Лучший авторский RPS по Кей-поп фандому

Эпинефрин

Автор:  Erytelluris

Номинация: Лучший авторский RPS по Кей-поп фандому

Фандом: RPS (Super Junior)

Бета:  http://madwins.diary.ru

Число слов: 4620

Пейринг: Ынхёк / Донхэ

Рейтинг: NC-17

Предупреждения: Hurt/Comfort

Год: 2014

Число просмотров: 481

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Чаще всего Донхэ выбирал странные способы попросить о помощи.

Слабый привычный щелчок зажигалки, шорох кресала и ничего. Следом еще один, раздраженно. Быстрый выдох и бездумный короткий вдох. Сигарета отзывчиво вспыхивает на кончике, легкие наполняет тяжелый дым. Странное состояние – почти забытье. Свинцовая усталость, скопившаяся за время концертного тура, неопределенность будущего, уходящая из-под ног земля. Хёкдже кажется, что все происходящее не совсем реально. Все слишком стремительно закрутилось, слишком резко оборвалось. Когда-то давно их с Донхэ совместное выступление считали разовым номером, а теперь за плечами концертный тур – свыше двадцати шоу, многочасовые, недельные тренировки, вокальная практика и чужой язык. Работа, работа, работа – буквально на износ вкупе с бессонницей – и при этом щемящее удовольствие, ощущение вседозволенности, развязанные руки и одновременно – низкие потолки. Подмена реальности. Постоянно тлеющие в мозгу вопросы: это действительно было с тобой? Ты справился или мог лучше? Перфекционизм не дает отпустить пружину, закручивает ее сильнее, и в какой-то момент Хёкдже почти перестает чувствовать.

Пустота. Сигарета – последняя в пачке, в зажигалке кончается газ. Пальцы заледенели, а такси нет уже с полчаса. Наплевать. Затянуться, прикрыв глаза, откинуть голову и выдохнуть в небо дым. Серый дым в серое небо, почти логично. Дерганый ветер подхватывает плотную паутинку дыма, закручивает и развеивает точно так же, как развеивает облака. Пушистые набитые облака в редкие полосы с прорехами. Плоские.
Хёкдже стоит на широком балконе одного из случайных пригородных зданий-кафе. Внизу куча людей. Улыбаются, хмурятся, забивают жизни друг друга, открывают и закрывают рты. Говорят, что-то кричат. Хёкдже не слышит – в наушниках грохочет музыка, в мыслях – своя частота.
Дел никаких, торопиться некуда, только ветер снова и снова ударяет в спину, пробирается за воротник куртки, опутывает серебряный медальон. Почти ночь, уже холодно. Хёкдже делает затяжку поглубже, вытягивает руку и смотрит на горящую сигарету, прищурив глаза. Пепел, накренившимся, облетающим столбиком, ползет вверх. Хёкдже не знает, что делать дальше, но знает, что делать в этот момент. Слегка развернуть кисть, приблизить к лицу сигарету, внимательнее изучить. Усмехнуться и постучать указательным пальцем примерно по центру, стряхивая подобие золы вниз. Подавить желание протянуть ладонь и поймать обжигающий кожу пепел. Вместо этого отстраненно проследить за тем, как он стелется по бордюру. Седая печаль. Горечь на языке. Усталость. И наслаждение новой затяжкой – неизменное.
Сигареты осталось на пару вдохов. Пустая пачка зажата в руке. Хёкдже задерживает дым в легких, чувствует, как он впитывает в себя апатию и весь гнев, выдыхает и сразу же снова затягивается. К остановке неподалеку подъезжает автобус. Потоки людей пронизывают друг друга, смешиваются, расползаются, как вектора. Новые лица, улыбки, какие-то жесты, неслышимый шум. Не все ли равно? Хёкдже интересует лишь его сигарета и завибрировавший телефон. Во входящих – пустое сообщение. Конечно же, от Донхэ. Сигнал маяка. Хёкдже знает, что это значит и сразу же открывает одну за другой социальные сети. На этот раз – инстаграм. У Хёкдже внутри разливается холод, едва он видит в ленте последнюю фотографию – капельницу, тянущуюся к руке Донхэ. Теперь ему есть куда торопиться, теперь у него много дел.
Хёкдже последней затяжкой докуривает дозу до самого фильтра, запоминает ощущения, на секунду прикрыв глаза, выдыхает и выпускает из рук сигарету. Безжизненный окурок отскакивает от асфальта, несколько ярких искр вспыхивают, брызжут по сторонам. Хёкдже придавливает их тяжелой подошвой и растаптывает мыском. Сминает пустую сигаретную пачку, не глядя, выбрасывает в ближайшую урну и, спрятав руки в карманы изорванных на коленях джинсов, решает пойти пешком. Отличная идея – ежиться от холода, слушать кривые биты и поймать машину. Дыхание в такт шагов. Мысли в амплитуде закрученного дыма. Воспоминания.

Хёкдже помнит около сотни всевозможных тревожных звоночков. Он, конечно, не пытался считать, но каждый раз, когда Донхэ тем или иным образом дергал за нить колокольчика, Хёкдже чувствовал себя так, словно его поместили внутрь стеклянной игольчатой сферы с шипами внутрь – пошевелись, поранишься до крови, не поранишься, не сможешь выбраться.
Обычно Донхэ выбирал странные способы попросить о помощи. Иногда он звонил. Кричал, сбивчиво просил куда-то приехать, смеялся и предлагал безумнейшие поступки, которые потом – с Хёкдже или же без него – обязательно совершал. Чаще всего Хёкдже слышал в динамиках музыку или сильный шорох порывов ветра. И это значило, что необратимый процесс запущен, что Донхэ уже получил свою дозу адреналина, а теперь она требует выхода, кипит у него в крови, звенит в висках с силой набата и колотится в грудной клетке, бьется, как птица с перебитым крылом. Хёкдже после таких звонков выдыхал, чувствуя благодарность за то, что все обошлось, торопливо доделывал все дела и ехал к Донхэ в небольшую квартиру-студию.
Донхэ в такие моменты не был опасен, но был нетерпелив. Он втягивал Хёкдже в комнату раньше, чем закрывалась дверь, подталкивал его к кожаному дивану, опрокидывал на кровать или сразу же прижимал к стенке. Целовал так, что в груди кололо от недостатка воздуха, водил по телу ладонями и раздраженно срывал одежду. Хёкдже детально помнит, как в прошлый раз они остановились не где-нибудь, а у широкого окна с открытыми шторами. Яркий солнечный свет тогда ослеплял его, приходилось жмуриться, жесткий подоконник, заваленный листами сценария, царапал локти, а Донхэ неумышленно оставлял синяки на его белых бедрах, скользил языком по позвоночнику и покусывал влажную кожу. Хёкдже двигался под ним и стонал в голос, застывал в горячих движениях и видел людей под окнами. Те спокойно выгуливали собак, куда-то спешили, проходили мимо, совсем ни о чем не догадываясь, а Хёкдже прижимался лбом к холодному стеклопластику и просил Донхэ не останавливаться, хотя его даже не нужно было об этом просить. Он замедлялся и снова толкался, глубже, сильнее с каждым разом. Небо, полоска зелени, жилые высотки. Жар – по животу, по паху, выдохами на шее, волнами, как в перевернутой лодке.
Иногда Донхэ писал сообщения. Отправлял Хёкдже лично или ходил кругами – сбрасывал в твиттер и инстаграм. Неопределенные, обезличенные послания. Короткие фразы вроде: "Дождливый день. Нравится". Фотографии. Все ему, все Хёкдже. Расшифруй, угадай, делай что хочешь, главное делай, я жду тебя. "Дождь идет?" И тогда Хёкдже должен был сам придумать, как поднять уровень адреналина в крови Донхэ или изобрести сахарозаменитель. Он отменял встречи, забирал взвинченного Донхэ из маленькой уединенной квартиры и отдавал ему ключи от своей машины. Хёкдже старался не смотреть на спидометр, просто держал руку на колене Донхэ, надеясь, что не в последний раз, и прислушивался к его дыханию.
Скорость – самый простой способ получить дозу адреналина, и Донхэ часто его использовал. Выводил машину на полупустую трассу, вдавливал педаль газа в пол, обгоняя случайных водителей одного за другим и размазывая пейзажи за окнами. Постепенно его дыхание становилось ровным, и он резко давал по тормозам, останавливал машину где-нибудь на обочине и смеялся – так чисто и искренне, что Хёкдже тоже позволял себе отпустить напряжение. Отголоски тревоги все равно горели в его мозгу красной лампочкой, потому что Хёкдже не знал, смог бы Донхэ остановиться, если бы в этот момент был один, если бы рисковал только своей жизнью, а не жизнью Хёкдже. И все же улыбка Донхэ и его мягкие, расслабленные прикосновения помогали погасить волнение. Они отвлекали, окунали в то же безумие, в котором он сам плескался, и иногда Хёкдже почти понимал зависимость Донхэ от адреналина.
Их секс в такие моменты был абсолютно другим. Неистовым, чувственным, как будто в паре километров от их машины земля пошла трещинами, и завтра уже не наступит. По окнам барабанил ливень, где-то далеко громыхал гром, а Донхэ взбирался на колени Хёкдже, откидывал спинку его сидения и дрожащими пальцами расстегивал на себе рубашку. Он насаживался на Хёкдже ритмично и глубоко, не отрывался от его губ, разделяя сбившееся дыхание и поцелуи, а в какой-то момент случайно нажал на кнопку стеклоподъемника, и в салон машины хлынул холодный проливной дождь. Очищение. Обновление. Только не дождь давал все это Донхэ, а Хёкдже. Именно он был его личным дождем. Он был его эпинефрином.
Временами Донхэ исчезал. Просто молчал, обрывал со всеми контакты, и на второй раз Хёкдже понял, что тишина – самое худшее. Донхэ выключал телефон, уезжал из дома, оставив открытые окна и включенный телевизор, а Хёкдже не знал, когда сможет снова его увидеть, боялся представить, что за сумасшедший порыв заставил его сорваться, и не запирал дверь – ждал, что Донхэ вернется посреди ночи и без стука войдет в его комнату, затем чуть-чуть постоит, разденется молча, заберется под одеяло и заденет холодными пальцами ног его щиколотки. Хёкдже не понимал, что в таких ситуациях правильно – накричать, осудить мальчишеское безрассудство или обнять и позволить выговориться, но чаще всего выбирал второе. Потому что нить колокольчика – в пальцах Донхэ. И Хёкдже невольно ждал, пока он за нее подергает.

***

Почти в два часа ночи Донхэ не спит – подъезжая к дому, Хёкдже видит в окнах слабые отсветы. Подняться по освещенной лестнице, толкнуть открытую дверь, войти и сразу разуться. Игнорировать белую капельницу, повернутую к стене. Подойти ближе и задержать дыхание. Донхэ тихий, заметно измученный. Влажные после душа волосы, едва ли завязанный тонкий халат – то ли гостиничный, то ли больничный. Донхэ слушает в наушниках музыку, прикрыв глаза, и Хёкдже сразу же понимает – сейчас ему не до адреналина, сейчас ему нужен простой комфорт.
Кровать Донхэ мягкая, но холодная. Матрас слегка прогибается под весом Хёкдже, листы сценария новой драмы соскальзывают с одеяла на пол. Хёкдже без разницы. Он ложится у самого края, ерзает, пристраиваясь ближе, осторожно поглаживает запястье Донхэ, про себя считая удары пульса. Раз, два, сердцебиение медленное. Донхэ открывает глаза, снимает наушники и выключает музыку.
"Как ты?", – Хёкдже не спрашивает. И без того ясно, что отвратительно. Он только задерживает пальцы на запястье Донхэ и выдыхает, когда он выворачивает руку. Нитка пульса выскальзывает.
– Ты курил, – говорит Донхэ, слегка поворачиваясь, чтобы оказаться с Хёкдже лицом к лицу. – Все так плохо?
Хёкдже качает головой. Его предел – несколько сигарет в год или полгода, когда кажется, что никотин – единственное, что способно помочь ему выдохнуть. По-настоящему выдохнуть усталость и неоформленный гнев, недовольство или разочарование. Донхэ знал, что такой способ вытягивал Хёкдже из состояния апатии и позволял расслабиться, но каждый раз начинал за него беспокоиться. Причинно-следственные связи. Сложить один плюс один – где есть итог, есть и катализатор.
– Сигарета была последняя.
Донхэ кивает, прикусывая губу. Он верит Хёкдже, гладит его скулу и откидывается обратно на спину.
– Мне не хватает сцены.
Хёкдже медленно выдыхает.
– Знаю.

Концертный тур не должен был ничего менять, но изменил многое. Поставил их к отправной точке, вернул к истокам – начать все заново, пойти против враждебного мира и добиться успеха плечом к плечу. Идеально. Тур укрепил в сознании привязанность, упрочнил понимание и оставил дыру, которую сложно было заполнить. Состояние на грани. Самое сложное. Одной ногой в эйфории, другой – в действительности. Хёкдже опускает ладонь на плечо Донхэ, медленно гладит полоску кожи, не прикрытую тканью, и невольно вспоминает ночь последнего шоу в Токио. Тогда Донхэ точно также лежал на широкой кровати в гостиничном номере – мокрые волосы, безупречно белый халат, выкроенный как юката. Уснуть не получалось. Даже Хёкдже ощущал дикий адреналин, клокотавший в горле, а Донхэ потряхивало. Хёкдже съезжал на том, как блестели его глаза, как кончик языка то и дело касался губ, как дрожали пальцы. Он не мог наблюдать спокойно – дернул шнурок на оби Донхэ, раздвинул тончайшие планки юкаты в стороны и, притянув Донхэ, буквально вытряхнул из нелепой одежды. Они долго не могли кончить – не позволял адреналин и нервное возбуждение. Точно чувствительные подростки, дорвавшиеся до нового, неизведанного, они нуждались друг в друге как в чистом глотке воды, но никак не могли напиться.
Хёкдже кажется, что он в принципе никогда не сможет. Достаточно лишь посмотреть на приоткрытые губы Донхэ, на его шею, как во рту сразу же становится сухо. Или, наоборот, стоит увидеть его обнаженное тело – сильные руки, изгиб спины или бедра, как рот наполняется слюной – кислинка клубники и сладость тростникового сахара. Зависимость. Гораздо сильнее, чем от никотина, но Хёкдже не собирается себе в ней отказывать. Опускает руку, тянет завязки на халате Донхэ, приподнимается на локте и целует партнера в губы. Медленно, опасливо, как будто слизывает росу с предрассветных ягод. Донхэ отвечает, стонет, когда Хёкдже одним рывком приподнимается и оказывается над ним, сам хватается за его предплечье, скользит по плечу к шее и зарывается пальцами в волосы.
Донхэ хорошо. С Хёкдже можно не думать об одиночестве. Кровать не кажется слишком большой, хрустящие простыни не царапают спину искристым холодом. Хёкдже кладет ладони на бока Донхэ, ведет ими вверх по ребрам, а потом вниз – горячо, обволакивает. И поцелуй – долгий, настойчивый почти до грубости и одновременно восторженно нежный. Осторожный. Донхэ не позволяет прервать его, пока в легких хватает воздуха, и даже потом, задыхаясь, держит ладонь на затылке Хёкдже, не дает ему отстраниться. Смотрит. Наслаждается. Запоминает его странный взгляд. В нем есть что-то особое, неназываемое, интуитивно осознаваемое. Что-то, что толкает Донхэ на сумасшествие и в то же время оберегает. Хёкдже молчит, оголяет плечо Донхэ и, склонив голову, касается кожи губами, скользит к ключицам. Донхэ задерживает дыхание, Донхэ все позволяет. Сгибает ноги в коленях, выгибает спину. Стонет, когда Хёкдже распахивает на нем халат, гладит живот и придавливает бедренные косточки пальцами. Нежный, абсолютно интуитивный жест - будто кистью по дорогому холсту, двумя теплыми росчерками.
Переместив ладони к пояснице Донхэ, Хёкдже прослеживает линию меж его позвонками, опускается ниже, устраивается. Выдыхает, подсматривая из-под ресниц за реакцией, трется щекой о член и медленно обводит языком вокруг основания. Донхэ наблюдает за ним, не моргая, мысленно торопит: "Давай, ну же". Смотрит, как его блестящий от слюны член проскальзывает в плотное кольцо губ Хёкдже.
Это – здесь и сейчас – лучше скорости. Лучше режущего воя ветра на краю крыши высотки, лучше океанской воды, подступающей к самому горлу темными волнами. Это – Хёкдже. Донхэ вытягивает руку и, ткнувшись пальцами в гладкий горячий лоб, хватает партнера за волосы. Мысли скачут. Не отпускать. Не останавливать. Хёкдже втягивает щеки, и Донхэ чувствует твердую преграду неба, чувствует гладкость горла и ноющее наслаждение. Он жадно смотрит, он пытается дышать ровно, но ничего не выходит. Покорно расслабиться. Подчиниться. Отдать песок времени в руки Хёкдже. Ощутить, как эмоции затапливают, и тонуть, перестав сопротивляться. Захлебываясь, закрыть глаза и резко вдохнуть, почувствовав губы Хёкдже на своих губах. Снова. Глоток кислорода.

Хёкдже не нравится хмурая складка на лбу Донхэ, но нравится то, что она постепенно разглаживается. Донхэ расслабляется, выражение его лица меняется, как будто он ослабляет узлы, завязанные где-то внутри сознания, и Хёкдже вспоминает, как все начиналось.
Однажды кто-то сказал, что жизнь Донхэ можно поделить на этапы – до смерти отца и после. Слишком опрометчиво, но отчасти правильно. Изменения, произошедшие в Донхэ, видели все, но Хёкдже – особенно. Отсутствующий взгляд, безжизненная улыбка, никому непривычная замкнутость. Донхэ из последних сил выкладывался на работе, хотя в глубине души ее ненавидел – именно из-за графика он не смог как следует попрощаться. Ему было тяжело – Хёкдже чувствовал это сам и видел эмоции и срывы, которые Донхэ никому не показывал. Непрекращающийся катарсис, нервы, как натянутая тетива.
Их отношения тоже сильно переменились. И без того крайне странные, они стали еще запутаннее и сложнее. Хёкдже оказалось непросто признать это, но ему до пустоты не хватало поцелуев, прикосновений и настойчивости Донхэ. Не хватало того, как они дразнили друг друга, принимая душ вместе, как Донхэ смотрел на него – насмешливо, будто бы говоря: "Ты все равно сдашься" и, облизнув губы, обхватывал свой член пальцами. Хёкдже в такие моменты смотрел на него, не отрывая взгляда, и восхищался – красотой, телом, сильным характером. Донхэ кончал, глядя в глаза Хёкдже, а потом выдавливал на ладонь жидкое мыло, размазывал по плечам и спине друга, гладил его живот, проскальзывая совсем близко к паху, и только когда с губ Хёкдже срывался стон, глубоко целовал его и, подтолкнув к стене, ласкал пальцами. Все это казалось ему неправильным, как будто украденным. Он вспыхивал от смущения, когда Донхэ шептал ему на ухо, злился, когда он садился рядом и опускал ладонь на его колено, пока они ехали всей группой в очередную студию. Хёкдже не понимал себя – то отталкивал Донхэ, то уступал ему, то позволял оставаться на ночь в своей кровати, то выгонял за дверь. У них не было настоящего секса – только взаимный онанизм пару раз и – благодаря Донхэ – один минет в танцевальной комнате, но постепенно объятия, тайные перемигивания и поцелуи стали чем-то привычным и согревающим, тем, чего Хёкдже уже не хотел лишиться.
Они долго шли к этому, в основном – из-за Хёкдже, из-за его веры, из-за неуверенности в себе и страха будущего. Донхэ все время действовал напролом, при каждой возможности прикасался к Хёкдже, возбуждал его, искал поводы остаться наедине и всячески подталкивал к близости. До, но не после. После он стал слишком потерянным, совсем сдержанным. И Хёкдже не знал, как ему помочь, пока не столкнулся с Донхэ в репетиционном зале и не увидел, как он тихо плачет.
Первой реакцией Хёкдже была растерянность, второй – решительность. Он закрыл дверь на замок. В такой поздний час в студии все равно почти никого не было, но Хёкдже не хотел, чтобы кто-нибудь, пусть даже менеджер, стал свидетелем слез Донхэ. Хёкдже немного постоял у порога, собираясь с мыслями, а потом подошел ближе и присел рядом с другом. Донхэ молчал, тихо всхлипывая, а у Хёкдже в солнечном сплетении слегка покалывало, как будто его пару раз ткнули острой иголкой. Скосив глаза в сторону, он посмотрел на Донхэ, а потом передвинулся, чтобы сесть напротив и осторожно убрал челку с его лица. Донхэ встряхнул головой, и Хёкдже опустил руку, давая другу время прийти в себя. Он наблюдал за тем, как Донхэ, старательно отводя глаза, пытается успокоиться, и чувствовал к нему привязанность и несоизмеримую нежность. От этой нежности было тревожно и неуютно, но Хёкдже знал – от нее не спрятаться. Тогда он впервые подумал, что не обязательно прятаться. Тогда он просто хотел, чтобы Донхэ стало легче, чтобы он снова мог улыбаться людям и чувствовать Хёкдже рядом с собой.
– Что? – резко спросил Донхэ, вытирая слезы. – Ты зря пришел.
И Хёкдже не выдержал – вскинул руку, положил ладонь на шею Донхэ, притянул его ближе холодными от волнения пальцами, поцеловал – сразу же. В первый раз сам, открыто и требовательно, не позволяя Донхэ действовать, не провоцируя, а просто вкладывая в поцелуй всю свою глупую и неуклюжую нежность. Сначала по нижней губе – опасливо, кончиком языка, а потом уже глубже, настойчивее. Донхэ замер. Хёкдже упирался ладонями в стену, как будто он мог вывернуться и сбежать. Только Донхэ никогда не сбегал, наоборот, пытался предостеречь от побега Хёкдже.
Отстранившись, Хёкдже не сразу открыл глаза, а когда открыл – встретил темный, недоверчивый и встревоженный взгляд Донхэ. Он не знал что сказать. Просто ждал. Донхэ тоже ждал – думал, Хёкдже, как обычно, пожалеет о своей слабости и уйдет, но тот только положил ладони на колени Донхэ и кивнул: "Я останусь". В тот же момент все изменилось. Донхэ как будто захотел причинить ему боль – толкнул, опрокинул на спину, вжал в жесткий пол и поцеловал, прикусывая пересохшие губы. Хёкдже понимал, что он на этом не остановится, что таким способом частично выплеснет свою боль, но не двигался – только обнимал друга за шею и отвечал на яростные поцелуи.
Сейчас. Самое время. Донхэ подцепил пояс тренировочных брюк Хёкдже, и тот приподнял бедра, помогая стаскивать с себя штанины, показывая свою решимость. А Донхэ перехватил его ноги и толкнулся влажными от слюны пальцами, слишком резко, слишком торопливо, но Хёкдже не волновала боль. Наоборот сработал непонятный садистский рефлекс – больше, острее, своей и чужой боли, впитать, вытянуть. Донхэ подтянул Хёкдже к себе, подхватил под бедра, сгибая едва ли не пополам и, прильнув к губам, медленно толкнулся в него членом. Хёкдже казалось, что все наконец-то правильно. Кожа Донхэ снова была горячей, глаза блестели почти как раньше. Он нежно гладил ладонями живот Хёкдже, двигал по его члену пальцами. Они разделяли на двоих дыхание, а кончив, бок о бок лежали на холодном полу, и Хёкдже чувствовал, что Донхэ действительно успокоился.

В следующий раз Хёкдже нашел Донхэ в спальне сидящим напротив разбитого зеркала. Тогда у него была истерика, и унять ее оказалось сложнее. Хёкдже собрал самые крупные куски отражающего стекла и отложил в сторону, а затем осторожно вытащил мелкие из руки Донхэ. Рана кровоточила, Хёкдже хотел ее обработать, но Донхэ не позволил ему подняться. Испуганно дернулся, взволнованно хлебнул воздуха.
– У меня совсем никого нет, Хёк. Мне больно. Как я справлюсь?
Хёкдже ничего не ответил. Только сглотнул ком, подступивший к горлу и, взяв один из осколков, одним резким движением полоснул острым краем собственную ладонь. Он сжал зубы, чтобы не зашипеть. Донхэ вскрикнул – за него, вместо него, но Хёкдже это не нравилось. Он только хотел, чтобы Донхэ перестал испытывать боль, чтобы он перестал тонуть в своем одиночестве.
"Я рядом", – единственное, что Хёкдже хотел сказать, но не осмелился, хотя знал, что Донхэ понял. Он молча взял его пораненную руку в свою, соединил две ладони – смешать разную кровь, переплести пальцы. Донхэ замер, потрясенно наблюдая за тем, как на пол падают две багряные капли крови – его и Хёкдже. Идеальный, пугающий узор любви с преданностью. Хёкдже надеялся, что этого будет достаточно, наклонился и поцеловал Донхэ. Тот сжал его руку крепче.
Хёкдже думал, что поступил правильно, но на самом деле никогда не сделал бы всего этого, если бы знал, что потом Донхэ начнет экспериментировать с болью.

Когда Донхэ попросил придушить его за миг до оргазма, Хёкдже ответил нет. Он был категорически против асфиксии. Донхэ убеждал его, что это всего лишь состояние эйфории, что нет ничего страшного в том, что его мозг временно перестанет получать кислород, но Хёкдже знал, что асфиксия – это потеря пульса, а он не мог позволить себе потерять Донхэ даже на пару мгновений. Донхэ долго спорил, потом обижался, а затем уступил, и Хёкдже выдохнул. Они не вспоминали об этом несколько месяцев, и за это время Донхэ, казалось, начинал приходить в себя. Все свободное время он проводил с Хёкдже: как сумасшедшие они занимались сексом, компенсируя годы, потраченные на юношеские метания, разучивали хореографию или ничего не делали – вместе.
В первый уик-энд после изнурительного промоушена они поехали в пригород, где могли остаться вдвоем и наслаждаться широкой кроватью и стопроцентной близостью. Хёкдже водил ладонями по влажной от пота груди Донхэ и раскачивался, глубоко насаживаясь на его член, увязал в сетке прикосновений и упивался жаром. Это было все равно что парить над горячим онсеном – кости ломило от удовольствия, и Хёкдже, облизнув губы, прикрыл глаза. Ненадолго. Резко распахнул, почувствовав, как Донхэ накинул на его шею шифоновый шарф и, крест-накрест схлестнув концы, потянул в стороны. Хёкдже сделал глубокий вдох, постарался набрать в легкие больше воздуха, дернулся, пытаясь вырваться, но получилось, что только вобрал в себя член Донхэ до самого основания. А Донхэ, намотав шарф на запястья, потянул сильнее.
Хёкдже не хватало воздуха, он пытался скинуть руки партнера, но тот не уступал, пока Хёкдже не понял, чего он добивается. Асфиксия. Хёкдже с ужасом заглянул в глаза Донхэ и, дернувшись, опустил руки на его шею, слегка сжал пальцы. Донхэ в свою очередь ослабил хватку. Хёкдже испытывал смешанные эмоции – страх, злость, неожиданное для самого себя наслаждение. Донхэ двинул бедрами, Хёкдже почувствовал дрожь по позвоночнику, в паху заныло. Он чуть сильнее сжал кольцо пальцев, качнулся, приподнимаясь и снова опускаясь на член Донхэ. Хриплый стон. Безумие и восторг во взгляде. Сердце Хёкдже колотилось в бешеном ритме, в ушах звенело. Стараясь быть осторожным, он продолжил двигаться, не сводя глаз с Донхэ. А тот кивнул, снова затянул шарф, словно подал сигнал, и Хёкдже вспыхнул – отключил разум и позволил себе сделать то, чего Донхэ хочет. Сжал его горло, полностью лишив воздуха.
Струящийся шифон скользнул сквозь расслабленные пальцы Донхэ, по шее Хёкдже вниз, задевая его возбужденный член, обдавая кожу колющим холодом. И в этот момент Хёкдже почувствовал, как Донхэ кончил внутри него. Сразу же разжал пальцы, кончил почти одновременно. Донхэ шумно втянул воздух, почти закашлялся, а затем обнял Хёкдже и крепко прижал к себе, так и не выскользнув. Тело Хёкдже все еще ломало от только что испытанного оргазма – яркого, сильного, абсолютно нового. Он злился на Донхэ, но тот улыбался, абсолютно счастливый, целовал Хёкдже, вылизывая его рот, поглаживал поясницу. Отстранившись, Хёкдже поймал его взгляд и покачал головой, понимая, что этим ничего не кончится.

Однажды Донхэ откровенно сказал, что Хёкдже и адреналин – две составляющие, которые помогают ему чувствовать себя живым и свободным, почти синонимы. Тогда его срывы практически прекратились, и началась жажда поглощающих все эмоций. Нетрадиционный секс, запредельная скорость, прогулки по краю крыши, банджи-джампинг и даже петля под люстрой. Хёкдже успокаивало только то, что большую часть времени Донхэ сохранял рассудок, и никто не знал о его пристрастиях. Он всецело отдавался работе, вкалывал ради группы, развивал свой талант, поддерживал Хёкдже во всех стремлениях и был с ним честен. Хёкдже тайком курил, чтобы снять стресс. Донхэ трахался до исступления или бегал без зонта под дождем, а потом кричал с небоскреба. Никто не идеален, но вдвоем они могли со всем справиться.

Когда срывы Донхэ и Хёкдже совпали по времени, их отношения чуть не рухнули. Было сложно. Казалось, нервы звенели, как стекло в рассохшейся раме из старого дерева. Донхэ хотел создавать музыку, но не мог закончить ни одной песни, Хёкдже надоело давление со стороны общественности. Они сидели на энергетиках, чтобы не валиться с ног на концертах, ставили капельницы, чтобы прийти в себя, но однажды Донхэ достал где-то наркотики, предложил Хёкдже попробовать. Для него это был пустяк, очередной мимолетный опыт и доза адреналина. Для Хёкдже это была проблема. Они ругались из-за всего подряд, пока запечатанный пакетик с таблетками лежал на столе, и все закончилось тем, что Хёкдже встряхнул Донхэ, а затем ударил. С силой – прямо по лицу и наотмашь. Получилось унизительно и больно, Хёкдже понял по удивлению и испугу в глазах Донхэ. Ему самому было страшно, но что оставалось? Донхэ шмыгнул носом и ударил в ответ. Просто так, потому что раз бьют – нужно дать сдачи.
Удар пришелся в солнечное сплетение. Хёкдже охнул от боли, согнулся, чувствуя, как кровь долбит в голову. Было неожиданно. Было слишком. Хёкдже выпрямился и сбил Донхэ с ног, повалил на пол и оседлал, не дав времени, чтобы опомниться, прижал плечи, решительно надавив ладонями. Донхэ сопротивлялся, сдирая об ковер локти, пытался выбраться, скинуть Хёкдже, но тот не переставал стискивать дергающееся тело бедрами.
Хёкдже видел красный след на щеке Донхэ, раскаивался и злился. Животная ярость и точно такой же страх. Чтобы освободить одну руку, он надавил предплечьем на грудь Донхэ, коснулся его щеки холодными дрожащими пальцами, а Донхэ закричал, не в силах сдержать истерику. Слезы блеснули в его глазах, он зажмурился, а Хёкдже наклонился и коснулся его губ своими. Осторожно, в противовес всей грубости, успокаивающе. Донхэ распахнул глаза, застонал и внезапно расслабился. Перестал трепыхаться гордой птицей с обрезанными крыльями. Ответил на поцелуй Хёкдже. Этого было достаточно, но Хёкдже все равно чувствовал себя не в своей тарелке. Отстранившись, он внимательно посмотрел на Донхэ, все еще страшась отпускать его. Взгляд Донхэ стал осознанным, он коротко всхлипнул и начал дышать глубоко и жадно, как будто до этого ему не хватало воздуха. Кризис кончился. Хёкдже почувствовал себя жутко вымотанным и, уронив голову на плечо Донхэ, позволил себе расслабиться.
Донхэ ощутил, как по его ключице скользнула слеза и, не переставая просить прощения, обнял Хёкдже. Ночью он смыл наркотики в раковину, а к утру все-таки дописал песню.

Хёкдже многое отдавал Донхэ, но Донхэ возвращал все без остатка. Когда Хёкдже уставал настолько, что не хотел говорить, Донхэ был рядом – молча обнимал его и укрывал одеялом. Когда Хёкдже получал травмы на репетициях, Донхэ был рядом – следил за тем, чтобы он принимал лекарства и затягивал его голеностоп в эластичный бинт. Хёкдже нравилось видеть улыбку Донхэ, чувствовать его руку на своем плече, нравилось, как он ему отдавался. Со своей многогранностью и постоянно меняющимися настроениями Донхэ многим казался психом, но Хёкдже это устраивало – давало необходимый заряд, подстегивало меняться. Спустя годы их отношения претерпели множество трансформаций – от недоверия к привязанности, от привязанности к любви, от ненависти к зависимости. Иногда Хёкдже не мог описать, что именно чувствует, но понимал, что нежность, душившая его с первого дня, осталась.
Когда Хёкдже был счастлив, Донхэ был рядом.
Хёкдже был счастлив лишь потому, что Донхэ был рядом.


***

Когда Хёкдже просыпается, Донхэ уже нет. У него съемки. Хёкдже смотрит на примятую подушку на пустой половине кровати, на вывернутую одежду у деревянных ножек, на тонкие царапины, покрывающие его плечи. Он смутно помнит, как, уходя, Донхэ впечатал в его висок поцелуй на прощание, как он сам, заворочавшись, перехватил его за запястье и утянул обратно под одеяло. Было темно и жарко, Хёкдже хотел спать, а Донхэ смеялся. Он погладил его волосы и поцеловал в губы, обещая после съемок привезти ужин. Хёкдже проворчал, что не будет ждать его – хотя, естественно, будет – и отпустил, убедившись в том, что на вкус Донхэ – точь-в-точь безмятежность и сладкое яблоко.

Хёкдже лениво потягивается, встает и завтракает кукурузными хлопьями, прикидывая, кому из композиторов должен позвонить сегодня, чтобы обговорить новый альбом. Донхэ работает изо всех сил, Хёкдже тоже. Он не уверен, что на съемках Донхэ выспавшийся и собранный, но уверен, что ему не больно. Потому что в его жизни есть еще два этапа – до Хёкдже и с Хёкдже. И на этот раз нет никаких "после".