Бог земли

Автор:  Пэмдар

Номинация: Лучший авторский слэш по аниме

Фандом: Bleach

Бета:  Морд_Сит

Число слов: 19335

Пейринг: Дондочакка Бирстанн / Пеше Гатише

Рейтинг: R

Жанры: Action,Horror

Предупреждения: AU, Насилие, Смерть персонажа

Год: 2014

Число просмотров: 641

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: В маленьком городке Уэко происходят страшные вещи

Примечания: Фанфик написан на Фандомную битву 2013, команда Bleach.
Иллюстратор: Rudaxena

1. Дондочакка



По мнению Дондочакки, самое тяжелое время школьного дня — это дорога домой. Та ее часть, которая приходится на школьный двор, двести шагов от дверей здания до ворот ограды, плюс ступеньки.

Утром совсем не то — все потенциально опасные хулиганы либо сонно тащатся на занятия, не глядя по сторонам, либо досыпают дома. В коротких перерывах между уроками они тоже редко тратили свое драгоценное время на Дондочакку, предпочитая сбегать за угол, чтобы покурить.

Ходить в столовую во время большой перемены рискованно, но тут главное следовать некоторым правилам — держаться подальше от центральных столиков, внимательно выбирать место в очереди за едой и быстро ретироваться, если дело запахло жареным.

А вот обратная дорога по школьному двору могла превратиться в настоящий ад. Злые после нескольких уроков хулиганы дружной толпой вываливались на крыльцо, чтобы обсудить свои проблемы и подыскать жертву, на которой можно было отыграться за строгих учителей, непонимающих родителей, гордых девчонок и прочие ужасы жизни.

Дондочакка шел, сгорбившись и засунув руки в карманы ветровки, и чувствовал себя открытой всем ветрам мишенью. Редкие деревья не создавали даже иллюзорного ощущения защиты и выглядели скорее как издевательство над его попытками спрятаться.

Да еще эта ветровка. Она хорошо скрывала пузо и толстые руки, но ее расцветка — большие синие горохи на желтом фоне — не оставляла никаких шансов на незаметность. Она как будто кричала на весь двор: «Эй, мой хозяин сам напрашивается на то, чтобы его хорошенько отлупили!»

Но ветровку подарила мама, а маму Дондочакка любил. Она всегда очень радовалась, видя его в этой одежде. Говорила, что так он выглядит намного позитивнее, и тепло улыбалась.

Дондочакка зарекся, что если хоть один не обремененный интеллектом придурок попробует плохо сказать про его маму, то Дондочакка будет драться до победного, даже если из-за этого придется лишиться всех зубов. Но никто на эту тему пока не шутил, как будто все чувствовали невидимую грань, которую лучше не переходить.

Иногда Дондочакка даже жалел, что ему не дают повода, но драться только за себя по-прежнему считал глупым. А причин опасаться драки у него было предостаточно — если бы в школе выдавали номера за крутость, то в десятку бы он точно не попал. Но в этот раз почти обошлось, только волочащийся домой Джируга сильно толкнул плечом, когда проходил мимо. Сумка упала, из нее на асфальтовую дорожку вывалились учебники. Приятного мало, но могло быть и хуже.

Джируга, в отличие от многих других хулиганов, в кучки с остальными никогда не сбивался, зато брал непредсказуемостью и озлобленностью. В личном классификаторе Дондочакки он проходил под категорией «особо опасный псих, лучше держаться подальше». Никогда нельзя было предсказать, что придет тому в голову. На него даже злиться не получалось — это было все равно что злиться на грозу.

На самом деле, Дондочакка вообще редко злился. Он наклонился и принялся спокойно собирать учебники. Больше его сегодня точно не тронут — однажды Джируга вернулся и разбил нос парню, который посмел после него еще раз толкнуть какого-то бедолагу. Плел при этом что-то про свою добычу и про то, что он тут самый сильный. Никто ничего не понял, но все дружно решили, что впредь лучше с ним лишний раз не связываться.

— А знаешь, мой дорогой друг, почему типы вроде Джируги постоянно до нас докапываются? — вывел Дондочакку из размышлений звонкий голос.

Подняв голову, Дондочакка увидел тощего парня, который опирался на ствол дерева. Память подкинула имя — Пеше Гатише. Друзьями они, само собой, не были, даже не разговаривали раньше. Хорошо, если пересеклись пару раз в коридоре и постояли рядом в очереди в столовую.

Но Дондочакка его знал, как и любой в этой школе. Если вы — толстый необщительный парень в желтой ветровке, то вас, скорее всего, будут иногда доставать. Но если вы — Пеше Гатише, то у вас вообще нет никаких шансов на выживание.

Дело было не во внешности — в конце концов, худобой и светлыми волосами в этой школе особенно никого не удивишь. У Пеше была другая, намного более страшная, проблема — он никогда не мог вовремя заткнуться. В сочетании с богатым воображением это давало самые непредсказуемые результаты.

Поговаривали, он даже Джируге как-то пытался рассказать, что хочет изобрести универсальную смазку для любого двигателя на основе соплей. Дондочакка относил Пеше к категории «псих не буйный, но лучше держаться подальше — вдруг заразно».

— Потому что мы не такие, как все? — без особого энтузиазма предположил Дондочакка. Так говорила его мама. Еще она говорила, что его проблемы с весом — подростковые и пройдут к двадцати. Он ее любил, но уже давно не особенно ей верил.

— Нет, мой дорогой друг! — радостно воскликнул Пеше и оторвался от дерева, но не делал попыток помочь собрать учебники. За это Дондочакка был ему бесконечно благодарен. — Потому что мы с тобой жалкие неудачники, вот почему.

Пеше звонко засмеялся, словно ничего смешнее в жизни своей не слышал. Дондочакка не выдержал и тоже улыбнулся.

Так у Дондочакки появился новый друг. Практически единственное радостное событие лета, но Дондочакка об этом еще не знал.

***


Маленький Уэко две недели заливали совершенно неприличные для этого времени года дожди, и Дондочакка начинал думать, что пришло время строить ковчег — всяко лучше, чем ходить в зеленом дождевике с вытянутым клоунским колпаком. Но выглянувшее с утра солнце к обеду уже высушило все деревья и дороги, только немного воды осталось в щелях на поверхности лавочек да в ямках под детскими качелями.

Дондочакка шел, опустив голову. Не из робости, как могло показаться со стороны, просто он внимательно вглядывался в асфальт под ногами. Во время сильных дождей на тротуар выползло много земляных червей, спасаясь от киселя, в который превратилась земля. А теперь, подсушенные солнцем, они не смогли вернуться назад. Некоторые уже умерли, другие еще продолжали попытки двигаться.

Червей было жалко, но не настолько, чтобы собственными руками относить их к земле. Поэтому Дондочакка пытался помочь им хотя бы тем, что не наступал на них сверху. Да и от мысли, что по подошве его кроссовок размажутся чужие внутренности, становилось не по себе.

За углом магазина подарков оказался жирный земляной червь, который полз посреди асфальта с таким упорством, что верилось — именно этот выживет. Дондочакка взял правее, чтобы не наступить, но не успел он опустить ногу, как кто-то дернул его за ветровку назад.

— Ты что, сдурел?! — у Пеше был такой вид, как будто он только что увидел тираннозавра, танцующего чечетку. — Нельзя наступать на люки!

Дондочакка посмотрел туда, куда только что собирался поставить ногу, и действительно — там был круглый люк, почти слившийся по цвету с асфальтом. Выглядел он так, будто его не открывали последние лет пятьдесят и уже вряд ли когда-нибудь смогут открыть.

— И что? — не понял Дондочакка. Признаться, он и забыл, что Пеше идет следом. Отвык гулять с кем-то, вот и погрузился в себя по привычке.

— Плохая примета, — веско сказал Пеше, повернул для убедительности бейсболку козырьком назад и добавил: — А еще он мог быть плохо закрыт, и лететь бы тебе тогда до самой Антарктиды.

Люк всем своим видом кричал, что на нем мог бы без всяких последствий для Антарктиды танцевать чечетку тираннозавр, но Дондочакка не стал спорить и кивнул. Пеше был странный, но он ведь пытался заботиться.

Честно говоря, когда Пеше позвонил в субботу с утра и пообещал показать «одно офигенное место», Дондочакка был близок к тому, чтобы выругаться при матери, чего почти никогда себе не позволял. Вообще-то он давал свой телефон для обмена домашними заданиями или чего-то вроде, а не для того, чтобы его будили малознакомые личности.

Но, с одной стороны, Пеше вдохновенно расписывал все прелести этого тайного места, а с другой — мама смотрела ласково и как будто поощряла. Наверное, радовалась, что ее сыну есть с кем погулять в субботу.

Одним словом, у Дондочакки не осталось шансов отказаться.

— Ладно, не буду наступать, — Дондочакка принялся осторожно обходить люк, но был снова бесцеремонно схвачен за ветровку и оттащен в сторону.

— Мой друг, да ты совсем самоубийца! — Пеше указал пальцем на асфальт, но Дондочакка ничего необычного не заметил. — На трещины тоже наступать нельзя.

В самом деле, на том месте, куда собирался наступить Дондочакка, по асфальту шли витиеватые трещины, напоминающие узор паутины.

— А куда тогда можно? — спросил Дондочакка. Он и так не считал себя особенно сообразительным, но сейчас окончательно запутался.

— Вот, — Пеше толкнул Дондочакку в спину и практически насильно заставил залезть на бордюр. — Самое безопасное место на дороге. Если, конечно, на тебя не налетит фура пьяного дальнобойщика.

Сказав это, Пеше тоже вскочил на бордюр впереди и зашагал, расставив руки и забавно покачиваясь. Дондочакка пошел следом, боясь, что не получится и он всей массой свалится на дорогу. Но это оказалось не так сложно и даже весело.

Дондочакка подумал, что со стороны они, должно быть, смешно смотрятся, но его это ничуть не волновало. Казалось, что само присутствие Пеше превращало любые странные выходки в норму.

Пеше вел его куда-то в сторону леса, сходя с бордюра только тогда, когда нужно было перейти дорогу. Когда они проходили мимо парка, Дондочакка заметил на лавочке Джиругу, но тот был достаточно далеко и вряд ли стал бы ради них подниматься.

Рядом с Джиругой сидел Тесла — парень с внешностью отличника из богатой семьи, который, как могло показаться на первый взгляд, нашел себе очень неподходящую компанию. Но Дондочакка знал: абы кого Джируга рядом терпеть бы не стал. Что-то общее было у них во взглядах — злое и упрямое.

Дондочакка думал, что Пеше ведет его за город, но тот не свернул к лесу, а пошел мимо высокого деревянного забора, скрывающего заброшенные складские здания. В одном месте доска отходила, и они нырнули туда.

За забором начинался другой мир. Если бы не ласковое утреннее солнце, то Дондочакка решил бы, что попал в постапокалиптический фильм. Окна у зданий были либо разбиты, либо заколочены, кое-где вообще торчал голый фундамент — начатое строительство забросили. И повсюду росла высокая трава, пробиваясь даже сквозь потрескавшиеся куски асфальта. Зато мусора практически не было — здесь редко кто-то ходил. Взрослые сюда не совались, а молодежь постарше находила более романтичные места для уединения.

Раньше эта часть города использовалась в качестве склада при заводе, но когда его закрыли, то и здесь все со временем пришло в упадок. Глядя на пустующие площади, Дондочакка думал, что если мир однажды станет умирать от перенаселения и нехватки места, то начнется это точно не с Уэко.

Пеше остановился у огромной кочки, доходящей ему едва ли не до пояса, и принялся внимательно ее разглядывать. Дондочакка подошел ближе и увидел, что верхушка кочки плоская и лысая, а по ней снуют в разные стороны муравьи.

— Принес все, что я сказал? — деловито спросил Пеше.

Порывшись в глубоких карманах толстовки, Дондочакка извлек на свет целлофановый пакет, в который были завернуты две деревянные палочки. Одна из них надломилась — должно быть, во время их прыжков на бордюр.

Взяв пакет, Пеше вытащил одну палочку и с одухотворенным видом ее полизал.

— То, что надо, — вынес вердикт он.

Дондочакка мысленно выдохнул. Он точно следовал инструкциям — отстругал от швабры две палочки и положил их в банку с водой, в которой до этого развел почти полпакета сахара, чтобы наверняка. И все равно боялся, что получится плохо.

Пеше аккуратно положил обе палочки на кочку, и муравьи тут же их облепили.

— Теперь надо немного подождать, друг мой, — сказал он. Дондочакка подумал, что Пеше сам похож на муравья — маленький, тонкий и крепкий. Такой, которого не заметишь, но и не раздавишь так просто.

А Дондочакка тогда — огромная божья коровка. Хотя нет, это для него слишком круто, да и под расцветку ветровки не очень подходит.

Дондочакка — огромный колорадский жук. Прекрасная компания собралась, ничего не скажешь.

— Думаю, готово, — Пеше достал палочки и аккуратно стряхнул с них муравьев. — Ты знал, что королевы муравьев могут жить по двадцать лет?

Он был умным, этот Пеше. Достаточно умным для того, чтобы учиться из рук вон плохо и тем самым обезопасить себя от необходимости давать списывать и делать за более сильных одноклассников домашнее задание. Дондочакке он все больше нравился.

— Не знал, — Дондочакка взял протянутую палочку и засунул в рот. Действительно, она из сладкой стала кислой.

— Эй, не смотри на меня так, — попросил Пеше немного смущенно, сжимая в зубах кислую палочку. — Я не ботан, я просто ходил в энтомологический кружок. Пойдем, друг мой, это еще не все, что я хотел тебе показать.

Они пошли дальше, в правую сторону от наполовину скрытой травой асфальтовой дорожки. Кое-где стала попадаться колючая проволока, и Дондочакка подумал, что уже через пару лет не смог бы здесь пройти. Но сейчас он был еще не настолько крупным, чтобы не получилось пролезть мимо колючек.

В трудных местах Пеше его терпеливо ждал или помогал, приподнимая проволоку. Так они добрались до стены какого-то здания.

— Почти пришли, — Пеше выкатил откуда-то из кустов железную бочку, поставил вертикально и залез на нее. Потом протянул руки и перебрался на пожарную лестницу. Она начиналась ниже, чем обычно — то ли здание просело, то ли раньше всегда так строили. — Давай, мой друг!

Ладони неожиданно вспотели, и Дондочакка решил, что наверняка боится высоты, просто возможности проверить раньше не было. Но Пеше уже преодолел по лестнице половину пути, и отчего-то очень не хотелось выставлять себя перед ним трусом. Непонятно, откуда только эти геройские порывы взялись.

С трудом вскарабкавшись на бочку, Дондочакка взялся за ступеньку и полез вверх. Он старался не смотреть вниз, но вид проржавевшего металла был немногим лучше. Лестница шаталась, и казалось, что она вот-вот обвалится под непомерным для нее весом.

Однако все закончилось быстрее, чем он думал. Пеше помог ему перевалиться через край крыши и, светясь от счастья, обвел рукой свои владения.

— Та-дам!

Действительно, было на что посмотреть. Здание располагалось совсем рядом с забором, через который они сюда попали. Должно быть, пришлось идти так долго потому, что иначе было не подобраться. Крышу покрывали осколки стекла, мелкие камни и, как ни удивительно, трава. Но не это производило впечатление.

С крыши открывался вид практически на весь город. Открыв рот, Дондочакка замер, зачарованный зрелищем. Отсюда было видно и их школу, и блестящий купол новенького стадиона Лас Ночес, и фабрику, на которой стала работать мама, когда завод закрылся, и трубы этого самого завода. Зеленели верхушки деревьев городского парка, где утром прохлаждался Джируга, а сильно левее можно было разглядеть начало широкой дороги, которую сейчас активно строили.

— Мой папа говорит, что эта столичная шишка, Айзен Соуске, не принесет добра городу своей трассой, — сказал Пеше, проследив за его взглядом. — Все разговоры про развитие Уэко яйца выеденного не стоят, вот как он говорит.

— Зато он обеспечил много рабочих мест, — вспомнил Дондочакка слова мамы. Честно говоря, ему лично не было никакого дела до этой дороги. Ну построят и построят, будет больше клиентов у владельцев придорожных кафешек. В то, что Уэко сразу заполонят толпы туристов, он не верил.

Пеше пожал плечами. Кажется, ему тоже было все равно. Но вдруг он встрепенулся и ткнул пальцем куда-то направо.

— Смотри, видишь ту страшную коричневую сосиску, вызывающую неаппетитные ассоциации? Никогда там не ешь.

Дондочакка вгляделся и увидел закусочную «Горячие сосиски Гатише», на крыше которой был действительно страшный баннер с изображением этой самой сосиски. Там частенько собирались местные подростки и холостяки.

— Я — вегетарианец, — бросил Дондочакка, и тут до него дошло. — «Сосиски Гатише»?

— Какое счастье! — Пеше, казалось, искренне обрадовался. Он успел подтащить поближе к краю два деревянных ящика из-под яблок и усесться на один из них. Дондочакка осторожно приземлился на второй. Наверное, их притащили сюда специально, потому что больше ничего похожего на крыше не было. — Кафе моего отца. Видел я один раз, как эти сосиски делают. Вегетарианцем не стал, но смотреть на них больше не могу.

Это было удивительно — осознавать, что у пузатого мистера Гатише в вечно заляпанном фартуке есть сын и даже, возможно, жена. Дондочакка привык считать, что у школьников свой мир, и с миром взрослых он практически не пересекается.

— А твой дом отсюда видно? — спросил он у Пеше. Тот отрицательно помотал головой.

— Мы за городом живем, недалеко от плаката «Добро пожаловать в Уэко, город-мечту бродячих собак и сопливых носов», — такого там, конечно, написано не было, зато время от времени появлялись признания в любви, чьи-то инициалы или ругательства. — А твой?

Некоторое время они искали дом Дондочакки по ближайшим ориентирам вроде больницы и школы, но обнаружить знакомую синюю крышу так и не удалось. Сошлись на том, что ее закрывают деревья, и договорились прийти сюда осенью, когда листья опадут.

— А знаешь, как тут ночью красиво! — Пеше развел руки в разные стороны. — Поверь, мой друг, лучше зрелища ты в жизни не видел.

Дондочакка нахмурился. Ему очень хотелось увидеть ночные огни Уэко, но он боялся, что мама не разрешит. Пеше скис — должно быть, воспринял такую реакцию на свой счет.

— Попробую, — сказал Дондочакка, за что был вознагражден веселой улыбкой.

Спуск дался проще, чем подъем, а после приобретения определенной сноровки и проволока перестала быть большим препятствием. Дондочакка подумал, что это действительно «очень клёвое место», только одному сюда ходить скучно. А ночью и вовсе жутковато.

Они вышли через ту же брешь в заборе и направились в сторону парка. Дондочакка уже без отдельных указаний забрался на бордюр. Такой способ передвижения начинал ему нравиться.

— Друг мой, — Пеше шагал впереди, широко расставив руки. — А не отведать ли нам вкуснейшего в мире мороженого у лучшего в городе мороженщика?

— Отведать, — кивнул Дондочакка, слез с бордюра и пошел за Пеше в ту сторону, где обычно стоял фургончик Старрка.

Мистер Старрк был лучшим мороженщиком в Уэко, потому что других мороженщиков здесь отродясь не водилось. Но справедливости ради надо признать, что мороженое у него было действительно вкусное. А еще он был, наверное, самый ленивый мороженщик во всей стране. Несмотря на наличие фургона, он никогда не ездил на нем по городу и всегда парковал его на одно и то же место рядом с парком.

Поговаривали, Старрк даже спал в этом фургоне и почти никогда из него не выходил, а товар ему время от времени подвозили на других машинах. Дондочакка в это не до конца верил, но считал такое постоянство очень удобным — всегда знаешь, где можно купить мороженое, а не носишься за ним по всем улицам.

Пеше остановился так резко, что задумавшийся Дондочакка врезался ему в спину.

— Мать моя благородная фотомодель, ад точно замерзнет, — Пеше присвистнул, и Дондочакка на всякий случай немного позавидовал — у него свистеть никогда не получалось.

Когда Дондочакка выглянул из-за плеча Пеше, то понял, чему тот так удивился.

На месте, где обычно стоял фургончик Старрка, ничего не было. Только покрытый трещинами асфальт.


2. Зоммари


Несмотря на цвет кожи, несмотря на вытатуированные на ладонях глаза, несмотря на то, что Зоммари не ел курицу и имел отвратительную привычку хрустеть шеей, они все равно выбрали его лучшим почтальоном года. И повесили его фотографию, на которой он похож на угрюмого белозубого дебила, на стенде рядом с входом. Жалкие толерантные лицемеры.

Мама говорила, что людей нужно любить. Но у Зоммари с трудом получалось любить миссис Фишер — «прошу, называйте меня Роза!». Она широко улыбалась вставными зубами, приносила на работу сэндвичи с курицей и каждый раз с удивлением вспоминала: «Ой, у вас же этого нельзя?» На то, что Зоммари родился и вырос в Уэко, татуировки получил в детстве, а курицу не ел просто потому, что не любил, всем было плевать.

Остальные с почты были не лучше. Честно говоря, даже детей, которые бегали за ним с горящими глазами и спрашивали: «А это правда, что в вашем племени ели людей?», Зоммари любил больше. Они хотя бы честны перед ним и собой.

Иногда Зоммари думал, что смог бы полюбить своих коллег, если бы сделал на каждого из них маленькую куколку-копию, как учила мать, и научился бы ими управлять. Определенно, так они бы нравились ему намного больше. Но он считал такое занятие недостойным современного здравомыслящего человека. И, совсем немного, боялся, что получится.

Но в одном коллеги были правы — Зоммари лучший почтальон в этом городе. Он всегда честно и добросовестно выполнял свою работу — не вскрыл ни одного письма, не опаздывал, задерживался при необходимости дотемна, как сейчас, и всегда соглашался ходить в самые неблагополучные районы. Последнее было проще всего. В конце концов, в одном из них, возле заброшенных складов, он и жил. Ему даже нравилось, потому что плата за жилье была низкая, случайных прохожих мало, а соседи привыкли не лезть в дела друг друга.

Сказать по правде, Зоммари здесь побаивались. Его это вполне устраивало — от медитаций и молитв ничего не отвлекало.

А вот с работой нужно было что-то делать. Сегодняшняя выходка с фотографией стала последней каплей, и Зоммари твердо решил, что завтра подаст заявление на увольнение. Никаких больше телепрограмм и марок с космическими кораблями, никаких злых собак и вонючих сэндвичей с курицей.

Зоммари остановился и поправил лямку сумки. Она была тяжелее, чем обычно — коллеги в честь его победы подарили ему чайный сервиз. Необходимейшая вещь для человека, который никогда не принимает гостей. Он не оставил его на работе из одного только упрямства.

Фонарей здесь не было, но света от окон хватало, чтобы разглядеть рекламный щит над головой. На нем был изображен новый стадион Лас Ночес, круглый блестящий купол которого навевал мысли как минимум об уровне Олимпийских игр, а снизу курсивом было выведено: «Уэко выбирает спорт!» Приятно порадовало, что даже в их богами забытом районе не поленились и повесили этот плакат. Должно быть, Айзен постарался.

Впервые Зоммари увидел Айзена Соуске в местных новостях, и тот ему сразу понравился. Айзен пожимал руку мэру Баррагану с видом человека, который точно знает, что и ради чего он делает. Он выглядел как человек, который не будет дарить своим подчиненным чайные сервизы и угощать бутербродами с курицей. Как человек, которого можно любить.

В отличие от старого хрыча Баррагана, которому давно пора на пенсию, Айзен мог направить Уэко по верному пути. Он заботился о молодежи, финансировал многие перспективные проекты и, главное, искренне верил, что у этого городишки есть будущее. Зоммари решил, что подастся на строительство дороги. Работать руками для него было не впервой, свежий воздух он любил, а на бумажки смотреть уже не мог. Кто знает, может быть, доведется познакомиться с Айзеном лично. Все, кто стал на него работать, говорили, что он очень внимателен к подчиненным.

Зоммари понял, что уже некоторое время пялится на плакат, и зашагал дальше. Его в этом районе все знали, но рисковать не стоило. Всегда может найтись кто-то пьяный и склонный к самоубийству.

Словно повинуясь его мыслям, за спиной раздалось странное шуршание, отдаленно похожее на топот ног. Зоммари оглянулся, но никого не обнаружил — только пустая улица, с одной стороны которой стояли ветхие одноэтажные дома, а с другой тянулся покосившийся забор, охраняющий старые склады.

Возможно, кошка или собака, их тут много бегало. Или крыса. Однажды одна, здоровая и белая, выбежала прямо на тротуар перед Зоммари, села и уставилась на него маленькими красными глазенками. Она немного напоминала миссис Фишер, поэтому пнуть ее было большим наслаждением.

Зоммари пошел дальше. Шорох за спиной прекратился, но через минуту появился прямо под ногами. Будто сотни крыс бежали по канализации под ним, готовясь отомстить за свою подругу. Обглодать уши, мясистые губы и нос.

Шум усиливался, но Зоммари решил, что это просто бурлит испражнениями канализация. Он не совсем понимал, как оно там все внизу работает, но предполагал, что если где-то есть вода, то может быть и бурление.

Он сказал самому себе, что не побежит. Только не Зоммари — лучший почтальон города, который даже от собак никогда не бегал.

Некстати вспомнились рассказы матери. Она всегда говорила, что тела покойников надо сжигать, а не предавать земле, как это делают белые, и не строить потом города на костях. Ни к чему хорошему это их не приведет.

Сейчас Зоммари казалось, что его зовут тысячи мертвых, которых за века приняла земля под ногами. Они шепчут ему о своих страданиях и просят побыть с ними немного, пока его кости не разложатся, смешавшись с пылью.

Шепот усиливался подобно тому, как усиливается звук приближающегося поезда. В Уэко был вокзал, точнее — пригородная станция недалеко отсюда, и ночью иногда можно было услышать стук колес или гудки. Но эти звуки успокаивали и усыпляли, в них не было ничего чужеродного и неестественного. В отличие от того, что звучало сейчас.

Когда шепот превратился в гул, Зоммари зашагал вперед так быстро, как только мог. Никогда не жаловавшийся на плохую физическую форму, он вдруг понял, что начинает задыхаться. Но в следующую секунду все стихло, будто и не было никогда на этой улице ничего более необычного, чем мотоциклетные аварии.

Зоммари остановился, чтобы оглянуться, и понял, что земля буквально уходит у него из-под ног. Люк, на который он встал, как будто просто исчез.

Но вместо него появилась не темнота канализации, а зловонная круглая пасть.


3. Дондочакка


Пеше уже ждал его за углом. В натянутом на глаза капюшоне он был похож на жизнерадостного юного наркомана. Дондочакка подумал, что и сам выглядит не лучше.

— Все взял? — спросил Пеше тоном бандита из дешевого боевика.

Дондочакка молча стянул со спины рюкзак и открыл его. Внутри лежали фонарик, мазь от комаров, большая пачка чипсов и две бутылки колы.

— Отлично! Друг мой, эту ночь ты запомнишь надолго! — Пеше выразительно подвигал бровями. — Сбежал через окно, соорудив веревку из собственных шнурков?

— Мама отпустила, — честно признался Дондочакка. Врать он никогда не умел, хотя иногда очень хотелось. — И сказала, что если до полуночи не вернусь, то моя голова превратится в тыкву.

Пеше звонко рассмеялся.

— Классная у тебя мама, — произнес он с восхищением.

— Самая лучшая, — сказал Дондочакка, и только через мгновение понял, как глупо и по-детски это звучит. У Пеше ведь тоже есть мама, он может обидеться. — Прости.

— Да ничего, — отмахнулся Пеше. — Моя — хорошая, но дома появляется редко. Съемки, разъезды… Ты мог видеть ее фотографии в журналах женского нижнего белья.

Говорить о том, что никогда не интересовался такими журналами, Дондочакка не стал, поэтому только неопределенно пожал плечами. Они пошли уже знакомой дорогой в сторону складов. В это время года в Уэко темнело быстро, но на улицах еще встречался гуляющий народ.

Впрочем, чем ближе к складам, тем меньше попадалось на дороге людей. Дондочакка подумал, что давно не гулял так поздно. Летом у ночи был особый запах и особое очарование. Когда идешь с кем-то, то совсем не страшно, и можно воображать себя шпионом или вампиром, или просто крутым парнем, который может себе позволить развлекаться до утра.

Когда они преодолели забор, им пришлось достать фонарики, но особенных сложностей в передвижении, вопреки опасениям Дондочакки, не возникло. У него был большой металлический фонарь, который давал много света, а у Пеше фонарь вообще крепился ремнями к голове, как у шахтеров. В нем Пеше был похож на смешную глубоководную рыбу.

По лестнице Дондочакка поднимался медленнее, чем в прошлый раз, но даже ни разу не оступился и был страшно горд собой. А когда залез на крышу, то понял, что это стоило всех трудностей.

Покрытый огнями Уэко выглядел намного красивее, чем днем, и даже немного напоминал большой город, но при этом выглядел намного уютнее и роднее. Дондочакка уселся на ящик и принялся доставать из рюкзака свои нехитрые пожитки.

— Нравится, да? — Пеше выглядел так довольно, будто показывал собственную комнату. — Все говорят, что уедут отсюда, когда вырастут, а я бы хотел прожить тут как можно дольше.

— Посему? — шепеляво спросил Дондочакка — он засунул в рот сразу горсть чипсов.

— Сам посуди, друг мой, — Пеше поднял свою бутылку, словно чокался с городом, отпил из нее и продолжил: — Если начнется ядерная война, и все станут бросаться друг в друга бомбами, то про нас вспомнят в последнюю очередь, если вообще вспомнят.

В словах Пеше был резон, но думать о ядерной войне не хотелось. Хотелось сидеть, выпятив пузо, хрустеть чипсами и любоваться огнями. Дондочакка и не замечал раньше, сколько у них неоновой рекламы, пусть даже она светилась только в центре, а окраины тонули в тени.

От болтовни Пеше создавалось странное, но уютное чувство, будто они сидят не на крыше заброшенного здания, а у себя дома перед телевизором или лежат в палатке под звездным небом. Дондочакка никогда не ходил в настоящий поход, но думал, что смог бы, если бы Пеше пошел с ним.

— Эй, гляди, а это не почтальон Зоммари? — спросил Пеше, тыкая пальцем в сторону дороги. Дондочакка пригляделся и действительно увидел знакомую крупную фигуру.

— Говорят, он ест людей, владеет вуду и приносит в подвале в жертву куриц, — шепотом поделился Пеше, обхватывая себя за плечи, будто от холода. — Я ему не доверяю.

Все-таки Пеше был странный — не боялся Джиругу, зато пугался мистера Зоммари. Дондочакка считал этого почтальона таким же, как и остальные взрослые — занятым и немного угрюмым. Мама всегда с ним вежливо здоровалась, а она не стала бы так себя вести с плохим человеком.

Дондочакка хотел все это сказать, но, как это иногда с ним бывало, зажевал начало фразы. Поэтому он просто положил руку Пеше на плечо. На ощупь оно оказалось даже тоньше, чем на вид.

— Смотри, что это с ним? — спросил Пеше, кивая на Зоммари. Тот действительно вел себя странно. Сначала он долго пялился на плакат, потом двинулся дальше, но остановился и принялся оглядываться, хотя Дондочакке с высоты было хорошо видно, что никто за ним не шел.

Зоммари зашагал вперед снова, в это раз намного быстрее, а потом зачем-то остановился прямо на канализационном люке. То, что произошло дальше, Дондочакка потом еще не один вечер вспоминал перед сном, лежа в темноте.

Люк исчез, и Зоммари провалился в него сразу по пояс, зацепившись руками за землю. Но тут его подняло вверх на несколько метров — асфальт растягивался следом, удлинялись и смазывались трещины, как во время глюка в компьютерной игрушке.

Со стороны это выглядело так, будто огромная, растущая прямо из земли змея по пояс проглотила Зоммари. Дондочакка готов был поклясться, что видел гигантские зубы и слышал, как при падении почтальонская сумка издала жалобный хруст, будто разбилось что-то хрупкое.

А потом раздался жуткий нечеловеческий вой, и следом — дикий крик. Змея сжала зубы, и верхняя часть туловища Зоммари отлетела, плюхнувшись на асфальт с отвратительным глухим звуком. Кажется, он все еще кричал, но Дондочакка не был уверен.

Змея подняла голову к небу, вытянулась еще больше и завыла что-то похожее на «Баааваааа!», а потом наклонилась и принялась доедать то, что осталось от Зоммари, откусывая большие кровавые куски от живота и громко чавкая.

До Дондочакки медленно доходило: Пеше уже некоторое время орал ему в ухо, что надо уходить.

Опомнившись, Дондочакка разжал судорожно стиснутую руку — на плече Пеше наверняка останутся огромные синяки — и побежал. Никогда еще он не спускался с лестницы так быстро. Ладони горели, будто обожженные.

Пеше бежал впереди, освещая путь своим головным фонариком. Дондочакка понял, что забыл свой на крыше вместе с рюкзаком, но никакие демоны не заставили бы его туда вернуться или даже просто обернуться. Он оцарапал живот об колючую проволоку и почувствовал, что кровь течет к джинсам, но даже это не заставило его замедлить бег.

Они бежали так быстро, как не бегали никогда раньше. Дондочакка так точно, а Пеше даже умудрялся иногда останавливаться и подбадривать его. Остановиться у них получилось только в центре города, рядом с освещенным парком, где сидели шумные компании. В другое время Дондочакка постарался бы держаться от них подальше, но сейчас был рад любым людям.

— Что это было, янсу? — спросил он срывающимся голосом.

Пеше пару раз недоуменно моргнул. При свете фонарей было видно, что лицо его бледнее мела, а губы дрожат.

— Что значит «янсу»? — казалось, для Пеше не было сейчас важнее вопроса.

Дондочакка смутился, но все же пояснил.

— Это моя мама придумала, чтобы я не ругался. Говорит, произноси это слово и представляй, что это ругательство. Так и тебе легче, и окружающим ухо не режет.

Неожиданно для Дондочакки Пеше разразился громким и немного истеричным смехом, но потом вдруг взглянул на него и порывисто обнял.

— Эй, успокойся, друг мой! Все уже кончилось, слышишь?

Дондочакка на автомате обнял его в ответ и только в этот момент почувствовал, что по щекам катятся слезы.


4. Нойтора


От лекций мисс Маллии клонило в сон, даже ее слишком откровенный для учительницы вырез не спасал. Все равно смотреть там было не на что. Чтобы не уснуть, Нойтора выцарапывал на парте перочинным ножиком голую бабу с огромными сиськами. Такими, как у директрисы Халлибел. Или как у мамаши этого дауна Бирстанна.

Нойтора видел эту счастливую семейку как-то в торговом центре. Они сидели в кафе, пили молочные коктейли и ели пирожные. Противно и приторно, хоть сейчас в рекламу йогуртов или какого-нибудь подобного дерьма. Но сиськи у мамы Бирстанна что надо, не отнять. Наверное, поэтому тот вымахал таким здоровым — молока в такой груди, наверняка, было много. А Нойтору, судя по его торчащим во все стороны костям, кормили искусственным детским питанием на отравленном сухом молоке из Новой Зеландии.

Выцарапать ножом кудрявый лобок никак не получалось, рука дернулась, и Нойтора со злости исчеркал весь свой шедевр. Тесла с соседней парты посмотрел обеспокоенно, пришлось показать ему средний палец, чтобы не пялился. Мисс Маллия дернулась, но ничего не сказала и продолжила рассказывать про никому не интересные древние законы. Говорить что-то Нойторе она не рискнула — боялась его, как и остальные.

Правильно, так и должно быть. Он — самый крутой парень в этом городе, даже несмотря на возраст. И любая девчонка выпрыгнула бы из трусов, если бы он только посмотрел на нее краем глаза. Проблема была в том, что ровесницы Нойтору не интересовали, а взрослые женщины не интересовались им.

От скуки Нойтора стал покачивать ручку, зажав ее между указательным и большим пальцем. Этому фокусу его научили еще в детстве — если трясти ручку или карандаш перед своими глазами определенным образом, то кажется, что она становится гибкой, как кусок резиновой трубки. Глупая детская забава, но заняться было абсолютно нечем.

Еще можно разглядывать класс, вот только Нойторе казалось, что он изучил его уже вдоль и поперек: от двери, покрытой немного облупившейся белой краской, до последнего листка на фикусе в угловой кадке. Или это был не фикус? В любом случае, к черту.

Вспомогательные материалы Нойтора не читал из принципа, смотреть на одноклассников считал выше своего достоинства, поэтому оставалось только окно и качающаяся ручка. Но тут взгляд его зацепился за вентиляцию в углу над доской. На квадратном окошке не стояло никакой решетки, и можно было разглядеть пыль, скопившуюся у края. Дальше — только темнота.

В боевиках по таким вентиляционным шахтам постоянно кто-то лазил, но в эту мускулистый здоровый мужик бы точно не поместился. Разве что Нойтора, и то только лежа и впритык.

От мыслей, что его со всех сторон облепят плотные стены вентиляции, стало не по себе. Как в тех фильмах, где человека живьем закапывали в гробу, только еще хуже. Нойтора не мог вообразить себе ничего страшнее безвыходности и ощущения, что ты ничего не можешь сделать.

Теперь ему казалось, что кто-то из тьмы вентиляции наблюдает за классом. Нет, за ним лично, и не кто-то, а сама тьма. Если сосредоточиться, то можно было даже услышать, как она дышит. Нойтора почувствовал, что по спине противно стекла холодная капля пота. Черт возьми, Халлибел последние мозги сиськами отдавило, и она не смогла даже нормальную решетку повесить?

— Все в порядке? — громким шепотом спросил Тесла, наклоняясь поближе.

— Отъебись, — бросил Нойтора раздраженно. Нужно поменьше на ночь смотреть ужастиков, это точно.

Чтобы отвлечься, Нойтора стал думать о сиськах мамы Бирстанна. К такой бабе просто так не подкатишь, тут нужны деньги, и не на мороженое. Вот если купить мотоцикл, то перед Нойторой точно никто не устоит.

Знакомые пацаны говорили, что этот новенький Айзен неофициально берет на работу даже несовершеннолетних. И платит хорошо. Честно говоря, Нойтора считал его зазнавшимся столичным педиком с идиотской гламурной прической, но деньги это деньги. Попробовать стоило в любом случае.

В том, что его возьмут, раз взяли остальной школьный сброд, Нойтора даже не сомневался. Дыхание из вентиляции смолкло, и теперь хотелось только смеяться над собственными глупыми страхами. После уроков он все хорошенько разузнает и отправится к этому Айзену.

Наконец-то получилось раскачать ручку так, что она стала выглядеть как гибкий шланг. Нойтора улыбнулся — ему определенно поперло.

В следующую секунду ручка облепила его пальцы по кругу, будто действительно превратилась в шланг или, скорее, даже в детскую липкую игрушку «лизун». На том месте, где она начиналась, появилась круглая зубастая пасть и вцепилась Нойторе в руку. Он закричал, отшвыривая ее на пол, и резко поднялся. Кровь из раны заливала вырезанный рисунок голой бабы, придавая ему какое-то безумное очарование.

— Джируга! — не выдержав, воскликнула мисс Маллия. Тот, не обращая на нее внимания, побежал прочь из класса.

Какого черта это было? Какого…

Нойтора залетел в мужской туалет, ногой захлопнул за собой дверь и только тогда посмотрел на руку. Кровь обильно стекала к локтю, но удалось разглядеть, что на подушечке большого пальца не хватает куска.

Как будто его кто-то откусил.

Вывернув кран холодной воды почти полностью, Нойтора сунул под струю руку. Он не знал, что делать в таких случаях, но вроде бы ручка откусила совсем немного. Если промыть и перевязать, то кровь остановится, и все будет нормально.

Ручка. Откусила. Куда уж нормальнее.

За спиной раздалось тяжелое дыхание, и, оглядываясь, Нойтора уже знал, что увидит.

В мужском туалете на окошке вентиляции тоже не висела решетка.


5. Дондочакка


Дондочакка предложил Пеше переночевать у него, но тот отказался, пояснив, что отец дал ему денег на такси. Сошлись на том, что дойдут до дома Дондочакки и оттуда уже закажут машину.

Такси в Уэко стоило недорого, потому что практически из любой точки города можно было добраться на своих двоих максимум за полчаса. Но именно поэтому дети на нем практически не ездили. Сейчас Дондочакка был искренне благодарен мистеру Гатише за щедрость. При мысли, что Пеше мог пойти домой пешком в темноте по потрескавшемуся асфальту, становилось плохо.

Проводив взглядом отъезжающую машину и махавшего в заднее стекло Пеше, Дондочакка пошел домой. Он думал, что не уснет и вообще не сможет жить дальше после увиденного, но мир не остановился, мама напекла оладий, а по телевизору крутили сериал про нестрашных вампиров. Дома было светло и уютно, и произошедшее у складов казалось дурным сном.

Да только не было это сном. Дондочакка знал, что не смог бы себе вообразить такого, даже если бы очень захотел. Но обращаться в полицию или рассказывать взрослым смысла не было — он не считал себя особенно умным, но мозгов понять, что им никто не поверит, хватало.

Несмотря ни на что, уснул Дондочакка быстро. Утром вчерашний кошмар поблек еще больше, но совсем не думать о нем не получалось. Они договорились с Пеше встретиться после уроков и все обсудить — говорить об этом на улице и в темноте не было никаких сил.

Дондочакка никогда еще не учился так усердно, даже ни разу не взглянул в окно, чтобы посмотреть на птичек. Хотелось забить мысли чем угодно, лишь бы не думать о вчерашнем вечере. На истории мимо пробежал чем-то всполошенный Джируга, но в целом учебный день прошел без происшествий.

С Пеше они договорились встретиться за школой — тот всецело разделял мнение по поводу небезопасности школьных дворов. Дондочакка шел, оглядываясь по сторонам и надеясь найти хоть какие-то следы изменений в городе: тревожность на лицах прохожих, новые трещины на асфальте, хоть что-нибудь. Но нет, все было спокойно, как и раньше.

За углом Пеше не оказалось, зато из узкого прохода между домами доносились странные звуки, напоминающие глухие удары. Дондочакка поспешил туда и замер от неожиданности.

На покрытом окурками асфальте лежал, прижав колени к груди, Пеше. По лицу его текла кровь, он пытался подняться, но не получалось. Над ним навис Тесла и пинал его с каким-то неживым холодным безразличием на лице, будто пытался раздавить таракана. Отчего-то Дондочакка представил стадо кабанов, бегущих по муравейнику.

Что-то переключилось внутри Дондочакки, будто резко дернули невидимый рубильник. Он издал дикий рев, поднял обе руки вверх и бросился вперед.

Дондочакка никогда раньше не дрался, если не считать закидывания друг друга снежками в детстве, поэтому просто снес Теслу с разбегу всей массой. Но тот оказался совсем легким и отлетел в сторону, широко раскрыв глаза от неожиданности.

— Убирайся, янсу! — сам себе удивляясь, крикнул Дондочакка хриплым голосом.

Тесла смотрел на него изумленно, будто не понимал, чего от него хотят. Дондочакка и сам не знал, что делать дальше, но на всякий случай крепче сжимал свои большие кулаки. Ему казалось, что еще немного, и из его ноздрей повалит пар.

Положение спас Пеше — он поднялся на колени и закашлялся. Дондочакка разжал кулаки, а Тесла бросил вниз холодный взгляд и с видом победителя пошел прочь. Ну и пусть.

Дондочакка помог Пеше подняться, повернул за подбородок к себе и с умным видом осмотрел его лицо. Нос разбит, но, похоже, не сломан. Хотя наверняка сказать он не мог.

— Что случилось? — спросил Дондочакка, протягивая Пеше большой клетчатый платок, без которого мама никогда не выпускала его из дома.

— Фигня, — Пеше прижал платок к носу и улыбнулся — вышло довольно жутко. — Тесла сказал, что мы с тобой грязные педики. Ты представляешь, да? Я ведь принимаю душ каждое утро и даже уши чищу!

Дондочакка похолодел. Было одно правило — если ты живешь в Уэко, учишься в школе и не пользуешься особой популярностью, то находи себе компанию из двух, трех, а лучше сразу четырех друзей. Или ходи в гордом одиночестве, воображая себя непонятым миром скитальцем.

Гулять везде вдвоем — это как нарисовать у себя на спинах мишени.

— А ты? — Дондочакка старался, чтобы его голос звучал как можно более безразлично.

— А я сказал, что он просто завидует, потому что у тебя член больше, чем у Нойторы, — произнес Пеше с крайне довольным видом.

Ну что с ним будешь делать. Дондочакка замер, а потом с облегчением выдохнул и понял, что улыбается.

***


Когда Дондочакка занимался в оркестре, у него было там два друга — двоюродные братья одного возраста, похожие почти как близнецы. Хорошие ребята, пусть немного шумные и спорящие друг с другом по любому поводу. Он иногда приглашал их домой, чтобы поиграть в монополию или Мортал Комбат на приставке. Потом их родители перебрались в центр, с оркестром тоже как-то не сложилось.

Но ни разу, приводя домой братьев, Дондочакка не волновался так, как сейчас. Если маме не понравится Пеше? Если Пеше не захочет больше приходить? Эти новые мысли должны были казаться мелкими на фоне выскакивающих из асфальта змей, но почему-то не казались.

Однако все опасения были напрасны.

— Добрый день, миссис Бирстанн! — закричал Пеше, едва зайдя в дом и еще никого не увидев. — Давно мечтал с вами познакомиться!

Мама вышла из кухни и приветливо улыбнулась. На носу у нее остался след от муки — наверняка готовила что-нибудь вкусное. Дондочакка не ел мясо, но ничего не имел против молока и яиц.

— Ты Пеше, да? Зови меня миссис Одершванк или просто тетя Неллиел, — она подошла ближе, вытирая на ходу мокрые руки о фартук, и нахмурилась. — Я обычно против насилия, но надеюсь, что тот, кто тебя так отделал, хорошо получил.

— Безусловно, мэм! Ваш сын набросился на него, словно дикий зверь, и отстоял мою честь! — выпалил Пеше, но, увидев, что Дондочакка отрицательно замотал головой и руками, добавил: — То есть, сначала он предложил обсудить проблему за чашечкой чая и решить все миром, а только потом набросился.

К огромному удивлению Дондочакки, мама не стала ругаться за драку. Она вздохнула, улыбнулась и принесла из кухни пакет с замороженным горохом, заставив Пеше приложить его к лицу.

— Отведи друга в свою комнату, посидите там, а я пока накрою на стол, — сказала мама и снова скрылась в кухне, из которой уже тянулся запах свежей выпечки.

Ведя Пеше по лестнице вверх, Дондочакка чувствовал себя с каждой ступенькой все более неловко. Его комната не предназначалась для приема гостей, но отсутствие лишних стульев было не главной проблемой.

Проблема — это коллекция динозавров на подоконнике, фосфорные звездочки на потолке и модель самолета, привязанная к люстре шерстяной ниткой. Наверное, в возрасте Дондочакки уже пора было покрывать обои своей комнаты плакатами с полуобнаженными красотками или рок-группами и закидывать пол банками из-под пива, вот только ни тем, ни другим, ни третьим он никогда особенно не интересовался. А старые вещи рука не поднималась выкинуть.

Опустив взгляд, Дондочакка распахнул дверь — обычную, деревянную и белую, никаких табличек «не входить» или дартсов с приколотыми к ним изображениями учителей. Пеше вбежал внутрь с такой скоростью, что едва не снес косяк.

— Это у тебя Альбатрос? — спросил он, прыгая вокруг самолетика. — Друг мой, да у тебя золотые руки! Поверь мнению профессионала — я ходил в кружок моделирования и там ясно осознал, откуда растут мои.

Дондочакка понял, что краснеет. Говорить о том, что купил самую дешевую модель, только чтобы один раз попробовать, он не стал.

К счастью, особого приглашения Пеше не понадобилось — тот сам уселся на кровать, привалившись спиной к стене, подхватил с подушки теннисный мячик и принялся его подкидывать. Вздохнув с облегчением, Дондочакка уселся рядом. Пакет с горохом был перемещен на письменный стол и благополучно забыт.

— Я уже говорил, что твоя мама классная? — спросил Пеше и сразу добавил: — А можно вопрос?

— Хочешь знать, почему у нас разные фамилии? — предположил Дондочакка.

Пеше удивленно распахнул глаза, а потом замахал рукой с зажатым в ней мячиком.

— Эй, друг мой, если бы меня волновали такие вопросы, я бы давно спросил родителей, почему они оба брюнеты, а я родился блондином, — Пеше широко улыбнулся. — Я хотел узнать, что она делает с волосами, чтобы они казались зеленоватыми. Тоже так хочу!

В этот момент Дондочакка подумал, что нет на земле человека прекраснее Пеше.

— Это зеленые нитки, она вплетает их в тоненькие косички.

— Здорово!

Они замолчали. Пеше принялся увлеченно разглядывать комнату, делая вид, что его безумно интересуют динозавры на окне. Кто знает, может быть, они его и правда интересовали. Но Дондочакка понимал, что рано или поздно им придется обсудить произошедшее вчера. И лучше сделать это до того, как начнет темнеть.

— Ты тоже видел ту гигантскую подземную змею, которая сожрала мистера Зоммари, или мне показалось? — с присущей ему деликатностью начал Дондочакка.

Пеше тут же сник, убрал мячик и перестал улыбаться — весь как будто уменьшился. Сразу стало заметно, что разбитым носом он не отделался — на скулах и подбородке проступали синяки, по шее с левой стороны тянулась длинная царапина.

— Если показалось, то нам обоим, — глухо выговорил он. — И что они только добавляют в эти чипсы?

Попытка пошутить вышла не очень удачной. Пеше, должно быть, понял это, потому что помрачнел еще больше и залез на кровать с ногами, подтянув колени к груди.

— Знаю, прозвучит не очень круто, и ты навсегда разочаруешься во мне, друг мой, — Пеше нервно хихикнул, и Дондочакка отчего-то почувствовал себя последней сволочью. — Но, может быть, сделаем вид, что ничего не было?

Предложение Пеше было неожиданно. Так никогда не делали в фильмах и книгах, которые знал Дондочакка. С другой стороны, главным героем он все равно себя никогда не считал.

Но в глазах Пеше было столько страха и надежды, что Дондочакка быстро определился.

— Хорошо, — сказал он. — Давай забудем.

У Пеше на лице отразилось такое облегчение, что и сам Дондочакка вздохнул свободнее, как будто сбросил с шеи тяжелый груз. Зоммари не был им другом, вряд ли он был даже хорошим человеком, змея больше не появлялась и никого не ела, так почему они должны что-то делать? Что они вообще могут с этим сделать?

— Поиграем во что-нибудь, пока мама готовит? — Дондочакка указал пальцем на шкаф, за стеклянной дверцей которого пылилась стопка настольных игр. Пеше радостно кивнул, подорвался с кровати и принялся выбирать, шурша карточками и разглядывая разноцветные фигурки-фишки.

Но поиграть у них не получилось. Стоило только Пеше взять в руки монополию, как из комнат снизу донесся отчаянный крик.

Срываясь с места и несясь в сторону лестницы, Дондочакка уже знал — это кричала его мама.


6. Неллиел


Нелл мыла посуду. Она всегда старалась делать это сразу после готовки, чтобы еда не присыхала, и над раковиной не кружили мухи. Сегодня пришлось побольше приготовить из-за гостя — новый друг Дондочакки выглядел так, как будто его в жизни не кормили ничем, кроме хлеба и воды.

Но Пеше казался хорошим мальчиком, и Дондочакке он явно нравился. Отлично, если они продолжат дружить. Дондочакка не очень-то рвался общаться со сверстниками, и, пусть такое поведение было естественно для ребенка, который рано потерял обоих родителей, Нелл уже начинала беспокоиться. Зато теперь он стал намного веселее. Кто знает, может быть, скоро и девушку в дом приведет.

Мысли об этом невольно снова привели к подсчету оставшихся денег. Даже если Дондочакка не будет просить мелочь на цветы, конфеты и свадьбу, ему нужно получать образование, стоимость которого росла с каждым годом. Нелл привыкла планировать далеко вперед и готовиться к худшему, но реальность все равно раз за разом превосходила ее ожидания.

В конторе, на которую Нелл работала, когда жила в столице, платили хорошо, хотя зачастую от Нелл требовалось только ходить в обтягивающей офисной юбке, выглядеть привлекательно и наблюдать. Но такая работа плохо подходила для того, кто хотел воспитать ребенка.

Как оказалось, работа на фабрике из-за смешной зарплаты подходила еще меньше, а сбережения почти закончились. Спокойная жизнь не была так безоблачна, как воображала Нелл.

Отложив тарелку, Нелл посмотрела в окно, которое располагалось прямо над раковиной. Мужчина в спортивном костюме бежал по тротуару, ребенок важно гулял с большой овчаркой, старушка-соседка с недовольным видом заглядывала в почтовый ящик — должно быть, любимая газета задерживалась. Когда они с Дондочаккой только сюда переехали, Нелл после шума столицы даже понравился Уэко. Теперь он напоминал ей огромную пустыню — тихо и спокойно на вид, но кто-то постоянно кого-то ест. Можно прожить здесь долго и счастливо, если быть маленькой ящерицей без особых запросов, но чем больше твои требования и аппетиты, тем больше шансов, что сожрут тебя.

Вначале тоже было тяжело, но помог Улькиорра — обеспечил легенду, подыскал подходящий дом, устроил на завод на приличную должность. Нелл думала, что он, как и она, сбежал в поисках спокойной жизни, поэтому и осел здесь.

Оказалось, Улькиорра просто нашел нового хозяина. Нелл обнаружила это, когда Дондочакка уже ходил в старшие классы.

Улькиорра позвонил неделю назад и предложил вместе с ним работать на Айзена, в отделе по связям с общественностью. Разумеется, все абсолютно легально. Нет, никакого давления. Конечно, есть время подумать, сколько угодно. Он говорил таким безразличным тоном, словно заранее знал все ее вопросы и не сомневался в том, какое решение она примет. Нелл не дала ответ сразу, но обещала перезвонить.

От привычки наблюдать оказалось избавиться сложнее, чем научиться готовить. Айзен был не просто богатым меценатом и не просто отмывал деньги — он захватывал город. Подкупом, угрозами, льстивыми речами. Трасса и стадион были только верхушкой айсберга. Под его дудку давно плясали и мэр, и шериф, его боготворили те, кому он дал работу — а это значительная часть взрослого населения Уэко, оказавшаяся на улице после того, как закрыли завод.

У Нелл не было совершенно никаких конкретных фактов, но интуиция подсказывала, что Айзен и к закрытию завода мог приложить руку. Просто потому, что не терпел конкуренции. Слишком уж удачно все для него сложилось.

С другой стороны, Нелл не могла его обвинять — каждый выживает, как умеет, а Айзен при этом действительно очень помогал городу. И было интересно, что он такого разглядел в Уэко. Нелл пообещала себе подумать над его предложением, взвесив все плюсы и минусы, а не пороть горячку и не отказывать сразу. Она должна была сделать это ради Дондочакки.

Нелл закончила с посудой, закрыла кран — тот при этом возмущенно булькнул — и принялась накрывать на стол. В ее семье никогда не ели вместе, предпочитая общению друг с другом телевизор и свои комнаты, и она не хотела, чтобы у Дондочакки было так же. А еще почему-то возникло детское желание произвести на его друга наилучшее впечатление. И накормить, конечно.

Кран снова булькнул, теперь намного громче, и дернулся. Звук был очень неприятным — как будто давилось шерстью какое-то большое животное. Надо будет вызвать сантехника, а это еще одна статья расходов. Но в данном случае лучше не экономить — Нелл помнила, как один раз, когда кран так же дернулся, она разбила фарфоровую тарелку и сильно порезалась осколком.

Писк таймера в форме клубники показался неожиданно громким. Нелл стукнула по нему, выключая, и принялась доставать пирог из духовки. Кухня тут же заполнилась сладковатым дымом.

Сначала Нелл почувствовала, что за ней кто-то наблюдает, и только потом услышала странный скрежет, будто провели концом скрепки по металлу. Она медленно подняла голову и посмотрела за окно, но там никого не было. Вообще, даже мальчик с собакой куда-то исчез. И все-таки что-то было неправильно, как на тех картинках, где нужно было найти лишнюю деталь — мотоцикл на улице средневекового города или кепку на голове одного из индейцев.

Скрежет повторился, и Нелл поняла, что не давало ей покоя. Кухонный кран медленно распрямлялся, до тех пор, пока не стал смотреть темнотой из горла прямо на нее.

Первые несколько секунд Нелл просто стояла, не в силах пошевелиться, и надеялась, что это какой-то обман зрения. Наверное, она надышалась дымом или устала, или все сразу. Но кран и не думал принимать прежнюю форму.

Она немного наклонила голову — кран повторил за ней. Казалось, он разглядывает ее с холодным чужим любопытством.

Вдруг вспомнилось, как Нелл читала правила поведения при столкновении с бродячими собаками. Когда Дондочакка был поменьше, она опасалась, что те нападут на него и напугают — в Уэко их было много, а Нелл тогда еще не знала, что нужно ребенку, и в панике хваталась за все полезные книжки, до которых только могла дотянуться. Но сейчас, как назло, все подробности вылетели из головы.

Наверное, не стоило этого делать, однако ничего другого Нелл придумать не смогла: она медленно, не отрывая взгляда от крана, протянула руку и коснулась лежащего на столе кухонного ножа кончиками пальцев.

Схватить нож Нелл не успела — кран вскинулся, как кобра, готовящаяся к атаке, и резко рванул вперед, растягиваясь и удлиняясь. Горло крана сомкнулось, будто пыталось укусить. Показалось, что на секунду в нем даже мелькнули белые зубы.

Нелл успела закричать и подставить руки. В следующее мгновение кран обвился кольцом вокруг ее шеи и начал сжиматься. Она отстраненно отметила, что для металлического тот удивительно теплый и мягкий. Это была последняя четкая мысль.

Шея, казалось, была готова взорваться от боли и давления. Воздуха не хватало, мысли заволокло туманом, и Нелл не могла с уверенностью утверждать, что все, увиденное ею дальше, происходило на самом деле.

Вроде бы, на кухню вбежали Пеше и Дондочакка, и их лица исказило от ужаса. Пеше рванул к Нелл и просунул свои тонкие пальцы между ее шеей и кольцом крана, пытаясь помочь, но тщетно — кран только усилил давление.

Дондочакка несколько секунд стоял, замерев с открытым ртом. Даже в таком состоянии Нелл заметила, что его трясло. Она попыталась что-то сказать, крикнуть, чтобы он убегал, но из горла вырвался только слабый хрип. Тогда Дондочакка закричал, подбежал к раковине и выкрутил барашки с горячей и холодной водой.

Удивительно, но это помогло. Кран распрямился и заметался, отшвырнув Пеше и Нелл в разные стороны, а потом с бульканьем стал принимать прежнюю форму.

Секунда — и вода текла из обычного крана, который на вид не смог бы погнуть даже цирковой силач, снаряженный плоскогубцами.

— Все хорошо, — попыталась сказать Нелл, улыбнуться и успокоить бледных как мел Дондочакку и Пеше, но не смогла.

Кажется, Нелл упала, но она не была в этом уверена — ее сознание провалилось во тьму.


7. Улькиорра


Коридор больницы был не лучшим местом для разговора подобного рода, но Дондочакка так крепко вцепился в ручку кресла у палаты, что оторвать его не представлялось возможным. Улькиорра вздохнул и попросил:

— Расскажите, что произошло.

Дондочакка не проронил ни слова, только продолжал бездумно смотреть в одну точку. То ли у него был шок, то ли такое поведение являлось для него нормальным — Улькиорра не мог определить наверняка. От желания Неллиел обогреть всех сирых и убогих этого мира можно ожидать чего угодно.

Второй мальчик выглядел поживее. Он бросил на Дондочакку быстрый взгляд и затараторил:

— Мы сидели у Дондочакки в комнате и услышали, как его мама закричала. Тогда мы побежали вниз, вошли в кухню и увидели, что его мама лежит на полу. Потом я вызвал полицию.

— Это так? — Улькиорра пристально посмотрел на Дондочакку. Под этим холодным взглядом в свое время раскололся не один преступник, но Дондочакка только тупо кивнул. Второй мальчик сочувствующе положил руку ему на плечо.

Все было хуже, чем Улькиорра предполагал, когда ехал сюда. От детей вряд ли удастся добиться чего-то еще — скорее всего, нападавший действительно скрылся до их прихода через дверь на кухне, которая вела во двор. Очень хотелось поговорить с самой Неллиел, но неизвестно, когда это будет возможно.

Врачи сказали, что попытка удушения не принесла ей особого вреда, но их беспокоила травма головы. Они предполагали, что Неллиел ударилась при падении, и Улькиорра был готов согласиться. Вряд ли ее ударил по голове нападавший — если начал душить, то доводи дело до конца.

— У твоей матери есть враги? — спросил Улькиорра, уже догадываясь, что услышит.

— Нет, — тихо ответил Дондочакка, подняв, наконец, голову. — Ее все любят.

Улькиорра знал, что это не так. По крайней мере, так было не всегда, но во врагов с прошлой работы он не верил. В конце концов, он лично занимался ее переездом, да и некому было мстить, когда все развалилось. По большому счету, на их конторку всем было плевать.

Впрочем, в случайного местного психопата Улькиорра верил еще меньше. Что бы там Неллиел ни говорила про нелюбовь к насилию и обтягивающую офисную юбку, а за себя постоять она могла. И кому нужно нападать на обычную мать-одиночку, тем более, когда дома был кто-то еще, а потом сразу убегать? Слишком непредусмотрительно для маньяка.

Но не это больше всего смущало Улькиорру. Всякое могло случиться, и в Уэко мог завестись очень глупый маньяк. Могло даже случайно совпасть время — на Неллиел напали именно после того, как Улькиорра предложил ей присоединиться к Айзену.

Улькиорру смущал труп мэра Баррагана, обнаруженный сегодня утром. Его нашли в собственной ванной, задушенным шлангом от душа. Из этого же шланга удалось извлечь несколько кусочков плоти, словно душ ожил и покусал своего хозяина.

— Твоя мама знала мэра Баррагана? — Улькиорра не был уверен, что стоит задавать этот вопрос, но решил рискнуть. Оставался маленький шанс, что между мэром и Неллиел могла обнаружиться другая связь, помимо Айзена.

Дондочакка сосредоточенно нахмурил брови.

— Конечно, мама его знала, — ответил он. — Его чуть ли не каждый день по телевизору показывают, янсу.

— Понятно, — худшие опасения Улькиорры подтвердились. Неллиел могла быть очень полезна Айзену, а нападение на нее путало карты — не смертельно, но ощутимо. Подходящую замену с ее опытом и таким же авторитетом среди местных жителей будет найти сложно.

Нападением на Неллиел преступник мог на что-нибудь намекать. Например, на то, что у них была утечка информации.

Это стоило хорошо обдумать и не здесь. Химический запах лекарств Улькиорра ненавидел, с ним было связано много неприятных воспоминаний. Людей в белых халатах тоже — одно время приходилось видеть их слишком часто.

— С моей мамой все будет хорошо? — спросил Дондочакка. Наверное, он был похож на своих родителей, но Улькиорра их плохо помнил — они работали в отделе Неллиел, а с этим отделом он редко пересекался.

— Сейчас нельзя ничего утверждать наверняка, — сказал Улькиорра, и только после этого подумал, что нужно было ответить по-другому. Айзен утверждал, что работа помощника шерифа прекрасно подойдет для его навыков, но он не предупредил, что она включает в себя необходимость общаться с родственниками жертв.

На глазах Дондочакки выступили слезы, но он крепко сжал губы и смог сдержать их. Неизвестно, как насчет родителей, но с годами он точно стал немного походить на Неллиел. Тоже, наверное, мясо не ест.

— Какое-то время ей придется полежать здесь, — попытался немного сгладить свои слова Улькиорра и при этом не соврать, дав лишнюю надежду. Он прикинул, о чем еще должен спросить порядочный полицейский, и выдал: — Тебе есть где остановиться?

Последнее тоже прозвучало не очень, вряд ли Дондочакке подойдет слово «остановиться». Лучше было спросить «пожить где-нибудь». Улькиорра в очередной раз убедился, что умение общаться с детьми не входит в число его талантов. Со всеми детьми, а не только с наглой самоуверенной шпаной вроде Гриммджо.

— Дондочакка поживет у меня! — воскликнул второй мальчик. Улькиорра сделал себе мысленную пометку прочитать в деле его имя и запомнить. — Я позвонил своему отцу, он заберет нас отсюда.

Улькиорра кивнул, оставил свой телефон и, посчитав здесь свою работу законченной, пошел прочь. Врачи обходили его по широкой дуге — наверное, чувствовали, что он не рад их видеть.

На улице Улькиорра сел на переднее сидение полицейской машины и скомандовал:

— Поехали.

Ямми коротко глянул на него, завернул надкушенный хот-дог в бумагу и повернул ключ зажигания. Машина завелась не сразу, а только когда Ямми прикрикнул на нее и стукнул по рулю.

— Про Баррагана еще не узнали? — спросил Улькиорра, имея в виду журналистов.

— Нет, — Ямми усмехнулся, поворачивая машину на дорогу, ведущую к участку. По правую сторону потянулись деревья того маленького клочка земли, который местные жители гордо называли парком. — Ничего, скоро узнают.

Как ни печально признавать, Ямми был прав. Такое не замять надолго, про убийство мэра скоро будут трубить во всех газетах. Может быть, даже долгожданный матч отменят. Гриммджо это не понравится, опять придется вытаскивать его из неприятностей — а ведь из него может выйти толк, если не будет распыляться на мелочи.

Но одно дело — убийство мэра, а другое — конфиденциальная информация вроде предложения Неллиел, о которой знал только Улькиорра, сам Айзен и еще несколько приближенных, количество которых можно посчитать по пальцам. Конечно, Неллиел могла сболтнуть кому-нибудь из знакомых, только это не было на нее похоже. Время не сильно ее изменило, что бы она сама про это ни думала.

— Возможно, человек, напавший на Неллиел и убивший Баррагана, — это одно лицо, — сказал Улькиорра. Мало кто догадывался, но размышлять вслух ему было проще, поэтому он и ходил везде с Ямми. Тот привык и уже не обращал внимания, лишь изредка бросая ответные реплики. — Нужно найти его и узнать, что еще ему известно.

Улькиорра пообещал Айзену лично заняться расследованием. Если нападавшему было известно про Хогёку, о котором не знал даже Ямми, то это ставило под угрозу всю многолетнюю операцию.

— Я одного не пойму, — вдруг начал Ямми. Он повел плечами, отчего в машине как будто стало в два раза меньше места. — Задушили старика — это я понимаю. Но зачем было от него кусочки отрезать и в шланг запихивать? Бред какой-то.

Об этом Улькиорра как раз думал меньше всего.

— Десять лет назад в Уэко пропало несколько человек, их останки еще долго находили в самых неожиданных местах, — так давно Улькиорры еще в городе не было, но он умел поднимать архивы. — Приехало много журналистов из столицы, но убийцу так и не поймали. Потом жертвы прекратились, и все заглохло. Думаю, наш нападавший подражает тому маньяку.

Или, что еще хуже, пытается выставить себя подражателем. Возможно, его цель — снова поднять шумиху в прессе и привлечь к Уэко излишнее внимание. Планам Айзена это могло помешать, поэтому нужно было решить проблему как можно скорее.

— Черт! — воскликнул Ямми и ударил по рулю с такой силой, что гудок разнесся по всей улице, но без толку — машина издала предсмертное кашлянье и заглохла.

— Если мне не изменяет память, ты собирался записаться на курсы управления гневом, — заметил Улькиорра, но Ямми уже не слушал — вышел из машины, отчего та сразу заметно приподнялась, обошел ее спереди и открыл капот.

Эту старую колымагу давно пора было отремонтировать как следует, но все не доходили руки заняться. Разумеется, не лично, а поручив дело специалистам. С машинами Улькиорра умел управляться еще хуже, чем с детьми. Он даже не хотел себе представлять, что может добровольно залезть под что-то тяжелее центнера, и вся эта тяжесть нависнет над ним, готовая в любой момент придавить его к земле, превратив в лепешку.

Честно говоря, даже необходимость открывать багажник его всегда немного нервировала. В общем, Улькиорра решил, что Ямми справится без него.

Такие люди, как Ямми, были незаменимы. Они чинили машины, задавали глупые вопросы и перетягивали внимание сильных противников на себя, давая Улькиорре возможность развернуться. Ямми в этом был просто мастер. Поставив их в пару, Айзен в очередной раз проявил свою гениальность.

Через некоторое время Ямми вернулся на водительское сидение и озадаченно посмотрел вдаль — такое выражение на его лице бывало даже реже, чем умиротворенное.

— Что-то случилось? — поинтересовался Улькиорра. Задержка начинала раздражать, хотелось поскорее продолжить поиски таинственного нападавшего, который посмел вклиниться в планы Айзена.

Улькиорра мог не уметь общаться с детьми и ковыряться в машинах, но в своем деле он был лучшим. Айзен попросил его лично заняться расследованием, а это означало, что скоро преступник будет пойман. И совсем необязательно доживет до тюрьмы.

— Бред, — сказал Ямми после непродолжительного молчания. — Мне показалось, что трубки под капотом шевелятся. Совсем заработался. Мне бы отгул? Собака некормленая.

— Обойдешься, — бросил Улькиорра. — Мы можем ехать дальше?

Ямми повернул ключ зажигания, и, к счастью, машина сразу завелась. Они тронулись, но теперь при езде раздавался странный стук, а даже познаний Улькиорры хватало, чтобы понять — любой нетипичный звук в машине не к добру. В Уэко, по сравнению со столицей, движение на дорогах было практически незаметным, и дорожные аварии случались редко, но рисковать не стоило.

Улькиорра пообещал себе, что отвезет машину в автомастерскую. Сразу после того, как со всем разберется.


8. Дондочакка


В присутствии мистера Шиффера Дондочакка всегда терялся. Тот смотрел так, что сразу хотелось сознаться во всех смертных грехах от сотворения мира. «Да-да, и эдемское яблоко тоже я».

До этого Дондочакка видел его несколько раз — мистер Шиффер приходил к маме, и они о чем-то тихо беседовали на кухне, распивая чай из кружек со смешными надписями. После таких визитов мама долго ходила задумчивая, а между ее бровей залегала складка, будто мама вспоминала о чем-то печальном.

И еще, давным-давно, мистер Шиффер помог им переезжать. Странно, Дондочакка почти не помнил своих биологических родителей, зато в память врезалась картинка: тонкая, покрытая некрасивыми шрамами, рука мистера Шиффера, без особых усилий несущая огромный чемодан в их новый дом.

За несколько лет мистер Шиффер совсем не изменился, и Дондочакка не мог даже предположить, сколько тому лет. Он выглядел моложе матери, но вел себя так, словно прожил долгую и тяжелую жизнь. И мог справиться с чем угодно.

Может быть, кроме оживающих кухонных кранов, которые душат людей.

— Сынок, ты меня слышишь?

Вскинувшись, Дондочакка увидел, что над ним с обеспокоенным лицом склонился мистер Гатише. Без фартука и смешной белой шапочки с логотипом закусочной, в обычных джинсах и рубашке он выглядел непривычно и серьезно.

— Хорошо, что Пеше мне позвонил, — сказал он, увидев, что Дондочакка его слушает. — Мы с твоей мамой немного знакомы, отличная баб… женщина. Надеюсь, того мудака, который это сделал, быстро поймают. Я бы ему лично яйца оторвал.

Дондочакка очень сомневался, что у того, кто это сделал, есть яйца, но на всякий случай кивнул.

— Поедем к нам? — неуверенно предложил мистер Гатише. Тон совсем не вязался с суровой внешностью. — Ты почти весь день тут сидишь, стемнело уже. Не ел, поди, ничего.

Мамин доктор несколько минут назад сказал примерно то же самое. Мол, кризис миновал, что бы это ни значило, но сейчас к ней нельзя, так что вали отсюда, пацан. Он был уставший и грустный, как старый пес. Дондочакка не решился ему возразить вслух, но и не ушел.

Оставлять маму одну очень не хотелось, ей не нравились больницы. И все же Дондочакка иррационально чувствовал, что здесь она будет в безопасности. Во время нападения на мистера Зоммари и дома на кухне он ощущал странное невидимое давление, словно воздух вдруг стал тяжелым. Тут не было ничего подобного.

А еще почему-то казалось, что с этим нападением как с корью — если сразу не умер, то больше не заразишься.

— Поедем? — Пеше впервые обратился к нему за все время, что они просидели в больнице, и Дондочакка согласился.

На улице, действительно, уже стемнело. Мистер Гатише усадил их в свою машину и повез за город. Устроившийся на заднем сидении Дондочакка прижался лицом к окну и принялся разглядывать звезды. Старый фокус: если смотреть вверх, то больше шансов удержать слезы. Он вообще часто плакал, иногда без всякой видимой причины, поэтому таких секретов знал много — и как говорить, чтобы по голосу не было заметно, и как вытереть глаза так, чтобы они не покраснели. Пеше всю дорогу то и дело бросал взгляды в его сторону, но, к счастью, ничего не говорил.

Дондочакке показалось, что они доехали быстро. Дом Пеше, как и остальные в пригороде Уэко, стоял в отдалении от других. На фоне леса и стареющего месяца, с темными провалами окон, он выглядел жутко, словно мертвец. Но вышедший из машины мистер Гатише зажег лампу над крыльцом, и наваждение рассеялось.

— Пожарю яичницу, оставлю в сковородке на плите и поеду назад. Мы договорились с мужиками сегодня патрулировать улицы, поможем полиции, — сказал мистер Гатише, открывая дверь дома и входя внутрь. — Покорми друга, и ложитесь спать. Я переночую в закусочной.

Идея ночевать без взрослых в доме, стоящем практически посреди леса, показалась Дондочакке ужасной. Хуже была только мысль патрулировать ночью улицы, полные дорожных люков.

Когда Пеше с размаху хлопнул Дондочакку по плечу, тот подпрыгнул от неожиданности.

— Конечно, пап! — воскликнул Пеше. — Не переживай. Если что, я знаю, куда звонить и когда кричать.

— Хорошо. И еще… — мистер Гатише снова неуверенно глянул на Дондочакку. — Я обычно такое не одобряю, но… У меня в холодильнике есть пиво, если захочешь.

Дондочакка подумал, что, наверное, выглядит совсем плохо. Он помотал головой, и мистер Гатише, пожав плечами, скрылся в кухне. Совсем как мама сегодня днем.

— Пойдем, — Пеше вывел Дондочакку из оцепенения и потащил куда-то за локоть. Рядом с ним страхи странным образом отступали, и Дондочакка понадеялся, что сегодня ночью больше ничего ужасного не произойдет.

По крайней мере, не здесь.

Похоже, мистер Гатише неплохо зарабатывал на своей закусочной — в доме было полно всякой техники и дорогих примочек. Только лежало все не аккуратно и идеально, как в фильмах в квартирах богачей, а где попало. На плоском телевизоре висела какая-то одежда, стеклянный журнальный столик был завален газетами и заставлен грязными кружками, музыкальный центр по совместительству служил подставкой для сувениров и бутылок.

Дондочакка подумал, что Пеше обладал настоящим талантом по части выживания. Имея возможность покупать дорогую одежду, тот ходил в школу в таком виде, что даже последний хулиган бы не позарился на его шмотки.

Комната Пеше была под стать остальному дому, только к технике прибавились игрушки, сложенные в неровные стопочки по углам книжки и разные с трудом классифицируемые вещи вроде висящих на стенах белых масок из папье-маше, напоминающих черепа животных.

И еще двухэтажная кровать, верхняя часть которой была завалена всяким хламом.

— Я с сестрой жил, — пояснил Пеше и принялся скидывать хлам сверху прямо на пол. — Потом она уехала учиться, но вместо этого вышла замуж. О, женщины, вам имя внезапность! Садись вниз пока, я сбегаю за едой.

Скинув последнюю тряпку, Пеше побежал прочь из комнаты. Дондочакка послушал его совета и сел на указанное место. Голова вдруг стала тяжелая, захотелось лечь, забравшись на кровать с ногами.

Пеше все не возвращался, а Дондочакка лежал на боку, смотрел на ночник в форме кристаллического белого дерева и старался ни о чем не думать.

Кажется, он все-таки задремал, потому что, когда открыл глаза, увидел перед собой стул, на котором стояла тарелка с яичницей. Она выглядела так, словно на нее кто-то очень сильно разозлился и попытался превратить в фарш тупым ножом.

— Остыла, наверное, но я не хотел тебя будить, — сказал Пеше. Он сидел в ногах кровати и стучал по клавишам ноутбука, который держал на коленях. — Зато я героически выковырял из нее всю колбасу! Поверь мне, мой друг, с учетом любви моего отца совать мясо в любое блюдо, это было нелегко.

— Спасибо, — ответил Дондочакка, взял вилку и принялся за еду. Кусок не лез в горло, но он заставил себя проглотить все. Маме бы не понравилось, если бы он не питался из одной только солидарности с ней.

Вдруг вспомнилось, что приготовленный мамой грушевый пирог так и остался стыть дома, если только его не съели голодные полицейские. На глаза снова навернулись слезы.

— Эй, друг мой, ты должен на это взглянуть, — Пеше, как всегда, нашел идеальное время, чтобы отвлечь Дондочакку от тяжелых мыслей.

Дондочакка посмотрел на повернутый в его сторону ноутбук и замер с открытым ртом. На экране монитора светилась картинка — вырезанное на дереве изображение безглазого рогатого червя. Он был размером с грузовик, если не больше — нарисованные рядом фигурки людей казались совсем маленькими.

Не было никаких оснований утверждать наверняка, но Дондочакка знал — это он. Тот, что напал на мистера Зоммари и маму. При взгляде на изображение, казалось, кишки сворачивались в узел, а в груди леденело, словно вместо сердца появлялась сквозная дыра.

— Я все думал, что мне это напоминает! — со сдержанным ликованием воскликнул Пеше. — Я как-то ходил в краеведческий кружок и… Короче. Ты слышал про арранкаров?

К своему стыду, историю почти родного края Дондочакка знал только в очень смутных чертах. Но про жившее на этих землях много лет назад племя слышал даже он — в Уэко все дети в свое время играли в «арранкаров», нацепляя на лица маски из бумаги с прорезями для глаз и бегая друг за другом с палками.

— Сейчас в пригороде Уэко живут только параноики вроде моего отца, которые боятся конца света или третьей мировой, — продолжал Пеше воодушевленно. — Раньше здесь жили фермеры, которые засаживали землю везде, где только не было деревьев. А до них — племя арранкаров. Когда они не воевали, то занимались земледелием. Так вот, это… — Пеше ткнул пальцем в изображение, — Бог Земли арранкаров, Бавабава.

Дондочакка вгляделся в картинку. Он раньше считал, что богами земли должны быть пышные тетки с виноградными гроздьями в волосах. Но, что ни говори, земляной червь казался логичнее. Да, у него были рога. Но белые маски, если верить картинкам в учебнике истории, носили все многочисленные духи арранкаров. Как и сами арранкары — делали их из черепов животных.

— Бавабава оберегал эти земли и дарил хороший урожай. Арранкары верили, что его дух может вселяться в метательные трубки, дудочки и во все, что покажется ему достаточно вытянутым, полым и привлекательным. Но если он гневался и не взрыхлял землю, то… — Пеше замялся, но все же продолжил: — Ему приносили в жертву десять лучших представителей племени, и Бавабава их съедал.

Пеше замолчал и взглянул на Дондочакку, ожидая реакции. Тот пытался переварить услышанное.

Если верить теории Пеше, то на маму Дондочакки напал древний бог, немного похожий на раздувшуюся пиявку. Звучало дико, но логичнее, чем оживающие сами по себе канализационные трубы. Возможно, все эти детские приметы про люки и трещины возникли в Уэко и передавались из уст в уста не просто так.

Дондочакка вспомнил про строящуюся дорогу. Наверняка, мирно дремавшему много веков в земле червю не понравилось, что его нору стали раскапывать бульдозерами и заливать бетоном. Неудивительно, что он разозлился. Только одна деталь рассказа Пеше никак не укладывалась в голове.

— Мистер Зоммари был лучшим представителем Уэко? — спросил Дондочакка с нескрываемым сомнением.

— Я в тот день ходил на почту за новыми марками и видел его страшную фотографию на доске почета, мистера Зоммари признали лучшим почтальоном города, — проговорил Пеше. — Может быть, для принесения в жертву нужно быть лучшим хотя бы в чем-то одном? А твоя мама, она никаких конкурсов не выигрывала?

— Нет, вроде… — Дондочакка задумался, и тут его настигла догадка, от которой спину враз покрыло холодным потом. — Но я сам сказал, что у меня самая лучшая мама, янсу!

Они замолчали, испуганно переглядываясь. Дондочакка подумал, что это для него уже слишком. Он не привык к приключениям, даже в компьютерные игры много никогда не играл и ужастики не смотрел. А от мысли, что его слова могли послужить причиной нападения на маму, вообще хотелось кричать во весь голос.

— Думаю, дело не в этом, — без особой уверенности выдал Пеше. — Давай лучше поищем способ его изгнать, должно быть что-то.

Теплая волна накрыла Дондочакку с головой. Слова благодарности застряли где-то на подходе к горлу, поэтому он просто часто закивал. После того, как монстр напал на маму, у него не получилось бы жить спокойно дальше и делать вид, что ничего не произошло. И поэтому сейчас не хватало эмоций выразить, как это важно: Пеше, который еще недавно предлагал забыть обо всем, теперь так активно ему помогал.

Вот только их попытки не принесли результатов. Они перерыли по пятнадцать страниц в пяти поисковых системах, но ничего полезного не нашли — везде попадалось то же самое, что уже сказал Пеше, причем одними и теми же словами, только на разных сайтах. Один раз удалось найти упоминание имени «Бавабава» в справочнике богов древних племен, и один раз они наткнулись на пользователя с таким ником на каком-то мелком игрофоруме.

— Не переживай, друг мой, — попытался приободрить Пеше. — Мы с краеведческим кружком однажды помогали музею, там есть целая выставка, посвященная арранкарам. Завтра сходим туда, полистаем книжки с исследованиями, фотографии фотографий и все такое.

Музей в Уэко был один и особой популярностью не пользовался. Дондочакка как-то раз ходил туда с классом и мог понять почему. Вместо ожидаемых чучел мамонтов в натуральную величину или хотя бы многочисленных орудий древних арранкаров в маленькой комнате лежала пара каких-то камней, обломки дротика и куча скучных черно-белых фотографий времен строительства Уэко. Музей часто перегоняли с места на место, и теперь в него можно было попасть с заднего входа детской библиотеки.

План показался Дондочакке сомнительным, но это было лучше, чем ничего. Он внушал хоть какую-то уверенность в собственных силах. Хотелось избавиться от этого монстра как можно быстрее, чтобы защитить свою маму и Пеше, да и самому перестать бояться заходить на кухню. В то, что Бавабава больше не будет ни на кого нападать, совсем не верилось.

— Хорошо, янсу.

Пока Дондочакка ходил в туалет, Пеше успел постелить кровати, раздеться и забраться на верхний этаж. Дондочакка прижимал голову к подушке в полной уверенности, что сегодня больше точно не уснет.

Как накрывался одеялом, он уже не запомнил.

Ему снился Пеше, почему-то в одних трусах и костяной маске, вроде тех, что висели на стенах его комнаты. Еще там была мама, только какая-то маленькая. Они втроем дружно убегали от огромного земляного червя по бесконечной пустыне.

Дондочакка не боялся, все происходило как будто понарошку — сейчас червь не был злым, он просто игрался.

Но Дондочакке было очень-очень грустно. Так иногда случалось в его снах, без всякой причины. Возможно, виной тому стал тусклый полумесяц или шрам на голове у мамы, или бесконечность этих догонялок. И кругом никого, кроме них, только огромная пустыня, по которой можно бежать вечно.

— Дондочакка, проснись! — шептал серый песок. Его голос становился все громче и громче, и вот он уже почти кричал, разрывая сон: — Дондочакка!

Открыв глаза, Дондочакка увидел, что над ним склонился Пеше и тряс за плечи. В свете ночника тот был похож на привидение. Очень перепуганное и бледное привидение.

— Что случилось, янсу? — спросил Дондочакка, и только в этот момент понял, что его лицо залито слезами. Вода попала даже в уши и теперь вызывала неприятный холод.

Дондочакка вспомнил свой сон. Вспомнил, где и почему находится. Вспомнил, что мама сейчас лежит одна в больнице, опутанная трубками, полыми и «достаточно привлекательными». Слезы хлынули с новой силой, за ними непроизвольно вырвались рыдания.

— Эй, друг мой, ну ты чего? — Пеше, казалось, перепугался еще больше и принялся прямо руками стирать слезы со щек Дондочакки. — Тихо, все в порядке, тут больше никого нет, слышишь? Успокойся, все хорошо!

Дондочакка понял, что случится, еще до того, как Пеше наклонился ниже. Так знаешь, что сейчас в лицо прилетит кулак или учительница вызовет к доске именно тебя.

Отчего-то Дондочакке казалось, что у губ Пеше должен быть вкус, как у муравьиной кислоты. Не то чтобы он очень часто об этом задумывался. Может быть, раз или два.

Но почти никакого вкуса почувствовать не удалось. Возможно, так и должно быть, сравнить Дондочакке было не с чем. Девчонки им никогда не интересовались, и он в этом плане полностью отвечал им взаимностью.

Пеше вдруг словно опомнился с отскочил, покраснел так, что было видно даже в тусклом свете, и в один прыжок оказался на верхней полке.

Когда Дондочакка поднялся и встал рядом с кроватью, Пеше уже лежал лицом к стене, свернувшись в клубок и с головой накрывшись одеялом. Щеки Дондочакки запоздало загорелись, кровь застучала где-то в висках.

Дондочакка не знал, что делать в таких случаях, поэтому просто неловко погладил сквозь одеяло спину Пеше широкой ладонью и вернулся на свое место.

Что ж, по крайней мере, одной проблемой меньше. Не придется переживать, что испытываешь невзаимное сексуальное влечение к лучшему другу.

Придется переживать, что испытываешь взаимное.

В любой другой день своей короткой жизни Дондочакка наверняка провалился бы от стыда под землю прямо сквозь кровать, или его мозг взорвался бы от нахлынувших мыслей. Но за сегодня он уже устал бояться и переживать, поэтому укрылся и заснул с твердой уверенностью, что теперь все будет хорошо.


9. Заэль


Заэль любил музей. Не за дешевые экспонаты, половина которых была подделкой, не за запах, и даже не за тишину, а за его посетителей.

В музей редко кто-то приходил не группой, но тем ценнее и любопытнее были те, кто все-таки делал это. Заэль любил разглядывать таких людей, пытаясь понять, достойный ли перед ним экземпляр рода человеческого или очередная пустышка. Можно сказать, он их определенным образом коллекционировал.

Сегодня ему повезло — у выставки, посвященной арранкарам, топталась пара мальчишек. Толстый и тонкий, вместе они напоминали карикатуру из старого журнала или цирковых клоунов, только без грима. Их лица на первый взгляд казались глупыми, особенно у толстого, но Заэль давно перестал судить людей по первому впечатлению.

В мальчишках было что-то еще. Во-первых, они практически никак не отреагировали, взглянув на его розовые волосы, только тень удивления скользнула по лицам и тут же исчезла, сменившись чем-то еще, темным и непонятным.

Волосы давно служили Заэлю своего рода лакмусом. Обычно на их эксцентричную раскраску жители Уэко реагировали иначе. В основном презрением, реже — восхищением. И то и другое было одинаково банально, потому что по-настоящему интересные люди тут же о них забывали, погружаясь в куда более увлекательные мысли, чем особенности чужой прически.

Во-вторых, мальчишки едва ли не за руки держались, когда о чем-то вдохновенно перешептывались. Заэль позволил себе снисходительно улыбнуться. Им бы уезжать из Уэко поближе к центру, здесь жизни не будет. Впрочем, это они еще успеют.

И третьей причиной, пробудившей в Заэле любопытство, стало то, что они разглядывали высеченное на куске дерева изображение Бавабавы.

Заэль отложил взятую в детской библиотеке книжку со сказками — ведьму разорвали конями, и ее части тела превратились в предметы кухонной утвари, очень увлекательно — и не отказал себе в удовольствии тихо подкрасться к мальчишкам со спины.

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — спросил он со всей любезностью, на какую только был способен. Мальчишки синхронно подпрыгнули от испуга почти на метр. Заэль будто невзначай покрутил бейджик с надписью «мистер Гранц, работник музея Уэко».

Вообще-то бейджик принадлежал деду, но тот уехал на тихую охоту, оставив внука вместо себя. Разумеется, незаконно, но начальство давно закрывало на это глаза. Всем так было удобнее.

Дед — единственный в их семье, кто одобрял увлечение Заэля науками, а не молился на спортивные успехи Ильфорта, но при этом не заставлял немедленно поступать в колледж, раз возраст давно подошел. Заэль испытывал к деду некое подобие благодарности, поэтому всегда соглашался его заменить.

— Мы… Нас интересует Бавабава, янсу, — сказал толстый.

— Для доклада в школу! — быстро добавил худой.

От его слов Заэль улыбнулся еще шире, на мгновение поддавшись ностальгии. Он сам так постоянно врал, когда ему нужно было попасть на завод или в библиотеку, или в квартиру к химику-пенсионеру, или даже в больницу. Взрослые, как правило, разрешали, будто не знали про существование интернета и его популярность у обычных школьников.

Что характерно, ни одного доклада Заэль так и не подготовил. На убогое школьное образование он всегда смотрел с брезгливым презрением.

— О, Бавабава… — протянул Заэль и эффектным жестом поправил очки. К сожалению, кроме двух мальчишек в музее публики не было, но он никогда не гнался за количеством. — Бог Земли у древних арранкаров. Не самый знаменитый нынче, но один из самых почитаемых в прошлом. Повелитель земли и метательных трубок. У нас, кстати, есть одна. Если приглядеться, то вы увидите вырезанное на ней изображение Бавабавы. Ему молились о богатом урожае, о меткости дротиков, даже о крепости мужской силы, если вы понимаете, о чем я.

Судя по тому, как мальчишки покраснели, они понимали. У Заэля давно не было столь благодарных слушателей, поэтому он воодушевленно продолжил:

— Умилостивить его можно было, принеся ему в жертву десять лучших представителей племени, — Заэлю нестерпимо захотелось сказать что-нибудь намного менее известное, и он добавил: — Кстати, вы знали, что Трубочный Убийца подражал Бавабаве?

— Трубочный убийца? — произнесли мальчишки хором. Их одинаково вытянутые лица захотелось сфотографировать.

— Знаю, прозвище ужасно, но что взять с журналистов, — Заэль скривился. Лингвистические находки прессы часто наносили удар по его чувству прекрасного. — Десять лет назад талантливую актрису любительского театра Чируччи Сандервичи нашли мертвой в собственном доме, запертом изнутри. Ее тело было обезображено, куски плоти обнаружили в шланге и мусорном мешке пылесоса. Днем позже владельца пиццерии Дордони Сокачио выковыривали из вытяжной трубы в его кухне, а музыканта Гантенбайна Москеду — из собственного саксофона. Ваши родители наверняка слышали о них. В газетах писали только про этих троих, но жертв было намного больше. По моим приблизительным прикидкам — как раз около десяти. Кто-то очень любил историю арранкаров.

Мальчишки испуганно переглянулись, а Заэль торжествующе улыбнулся. Он знал многое про самых разных маньяков, но не был из тех фанатов, что пишут письма в тюрьму и обклеивают стены газетными вырезками. Таких людей, не имеющих в себе ничего интересного, а потому поклоняющихся другим, Заэль презирал.

Маньяки интересовали его не больше, чем великие физики, химики и литераторы. Или миллионеры. Тот же Айзен казался крайне любопытным экземпляром. Что-то про него Заэль узнал из открытых источников, что-то добыл обходными путями, остальное додумал и логически достроил в собственных мыслях.

Айзен появился в этой стране пятнадцать лет назад, как поговаривали, кинув свою родину на крупную сумму и попросив политического убежища. До этого времени о нем почти ничего не известно. Потом он на удивление быстро получил гражданство, вложил деньги в новые технологии и сколотил состояние, со временем породив целую империю и не забывая позировать для обложек финансовых журналов.

Такого человека наверняка не заботил цвет чужих волос, и он точно не стал бы экономить на науке, как это делали во всех университетах, которым отказал Заэль.

— Как его изгнать, янсу?

Задумавшийся об Айзене Заэль даже не сразу сообразил, что обращаются к нему.

— Что, простите? — переспросил он.

— Мой друг хочет узнать, есть ли способ бороться с Бавабавой, — пояснил худой мальчик. — То есть, кроме как принести ему десять жертв.

Заэль никогда бы не признался, но вопрос застал его врасплох. При всей широте своего мышления он никогда не задумывался о том, что кому-то может понадобиться изгонять древних богов.

Но показывать свою неосведомленность после столь успешного выступления не хотелось. К тому же, день выдался на редкость скучным.

— Был один способ, — начал Заэль заговорщицким тоном, немного наклонившись. — Шаман племени наряжался в костюм земляного червя, собирал соплеменников и на виду у всех издавал из горна устрашающий звук. Тогда Бавабава думал, что у него появился сильный конкурент, и перебирался на другие земли. Но шаману приходилось очень рисковать — если горн звучал недостаточно устрашающе, то Бавабава принимал этот звук за брачный зов самки и… Поверьте, лучше бы шамана сожрал пылесос.

Благодарные слушатели снова переглянулись, словно ведя мысленный диалог, но теперь к испугу на их лицах примешалась уверенность. Заэль с трудом удерживался от того, чтобы засмеяться. Чувство юмора у него было своеобразное, но его это мало волновало.

— Спасибо! — воскликнул худой и потащил толстого прочь из музея, едва не сшибив по пути парочку стеклянных витрин с экспонатами минералов.

Заэль неодобрительно посмотрел им вслед. Эти минералы он считал едва ли не самой ценной частью экспонатов музея. С них, по сути, началось его увлечение науками.

Еще в детстве Заэль любил приходить к деду в музей и разглядывать разнообразные блестящие минералы за стеклом. Потом он обшаривал все окрестности, мешками притаскивал домой камни, которые казались ему любопытными, и ставил над ними эксперименты — раскалывал, мочил, поджигал. Правда, на всей его памяти загорелся только один — гладкий черный и блестящий, зато горел так долго, как не горело ни одно дерево. Заэль мнил себя великим алхимиком, а мама долго возмущалась из-за запаха. Перестала только тогда, когда он пригрозил переключиться на препарирование кошек и любимого брата.

Потом Заэль подрос и узнал, что богатая земля Уэко мало кому нужна, кроме фермеров. Столицу не интересовало разнообразие и редкость минералов, если их нельзя было дорого продать или превратить в нефть, а сам он постепенно перешел на изучение других наук. Шутки шутками, но анатомия и генетика действительно казались ему более перспективными.

Заэль сел за стол деда и вернулся к чтению. Когда мальчишки убежали, кроме него в музее никого не осталось. Стало так спокойно, словно все экспонаты разом умерли и потеряли свою душу. Даже стеклянные глаза чучела тетерева как будто потемнели еще больше.

В особую магию, приписываемую подобным местам, Заэль не верил. Он считал, что каждый видит то, что хочет увидеть. Так у кого-то тень от телевизора превращается в монстра, а счета кажутся оплаченными, пока не отключат воду.

Заэль тоже видел всякое — как в детстве, так и сейчас, просто со временем научился делиться не всеми своими наблюдениями. Однажды ему показалось, что у почтальона вырос на лбу третий глаз, в другой раз — что у полицейского в горле образовалась черная дыра, хотя тот при этом явно не думал умирать.

Школьные психологи говорили, что у мальчика просто богатое воображение, дед — что Заэлю не хватает внимания, брат угрожал прибить за такие шутки. Сам Заэль просто знал, что у него не все дома, но его это не особенно беспокоило. Гениальность и безумие всегда шли под руку.

Поэтому он практически не удивился, когда метательная трубка со стенда арранкаров изогнулась, посмотрела в его сторону и оскалилась. Казалось, что рога у вырезанного на ней изображения Бавабавы заблестели, как настоящие. Куда уж до них глазам тетерева.

— Я думал, оно придет позже, ну да ладно, — безумно улыбнулся Заэль, пытаясь подавить страх.

Заэль верил, что люди видят только то, что хотят увидеть. Но он также верил, что если нечто существует только в воображении, то это не значит, что оно не может убивать.


10. Халлибел


Каких только странностей не услышишь, работая директором. В основном от родителей — то просят посадить их ненаглядное чадо подальше от окна, чтобы космические лучи не убивали его мозг, то требуют сменить учителя, потому что его знак зодиака абсолютно несовместим со знаком ребенка.

Среди преподавательского состава тоже такого добра хватало. Как-то Халлибел пришлось разнимать яростный спор между учителем изобразительного искусства и заместителем директора. Первый утверждал, что дети должны рисовать круги в росписи от руки, а второй орал, что допустимо использовать циркуль, и потрясал каким-то новеньким методическим пособием. До сих пор ведь друг с другом не разговаривали.

По сравнению с первыми двумя категориями, от учеников услышать что-то странное удавалось редко. Они попадали в кабинет директора за драки, за поцелуи под лестницей, за плохую успеваемость и неподобающий внешний вид, но ничего особенно странного для их возраста в этом Халлибел не видела. Обычное подростковое поведение.

А вот сегодняшнюю просьбу пришедших к ней школьников действительно можно было назвать странной.

— То есть вы хотите переодеться в огромного червя и присутствовать в таком виде во время матча в честь открытия Лас Ночес? — переспросила Халлибел, все еще надеясь, что что-то не так поняла. Гигантский червь, вы подумайте.

— Не беспокойтесь, мэм! — воскликнул Гатише, едва не подскочив на стуле. — У меня с театрального остался костюм китайского дракона. Я ходил в кружок кройки и шитья и мигом перешью все как надо.

Халлибел хотела сказать, что ее беспокоила совсем не техника, а то, когда они последний раз посещали школьного психолога. Но она снова попыталась воззвать к голосу разума:

— Талисман команды нашей школы — пантера, а не червь.

Гатише, казалось, это ничуть не смутило. Он уже раньше попадал в кабинет директора — в основном за участие в драках, которые не начинал, но провоцировал, и Халлибел знала, что его вообще сложно смутить.

— Мы будем символизировать собой команду соперников, которые ничтожны, как черви, под ногами наших спортсменов! И цвета соответствующие подберем.

Еще не легче. Вопреки мнению большинства учеников, Халлибел прекрасно разбиралась в нюансах школьной иерархии. Знала, кого и за какие заслуги обычно носят на руках, кто пользуется популярностью, кого не замечают и кого травят.

Выступление в костюме червя, разряженного в цвета команды соперников, приравнивалось в мысленном словаре Халлибел к определению «социальное самоубийство».

— Там соберется весь город, вы в курсе? — сделала Халлибел последнюю попытку. — Все его важные люди.

— Мы на это надеемся, янсу, — впервые подал голос Бирстанн. Прозвучало отчего-то очень мрачно.

Халлибел вздохнула, откинулась на спинку массивного кожаного кресла и сложила руки на груди. Можно подумать, ей своих проблем мало. У нее болела голова, она утром почти поругалась с Апачи, ее ждала куча дел. Все носились с этим матчем, как с выборами президента, да еще нужно было встретить сантехников — в мужском туалете стоял отвратительный запах. То есть, даже хуже, чем обычно.

Апачи разозлилась из-за собаки, которую привела Халлибел. Точнее, та сама бежала за Халлибел до дома, смешно перебирая короткими ножками по бордюру. На дорогу она почему-то не слезала.

Собака была чистая и ухоженная, но Халлибел нутром чувствовала, что идти той больше некуда. А у нее большой дом с лужайкой, места хватит всем. Апачи сначала решительно высказалась против, но быстро успокоилась.

Зато не успокоился рабочий телефон. Сначала школьный тренер громко кричал в трубку и требовал освободить всю команду от уроков на неделю. Потом волнующиеся родители спортсменов умоляли выделить им побольше бесплатных билетов, иначе троюродный дядя по материнской линии не насладится победой любимого племянника. А после журналисты просили дать интервью про ее отношения с Айзеном.

Почему-то многие считали, что Халлибел и Айзен — любовники, и поэтому тот так увлечен Уэко. Но ничего, помимо обычного рабочего флирта и деловых встреч, на которых обсуждались в основном вопросы спонсорства и финансовых манипуляций, между ними не было. Халлибел знала, что Айзену больше нравились миниатюрные хрупкие девушки вроде учительницы истории Меноли Маллии. Знала она и то, что если хочет получить новый спортивный инвентарь, учебники и автобусы, то об этом лучше помалкивать.

А плохой запах в туалете — это просто плохой запах в туалете и еще один пункт в списке проблем, но с ним тоже нужно было решить вопрос как можно быстрее. Так зачем Халлибел беспокоиться о том, что кто-то из ее учеников решил окончательно поставить крест на своей школьной популярности?

К тому же, Халлибел за годы работы директором успела понять, что из таких, как Гатише и Бирстанн, иногда вырастают люди вроде Айзена, а их школьные враги моют им машины. Далеко не всегда, конечно, и тем не менее.

Но окончательной причиной, побудившей Халлибел дать положительный ответ, послужило случившееся с мамой Бирстанна. Вести в маленьком городе разносились быстро.

Когда Халлибел впервые увидела Неллиел, то подумала, что та — обычная мать-одиночка, которая в молодости ходила в венке из ромашек и с плакатами вроде «занимайтесь любовью, а не войной». Но Неллиел оказалась очень умной и образованной женщиной, всегда была вежлива и дружелюбна, а главное, никогда не отказывалась помочь школе. К тому же, на вкус Халлибел она была очень красива.

Халлибел прекрасно понимала, почему на Неллиел позарился какой-то мудак со шнуром от телевизора, или чем там ее душили. Наверное, месяцами давился слюной, глядя на нее и изнывая от осознания, что такая ему никогда не даст, пока не сорвался. При мысли, что это ничтожество гуляет где-то на свободе, Халлибел хотелось убивать.

И если сын Неллиел желал немного попрыгать в костюме червя, чтобы отвлечься, то она не станет ему мешать. В конце концов, это такая мелочь. Зато будет что вспомнить.

— Ладно, я разрешаю, — сдалась Халлибел и позволила себе улыбнуться. — Приходите пораньше, я сделаю так, чтобы вас впустили.

На лицах учеников засветилась искренняя радость. Пожалуй, в такие минуты Халлибел даже любила свою работу. Она разрешила им идти, и те быстро унеслись прочь. Наверное, не терпится начать шить костюм.

Все-таки работа с подростками ее испортила. Если посмотреть со стороны, то костюм огромного червя — это даже забавно. Забавно, странно и немного агрессивно, спонсорам может понравиться.

Телефон на столе снова противно задребезжал, возвращая в хлопотную реальность. На секунду Халлибел замерла, надеясь, что тот превратится в камень или заткнется, но потом все же взяла трубку.

Как и ожидалось, секретарша Сун-Сун сообщила о приезде сантехников. Халлибел выпрямилась, поправила лацканы пиджака и отправилась встречать гостей. Оставалось надеяться, что они быстро разберутся с проблемой.


11. Гриммджо


Команда Гриммджо играла в хоккей на траве.

В городах вроде Уэко зачастую популярностью пользовался только один спорт, и популярность его объяснялась очень прозаично — кто-нибудь уезжал в центр, делал карьеру в каком-либо виде спорта, а потом возвращался на малую родину и начинал тренировать молодежь. На месте хоккея на траве могло быть водное поло или керлинг, или что-нибудь другое, не менее дебильное.

Но тренер был чемпионом по хоккею на траве, поэтому Гриммджо сжимал в руке клюшку, а не натягивал на голову шапочку. И разглядывал трибуны не через запотевшие стекла пластиковых очков, поэтому видно все было отлично.

Айзен уже сидел на вип-трибуне, умудряясь выглядеть стильно даже в ужасном белом пиджаке. По левую и правую руку расположились Гин и Тоусен — Гриммджо не видел их раньше, но узнал по описаниям Улькиорры. Альбинос с мерзкой улыбкой и слепой негр, сложно спутать. Им бы еще бабу в компанию, и Айзену можно хоть сейчас баллотироваться в президенты — в неполиткорректности точно никто не обвинит.

Баба появилась немного позже — директриса Халлибел пробралась между стульями и села немного позади Айзена. Потом один за другим подтянулись еще какие-то шишки. Матч должен был вот-вот начаться, но Улькиорра до сих пор не пришел.

Гриммджо сказал себе, что ничуть не злится, и крепче стиснул клюшку с нарисованной на ней голубой пантерой. Наверняка Улькиорра носится по городу, разыскивая убийцу мэра и той матери-одиночки. Или она выжила? Не важно.

В Уэко о последней узнали раньше, чем об убийстве мэра, такой уж это был город. Вроде бы подозревали какого-то буйного школьника, который трепался своим дружкам на манер «я бы вдул», а потом пропал в день нападения. Потом все переключились на обсуждение Баррагана. Матч решили не отменять, просто начали с минуты молчания, и только потом перешли к гимну.

Айзену дали слово, и он долго нес какую-то чушь про развитие, про молодежь, за которой будущее, про спорт и про себя великолепного. Знал Гриммджо эту молодежь. Шаулонг мечтал получить спортивную стипендию и поступить в колледж, Ди Рою нравилось вертеться в форме перед девчонками, Эдрад пил и курил как не в себя, Ильфорт любил побеждать, а Наким просто пошел вслед за остальными.

Но все они были его командой и все бесспорно признавали Гриммджо своим капитаном. Сам он просто любил играть. И быть лучшим. А то, что Улькиорра там плел про перенаправление агрессии в мирное русло, его не касалось.

Улькиорра вообще был странный. В первый раз, поймав Гриммджо на попытке угона мотоцикла, он не стал читать мораль, как остальные полицейские, а сразу затолкал в камеру, бросив вместо сидящего в печенках «сынок» равнодушное «мусор».

Потом Гриммджо попался еще раз, и еще, хотя до этого никому не удавалось ловить его на горячем так часто. А то, что на приключения его тянуло во время дежурств Улькиорры, он считал всего лишь забавным стечением обстоятельств и усмешкой судьбы.

Улькиорра всегда держал его в камере всю ночь, а наутро отпускал, не оформляя никаких документов. Первую половину ночи он невозмутимо занимался своими делами, игнорируя ругательства Гриммджо. Потом, когда тот замолкал, начинал рассказывать.

Гриммджо узнал, что Улькиорра служил в армии, но покончил с ней, когда чуть не потерял руку и ногу. Потом работал в какой-то детективной конторе сомнительной легальности, приютившей под своей крышей таких же потерявших свое место в жизни.

Контора сгорела десять лет назад, погубив в пожаре двух сотрудников — то ли они дежурили, то ли искали тихое и романтичное место для уединения. Улькиорра говорил, что дело было в неисправной проводке, и Гриммджо ему почему-то верил.

Потом Улькиорра стал работать на Айзена, и на этом подробности в его рассказах почти заканчивались, уступая место скупым убеждениям в прелести такой службы и описанию открывающихся перспектив. Со стороны до отвратительного напоминало вербовку.

На вопрос, почему он вообще все это рассказывает Гриммджо, Улькиорра только едва заметно улыбнулся и сказал, что верит в его молчание.

Конечно, Гриммджо не трепался. А Улькиорра все чаще подводил свои речи к тому, что Гриммджо нужно хорошо проявить себя на матче. Тогда, может быть, Айзен его заметит и возьмет под свою опеку.

А после всего этого ублюдок Улькиорра не пришел. Гриммджо захотелось наплевать на матч, забраться на вип-трибуну и расколотить клюшкой голову Айзена, прямо по покрытой гелем прическе.

Разумеется, Гриммджо этого не сделал. Разумеется, их команда победила. Несмотря на Айзена, на Улькиорру, на двух придурков, которые прыгали почти у самого поля в костюме змеи и дудели в рожки. Клюшка в руке летала, как живая, на мгновения опережая движение тела.

Впервые в жизни Гриммджо не испытывал никакого удовольствия от победы, а ликующая на трибунах толпа вызывала лишь раздражение. Особенно сдержанно аплодирующий Айзен — его довольную рожу даже показали по большому экрану. И к черту его.

— Ты в порядке? — спросил Ильфорт, когда они пошли в раздевалку, пережив обязательную и очень унылую часть награждений, поздравлений и пожиманий рук соперникам.

— Лучше всех, — бросил Гриммджо злобно.

Акустика в Лас Ночес была отличная, и звуки ликующей толпы через стены доносились даже до раздевалки. Это уже не просто раздражало, а по-настоящему бесило. Гриммджо чувствовал себя намного более свободным, когда тренировался со своей командой на траве под открытым небом.

Это Улькиорра посоветовал ему официально записаться в команду, а не тратить время на глупости. Гриммджо ответил, что без него разберется, но все-таки совета послушал. И теперь сам не понимал, зачем это сделал. Ради показушного матча, на который притащили замученную команду из соседнего города? Ради внимания Айзена и открывающихся сомнительных перспектив? Ради Улькиорры, который не пришел?

Но Гриммджо очень хотелось верить, что Улькиорра не пришел из-за каких-то срочных дел, а не из-за того, что с ним что-нибудь случилось. Даже не зная деталей, можно было догадаться, что работать на Айзена — рискованно и опасно, в первую очередь из-за самого Айзена. Улькиорра при всей своей преданности тоже это понимал, иначе бы не оставил Гриммджо тот злосчастный пакет.

Настроение окончательно испортилось. Пока остальная команда ликовала и обменивалась впечатлениями, Гриммджо резко побросал вещи в шкафчик и пошел в душ.

Едва теплые струи, как всегда, успокаивали. Гриммджо просто стоял, прикрыв глаза и опершись рукой о кафельную стену, и ждал, когда ярость окончательно растворится в стекающей по телу воде. Постепенно подтягивалась команда, и душевую заволокло паром — некоторые идиоты любили поливать себя практически кипятком.

Все наладится, он побеждает в спорте, победит и в жизни. Не зря ведь его прозвали Королем Уэко.

Боль, ударившая по затылку, оказалась неожиданной. Спокойную расслабленность как ветром сдуло — Гриммджо выругался, схватившись за голову, и принялся настороженно оглядываться.

Причина обнаружилась на полу — у стока лежала белая душевая головка. Очень красиво лежала, туда бы еще крови добавить, и хоть сейчас на рабочий стол компьютера или открытку с мрачной, но смешной подписью. Глупая мысль, и сейчас почему-то было совсем не до смеха.

По спине хлестнуло чем-то холодным, и Гриммджо, обернувшись, увидел болтающийся душевой шланг. Вытекающей из него воды становилось все меньше, пока струя совсем не превратилась в редкие капли.

Отчего-то это отсутствие воды показалось наиболее странным, хотя в доме, где жил Гриммджо, сантехника вытворяла порой и не такие чудеса.

Разве что душевые головки сами собой не падали.

Раздался странный скрежет, будто гнули металл. Гриммджо опустил взгляд ниже и увидел, что труба рядом с барашками не спеша, словно в замедленной съемке, сжималась сама собой. Неудивительно, что вода перестала поступать в шланг.

Гриммджо отскочил и собрался крикнуть, чтобы все убирались нахрен отсюда, но не успел — головки с хлопком отлетели разом от всех душей, как пробки от шампанского.


12. Дондочакка


Дондочакка смотрел на купол стадиона через пасть огромного земляного червя и думал, что с этим миром явно что-то не так.

В его возрасте принято заниматься чем-то другим. Разбивать пивными бутылками витрины, готовиться к поступлению, рисовать на стенах, ходить на свидания, мечтать о татуировке, неудачно резать вены, безвылазно сидеть за компьютером, гулять до утра. Особенно талантливые умудрялись даже как-то все это совмещать.

А Дондочакка стоял в костюме червя в окружении толпы и собирался с духом, чтобы издать воинствующий рев и изгнать дух древнего бога, который по ночам ест людей. Если справедливость и заглядывала иногда в города вроде Уэко, то явно в состоянии опьянения.

Они выбрали матч по двум причинам: во-первых, мистер Гранц говорил, что для ритуала нужно присутствие всего племени, а во-вторых, потому что в такой толпе наверняка затесался кто-нибудь из лучших людей города. Значит, больше шансов, что Бавабава окажется рядом.

Пеше не соврал и действительно притащил костюм дракона, а потом перешил его под Бавабаву, основываясь на картинке из интернета. Рога отломал от одной из своих масок из папье-маше, спину обтянул гладкой фиолетовой тканью — продавщица на них очень странно косилась, когда они ее покупали. Мистер Гатише, как выяснилось, часто оставался на ночь в закусочной, так что процессу никто не мешал.

Дондочакка думал, что без Пеше он не сделал бы ничего. В лучшем случае, сидел бы сейчас у кого-нибудь из соседок, в худшем — не смог бы помочь маме. На фоне этого мысли обрядиться в червя не казались такими уж безумными.

Наверное, Пеше был ангелом, посланным Дондочакке с небес. Или одним из местных духов, каким-нибудь повелителем муравьев. В то, что он настоящий, никак не верилось.

Но он был настоящим. Только настоящий мог признаться, что долго не решался подойти к Дондочакке и начать говорить с ним, «словно влюбленная девчонка, честное слово», хотя раньше проблем с разговорами никогда не было. И уж точно ни одному духу не пришло бы в голову сказать нечто вроде:

— Друг мой, нам осталось решить один деликатный, я бы даже сказал, практически интимный, вопрос. Кто будет головой, а кто хвостом?

Костюм дракона не был таким длинным, как на показываемых по телевизору праздниках в окружении огней и красных фонариков. Но все-таки предполагалось, что его будут держать на своих плечах двое. Дондочакка видел в этом еще один знак судьбы.

Порешили голову надеть на Дондочакку. Пеше ходил во все школьные кружки, кроме спортивных и музыкальных, а Дондочакка в оркестре играл на валторне, и легкие у него были больше. Теоретически, рев должен был получиться более устрашающим.

Вместо горна решили использовать вувузелу — Пеше сказал, что ничего более жуткого в своей жизни не слышал и на месте любого бога сразу же свалил бы от таких звуков куда-нибудь в Австралию.

В итоге Дондочакка смотрел на мир через пасть червя и сжимал в руке вувузелу. Затея казалась ему все более глупой и бессмысленной. Спасали только мысли о маме и о Пеше, который стоял сзади и тянул колу через соломинку из большого литрового стакана, который купил на входе.

— Я так меньше нервничаю, — говорил он.

Толпа на трибунах заколыхалась, ожила, когда на поле вышел капитан Гриммджо Джаггерджак, Король Уэко. Фанаты его любили, обычно он забивал больше других и зубами вырывал победу из рук соперника. Дондочакка решил, что лучше момента не найти и выкрикнул: «Бавабава!», а потом что есть мочи дунул в вувузелу.

Так оно обычно и бывало. Кто-нибудь странный, вроде розоволосого работника музея, давал полезный совет, а потом кто-нибудь неудачливый, вроде Дондочакки, изгонял злых духов, останавливал орды живых мертвецов или просто спасал мир.

— Сработало? — спросил Пеше. Судя по голосу, он очень волновался.

Дондочакка не знал. Не грянул гром, не разверзлась земля, выпуская Бавабаву в своем истинном обличии — на этом дорогом травяном покрытии даже обычные земляные черви, наверняка, никогда не водились. Никаких спецэффектов, даже того самого давления, которое чувствовалось во время нападения на маму и мистера Зоммари.

— Может, так и должно быть, янсу? — предположил Дондочакка, хотя сам не особенно в это верил.

На всякий случай он продудел весь оставшийся матч. Звуки действительно были жуткие. Когда в горле пересыхало, Дондочакка отпивал немного из стакана Пеше и продолжал. Зрители были так увлечены игрой, что даже не кинули в них ничем.

Периодически Пеше успокаивающе проводил Дондочакке ладонью по спине, и это простое движение казалось более интимным, чем тот ночной поцелуй и все их неловкие тисканья в перерывах между шитьем костюма вместе взятые.

К концу матча Дондочакка с трудом дышал, но не мог отделаться от мысли, что все бесполезно. Спортсмены потянулись в сторону раздевалки, зрители тоже начинали расходиться. Им с Пеше придется уйти и снова жить в страхе, не зная, сработало или нет. Бояться пить воду из крана и ходить по дороге, как по зыбучему песку.

Дондочакка не мог сдвинуться с места, Пеше за спиной понимающе молчал.

Воздуха стало не хватать сильнее, хотя Дондочакка уже несколько минут не дудел. Когда по виску скалилась капля, он понял, что чувствует то самое давление, что и раньше. Но не на стадионе, а где-то рядом, оно доносилось со стороны раздевалок.

— За мной, янсу! — воскликнул Дондочакка, мигом сбрасывая бесполезный костюм прямо на пол.

Они побежали по проходу, в котором скрылись спортсмены. Будь это соревнования покруче, а не матч между двумя школами, то их бы вряд ли пропустили. Но сейчас никто из встречных не обращал на них внимания, наверняка по неопытности считая, что они имеют право здесь находиться. Может быть, многие видели, как директриса Халлибел вела их сюда, а она пользовалась большим авторитетом. Возможно, где-то в столице были специальные должности вроде «Очень Важный Человек», но в Уэко все влиятельные люди по совместительству работали кем-нибудь вроде директоров школ или начальников больниц.

В раздевалке никого не оказалось, зато из душевой доносились приглушенные крики. Дондочакка рванул туда и, распахнув дверь, замер на пороге.

Лучшая школьная команда Уэко по хоккею на траве отбивалась от оживших душевых шлангов. Те извивались, словно змеи, хватали членов команды за лодыжки, удерживали за руки, обвивали за горло. И кусали, клацая металлическими челюстями. Кафель покрылся смешанной с водой кровью.

Гриммджо держался лучше всех. Он сжал сразу два шланга руками, то ли пытаясь их задушить, то ли вырвать с корнем. Но и ему досталось — на щеке и руках красовались кровавые укусы.

Если присмотреться, то можно было увидеть, как то один, то другой шланг покрывается рябью. Дондочакка решил, что дух Бавабавы не может контролировать много трубок одновременно, поэтому ему приходится быстро перемещаться между ними.

Нужно было что-то сделать. Дондочакка схватился за вувузелу и дунул изо всех сил. Шланги разом дернулись и повернулись в его сторону. Разумеется, у них не было глаз, но казалось, что они смотрят раздраженно.

— Упс, — выразил Пеше общую мысль.

— Баваааабаввааааааа! — ответили шланги, а через секунду все они одновременно упали. Зато вувузела в руках Дондочакки стала извиваться.

Не как змея — как рассерженный и древний, словно сама земля, червь. Дондочакка понял, что сейчас ему отгрызут руку по локоть, без всяких метафор и преувеличений.

Дондочакка попробовал откинуть вувузелу, но руки не слушались, будто примерзли к ней намертво. Пеше поставил стакан с колой на пол — оказывается, тот все это время был у него в руках — подскочил и попытался помочь, разжать каменные пальцы.

У них почти получилось, но в последний момент вувузела вывернулась и полетела прямо Пеше в лицо. Тот с криком отскочил, согнулся вдвое и прижал руки к глазу.

Увидев, как между тонкими пальцами потекла кровь, Дондочакка понял, что раньше никогда не злился. Ни на хулиганов, ни на учителей, даже на Теслу не злился. Зато теперь он понял, что это такое. Грудь жгло, но не приятным умиротворяющим теплом — казалось, туда плеснули какой-то кислоты.

— Иди сюда, янсу! — закричал Дондочакка, подхватил с пола стакан с колой и демонстративно потряс. Судя по весу, в нем еще осталось прилично. Полосатая красно-белая соломка заелозила, но не вывалилась из крышки.

Потом, позже, Дондочакка найдет красивое логичное объяснение, почему он так поступил. Ему вспомнились черви, которые выползали на асфальт от переизбытка влаги, и кран на кухне, который отпустил маму, когда выкрутили барашки. И то, что из душевых шлангов почему-то не бежала вода.

Но сейчас Дондочакка действовал на одних инстинктах и кричал так громко, что любая вувузела показалась бы собачьим свистком.

Удивительно, но Бавабава послушался. Вселился в соломку и повернулся к Дондочакке, чуть наклонившись, будто спрашивая: «И что дальше?»

Дондочакка приказал себе не думать о том, что делает. Он обхватил соломку губами и принялся что есть силы втягивать в себя колу, без передышки и остановки.

Бавабава задергался, начал вырываться, попытался перепрыгнуть в какую-нибудь другую трубку, но Дондочакка не оставил ему шанса. Он был слишком зол, куда уж там древним богам.

Когда последний глоток колы оказался у Дондочакки в желудке, знакомое уже давление исчезло, словно его кто-то просто взял и выключил. Ни одна трубка в помещении больше не шевелилась. Присутствующие принялись ошарашенно переглядываться, стонать и материться.

— Какого черта это было? — спросил Гриммджо. Судя по тону, он хотел, чтобы кто-нибудь за это ответил, причем желательно прямо сейчас.

Дондочакка только пожал плечами. Что тут скажешь? Он и сам знал только две вещи: у него урчало в животе и ему хотелось в туалет.

Пеше подошел и встал рядом. Одной рукой он все еще зажимал глаз, но губы его были растянуты в улыбке.

— Теперь все в порядке, — ответил Пеше, и Дондочакка знал, что предназначалась эта фраза совсем не Гриммджо.

Может быть, иногда все действительно бывает в порядке без грома, молний, просветления и других спецэффектов. Дондочакка боялся в это поверить, но все-таки кивнул.

И стал ждать взрослых. По закону жанра они появлялись сразу после того, как все заканчивалось. А Дондочакке, видимо, придется врать про взбесившуюся канализацию. Или сказать правду — все равно никто не поверит.

Когда в душевую вошел тренер и принялся сыпать предсказуемыми фразами, большинство из которых включало в себя «какого черта», Дондочакка решил, что теперь все действительно в порядке.


13. Бавабава


Это точно нельзя было назвать походом, хотя они ушли в лес. Зато у них было одеяло, которое они растянули на траве, и корзинка с едой. Пикник тоже звучит неплохо.

Пеше лежал головой на животе Дондочакки, и Дондочакка ничуть по этому поводу не возражал.

Бавабава, дремавший у Дондочакки то ли в желудке, то ли в кишках, тоже ничего не имел против. Он был спокоен и сыт, и крайне миролюбиво настроен. Теперь, когда его земле ничего не угрожало, можно было себе это позволить.

Пеше перелистнул газету. Оказалось, он читал их каждую неделю, подцепив привычку от отца. Начинал, правда, в отличие от него, всегда с конца — с анекдотов, кроссвордов и прогноза погоды.

На обложке газеты под огромной надписью «Школьник разоблачает миллиардера» красовалась фотография Гриммджо. Тот скалился в объектив, будто только что выиграл главный матч в своей жизни. Возможно, так оно и было.

— Бла-бла-бла… Вот, — Пеше принялся читать вслух: — Капитан школьной команды по хоккею на траве Гриммджо Джаггерджак разместил на нескольких сайтах в интернете и отослал в полицию информацию о незаконных финансовых манипуляциях знаменитого миллиардера Айзена Соуске. Как позже школьник заявил полиции, этот пакет документов и видеозаписи оставил ему помощник шерифа Улькиорра Шиффер и велел обнародовать в случае его внезапной смерти. Гриммджо не смог с ним некоторое время связаться и решил, что его убили. Самое смешное… — Пеше глянул на Дондочакку. — Ага, уржаться можно. Так вот, самое смешное — мистер Шиффер все это время находился в больнице соседнего города в тяжелом состоянии и не мог сообщить, что не умер. Тут какие-то непонятные финансовые термины… Мистер Шиффер и его напарник Ямми Ларго попали в автомобильную аварию на дороге в нескольких километрах от Уэко. По предварительной версии, причиной аварии послужил выбежавший на дорогу медведь, который впоследствии и покусал обоих.

Бавабава в желудке обиженно булькнул — медведем его еще никто не называл.

Дальше автор статьи отпускал шуточки на тему того, как Гриммджо будет объясняться перед помощником шерифа за свою преждевременную выходку, и как сам помощник шерифа будет объясняться перед полицией за свою причастность к делам Айзена, когда физическое состояние позволит ему давать показания. Впрочем, улыбающийся с обложки Гриммджо явно по этому поводу переживал меньше всего. Наверняка, он даже не догадывался, что фактически остановил все убийства.

Врачи, судя по тому, что прочитал Пеше дальше, считали, что мистеру Шифферу повезло. Отчасти так и было — он отправился в соседний город, чтобы проверить алиби одного из бывших подельников Баррагана, который давно точил на мэра зуб, и смог отъехать достаточно далеко от Уэко. Но даже не это спасло мистера Шиффера на самом деле.

Бавабава был слишком привязан к родной земле. Ни мама, ни мистер Шиффер, ни сам Дондочакка не родились в Уэко, поэтому с ними не получилось быстро справиться. Десять лет для древнего бога — слишком ничтожный срок. По той же причине он не смог просто напасть на Айзена. Тот здесь и вовсе не жил, только останавливался иногда по делам на несколько дней. Халлибел должна была занять место мамы, но до конца своего списка Бавабава не дошел.

— На Айзена возбуждено уголовное дело, и многие уверены, что его доведут до суда. К счастью для Уэко, в ходе проверки выяснилось, что большая часть принадлежавшей Айзену городской собственности записана на директора школы Тию Халлибел. Подробности выясняются, бла-бла, виновные устанавливаются, справедливость торжествует и все такое.

Дондочакка вздохнул, отчего его живот медленно поднялся и опустился. Налоговые махинации Айзена были главной темой обсуждения в Уэко уже больше недели. Что интересно, про возможное возвращение Трубочного Убийцы написали только на третьей странице.

Уже больше недели Дондочакка чувствовал, что у него в желудке решил устроить себе отдых древний бог земли и трубок Бавабава.

Мысли червя были вялые и запутанные, но кое-что доносилось до сознания Дондочакки. Бавабава считал, что все вышло не совсем так, как он планировал, но тоже неплохо. Если Айзен попадет в тюрьму, то еще долгое время не будет ворошить землю Уэко и не тронет Хогёку.

Бавабава был богом, поэтому мог предсказать кое-какие вероятности развития событий. Почувствовать тех, кто из местных жителей окажется в будущем наиболее полезен Айзену, оказалось не сложно.

Но никто так не зависит от формальностей и традиций, как древние боги. Бавабаве пришлось выбрать десять человек и убивать их, потому что такая модель поведения была ему знакома. Команда Гриммджо подвернулась под зубы практически случайно — у них была очень сильная связь со своим капитаном, и они не стали бы просто смотреть на попытку его убийства.

В прошлый раз, когда Айзен приехал в Уэко и обнаружил Хогёку, эта тактика помогла. Налетевшие журналисты и усиленный контроль полиции его спугнули.

Но Айзен вернулся через десять лет, став сильнее, умнее и богаче. Линии вероятности сложились в новый безрадостный узор.

Если бы Бавабава ничего не предпринял, вскоре Айзен владел бы всем городом и смог бы беспрепятственно заниматься добычей Хогёку. Он считал, что эти гладкие черные камни, практически валяющиеся под ногами у местных жителей — уникальное топливо, намного более ценное и качественное, чем нефть, и был отчасти прав.

Но на этом свойства Хогёку не исчерпывались. Бавабава чувствовал, что шаманы и алхимики Айзена, или как это теперь называется, однажды выяснят, что Хогёку способно лечить многие болезни и продлевать жизнь. Даже тот, розоволосый, вполне мог разобраться, что к чему.

Бавабава уже как-то доверил секреты Хогёку арранкарам, и те вскоре перебили друг друга просто от скуки. Повторять эту же ошибку с людьми он не собирался.

Пеше отбросил газету и перевернулся на бок. Стало видно белую повязку на глазу.

— Фигня все это. Знаешь, мой друг, кого я вчера видел в парке? Мороженщика Старрка! — сказал Пеше. Бавабава мысленно фыркнул — он продежурил под местом, где обычно стоял фургон, двое суток, но Старрку именно на этой неделе приспичило уехать за обновлением ассортимента.

Дондочакка засмеялся, погладил Пеше по голове и принялся разглядывать облака. Одно из них было похоже на гигантского червя с рогами, но Бавабава на это предположение подумал, что кто-то сошел с ума.

— Маму выписывают завтра, янсу, — поделился радостью Дондочакка. — Врач сказал, ей нельзя волноваться, но в целом она идет на поправку. Только не помнит, что произошло.

— Круто! — воскликнул Пеше. — Купим цветы и конфеты, и воздушные шарики. Или лучше апельсины?

— Все сразу, — веско сказал Дондочакка.

Пару дней назад он спросил у Бавабавы, не причастен ли тот к тому, что десять лет назад сгорело старое здание одной конторы в столице — очень уж подозрительно время совпадало с его прошлыми бесчинствами. Но ни Бавабава, ни Айзен были ни при чем. Иногда плохие вещи случались просто потому, что случались. Как и нелепые, вроде того компромата, который всплыл раньше времени. Интересно, как теперь мистер Шиффер будет это объяснять? Как и хорошие — Дондочакка краем глаза посмотрел на Пеше и улыбнулся шире.

Иногда все просто заканчивалось хорошо — без выпрыгивающих в последнем кадре из подвала монстров, без вылезающих из-под кровати черных рук и даже без неживых усмешек главных героев. В настоящей жизни никому не надо оставлять задел на продолжение, на случай, если франшиза будет пользоваться популярностью.

То есть, насколько можно считать поселившегося в желудке бога земли хорошим концом.

— Уедем из Уэко, — вдруг сказал Дондочакка. — Возьмем маму и уедем, янсу.

Куда-нибудь подальше, на загаженную мертвую землю мегаполиса. Туда, где Бавабава потеряет силу. Дондочакка больше на него не злился — теперь он понимал, что значит защищать свое. Но всегда лучше перестраховаться.

— Как скажешь, друг мой, — отозвался Пеше после недолгого молчания, а потом сел и потянулся. — Но сначала поедим.

Отличный план. Дондочакка прислушался к себе и выдал:

— Я бы съел сосисок, янсу. Штук восемь.

Пеше понимающе потянулся к корзинке.

image