Нет, – бодро отозвался Эрик, улыбаясь.

Оливер опустил голову ему на плечо, обнял и затих. Эрик склонился поверх, коснулся его волос губами и сжал веки.


На вручение дипломов приехал замминистра внутренних дел, заместитель же генпрокурора, Олаф Брюгген обещался прийти, если получится, и смог сдержать обещание. Директор Эберт восседал на сцене и пару раз улыбнулся и подмигнул Эрику. В зале сидели и родители Эрика. Мама уже подозрительно моргала и комкала платочек. Эрик оглянулся пару раз на них и улыбнулся, чтобы подбодрить, дать знать, что видит и ценит. А глаза против воли обегали зал еще раз, выискивая знакомую фигуру со взъерошенными волосами вопреки всем доводам рассудка, вопреки здравому смыслу, зная, что Оливера отправили в командировку в соседнюю землю. Оливер сказал сумрачно, что постарается приехать, но не уверен, что сможет. Наверное, это было глупо, но хотелось верить в чудо, и Эрик все оглядывался.

С ним было легко и сложно одновременно. Оказывалось практически невозможно предсказать, что вызовет энтузиазм Оливера, а на что он отреагирует равнодушным пожатием плеч и сдержанным зевком. Еще сложней было предсказать, что взбредет ему в голову. Буквально за пару недель до этого Оливер сообщил Эрику, что решил купить дом. Мол, у него есть сбережения и на покупку и на ремонт, а в деревне поблизости как раз продается очень симпатичный дом, он отвозил лес человеку поблизости, разговорился с ним, а затем и дом оглядел издали. Ему понравилось. Эрик сказал, что лучше пока снимать, потому что у него как раз доход будет не самым большим, да и кредит на образование надо выплачивать, и он ничего не может вложить в дом. Оливер возмутился, что не собирается заниматься обдирательством бедных бывших курсантов, а если Эрик так хочет сделать хотя бы какой-то посильный вклад в быт, то не хочет ли он заняться электричеством и всеми этими примочками вроде саморегулирующегося отопления и самозакрывающихся штор. Эрик коварно заявил, что в таком случае начнет с кухни, которую оборудует по последнему слову техники, и Оливер долго ругался, сначала требуя, чтобы Эрик не смел прикасаться к священнейшему из мест, а затем – когда Эрик хохотал над его негодованием. Дом оказался уютным, стоял привлекательным образом на отшибе и практически в лесу, и Оливер уже прикидывал, какими досками отделывать комнаты. Эрик смотрел на него, непроизвольно любуясь увлеченностью, с которой он обследовал комнаты, обмерял их и тихо бубнил что-то себе под нос. Внезапно он замер, развернулся и спросил:

– Ты же правда согласен?

– С чем?

– Ну... – Оливер развел руками и осмотрелся. – С домом. Жить вместе. Все такое.

– Да. Да. Нет. – С каменным лицом ответил Эрик, удерживая смех.

– Что значит «нет»? Это с чем это ты не согласен? –мгновенно набычился Оливер.

– Со «все такое», разумеется, – любезно пояснил Эрик. – С тем, что я финансово пока завишу от тебя. Дом будет куплен на твои деньги, отремонтирован тоже, а я пока ничего не могу предложить взамен.

– Можешь потом машину купить, – заметно обмякнув, милостиво разрешил Оливер и вернулся к обмерам. Но затем он замялся и подошел к Эрику. – Пойдет?

– Это должен быть как минимум Порш, чтобы наши вклады были сопоставимы, – развеселился Эрик, кладя руки ему на плечи.

– На кой бы он сдался? – отмахнулся Оливер, приближаясь вплотную. – Что-нибудь практичное надо.

– Предложения? – поинтересовался Эрик.

– Сам решишь, – рассеянно отозвался Оливер, куда более интересуясь его рубашкой, чем возможной машиной. Кажется, он был искренним. Наверное, он был искренним. Но об этом можно подумать позже, не тогда, когда его руки гладили грудь, а язык ласкал губы.

Оливер наотрез отказывался говорить и о терапии, но на мимоходом оброненные фразы Эрика о психотерапевте бурчал что-то невнятно-одобрительное себе под нос, и приходилось довольствоваться и этим. Потому что на попытки надавить на него Оливер замыкался, зато мог неожиданно разоткровенничаться ночами, то рассказывая ярко, образно, страстно, то выдавливая из себя кургузые фразы и пытаясь жестикулировать напряженными руками со скрюченными пальцами. А утром он делал вид, что ничего такого не было, он совсем не откровенничал, не признавался в своей уязвимости, и вообще все в порядке, только бросал исподтишка в сторону Эрика напряженные взгляды – мол, что он там думает о такой непростительной слабости.

Случались у Оливера и периоды угрюмого молчания. После одного такого, попытавшись выяснить его причины и нарвавшись на яростный отпор, Эрик хлопнул дверью, но выйдя во двор, постояв, одумался и вернулся, чтобы переодеться для пробежки. Вернувшись с нее, он нашел Оливера в мастерской, сидевшего в углу и изучавшего руки.

– Мы не договаривались, что доверяем друг другу во всем, – сухо сказал Эрик, – но мне кажется, что это подразумевается, раз уж мы решили жить вместе. Или ты так не считаешь?

Оливер отвел голову.

Эрик сел рядом и вытянул ноги. После нескольких минут молчания Оливер выдавил:

– Я матери звонил. Сказал о тебе. Она не обрадовалась.

Эрик тихо выдохнул.

– Сестра говорит, что надо подождать, все образуется, – тихо добавил он. – Хрен его знает.

Посидев немного, Оливер встал.

– Пойдем кофе пить, – бросил он.

– Мне очень жаль, – пробормотал Эрик, чувствуя себя до отчаянного глупо, когда произносил такую банальность.

Оливер обнял его и прижал к себе.

– Она та еще тетка, – криво усмехнулся он. – Может и правда образуется. Дорли сказала, что поговорит с ней.

Эрик хотел в это верить, но получалось с трудом. Хорошо, что братья Оливера были почти совершеннолетними, они и решили приехать к нему на каникулах. Сестра с радостью еще и племянника сплавить предложила. Оливер признавался, виновато пряча глаза, что сам не понял, как согласился, но отказываться уже неудобно. Эрик подумал было немного повоспитать Оливера, сильно сомневаясь, что тот был так уж против, но вместо этого сказал, что будет рад с ними познакомиться. Глаза Оливера вспыхнули от радости, и Эрик тихо порадовался, что не поддался искушению. Хотя через некоторое время у него возникло непреодолимое желание огреть его чем-нибудь тяжелым, и он даже вспомнил сведения о том, как наносить удары, чтобы не оставалось синяков: его родители приезжали на выпускной, собирались провести в городе целую неделю, и некоторое время спустя выяснилось, что у Оливера именно на это время оказалась назначенной недельная командировка. И конечно же она не имела ничего общего с ошеломленным молчанием и затравленным взглядом, с которыми он воспринял новость о приезде родителей и предстоящем знакомстве с ними. Впрочем, еще немного времени спустя оказалось, что командировка вовсе не недельная, что Оливер готов с ними встретиться, и Эрик чувствовал себя палачом, наблюдая за гладившим рубашку перед ужином с родителями Оливером – у того на лице было покорное, обреченное, достойное живописаний лучших поэтов скорбное выражение лица.

С Оливером было здорово. Здорово забираться в глушь леса, учиться собирать грибы, замирать, слушая птиц, следить за косулями, зайцами и даже лисами, которых разглядеть было той еще задачей, доходить до волчьих нор, купаться в холодной воде озер, которых он знал уйму, пытаться плести корзины из лозы и учиться обрабатывать дерево. Здорово было засыпать, зная, что если вернется та авария или будут другие случаи, Эрик будет не один; здорово было знать, что у него Оливер ищет спасения от кошмаров. Здорово было просыпаться с ним, привычно встававшим в рань несусветную и без будильника, здорово было варить ему кофе, пока Оливер принимал душ. И здорово было возвращаться домой – с практики ли, с занятий, с пробежки, обегать дом, стучать в окно кухни и следить, как Оливер вскидывает голову, улыбается и машет ему рукой.

Эрику вручили диплом, замминистра пожал ему руку, затем зампрокурора, затем директор Эберт, сказавший, что рад, что Эрик смог принять такое непростое и значительное решение и остается с ними, что рад успешной сдаче экзаменов и отличной защите и желает хорошо провести время до начала работы в участке. Эрик подошел к ступенькам и оглянулся. Мама с папой аплодировали, Олаф Брюгген – и Оли. Он стоял у двери и улыбался. Эрик подумал было послать все к чертям и сбежать со вручения, но Оли покачал головой и предупреждающе поднял руку. Эрик снова присоединился к друзьям, но периодически оглядывался на него.

С вечеринки Эрик сбежал. Оливер смотрел телевизор и потягивал пиво, и Эрик подошел к нему, взял бутылку и плюхнулся рядом.

– Твое здоровье, офицер, – отсалютовал ему бутылкой Оливер. – Мои поздравления.

Эрик ликующе улыбнулся ему.

– Как ощущения? – поинтересовался Оливер.

– Здоровские! Это просто потрясающе, – восторженно воскликнул Эрик. – Невероятно, восхитительно, здорово!

– Мне прямо даже интересно, какие еще слова для восторгов ты знаешь, – усмехнулся Оливер. Эрик радостно засмеялся. Оливер помялся немного и сказал: – У меня для тебя подарок есть.

Эрик следил за Оливером, вышедшим из комнаты и вернувшимся через минуту.

– Вот. Святой Северус. Покровитель полицейских, – Оливер протянул ему коробочку. – Я, конечно, понимаю, у тебя семья агностиков, из ГДР, у вас такое не принято. Но мне было бы приятно, если бы ты ее носил.

Эрик растерянно моргал, пытаясь открыть коробочку. Получалось не очень, и Оливер пришел на помощь.

– Я... буду, – справившись с волнением, тихо пообещал Эрик. Оливер опустился перед ним на корточки и погладил по лицу.

– Спасибо, – почти беззвучно отозвался он.

Ветер тихо шелестел ветками деревьев за окном. Оливер спал рядом на подушке. Эрик рассматривал иконку. Ничего особенного, даже лица не разглядеть. У Оливера тоже было несколько, висевших на цепочке на шее. Эрик погладил его по спине, коснулся губами плеча, обнял и улегся рядом. Ветер словно затаился на секунду, тактично позволяя эмоциям заискриться на мгновение в груди Эрика и снова улечься там, а затем снова зашелестел, не замолкая больше ни на секунду, двигая время, отгоняя сны, успокаивая старый и приближая новый день.
_____________
*Внизу – южные земли, в том числе Бавария.