Мотыльки

Автор:  айронмайденовский

Номинация: Лучший авторский слэш по русскому фандому

Фандом: Отблески Этерны

Бета:  Linnaren

Число слов: 69535

Пейринг: Леонард Манрик / Ричард Окделл, Рокэ Алва

Рейтинг: NC-17

Жанры: Drama,Humor

Предупреждения: AU, First time, OOC, UST

Год: 2014

Место по голосованию жюри: 1

Число просмотров: 1881

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Одно маленькое недоразумение может изменить всё.

Примечания: Гамма: Mutineer
Бета-тестер: Wednesday_@ddams
Художник: Vassa07

1. Много рыжего цвета.
2. Ричард сильно меняется за лето.
3. Новые штрихи к кэртианской мистике.
4. Сонет "Ко мне явился гость..." написан в соавторстве с Wednesday_@ddams. Сонет "С весенним ветром пляшет мотылёк..." написан Wednesday_@ddams. Сонет "Не верю я..." написан автором.
5. Сам фанфик написан по заявке Enco de Krev: "Еще травища: внезапная любовь между Леонардом Манриком и Диком. Развитие отношений в Варасте, спасение от Люра и их дальнейшая судьба".

image


Глава первая


Солнце уже показалось над горизонтом, когда Дик, зевая, вышел из приёмной Проэмперадора Варасты, где дежурил всю ночь. Если бы он знал, что этим утром начнутся его злоключения, он поспешил бы убраться из приёмной пораньше, но судьба распорядилась иначе. Его окликнул человек в пыльном мундире и поинтересовался, где можно найти герцога Окделла.

― Это я, ― ответил Дик.

― Вам письмо, ― гонец протянул ему прямоугольный конверт. Письмо оказалось из дома, вероятно, не застало его в столице. ― Меня как раз отправили с важными документами...

Дик неприкрыто зевнул: ему было всё равно и зверски хотелось спать.

― Вы не видели генерала Манрика? ― поинтересовался гонец.

― Не видел, ― окрысился Дик. Будто ему было дело до каких-то там навозников!

― Если вас не затруднит, господин герцог, передайте ему вот это письмо, пожалуйста. Мне нужно срочно увидеть господина Проэмперадора.

В руке Дика оказался второй конверт, и, прежде чем он успел возмутиться, гонец уже скрылся в доме.

Дик поплёлся через двор, собираясь всё-таки добраться до своей кровати, как вдруг калитка отворилась и показалась ненавистная шевелюра Манрика. Дик не любил генерала по многим причинам. Во-первых, за то, что его предок, по слухам, был гоганским поваром, которого возвеличил бастард Франциск. Во-вторых, потому, что Манрика ненавидел приятель Дика Оскар Феншо. Да и вообще у генерала вечно была постная рожа, а как-то раз он даже посмел сделать Дику замечание за расстёгнутый мундир.

― Господин генерал, вам письмо, ― буркнул Дик, поравнявшись с Манриком. Тот принял конверт, кивнул, как будто делал одолжение, и продолжил путь.

За воротами Дик решил, что, как бы он ни хотел спать, негоже пренебрегать письмом матушки. Кое-как продрав глаза, он распечатал конверт.

Чужой почерк заставил его встревожиться, не заболела ли матушка, но содержание письма оказалось знакомым и сразу успокоило. Скорее всего герцогиня просто надиктовала письмо кому-то из слуг.

«Мой презренный сын, ― говорилось там, ― ваше преклонение перед Вороном не делает вам чести. Кажется, вам дано слишком много свободы, и я собираюсь это исправить. Вы порочите наш род и относитесь к моим предупреждениям слишком легкомысленно…»

Дик приуныл. Разговоры о чести и бесчестии вынимали из него всю душу.

«Впрочем, ― продолжалось письмо, ― вы находитесь на войне, а поэтому я не могу не пожелать вам удачи. Ваш отец Леопольд Манрик».

Дик тупо посмотрел на подпись, потом на сорванную впопыхах печать и похолодел.



***



Они встретились посередине двора.

Лицо генерала было перекошено от ярости, а в руке он сжимал письмо, которое предназначалось Дику. И тоже открытое.

― Корнет Окделл!

От этого вопля вышедший было во двор Жиль Понси проворно спрятался обратно за дверь, а с крыши взлетела стая голубей.

― Как вы посмели?! Да вас за это… расстрелять!

Окончательно проснувшийся Дик вовремя сообразил: расстреливать за то, что он случайно перепутал частные письма, его никто не будет, поэтому не слишком испугался.

― Я нечаянно, господин генерал! ― насупился он. Ещё не хватало бояться навозника!

― Нечаянно?! Вы паршивый невнимательный мальчишка, и я непременно доложу Проэмперадору о вашем поведении! ― прорычал Манрик, выхватывая своё письмо. Его глаза метали искры, а верхняя губа приподнялась, открывая оскаленные зубы. ― Вы что, не видели печать?!

«Ваше преклонение перед Вороном не делает вам чести», ― эхом отозвался у Дика в голове голос тессория, который он никогда не слышал.

― Вы ещё и улыбаетесь?! Нарушили тайну частной переписки и смеётесь надо мной?!

― По-моему, в наших письмах всё одно и то же, господин генерал! ― вспыхнул Дик, которому надоело слушать вопли Манрика. ― Хотите ― дочитайте моё, как я дочитал ваше, и увидите, что никакой разницы! ― И добавил уже тише: ― Мы стоим под окнами Алвы…

Манрик мгновение подумал, а затем вырвал у Дика его письмо. Было тихо, во дворе никто не показывался, ветер лениво шевелил рыжие волосы генерала, а Дик терпеливо ждал, пытаясь скрыть дрожь ненависти. Неприятно, конечно, что его письмо читает посторонний человек, но он сам предложил. А Окделлы не отступают от своих слов.

Закончив чтение, Манрик сунул письмо обратно Дику и ушёл, не говоря ни слова. Дик пробежал теперь уже точно предназначенное ему послание до половины, свернул и убрал в карман. В самом деле, одно и то же.



***



Выспавшись, он ещё некоторое время повалялся в кровати, раз уж Алва забыл о его существовании, и с досадой припомнил утреннее происшествие. Оказывается, и в семействе тессория не всё хорошо. А может, он вызывает к себе своих взрослых сыновей, чтобы отчитать, как мальчишек? Вот здорово! Так и надо проклятому генералу, будет знать, как придираться к другим!

Какая-то мысль не давала Дику покоя, но он отогнал её и решил прогуляться. День уже перевалил за половину, и если где и стоило искать прохладное место, так это на увитой розами террасе. Но, оказавшись там, Дик едва не взвыл от досады: на одной из скамеек расположился Манрик и увлечённо черкал что-то на листе бумаги. Определённо, день не задался. Дик попятился, но тут генерал выпрямился и принялся беззвучно шевелить губами, одновременно в такт помахивая в воздухе карандашом.

Дик сообразил, что является свидетелем неслыханного, скандального зрелища: Манрик сочинял стихи. Оскар придёт в священный ужас или будет смеяться целую неделю.

― Корнет Окделл!

Дик дёрнулся и замер. Вменить ему в вину было нечего. Он просто вышел подышать свежим воздухом и знать не знал, что здесь расположился Манрик, который… который…

― Вам показалось смешным, что вы отлыниваете от своих служебных обязанностей?! Кто позволил вам шататься без дела? Вы хотите под трибунал?

Непривычно мирный Манрик в мгновение ока превратился в Манрика обыкновенного, злющего.

― Я… я… ― произнёс Дик, пытаясь придумать остроумный ответ. Манрик как раз подошёл к Дику почти вплотную. Тому захотелось отступить, но он решил не позволять себе такой слабости.

― Господин Проэмперадор не давал мне никаких поручений, ― заявил Дик, глядя прямо в сощуренные карие глаза.

― И вы решили, что имеете право ничего не делать? Мне, изволите видеть, тоже никто ничего не поручал, однако мои войска уже провели учения и сейчас готовятся ко вторым!

― Кажется, вы вместо учений… ― пробормотал Дик и, ещё не успев договорить, понял, что это уже слишком.

Навозник оставался навозником, но не переставал считать себя дворянином и вполне мог вызвать герцога Окделла на дуэль.

― Вы уже второй раз лезете в мои личные дела, герцог, ― процедил генерал. ― На третий ваше нахальство вам с рук не сойдёт!

Дикон прикусил язык, чтобы третий раз не настал прямо сейчас.

― А теперь ступайте в штаб и рассортируйте карты. И только посмейте увильнуть! ― приказал Манрик.



***



Сортировать карты было невообразимо скучно. Город как будто вымер в летнюю жару, Алвы не было, со двора доносился режущий слух голос Понси, который опять мучил кого-то Барботтой. Оскар тоже куда-то подевался и не мог посмеяться над пишущим стихи Манриком. Дик злился, швыряя карты как ни попадя. Этот выскочка смеет делать ему замечания и заставляет заниматься штабными делами! Немыслимо!

Видимо, о Манрике не следовало думать больше обычного, потому что проклятый генерал тут же влетел в штаб, заметил Дика посреди вороха карт и раздражённо рявкнул:

― Корнет Окделл, я сказал рассортировать, а не разбросать!

Дик надулся, но снова промолчал, зная, что надерзил Манрику уже на год вперёд. Одно дело ― смеяться за спиной, другое ― в глаза.

― Будьте добры выполнять приказ, вы находитесь в армии, а не у себя дома, ― велел Манрик и плюхнулся в кресло, явно собираясь наблюдать за работой Дика.

Несколько мгновений Дик сверлил его ненавидящим взглядом, но потом сдался и стал кое-как сгребать ворох в стопку.

― Теперь извольте разложить карты в зависимости от масштаба, надеюсь, вы знаете, что это такое, ― ядовито произнёс Манрик и уткнулся в какую-то книгу, которую взял со стола. Как будто у него больше не было дел, кроме как следить за Диком. Дик посмотрел сначала на карты, потом на генерала.

― Вы издеваетесь? ― уныло спросил он.

― Окделл, приказы начальства не обсуждаются. Вы решили, что подчиняетесь только Алве? Смею вас разочаровать.

Дик, который на полном серьёзе думал, что только его эр может ему приказывать, окончательно пал духом. Карт было много, большая их часть изображала местность вдоль течения Рассанны, другая часть ― Саграннские горы. Дик шмякнул в отдельную стопку карты с более мелким масштабом, на которых река помещалась почти целиком, и принялся за те, на которых было видно даже отдельные холмы на её берегах.

― Окделл, вы мозаику складываете?

Дик, который успел забыть о присутствии Манрика, встрепенулся и закусил губу.

― Нет, господин генерал. Я их… вдоль течения…

Манрик скривился.

― Что же, неплохая идея. Надеюсь, вы понимаете, что от вашей работы зависит исход боевых действий?

Дик усилием воли закрыл рот и уставился на генерала. Раскладывание карт никак не вязалось у него со сражениями.

― Куда положили? ― непонятно как углядев нужную ему карту, Манрик подхватил её за уголок и показал Дику. ― Это уже устаревшие сведения. Как вы думаете, что было бы, если бы эта карта попала в стопку с действующими и ею бы воспользовались как правильной?

― Э… было бы плохо, ― промямлил Дик, с неудовольствием соображая, что навозник оказался прав.

― Было бы не просто плохо, а очень плохо, корнет Окделл, ― процедил Манрик и бросил карту обратно на стол. ― Припишите сверху: «Сведения устарели». И впредь будьте внимательнее.

Дик осознал, что могло бы приключиться из-за перепутанных карт, но не представлял, как ему быть внимательнее. На советах, если его туда пускали, он только подливал вино вышестоящим офицерам и Алве, а к обсуждению не очень прислушивался, погружённый в невесёлые мысли о королеве. Как ему узнать, что устарело, а что нет? Выход был один, и Дик уже несколько раз недоверчиво посматривал на склонившуюся над книгой рыжую макушку. Обращаться к Манрику лишний раз не хотелось, но что делать, если из-за него, Дика, Талиг может проиграть войну, и тогда Алву казнят? Ведь Дик хотел убить его сам…

Наконец Дик решился.

― Кхе-кхе, ― откашлялся он. ― Господин генерал, не могли бы вы мне помочь? Я боюсь, среди оставшихся карт тоже есть негодные…

С таким видом, будто делал величайшее одолжение, Манрик закрыл книгу и взглянул на Дика.

― С одним условием, ― произнёс он. ― Вы никому не расскажете про стихи.

Дик захлопал глазами. Так это вправду были стихи! Искушение похохотать вместе с Феншо было велико, но как быть, если на кон поставлена судьба страны? Конечно, можно потом притащить Понси и заставить его перепроверить карты, но тот хорошо знает только стихи своего дурацкого поэта. Ещё напутает что-нибудь… Не просить же возиться с картами самого Алву?

Взгляд Дика заметался по сторонам и остановился на обложке книги, которую крепко сжимали усыпанные веснушками руки.

― А почему у вас Пфейтфайер вверх ногами? ― брякнул он, опять не подумав, что говорит.

Манрик перевернул книгу правильно и процедил:

― Ну так что, корнет, вы согласны на мои условия?

― Согласен, ― кивнул Дик. Выбора у него не было.

― Так вот, если вы проговоритесь, то пожалеете об этом, ― генерал ещё раз смерил его презрительным взглядом и поднялся. ― Давайте сюда ваши карты.

Негодными были признаны ещё две, и Дик обрадовался, решив, что его вынужденное нахождение рядом с Манриком закончилось, но не тут-то было.

― Итого три, ― кивнул генерал. ― Бумага вон в том шкафу, чернила найдёте.

― Простите, что? ― переспросил Дик.

― Ваше следующее задание ― перерисовать эти три карты, на них потом нанесут новые сведения. Выполнять! ― вдруг рявкнул Манрик. ― Вы что, думаете, это я буду делать? Приехали на войну ― будьте добры заниматься делом!

Лучше было бы не отходить от Алвы ни на шаг. Он только учил Дика фехтовать или приказывал налить вина, а Манрик мог найти любой повод, чтобы усадить его перерисовывать несчастные карты. Тем более что рисовать Дик не умел вовсе. Он уже мечтал о том, чтобы в штаб вошёл Понси с очередным шедевром Барботты, но почитателя непризнанного поэта где-то носили закатные твари, и пришлось в самом деле сесть за карты.

Сначала Дик изобразил на листе кривую линию ― это была Рассанна. Потом взялся в нужных местах пририсовывать к ней треугольнички, чтобы обозначить предгорья. Треугольнички налезали один на другой и постоянно путались у Дика в глазах. Хорошо ещё, что Варастийские степи были почти ровными и на них не нужно было ничего обозначать. Дик посмотрел на чистое место между рекой и горами и стал мелкими штришками рисовать траву. Он так увлёкся, что не заметил, когда Манрик поднялся с кресла и заглянул в новую карту.

― Что это? ― спросил он.

― Степь, ― признался Дик. ― Не похоже?

Манрик изучал карту, и глаза его становились всё больше и больше.

― А это? ― палец с широким ногтем ткнул в каракатицу в низовьях реки.

― А это ызарг. Нужно же обозначить, что они тут тоже живут, ― менее уверенно ответил Дик, соображая, что над его головой опять собираются тучи.

― Вон отсюда! ― Дику показалось, что от генеральского вопля задребезжали стёкла. ― Вон! А ваше издевательство над самой сутью военных карт я покажу Алве!

Дик пулей вылетел из штаба, бессильно сжимая кулаки. Это ещё легко отделался! Хотя что мешает сейчас вернуться и врезать по наглой физиономии? Плевать, что дуэль корнета с генералом грозит обернуться посмешищем. Герцог Окделл всё равно выше любого навозника! Дик со злости ударил кулаком по стене. Но нет, драться с Манриком ― ещё чего не хватало. Обойдётся!

Отыскав Понси, Дик велел ему отправляться дежурить в приёмную. Пусть два ызарга помозолят друг другу глаза. Раз Манрик решил дождаться Алву, пусть послушает стихи. Сам наверняка пишет ещё хуже, чем Барботта, так что правильно стесняется.

Добравшись наконец к себе на квартиру, Дик вытащил из-под подушки бумажку с неровными, записанными при свете луны строчками и задумался, мусоля перо. Он хотел сочинить на Манрика злобную эпиграмму, но, сколько ни мучился, на обратной стороне сонета королеве ничего толкового не получалось. Дик поправил в сонете пару слов и задумался, не написать ли Её Величеству целый венок, но в этот момент в дверь постучали и слуга сообщил, что маршал вернулся и требует оруженосца к себе.

За стихами Дик совсем забыл про обещание Манрика нажаловаться Алве и вспомнил об этом, только услышав голоса через неплотно прикрытую дверь штаба.

― Я не видел большего нахальства, чем у корнета Окделла, ― раздражённо говорил генерал. ― К тому же этот молодой человек упорно отказывается учиться чему бы то ни было! Посмотрите, что он натворил, когда я приказал ему перерисовать карту!

Дик замер возле двери и вздрогнул, услышав хохот Алвы.

― Окделл, заходите, не стойте, ― позвал маршал, отсмеявшись, и Дику пришлось показаться. Алва, расположившись за столом, с большим интересом изучал его сегодняшнее творение, а Манрик стоял рядом, отчего-то розовея скулами, что с его мастью смотрелось по меньшей мере нелепо.

― Итак, юноша, вы превзошли сами себя, ― сказал наконец Алва, откладывая карту. ― Сей шедевр грешно оставлять без внимания, посему я, пожалуй, распоряжусь повесить его на стену.

― Господин маршал, ― задохнулся Манрик, ― я прошу, чтобы Окделл был наказан за неповиновение начальству и за наглость, с которой он извратил приказ!

Алва медленно перевёл взгляд сначала на него, потом на замершего у двери Дика и чему-то улыбнулся.

― Хорошо, господин генерал. Будем исходить из того, что Окделл поступил так не столько нарочно, сколько по незнанию, как именно положено рисовать карты. У меня, как вы понимаете, нет времени давать уроки картографии, поэтому займитесь этим вы.

Алва потянулся за чистым листом бумаги.

― Итак, корнет Окделл поступает под начало к генералу Манрику…

Жертвы маршальского безумия посмотрели друг на друга, в первый раз за день сходясь в оценке ситуации.

― Но… ― начали они одновременно, однако росчерк пера уже решил их судьбу.

Оказавшись за дверью, они склонились над бумагой, однако всё было верно: корнет Окделл на неопределённый срок становился порученцем генерала Манрика.

― Куда мне прежнего-то девать? ― процедил тот, отобрал приказ и положил за пазуху.

Дик ничего не сказал. День начался плохо, а закончился ещё хуже. И виноват был Манрик, кто же ещё!



***



Вечером Дик, стиснув зубы, снова разливал в штабе вино. В этот раз он прислушивался к разговорам. Присутствовали Савиньяк, Алва, Феншо, успевший принести Дику искренние соболезнования, Вейзель, Дьегаррон и, разумеется, Манрик, от одного взгляда на которого Дику становилось дурно. Вскоре ввалился епископ Бонифаций, и жизнь стала совсем несносной.

За своими мыслями Дик не заметил, что с обсуждения бириссцев разговор успел перекинуться на поэзию, и Эмиль декламирует Веннена, подтверждая сонетом свою мысль. Дик заслушался, забыл про вино и застыл изваянием у окна.

― Никогда не любил подобный пафос, ― прокомментировал Алва. ― Мой оруженосец сочиняет что-то похожее, не правда ли, юноша?

Отнекиваться было глупо, ведь ещё в Олларии Дик попался маршалу с собственноручно накарябанным на листке сонетом.

― Да, монсеньор, ― сдержанно ответил Дик. Остальные поглядывали на него со снисходительным любопытством, но неожиданный удар достался ему от Бонифация.

― Так прочти же собравшимся вирши свои, чадо, ― прогудел епископ и сложил руки на животе, отставив бокал.

― Я… Э… ― Дик беспомощно оглянулся на Алву, но тому, видимо, мало было его сегодняшнего унижения, и он собрался поиздеваться над оруженосцем ещё.

Дик нехотя полез в карман, вытащил бумажку с сонетом королеве и принялся декламировать.

― Особенно восхитительна рифма «убить» ― «любить», ― ехидно отозвался Манрик со своего места, и Дик, не зная, куда деваться, запихал злосчастный сонет обратно в карман.

― Прочтите сами что-нибудь, господин генерал, ― буркнул он. Секунду они смотрели друг другу в глаза, связанные общей тайной, затем Манрик медленно кивнул.

― Отчего же нет? ― спросил он.

Повисла тишина. Феншо даже подался вперёд от любопытства. Манрик взглянул в окно поверх голов присутствующих и как бы про себя произнёс:

― Неизвестный поэт прошлого Круга.

Ко мне явился гость, стучит в окно,
Над бедами без устали глумится,
Ни на минуту не даёт забыться
И успокоить горести вином.

Пришёл убить? Язвительно молчит
Иль ставни в ярости срывает с петель.
Промчался мимо? Всё-таки заметил?
Дрожит и бьётся огонёк свечи.

Взметнётся пламя парой лёгких крыл,
Очертит круг ― позвать, затем погаснуть.
Не защитить. А гостю всё подвластно ―
Засов слетел и дверь ему открыл.

Мне смерть досталась ― не чета другим.
Свеча погасла. Взвился лёгкий дым.

― Где вы только нашли этого поэта? ― спросил Савиньяк. ― Не сказал бы, что это шедевр, но всё же…

― Какая-то старинная переписка, ― отмахнулся Манрик, однако взгляд его был колючим и настороженным. ― Простите, время позднее, вынужден вас покинуть, господа.

― Ричард, вам в рот может влететь какое-нибудь насекомое. Избавьте меня от этой картины, ― сказал Алва, когда генерал ушёл. ― Я тоже считаю, что неизвестный поэт талантлив, хоть и несколько неопытен.

Неизвестный поэт! Дик подозревал, что, если присутствующие узнают, кто на самом деле этот «неизвестный поэт прошлого Круга», они попадают со стульев, однако он был связан данным Манрику обещанием молчать. И кто бы предполагал в навознике такие способности, явно превосходящие его, Дика, поэтический дар!

Отпущенный сжалившимся над ним Алвой, Дик вышел во двор, задумчиво тряхнул головой. А если это вправду какой-то поэт, живший невесть сколько лет назад? Не может Манрик так писать!

Дик посмотрел на темнеющее небо, на котором уже зажигались звёзды, и невольно залюбовался. Одна хорошая вещь за сегодня: Алва всё же не вывесил на всеобщее обозрение нарисованную им карту. Вот был бы позор…

― Корнет Окделл!

Дик подпрыгнул от неожиданности, предчувствуя, что сегодняшние неприятности воистину неисчислимы.

― Извольте завтра в шесть утра явиться к лагерю, будут учения, ― сообщил вынырнувший из полумрака Манрик, глядя мимо Дика, и, помолчав, неуверенно добавил: ― Благодарю вас.

Сомнений не оставалось, и в Дике взыграл азарт. В два прыжка он догнал уже дошедшего до ворот Манрика и выпалил:

― Господин генерал, а научите меня так же!

― Заслужите, ― сухо ответил Манрик и, отодвинув его, вышел на улицу. Дик остался хлопать глазами и клясть себя за глупость. Сунуться к навознику с просьбой, да ещё и признать его превосходство! Позор… Хуже день и придумать было нельзя, а всему виной перепутанные письма и Манрик!

И Дик отправился к себе, втайне опасаясь, что завтрашний день окажется ещё хуже.



***



Он не ошибся. Назавтра Дику пришлось ехать в лагерь, расположенный за городом, и c шести утра торчать за плечом возмутительно бодрого Манрика, в то время как Алва наверняка предавался пороку в объятиях свояченицы губернатора, а Оскар и Эмиль видели шестнадцатый сон.

После обеда, когда начались учения, Дик бегал туда-сюда и, стиснув зубы, приносил генералу всякие мелочи вроде чернил или зрительной трубы, едва не угодил под лошадь и сбил ногу попавшим в сапог камешком, который не было времени вытряхнуть. Поэтому вечером, когда солнце уже клонилось к горизонту, Дик не смог бы и мяукнуть, не то что возразить неумолимому Манрику, на ненависть к которому не осталось сил.



***



Он проснулся в генеральской палатке. Здесь Манрик велел ему подождать очередного приказа, и Дик терпеливо ждал, а потом заснул. Решив, что поручений больше не будет, он с наслаждением потянулся и вздрогнул, услышав шорох позади себя.

Проклятый навозник сидел за походным столом и, скрипя пером, что-то строчил при свете масляной лампы. В щель неплотно задёрнутого полога было видно, что на улице уже темно.

― Проснулись? ― презрительно фыркнул Манрик, и Дик сообразил, что занимает его койку. ― Это, корнет Окделл, и есть армия. Не понимаю, как Алва не выбил у вас из головы всякую романтическую дурь.

Дик сел и осоловело кивнул. Болела нога, в горле пересохло, по всему телу словно потоптался Моро. И ведь это ещё не война, просто обычный день военного лагеря, пусть Манрик и затеял зачем-то эти учения…

― Чтобы люди не расхолаживались, ― поджал губы генерал и вернулся к своим бумагам. ― А теперь, если вы отдохнули, дайте мне закончить письмо.

― Домой? ― не удержался Дик.

― Вас это не касается, ― окрысился Манрик. ― Один раз вы уже влезли в чужую переписку.

― Я тоже ещё не написал матушке, ― поделился Дик, решив, что хуже, чем есть, уже не будет. Манрика хотелось расшевелить: так дети из любопытства тычут палочками в валяющегося на спинке жука. ― А вы что обычно отвечаете? Я ― что непременно исправлюсь и убью Алву. Вот прямо завтра.

― Разумеется, ― генерал фыркнул и взглянул на Дика с подобием интереса. ― И герцогиня Мирабелла верит вам на слово?

Дик задумался: между письмами матушки проходило столько времени, что он забывал, о чём писал, и в новом конверте находились только очередные проклятия и напоминания о долге перед покойным отцом.

― Видимо, нет, ― наконец рассудил он. ― А вам верят?

― Корнет Окделл, ― угрожающе начал Манрик, ― ещё слово ― и вы пожалеете о своей болтливости. Вы теперь под моим началом, не забывайте!

― Простите, ― машинально сказал Дик и замолчал, сообразив, перед кем извинился.

― Вы в состоянии идти? ― осведомился генерал. ― Если так, то найдите вашу лошадь и отправляйтесь в город. Дорогу помните?

Дик сейчас не помнил собственную родословную, не то что дорогу до Тронко и дома, в котором его поселили, но послушно кивнул. Лучше заблудиться и ночевать на голой земле, чем рядом с Манриком. Он встал с койки и охнул, наступив на стёртую ногу.

Генерал выругался.

― Ну уж нет. Если вы свалитесь в ближайшую канаву, я подозреваю, что… ― он осёкся, но Дик уже сообразил, что Манрик боится гнева Алвы.

― Ему на меня плевать, можете не беспокоиться, ― сказал он как можно более безразлично и снова попробовал сделать хоть шаг.

Генерал раздражённо отбросил перо:

― Плевать? Окделл, вы не видите ничего дальше своего носа? Не понимаете, сколь многие хотели бы оказаться на вашем месте?

«Вы, например?» ― чуть не ляпнул Дик. Слова из прочитанного письма никак не оставляли его.

― Вам следовало бы быть благодарным маршалу за то, что он взял вас в оруженосцы.

― Неужели?! ― выкрикнул Дик, мигом теряя самообладание. ― Но он убил моего отца, из-за него Надор обложен непомерными налогами и…

― Зато вы живы! ― рявкнул Манрик в ответ. ― Алва за вас заступился, дал возможность заслужить прощение, а вы ещё смеете жаловаться?

― Прощение?! Мне не нужно прощение за то, что мой отец хотел возродить великую Талигойю!

На щеках у генерала заходили желваки, и Дик на секунду испугался, что эти слова могут его погубить. Манрик вполне способен донести, что герцог Окделл до сих пор разделяет идеи Людей Чести и может поднять новое восстание, ― и что тогда?

― Корнет, у вас каша в голове, ― скривился генерал. ― Но, к сожалению, покинуть мою палатку вы не в состоянии, так что мне, видимо, придётся терпеть. Сейчас я прикажу принести вторую койку, раз уж вы мой порученец, а утром чтобы духу вашего здесь не было, понятно?

Дик с радостью отказался бы от сомнительного удовольствия ночевать рядом с навозником, но кто бы стал его слушать? Поэтому он долго лежал в темноте, прислушивался к сопению проклятущего Манрика и никак не мог успокоиться. Все так и норовили оскорбить его самого, отца и великую Талигойю. Но ничего, вскоре они узнают, как были неправы, и горько пожалеют, что приняли неверную сторону! С этими мыслями Дик уснул.



***



Пробуждение было неприятным. Дику приснилось, что он бродит по родному замку и что-то ищет, но никак не может найти. А потом он вдруг оступился и полетел в холодную воду. Решив, что тонет, Дик замахал руками и наконец сообразил, что вода настоящая, а над ним возвышается Манрик с кувшином в руках.

― Вы! ― завопил Дик. ― Как вы посмели?!

― Я, кажется, велел поутру убираться вон?

― Я и хотел уйти, как проснусь!

― В десять утра?! Вы кончите трибуналом, герцог Окделл!

― Только и знаете, что трибунал… ― проворчал Дик, выбираясь из мокрой постели. ― Куда я теперь пойду в таком виде?

― Высохнете, ― отрубил Манрик, сунул Дику его сапоги и вытолкал из палатки.

Злой на весь мир Дик нашёл у коновязи Сону и отправился в Тронко. Рубашка была мокра насквозь, хорошо, что солнце уже пригревало и тёплый воздух быстро сушил её. Въехав в город, Дик мечтал только о смене белья и не сразу заметил, что ему навстречу едет Алва во главе небольшого отряда кэналлийских стрелков.

― Доброе утро, юноша, ― поздоровался маршал, и Дик сразу определил, что настроение у его эра хорошее, а значит, можно ждать любой подлости. ― Вы уже успели искупаться? Прямо в одежде? Эсператистское целомудрие не позволяет вам обнажаться там, где вас могут увидеть?

― Я не купался, ― промямлил Дик.

― Вас искупали? ― с интересом предположил Алва. ― И кто же?

― Генерал Манрик, ― нехотя признался Дик. ― Из кувшина.

Маршал бессовестным образом захохотал.

― В таком случае, переоденьтесь и отправляйтесь обратно, скажите генералу, что он мне нужен около переправы в полдень, равно как и маркиз Дьегаррон, ― приказал Алва и продолжил путь.

Подлость свершилась. Меньше всего Дик хотел снова увидеть Манрика и подозревал, что это взаимно. Однако делать было нечего, и через полтора часа Дик снова появился в лагере. Добравшись до палатки, в которой спал этой ночью, он откинул полог и успел уловить движение, которым генерал запихнул под какие-то донесения исписанный листок.

― Корнет Окделл? Вы снова здесь?

― Да, вы нужны Алве на переправе в полдень, ― переводя дыхание, сказал Дик.

― Тогда едем.

На переправе маршал долго говорил с офицерами, показывая за реку, а Дик скучал в стороне. Неужели скоро будет настоящая война? В это верилось с трудом.

Подъехал Оскар ― вот уж кому Дик искренне обрадовался.

― Ну и как тебе живётся под началом великого и ужасного Манрика? ― спросил Феншо, улыбаясь во весь рот. ― Загонял тебя, наверное?

― Не то слово! ― и Дик поделился всеми своими обидами за прошедший день и сегодняшнее утро.

― Из кувшина, говоришь, облил? ― прищурился Оскар. ― И ты его не вызвал?

― Я решил, что драться с ним не буду, ― твёрдо сказал Дик. ― Ещё чего не хватало!

― Ну и зря. Формально он прав, но что с рыжего дурака взять? Поднять тебя после побудки он, конечно, не догадался, зато сразу пригрозил трибуналом. Я бы ему не позволил так себя оскорблять. Впрочем, твоё дело.

Дик собирался сказать, что не знает, хорошо ли Манрик фехтует и не исколет ли его в первую же минуту, но, обернувшись, осёкся на полуслове. От них галопом удалялась знакомая лошадь, а медные волосы её всадника не оставляли сомнений в том, кто это.

― Слышал! ― выдохнул Оскар, скривившись. ― Ну и поделом, будет знать своё место.

В его интонации и выражении лица Дика что-то царапнуло, всплыли в памяти причудливые, пропитанные горечью строки сонета, но что поделать? Оскар был его единственным другом, и ссориться из-за вредного генерала было глупо.



***



К вечеру Алва заметил, что Дик всё время держится рядом с ним, и, разумеется, тут же напомнил, где ему положено быть. К лагерю Дик подъезжал уже после заката. Маршал, как всегда, развлекался, откуда ему знать, что сейчас проклятый навозник вызовет Дика на дуэль? Но не вызвал же он их с Оскаром сразу? Наверняка струсил! Значит, струсит и сейчас, бояться нечего.

Дик дёрнул полог и на мгновение замер. Масляная лампа горела едва-едва, освещая почти пустую бутыль из-под касеры и лицо Манрика, на котором играли жутковатые от слабого огонька тени. Генерал подпёр подбородок кулаком, чтобы его глаза оказались на одном уровне с пламенем, и не отрываясь смотрел на танцующий оранжевый язычок и бестолково бьющегося о стекло мотылька. Он, казалось, даже не заметил, что не один. От этого стало жутко. Матушка говорила, что пьянство ― страшный грех, и Дику до сих пор казалось, будто в пьяных вселяется сам Леворукий. Как с ними справляться, он не знал тем более.

― Господин генерал? ― тихо позвал он, осмелившись сделать шаг к столу.

Манрик медленно поднял на него мутные ввалившиеся глаза.

― Пшёл вон, ― произнёс он заплетающимся языком и снова уставился на пламя.

― Это я, Окделл, ― на всякий случай оскорбился Дик, понимая между тем, что сам в таком состоянии с лёгкостью бы спутал Создателя с Чужим.

― Тем более вон, ― повторил Манрик и бессмысленно моргнул. Глаза у него слезились от лампы, и блестящая дорожка медленно скользила по щеке… от лампы ли?

Дик присмотрелся и почувствовал, как у него по позвоночнику бегут мурашки. Не выдержав больше, он и в самом деле бросился вон, миновал разведённый солдатами костёр, подбежал к коновязи и наткнулся на Алву, который как раз привязывал грозно храпящего Моро.

― Что с вами, юноша? ― лениво поинтересовался маршал. ― Вы увидели призрак? Откуда бы ему здесь взяться?

― Там… Манрик, ― выдавил Дик.

― Прекрасно, к нему я и иду.

― Плачет.

― Вы ничего не путаете? С вашей наблюдательностью ― я бы не удивился.

Дик помотал головой.

― Он пьян, как… как… В общем, очень пьян.

― Идёмте, ― сказал Алва уже другим тоном, и Дик не смог не подчиниться.

Манрик сидел в той же позе и не обратил на них никакого внимания. Окинув взглядом всю диспозицию, Алва велел Дику закрыть вход поплотнее. Тот повиновался и на всякий случай не стал приближаться.

Алва пьяных не боялся, раз сам умел пить и не пьянеть. Он подошёл, сел напротив генерала и поярче подкрутил в лампе фитиль. Манрик непроизвольно зажмурился, поднял голову и уставился на маршала так, как будто впервые видел.

― В-вот… ― с трудом произнёс он. ― Опять в-вы мн-не… мер-ре… мерещитесь?

― Мерещусь, ― совершенно серьёзно кивнул Алва. ― Не беспокойтесь, Леонард, на самом деле это вовсе не я.

Навострив уши, Дик слушал безумный разговор. Он почему-то забыл, что у генерала есть ещё и имя.

― Ненавиж-жу, ― кривясь, прошептал Манрик и икнул. ― Всех в-вас ненавижу… И Ок-делла, и Ф-феншо… в-выскочку… И в-вас, Алва, н-ненавиж-жу…

Алва, пододвинув к себе бутылку, со скучающим видом щёлкал по ней ногтем.

― Позвольте спросить, за что?

Генерал покачнулся, прикрыл глаза рукой. Жест его выглядел пародией на похожий жест Алвы, но маршал этого, казалось, не заметил.

― З-за то, что… что… ща… ща… счастливые… ненавижу… ― Манрик грязно выругался, но Алва был невозмутим. ― А мне… хоть бы кто… с-с-слово сказал… доб-брое…

Казалось, генерал постепенно трезвеет, по крайней мере, язык у него уже не так заплетался и некоторые слова можно было разобрать сразу:

― И зачем я в это в-ввязался?..

― Зачем ввязались? ― на полном серьёзе поинтересовался Алва.

― П-папаша застав-вил… я каждый раз думаю… вот сейчас ему скаж-жу… что не надо мне ничего… ни п-перевязи… генеральской… он меня м-маршалом сделать хочет… и каждый раз молчу… куда мне идти? Я с-средний ― и то повез-зло…

Дик подошёл поближе и примостился на койке, не осознавая, что смотрит на пьяного Манрика с ужасом и жалостью.

А тот продолжал говорить, раскачиваясь взад-вперёд и прикрывая глаза рукой, то и дело срываясь на сиплый шёпот. О том, как ему больно, когда он слышит за спиной насмешки, как стыдно, когда он не может сдержаться, орёт и ругается в ответ. Как досадно, что ему никогда ничего не удавалось, кроме, разве что, стихов, да кому же их показать, если нет друзей? А братья и отец тогда окончательно решат, что он ни на что не годится, ― и с радостью разделят между собой его наследство. Как ему надоело в армии, как бессмысленно и страшно убивать, как он год за годом привык сразу показывать людям, что от него не надо ждать ничего хорошего, ― да и так никто не ждал…

Манрик давился словами, прикрывал лицо, но пьяные слёзы всё равно стекали по щекам и висли на подбородке. Дик смотрел заворожённо, с ужасом, отвращением и постыдным любопытством, ― и не мог оторваться.

Наконец поток откровений иссяк, и тогда Алва ожил. Мягко поднялся, подхватил Манрика и, почти не напрягаясь, перетащил на койку. Знаком велел стащить с генерала сапоги. Дик повиновался, не смея роптать, а Алва наклонился, чтобы накинуть одеяло, да так и замер. Дик вытянул шею и обнаружил, что генерал цепляется за Алву, пытаясь притянуть поближе.

― П-пожалуйста… вы ведь не откажете… во сне можно…

― Конечно, можно, Леонард, ― мягко ответил тот, склоняясь ещё ниже. Дик не сразу понял, что происходит, а потом отшатнулся, закрывая рот рукой, как будто Алва целовал не Манрика, а его. Это же… что же это такое? Так же нельзя, это невозможно!..

― Отомрите, юноша, я больше не буду смущать вас непристойным зрелищем, ― усмехнулся Алва, высвободился из ослабевших рук и вышел из палатки. Прежде чем броситься следом, Дик, всё ещё прикрывая рот, взглянул на Манрика: тот уже спал и улыбался во сне.

«Ваше преклонение перед Вороном…»

Алва опять нашёлся у коновязи.

― Что вы тут делаете? ― поинтересовался он.

― Я собираюсь ехать в Тронко и ложиться спать, монсеньор, ― зло ответил Дик, дёргая поводья Соны.

― Вы никуда не поедете. Если уж вы не без помощи Феншо довели генерала до такого состояния, будьте добры завтра утром помочь ему прийти в себя.

На Дика словно снова выплеснули кувшин холодной воды.

― Что?! Я? Помогать на…

Алва внезапно оказался очень близко и заговорил тихо и страшно:

― Да, вы, герцог Окделл. В Олларии вам слишком многое сходило с рук. Завтра же вы извинитесь перед генералом за то, что про него наговорили. Я узнаю, если вы этого не сделаете. И впредь вы будете отзываться о вышестоящих офицерах исключительно в уважительном тоне. Феншо я напомню об этом лично.

Он прыжком взлетел на Моро, но Дик невольно шагнул вперёд.

― Зачем вы это сделали?

― Что именно?

― Поцеловали его?

― Потому что он меня попросил.

Дик дёрнул плечом:

― И вам не было противно?

― Нет, ― отрезал Алва. ― И можете не прятаться от меня по окрестностям, я не склонен к гайифщине, что бы про меня ни говорили.

Он развернул Моро. Дик едва успел увернуться от копыт взбрыкнувшего коня и поплёлся обратно в палатку. Оставаться рядом с пьяным не хотелось, но желание поспать пересилило. Дик присел на свою койку, присмотрелся к Манрику, соображая, не начнёт ли он приставать и к нему, но тот спокойно спал, и Дик решил, что на сегодня с него хватит.



***



В полдень он сидел за столом и сочинял очередной сонет, когда с койки донёсся первый стон.

― Доброе утро, господин генерал, ― вежливо сказал Дик. ― Вас спрашивали: ваш прежний порученец, генерал Феншо, интендант, лекарь, и ещё передали записку от герцога Алвы. Желаете прочесть?

В цветистой фразе не содержалось ответа на вопрос, зато состояние генерала стало более чем понятно.

Заскрипев зубами, Дик поднялся, налил в стакан воды и подал Манрику. После третьего стакана глаза генерала стали осмысленными и в них появилась злость.

― Окделл? Что вы здесь делаете?

Дик набрал воздуха в лёгкие, припомнил жуткий взгляд Алвы, которым тот наградил его вчера, и выпалил:

― Я пришёл извиниться перед вами, господин генерал, я вёл себя недостойно.

Манрик с трудом сел, оглядел его исподлобья и буркнул:

― Где записка?

Дик, возмущённый до глубины души, подал ему запечатанный листок. Пусть генерал и мучится похмельем, это не даёт ему права игнорировать извинения герцога Окделла!

Манрик прочитал записку, его руки мелко задрожали, а когда он поднял глаза на Дика, в них был искренний ужас:

― Что вчера случилось?!

― Вчера вы были пьяны, как… как… До ужаса пьяны! ― процедил Дик. ― Удивительно, что вы этого не помните!

― Это я помню! ― зарычал Манрик, но его голос тут же сорвался и перешёл в сип. ― Я хочу знать, как к этому причастен герцог Алва? Он здесь был? Что он делал?

― Целовал вас!

Повисла пауза, во время которой Дик сообразил, что, наверное, говорить этого не следовало, а Манрик пошёл красными пятнами.

― Вы ещё и издеваетесь?!

Но бегающий взгляд выдавал его с головой: генерал боялся, что Дик сказал правду. Или, наоборот, хотел, чтобы его слова оказались правдой?

― Я не издеваюсь, ― обозлился Дик, ― он целовал вас на этом самом месте, а я был вынужден на это смотреть!

Манрик рванул завязки рубашки.

― Вам померещилось. С чего бы ему меня целовать?

― Ну, вообще-то вы сами его попросили…

― Я его попросил, ― потерянно повторил Манрик. ― И он… Окделл, если вы издеваетесь, скажите сразу, я вас вызову!

― Клянусь честью, ― сказал Дик, с интересом наблюдая, как генерал пунцовеет до корней волос. ― Это чистая правда.

Манрик ещё раз взглянул в записку, которую комкал в руке.

― А при чём тут какие-то извинения, которые вы с Феншо якобы должны мне принести?

― Ну… ― Дик переступил с ноги на ногу, но решил, что поцелуй всё равно был самым страшным, а значит, и всё остальное можно рассказать. ― Вы тут говорили много… всякого… про себя. А мы с Алвой сидели и слушали. Потом он вас уложил спать, поцеловал и ушёл, а мне сказал, чтобы я извинился. И вообще-то я это уже сделал, господин генерал. Я попросил вас меня простить.

Манрик самым вопиющим образом проигнорировал его извинения во второй раз. Он вскочил, пошатнулся, добрался до стола, отбросил лист со стихами, взял чистый и написал на нём несколько строк. Прижал его рукой и заговорил совсем другим тоном:

― Послушайте, Окделл, мне не нужны ничьи извинения, и можете не повторять их. Будьте добры, доставьте эту бумагу Алве и больше не утруждайте себя, находясь рядом со мной.

Дик схватил лист, с радостью выскочил из палатки наружу и замер, сообразив то, чего не понял вечером: если генерал просил Алву его поцеловать, значит, он погряз в гайифском грехе и ужасно стыдится того, что об этом стало известно! А если он сейчас возьмёт и застрелится, а Дик держит его предсмертную записку? Может быть, даже с признанием в преступной страсти! Нет, каким бы неприятным человеком ни был Манрик, герцог Окделл не будет способствовать его смерти. Он ведь вчера так плакал и изливал душу! И ещё пишет такие стихи…

Дик ворвался в палатку, уже готовый выбить из рук генерала пистолет, но никакого пистолета не оказалось: Манрик держал в руке стакан. Он хочет отравиться?

― Не делайте этого! ― воскликнул Дик. ― Пожалуйста! Ведь всё это можно исправить?

Генерал с недоумением посмотрел на него:

― Корнет Окделл, чего именно я не должен делать?

― Убивать себя!

― Признаюсь, ― заговорил Манрик, не сводя глаз с Дика, ― у меня была такая мысль. Но в конце концов я решил, что просто подам в отставку и куда-нибудь уеду.

Заглянув в бумагу, которую всё ещё сжимал в кулаке, Дик обнаружил, что это в самом деле прошение об отставке.

― Простите, ― пробурчал он и собрался уходить, но Манрик окликнул его:

― Неужели вас действительно печалит моя судьба?

Дик внезапно вспомнил, как они с Оскаром соглашались, что Манрика надо удавить, утопить и скормить ызаргам, и вздрогнул. Они всего лишь дурачились от скуки, не понимая, что слова могли обернуться правдой, а смерть для всех одна.

― Да. Теперь да, ― ответил он и ушёл.



***



Алва разорвал прошение на мелкие клочки и не глядя смахнул со стола.

― Передайте генералу Манрику, что завтра начинается переправа армии, ― сказал он. ― И что он волен либо идти с основными силами, либо остаться защищать Тронко. И что сегодня вечером я его навещу.

У Дика заполыхали уши. Мало ли что Алва сказал, может, они как раз грехом и собираются заняться! Он передал приказ, не поднимая взгляда, и хотел уйти.

― Если увидите генерала Феншо, передайте ему, что он может зайти ко мне, ― сказал Манрик.

Восторга это поручение не вызвало, но отправиться на поиски пришлось. Манрик хочет получить извинения ― ну что ж, он имеет на это право, ведь его в самом деле оскорбили.

Оскар нашелся среди других офицеров. Дик направился к нему, прислушиваясь к тому, что говорит остальным его приятель.

― …Я, конечно, извинюсь перед этой рыжей скотиной, раз на то было повеление самого Проэмперадора, но скотина от этого не перестанет быть ско…

Оскар осёкся, когда Дик схватил его за плечо и развернул к себе:

― Дуэль. Немедленно.

― Окделл, что с вами? Вы пили? ― попытался отшутиться Феншо и удивлённо хохотнул.

― Вы не смеете оскорблять генерала Манрика, ― терпеливо объяснил Дик, хотя внутри у него всё клокотало от злости. Оскар не видел чужих слёз и отчаяния, он не знает, каково быть всеми ненавидимым. А он, Дик, знает и должен заступиться за слабого, пусть это и навозник. ― Завтра армия отправляется на тот берег, и утром у нас не будет времени. Поэтому немедленно.

Оскар сощурился.

― Я правильно понимаю, что вы заступаетесь за генерала Манрика?

― Заступаюсь.

― За это вы заслужили быть проткнутым. Идёмте.

Шагая за бывшим другом, Дик не боялся. Ни капельки.



***



― Итак, ― произнёс Алва тремя часами позже и устало прикрыл руками глаза. ― Извольте объяснить, почему командующий авангардом не в состоянии сесть на лошадь, когда, между прочим, обязан это сделать не позже чем завтра утром?

Дик уткнулся взглядом в столешницу.

― Ну… я его ранил… немного. Это случайно вышло.

― Совершенно случайно Феншо сел на вашу шпагу? ― уточнил Алва.

Дик покраснел. Знал бы он, куда придётся его нечаянный выпад! Уже два часа над Оскаром потешалась вся армия.

― Позвольте хотя бы узнать причину дуэли? Впрочем, я догадываюсь. Вы внезапно воспылали любовью к ближнему, невзирая на все ваши представления об истинной чести. А Феншо, к сожалению, ваших порывов не разделил. Так, юноша?

― Так.

Маршал лениво махнул рукой:

― Ступайте, юноша, туда, куда приписаны.



***



Манрика в палатке не оказалось, и Дик устало плюхнулся на койку. Нужно было хорошенько выспаться перед завтрашним походом. Что-то зашуршало: оказалось, он сел на листок с собственным сонетом. Дик вытащил его и увидел, что на нём теперь стоят пометки и исправления. А внизу ― вердикт: «Могло быть лучше».

«Могло быть лучше», ― про себя повторил Дик и заснул.


Глава вторая


В палатке было светло и уютно, пламя потрескивало в лампе, о стекло бился ночной мотылёк. Снаружи стрекотали цикады, шуршала трава, изредка раздавались голоса ― лагерь готовился к отбою. Дик сидел за походным столом, мусолил перо и, поджидая вдохновение, рисовал на полях тетради ызаргов. Ызарги, следуя своей привычке, вскоре так и кишели на листе, а вдохновения всё не было.

Захрустела под знакомыми шагами сухая ломкая трава, полог поднялся, впустив ещё нескольких мотыльков и генерала Манрика, который к вечеру обычно утрачивал природную резкость движений и ходил медленно, поникнув от усталости. Дик вскочил, соблюдая накрепко вбитую в него за этот месяц субординацию. С него хватило двух или трёх разносов: острее, чем у Манрика, язык был только у Алвы.

― Сидите, Окделл, ― велел генерал, сбросил перевязь со шпагой на свою койку и с явным наслаждением снял мундир, в котором днём было жарко, как в Закате.

― Что-то случилось? ― осторожно поинтересовался Дик, как бы невзначай пододвигая к Манрику поднос с успевшим остыть ужином.

― Ничего особенного, эти идиоты ещё не вбили все рогатки в восточной части лагеря. Пригрозил повесить ― вроде зашевелились… ― Манрик помассировал виски, с недоумением уставился на кашу с мясом. ― Не поверите, так устал, что вообще есть не хочется.

― Повесить? ― задумался Дик, кусая перо. ― Где? Тут же степь.

Глаза Манрика хитро заблестели:

― Ну а кто-то сразу не сообразил. И потом, повешение всегда можно заменить на расстрел, верно? Кстати, в степи иногда встречаются деревья…

Дик кивнул. К странному юмору генерала он ещё не привык. Манрик только ухмыльнулся, глядя на него, потом заинтересовался тетрадкой:

― Что, совсем не получается?

― Совсем, ― вздохнул Дик, показывая ему ызаргов.

― Ну, хотя бы эти твари похожи.

Они улыбнулись, вспомнив злополучную карту, и замолчали. Дик смотрел на кишащих ызаргов и думал о том, что, оказывается, и с навозником можно сосуществовать мирно, особенно когда тот растерял часть своего гонора. Вероятно, его поразило, что за него заступился сам герцог Окделл, и теперь он выражал свою благодарность, стараясь быть повежливее. Впрочем, Дику было не до того, чтобы припоминать родословную: армия совершала длительный марш-бросок по степи, под палящим солнцем, и они с Манриком по вечерам едва доползали до своих коек. Впрочем, довольно часто генерал никак не мог обойтись без ехидных замечаний в адрес Дика.

Не прошло и недели с тех пор, как они вышли из Тронко, а Дик уже умудрился свалиться с солнечным ударом и пару дней ехал в лекарском обозе. За это время Алва даже не прислал никого справиться о его здоровье, тогда как Манрик душу вытряс из пожилого лекаря, требуя, чтобы тот сделал всё возможное для его порученца. И вскоре Дик стал испытывать к навязанному ему генералу смутное уважение. В конце концов он сообразил, что Манрик, несмотря на отвращение к военной службе, из кожи вон лезет, чтобы выполнять свои обязанности хорошо, и нельзя было винить его за то, что он требует этого и от Дика.

― Вы не видели сегодня Алву? ― спросил Дик, чтобы нарушить тишину, прерываемую лишь биением мотыльков о стекло лампы.

Манрик покачал головой:

― Только издали. И хотел бы я знать, какого Леворукого мы бродим по степи уже месяц?

Дик вздохнул и отложил ызаргов. Алва казался безумным: он, ничуть не страдая от солнца, гарцевал впереди всей армии на Моро, распевая песни или беседуя со своими кэналлийцами и адуанами, и, казалось, чувствовал себя не на войне, а на увеселительной прогулке. Про вверенные ему войска он забыл вовсе. По вечерам в его палатке собирались те, кого с натяжкой можно было назвать его друзьями, но ни Дик, ни Манрик даже не думали о том, чтобы тоже заглянуть на огонёк. Дик уже почти перестал считать себя оруженосцем Алвы, а Манрик… наверное, слишком уставал к вечеру, следя, чтобы всё было в порядке. Или… Дикон тщательно гнал от себя непристойные мысли, но они возвращались снова и снова, шуршали по ночам травой за стенками палатки, таились в тенях.

Может ли так быть, что генерала одолевает посланное Леворуким искушение и он борется с ним день за днём? Не потому ли он так выматывается, присматривает за своими частями, по четыре раза проверяет, как устроился лагерь и как он защищён, ― всё для того, чтобы не думать об Алве? Конечно, Алва для кого угодно может стать искушением, не зря эр Август говорил, что он не брезгует мужчинами. Вот генерал и старается его лишний раз не видеть, чтобы не поддаться соблазну! И помимо уважения Дик проникся ещё и жалостью. Мало того, что Манрика третирует родной отец, так он ещё и вынужден бороться с греховной склонностью!

― Я сегодня подумал, что вы, наверное, неправильно подходите к сочинению стихов, ― вдруг заговорил Манрик, постукивая пальцами по столу. Стук раздражал, но Дик научился терпеть и эту привычку генерала, раз уж стерпел всё остальное. К тому же о поэзии он говорил всегда интересно и не раз помогал Дику советом.

― А как надо?

― Вы слишком разбрасываетесь, ― объяснил Манрик. ― Собираете в один сонет и розы, и слёзы, и прекрасные глаза… Поймите, необязательно так делать, чтобы передать читателю то, что вы хотите сказать. У Веннена в шестьдесят шестом сонете говорится про забытый на скамейке веер. Всего лишь веер, а за ним ― история любви. С помощью одной детали можно поведать, что у вас на душе…

Дик задумался о том, что же у него на душе сейчас. Только усталость. Но какая деталь может рассказать об усталости? Каракули в тетради? Брошенный на спинку стула мундир? Ужин, съесть который не осталось сил?

Один из мотыльков перестал биться о лампу и, сложив крылья, пополз по столу. Манрик безжалостно отодвинул стекло, и через мгновение обгоревшие останки насекомых попадали на столешницу.

― Зачем вы это сделали?

― Они слишком сильно жаждали этого света.

Генерал сидел, склонив голову набок, и рассматривал всё ещё ползущего по столу уцелевшего мотылька. В карих глазах тлели золотистые искорки, и это было так красиво, что Дик невольно залюбовался.

― Но вы же знали…

― Я знал, они ― нет… Окделл, это всего лишь глупые насекомые!

Голос Дика дрогнул, когда он заговорил:

― У Дидериха с мотыльками, рвущимися на огонь, сравниваются люди… Будете утверждать, что ничего не подразумевали?

Манрик потёр глаза жестом, слишком похожим на жест Алвы, но Дик едва обратил на это внимание. Ведь Манрик чаще всего говорил не то, что он ожидал от него услышать, и это было интересно.

― Едва ли подразумевал, просто хотел помочь им в их стремлении. Но с Дидерихом уже не поспоришь. Некоторые людские мечты горят ярче пламени… а убивают дольше и куда больнее.

Дик посмотрел на приткнувшегося у чернильницы мотылька, подхватил его за крылышко, бросил внутрь лампы и задвинул стекло.



***



Утром Дик был занят исключительно бытовыми нуждами: он хотел раздобыть косынку и повязать её на кэналлийский манер, потому что в шляпе было слишком жарко. Он возился с узлом, когда первые отряды уже маршировали по степи, и Дик рисковал отстать ото всех. Узел завязываться не желал, ветер рвал кусок ткани из рук, Сона побрела куда-то прочь от хозяина, и Дик уже стал злиться.

― Корнет Окделл, вам не пришло в голову спросить у южан, как это правильно делается?

Манрик, раздражённо кривясь, соскочил с лошади, развернул Дика спиной и парой движений крепко затянул концы косынки у него на затылке.

― Марш вперёд, не отставать, ― скомандовал он и поспешил дальше. Дик догнал его, пристроился рядом, закашлялся, глотая поднятую пыль.

― Спасибо, ― просипел он. ― У южан я бы ничего спрашивать не стал, ещё не хватало.

Он уже решил, что Манрик ему не ответит, как вдруг генерал заговорил, вглядываясь в даль, где чуть в стороне от растянувшейся колонны гарцевал Алва.

― Я уже сообщил вам, герцог Окделл, что у вас каша в голове, и повторю это ещё раз, ― сказал он. ― Вы почему-то считаете, что имеете право относиться к окружающим вас людям как к дикарям. Тем не менее, любой из этих кэналлийцев в случае чего прикрыл бы вас собой. И не потому, что Алва им так приказал, а просто потому, что однажды он выбрал вас и в глазах этих людей вы не можете быть плохим. Это их долг, как говорится, не за страх, а за совесть. Понимаете, о чём я?

― Естественно, ведь я герцог Окделл, ― ответил Дик, ― они должны быть рады, что…

― …Что вы обращаете на них внимание, должны быть счастливы подавать вам косынку с земными поклонами, носить на руках, предугадывать каждый ваш шаг, ― невежливо оборвал Манрик. ― Только они отчего-то не горят желанием так делать. Окделл, вам самому не смешно?

Дик надулся, мигом припомнив, какая пропасть разделяет их с Манриком. Конечно, навозник будет доказывать герцогу Окделлу, что он не прав, и тем самым преследовать собственные интересы! Под внимательным взглядом стало неуютно.

― Извините меня, но ваши убеждения больше достойны дряхлого старца, а не юноши, ― продолжал Манрик. ― Хотите знать, как вы выглядите, когда надуваетесь, как мышь на крупу, или начинаете доказывать, что все, кто ниже вас по происхождению, недостоин доброго слова?

― Я не… ― взвился Дик и снова закашлялся. Проклятая пылища, даже нельзя осадить зарвавшегося Манрика!

― Вы ― да, пусть даже не понимаете толком, что говорите. А выглядите при этом в крайней степени смешно.

― Смешнее Понси? ― выдавил Дик.

― В четыре раза! ― отрезал генерал. ― Тот хотя бы не лезет куда не следует!

― Я вас… я вас… ― голос прервался окончательно, и Дик зашёлся кашлем, хватаясь за горло. Вдруг сейчас вернётся детская болезнь?

Манрик любезно протянул ему флягу с водой. Отпив, Дик почувствовал себя лучше, но продолжал сипеть. Бросать вызов таким голосом ему показалось некуртуазным, и он решил, что просто не будет с генералом разговаривать.



***



К вечеру армия в который раз приблизилась к берегу Рассанны. Дик благодаря косынке чувствовал себя лучше, сразу надо было сообразить, а он всё стеснялся, что будет походить на кэналлийца. Теперь следовало искупаться, а для этого ― найти место, скрытое от чужих глаз. Не станет же герцог Окделл обнажаться на глазах у простолюдинов, а тем более плескаться рядом с ними!

Дик отъехал немного вверх по течению, нашёл небольшую заводь и уже собрался раздеться, как вдруг увидел, что на ближайшем к нему кусте висит одежда и перевязь, а с другой стороны куст объедает знакомая лошадь. От реки донёсся плеск. План мести созрел мгновенно.

Уже засунув одежду Манрика подальше в заросли и спрятавшись рядом, Дик сообразил, что месть слишком мелочна для его статуса, но дело было сделано, а возвращать всё на место было поздно: генерал, отряхиваясь, уже выбрался на берег. Немного раздвинув ветви, Дик наблюдал, как он недоумённо оглядывается в поисках пропавшей одежды. От строгого взгляда голого Манрика в сторону ни в чём не повинной лошади он фыркнул, выдав себя.

― Корнет Окделл! Это ребячество! Вылезайте! ― потребовал Манрик, уперев руки в бока. Дик в своём укрытии залился краской, сообразив, что угодил в ловушку: приблизиться к полностью обнажённому человеку было для него слишком стыдно, а чтобы тот оделся, нужно было сначала подойти и отдать одежду… Дик почувствовал, что сгорает со стыда за двоих сразу, раз уж генерал не удосужился смутиться.

― Окделл, расстреляю за издевательство над высшим командованием! ― не слишком уверенно, больше по привычке, пригрозил Манрик.

Слово «издевательство» больно царапнуло Дика. Сам заступался, порвал отношения с приятелем, а потом принялся за старое. Забыл, как больно и страшно было слушать пьяную исповедь…

Переломав кусты, Дик выбрался на берег, держа в охапке всю генеральскую одежду. Он успел заметить, что Манрик вздрогнул от неожиданности и на шаг отступил.

― И вовсе я не издеваюсь, ― буркнул Дик, пряча глаза, чтобы не видеть возмутительной наготы. ― Я… я мщу!

― Весьма изысканная месть, ― фыркнул Манрик. ― Вам даже удалось меня испугать.

Что-то пробормотав, Дик уставился в землю. Смотреть Манрику в лицо он не мог ― слишком боялся, что невольно опустит взгляд ниже, но по тону понял, что очередного разноса не будет. Наконец Манрик оделся, и можно было не краснеть. Дик обрадовался, что можно спокойно искупаться, но не тут-то было. Манрик кивнул на реку:

― Идите, я подожду вас.

Дик сообразил, что сейчас раздеваться придётся самому, но делать было нечего, всё оказалось честно, совсем как с письмами. Что ж, достойное наказание за бестолковую месть. Дик разделся и, прикрываясь руками, поскорее нырнул в воду. Тёплая вода быстро смыла усталость, стыд, желание отомстить посерьёзнее и привела Дика в благодушное настроение. Когда он, наплававшись, выбрался на берег и нацелился на полотенце, Манрик как раз заканчивал с десятым узлом на последней шнуровке.

― Я передумал, ― нахально заявил он. ― У меня ещё дела в лагере, жду вас через десять минут.

― Что?! ― завопил Дик. Забыв прикрыться, он смотрел на завязанные узлом рукава, штанины и шнуровки. ― Да я вас… да я… да как вы посмели?!

Генерал, уже сидящий в седле, ухмыльнулся, оглядывая его сверху вниз, и Дику почему-то стало жарко от его взгляда.

― Десять минут, Окделл! Опоздаете ― в караул отправлю! Посреди ночи!

Рыча, Дик едва не растерзал рубашку и панталоны, когда развязывал узлы. В караул ему не хотелось. Одевшись, он вскочил на Сону и пришпорил её. Та вылетела из кустов, закрывающих берег, и едва не врезалась в смирно стоящую кобылу Манрика.

― Двенадцать минут, ― отметил генерал. ― Ещё не приходилось вскакивать по тревоге? Хотите, устрою?

Дик побагровел.

― Вы! Вы… да как вы…

Манрик остановил его, подняв руку.

― Ричард, я не хотел вас оскорбить или что-то в этом роде. Мы просто безобидно подшутили друг над другом.

Было бы хорошо, если бы это оказалось правдой! Дик взглянул исподлобья:

― А что вы тут делаете? ― буркнул он. ― Вы же сказали…

― Ну, не мог же я вас бросить? Вдруг из кустов выскочат бириссцы?..

Дик с опаской завертел головой, слова Манрика вдруг показались зловещими. Не сговариваясь, они пришпорили лошадей.



***



Через несколько дней Дик поймал себя на том, что всё окружающее вызывает в нём глухую тоску и злость. В это время он впервые за неделю попался на глаза Алве. Тот носился как ветер, не уставая, и остановился рядом с Диком всего на минуту.

― Грустите, юноша? Вспоминаете даму сердца?

― Нет, ― пробурчал Дик, недоверчиво глядя на маршала, от стремительности и насмешек которого уже успел отвыкнуть.

― А что же? ― допытывался тот. ― Скучаете по вину? Или по Ызаргам Чести?

― По мясу, ― ответил Дик и отвернулся. Смотреть на Алву было тошно. Его эр, казалось, не испытывал никаких неудобств от того, что свежего мяса и овощей взять было неоткуда, а питаться изо дня в день приходилось кашей и солониной.

Алва хмыкнул и ничего не ответил.

Вечером, когда Дик уже собирался спать, Манрик неожиданно подошёл к нему и положил руку ему на лоб.

― Вы что делаете? ― возмутился Дик, который терпеть не мог, когда к нему прикасались.

― Жара нет, ― пробормотал генерал. ― Между тем Алва сегодня сказал мне, что ваше здоровье пошатнулось.

Дик одарил генерала угрюмым взглядом: усталость выматывала его с каждым днём всё сильнее, хотя он и должен был уже привыкнуть к нагрузкам при каждодневных переходах. Пришлось даже забыть о сочинительстве. Путь по однообразной степи неизвестно куда убивал всякое вдохновение.

― Я не заболел, просто мяса хочется, ― сказал он и отвернулся. ― Ничего, потерплю.

― Вам сколько лет? ― вдруг уточнил Манрик. ― Вы ведь с Константином учились вместе, значит, ровесники?

― Верно.

Генерал присел за стол и побарабанил пальцами по столешнице.

― Разрубленный Змей… ― пробормотал он. ― Алва был прав.

Удивлённый, Дик приподнялся на койке:

― Прав в чём? Я не болен!

― Не больны, но не едите как следует. Есть риск, что из-за этого потом не сможете войти в полную силу, вы же ещё растёте.

― А вы откуда знаете? ― подозрительно спросил Дик. Генерал, усмехнувшись, на секунду прикрыл глаза.

― Не забывайте про Константина. Когда перед Лаик он вдруг стал есть за четверых, лекарь сказал, что так бывает. Видимо, и с вами тоже.

Дик вообразил виконта Манро с преувеличенно большими щеками, уминающего всевозможные яства и требующего ещё, и фыркнул.

А наутро за завтраком он и сам выглядел похоже: ему принесли неизвестно откуда взявшуюся варёную конину с луком, и он съел всё до крошки.

― Окделл, долго будете копаться? ― прикрикнул на него Манрик. ― Через полчаса выступаем!

― М, шейшас! ― ответил Дик. ― А откуда…

― Слабая лошадь пала в обозе. Совершенно случайно, ― злобно выплюнул генерал, подхватывая со стола свои пистолеты. ― Сейчас вас здесь забудут, Окделл, и я первый!

Дик припомнил вчерашний разговор, то, как утром генерал заряжал пистолеты по новой, и проворчал:

― Манрик, а врать не умеет…

Чувство благодарности привязало его к генералу ещё крепче. К тому же он вправду почувствовал себя лучше, согрелся на ещё низко стоящем над горизонтом солнышке и то и дело непроизвольно облизывался, вспоминая вкус свежего мяса.



***



Как обычно, вечером Манрик оставил Дика в палатке, а сам пошёл проверять часовых, не доверяя это никому другому. Дик выглянул наружу и увидел, что палатка Алвы теперь стоит прямо напротив. Полог был задёрнут неплотно, и в полоске света кто-то мелькнул, донеслись голоса, потом смех. Кажется, Алва опять пил в компании Эмиля и Бонифация.

Дик смотрел то на эту полоску, то на быстро темнеющее небо, не слыша шума лагеря, только ловя отзвуки чужих голосов, и стоял так до тех пор, пока Манрик не вернулся из обхода.

― Окделл, вы впустили в палатку полк мотыльков! ― скривился тот, видя, что Дик забыл задёрнуть полог. ― Надеюсь, ночью они будут ползать по вам, а не по мне!

― Мотыльки не ползают в темноте, ― не поддался Дик. Манрик хотел что-то сказать, но натолкнулся взглядом на полоску света и замер. Дик посмотрел на него, потом на соседнюю палатку и различил доносившийся оттуда голос Алвы. Слов было не разобрать; маршал, казалось, что-то рассказывал, вслед за его словами грянул хохот. Манрик поморщился. Дик набрал воздуха в лёгкие.

― Вы его любите? ― выпалил он. Манрик не вздрогнул, но молчал дольше необходимого, и Дик уже решил, что ответа на почти что неприличный вопрос не будет.

― Восхищаюсь им.

― А поцелуй? ― снова не сдержался Дик. Пока ему позволяли, нужно было спрашивать.

― Понимаете, Окделл… иногда бывает недостаточно только смотреть издалека. Впрочем, наверное, не понимаете…

― Это грех, ― уверенно сказал Дик и по привычке насупился. ― Так нельзя.

― Нельзя убивать детей, Окделл, нельзя казнить невинных, нельзя предавать и бить в спину. Но это все делают. А кто ещё не сделал ― у того всё впереди.

― И у меня, по-вашему, тоже? ― сердито спросил Дик. ― Думаете, я способен…

― Нарочно ― нет. По глупости ― да. И не вздумайте снова обижаться на правду, это становится уже неинтересно.

Дик взглянул сначала на полоску света из палатки Алвы, потом на Манрика, который, упрямо наклонив голову, смотрел туда же.

― И зачем вы тогда мне помогаете, обо мне… ― он запнулся перед непривычным словом, ― заботитесь?

― Может быть, потому, что вы ухитрились вмешаться в мою судьбу? ― предположил генерал. ― А я позволил себе вмешаться в вашу.

― Дружба, ― медленно сказал Дик, ― возможна между двумя равными…

― Это вы так напоминаете о моём происхождении?

Дик задумался.

― Нет, ― наконец выдал он. ― Я не хотел вас обидеть, я просто кого-то процитировал.

― Поменьше цитируйте и побольше думайте своей головой, ― посоветовал Манрик. Дик промолчал, снова уставившись на свет. Потом придумал, что ещё можно спросить, и, покраснев, выдавил:

― Скажите, вы… собираетесь ему признаться?

Голос генерала был спокоен:

― Это ничего не изменит. К тому же я подозреваю, что герцог Алва давно всё понял. Возможно, раньше меня самого.

― Ну а если… ― Дик кое-как собрался с мыслями. ― А если он… ну… захочет… ведь говорят, что он ужасно… ужасно распущен… и вдруг…

― Если «вдруг», то да.

― Вам бы это понравилось?! Как так можно?

Манрик посмотрел на него внимательно; глаза его в темноте казались почти чёрными.

― Да, вероятнее всего, понравилось бы.

― Я не понимаю, ― беспомощно признался Дик. ― Мне всегда говорили, что это ― страшный грех и что подверженные ему никогда не попадут в Рассветные Сады.

― А я только что сказал вам, чтобы вы поменьше слушали других и учились соображать сами. Впрочем, разве сгорающий в пламени мотылёк не счастлив в последнюю секунду своей жизни? Если у вас есть мечта, Окделл, идите к ней, ничего не бойтесь и надейтесь, что сгорите быстро…

― Почему?

― Потому что за исполнение великой мечты обычно приходится платить великую цену…

Дик подумал о Талигойе. Позади него мотыльки в поисках смерти бились о стекло лампы, рядом напряжённо молчал Манрик, уставившись в проклятую щель в пологе.

― Я умру, если потребуется, ― твёрдо сказал Дик.

И почему Алва никак не может поверить, что Люди Чести правы, почему он продолжает служить никчёмному королю? И никак его не убедить, разве станешь спорить с ветром?

Он даже не заметил, как Манрик положил руку ему на плечо. Дик хотел отстраниться, но потом передумал. Может быть, генералу тоже больно смотреть на полоску света из-за полога. Только он влюблён в Алву, а Дик ненавидит своего эра ― впрочем, эти два чувства иногда бывают очень похожи… У кого же так говорилось, кажется, у Веннена?

Дик вздрогнул, замёрзнув стоять на ветру. Манрик чуть скривился.

― Простите, корнет, я забылся, ― равнодушно сказал он, убирая руку. Дик ничего не ответил, неуверенно шагнул внутрь палатки, подошёл к столу, вытащил из-под карты свою тетрадку.

― Понятно, ― пробормотал Манрик, задёрнул полог, в последний раз бросив взгляд на соседнюю палатку, и повалился на койку, закинув руки за голову.

― Что рифмуется со словом «мотылёк»? ― спросил Дик не оборачиваясь. Он уже успел понять, что Манрик молча поощряет его стремление к сочинительству.

― «Восток», «клубок», «уберёг», «рывок», «ездок», «узелок», «котелок»…

― Хватит! ― взмолился Дик, не зная, то ли смеяться, то ли сердиться. Генерал уже два раза обыгрывал его в рифмы, и он не хотел третьего. ― При чём здесь котелок, я пишу сонет! Где вы видели сонет с котелком? Вы бы ещё «пенёк» сказали!

― А вас не прельщает слава Марио Барботты? ― удивился Манрик. ― Тогда пишите «далёк» и прозябайте в рамках классической поэзии, в которой не нашлось места грандиозному образу пня…

Дик искренне рассмеялся и принялся писать сонет. Он испортил два листа, прежде чем решил, что его творение достойно быть прочитанным вслух.

― Читайте, ― велел Манрик, но глаз так и не открыл. Дик откашлялся:

― С весенним ветром пляшет мотылёк,
Чуть опьянев от запахов цветочных.
Огонь затих, нестрашен и далёк,
Чтоб с новой силой разгореться ночью.

Она придёт ― огонь поборет тьму,
Взовьётся к небу, звёзды затмевая,
Сжигая всё. И не понять ему:
Мы так умрём ― не вывезет кривая.

Как погасить его ― и заодно
Унять толчки предательского пульса?
Он жжёт внутри отравленным вином,
Он ослабевших крылышек коснулся…

Мне в душу въелись отблески огня.
Ты не согреешь ― так сожги меня.

Дик поднял голову и обнаружил, что Манрик закрыл лицо руками и мелко вздрагивает.

― О-о, бесподобно! ― простонал генерал. ― Не вывезет кривая! Знаете, лучше бы котелок, честное слово!

― Что вам не нравится? ― насупился Дик. ― Я написал так, как вижу!

Манрик, фыркая, поднялся с койки и, подсев к нему, отнял тетрадку.

― Кривая не вывезет! Так простонародье выражается, разве вы не знаете? Что вы вообще хотели сказать?

― Ну… что огню всё равно… он же огонь, ― пробормотал Дик, ужасно расстроившись. Манрик опять нашёл к чему придраться!

― Почему мотылёк опьянел «чуть»? У вас оставался лишний слог? И где вы видели пьяных мотыльков? Зачем цветы, если дальше вы эту тему никак не развиваете?.. «Звёзды затмевая» ― это избито и банально… Кто вас там жжёт? Пульс? Огонь? И с каких пор в вас огонь въедается, вы его со ржавчиной перепутали?

― Ну, знаете! ― вскипел Дик. ― Не нравится ― пишите сами!

Вместо ответа Манрик подошёл к выходу, отогнул край полога и с минуту смотрел в темноту.

― Третье четверостишие оставьте, остальное переделайте, ― сказал он и, потеряв к Дику всякий интерес, снова упал на койку. ― Только не сегодня, сегодня уже спать пора.

Недовольный Дик послушно потушил лампу и, раздевшись, забрался под одеяло, но сон не шёл. Ну ладно, кривая ― это в самом деле перебор, но вот остальное-то? Он ворочался с боку на бок, прикидывая и так и этак. Неподалёку, тихо переговариваясь, прошли сменившиеся караульные, потом заржала лошадь. Дик перевернулся снова.

― Корнет Окделл!

― Что такое? ― подскочил Дик.

― Хватит там ворочаться! ― велел Манрик. ― Только спать не даёте. Не перестанете ― встану и… и… научу плохому!

Дик приоткрыл рот: в его понимании «плохое» с сочинением стихов не вязалось.

― Чему ― плохому? ― осторожно спросил он. Мало ли что взбредёт Манрику в голову!

Генерал помолчал, видимо собираясь с мыслями.

― Может, вас действительно научить? ― задумчиво произнёс он. ― Или тогда придётся поутру прогуляться с вами подальше от лагеря?

Дик тоже задумался. Вряд ли это плохое было чем-то опасным, раз Манрик говорил об этом так спокойно и буднично. Но при чём тут стихи? Может, есть какой-то способ избавиться от мук творчества? И этот способ может быть оскорбительным ― а если нет? Любопытство победило.

― А научите! ― храбро сказал Дик.

― Чтобы вы подняли крик на весь лагерь? Ну уж нет, спасибо, ― отказался Манрик и натянул одеяло.

― Я не буду поднимать крик! ― возмутился Дик.

― Ага, побежите жаловаться Алве и проситься обратно.

― Не буду я к нему проситься! Ещё чего не хватало! Чтобы он надо мной опять издевался?

Манрик сел на койке:

― Слово дворянина?

― Слово дворянина! ― подтвердил Дик. Он уже понял, что речь идёт не о написании скабрёзных стихов. Но тогда о чём?

Манрик тихо выругался, пересёк разделяющие их несколько шагов и сдёрнул с Дика одеяло.

― Вы что делаете? ― возмущённо спросил Дик.

― Что и обещал, ― был ответ, и в следующий момент Дик понял, что по собственной глупости попал в беду.

Завязки на его панталонах распустились от одного движения, и тёплая ладонь легла ему на живот. От ужаса и изумления Дик потерял дар речи: уж такой наглости он в Манрике не подозревал.

― Вы с ума сошли? ― воскликнул он, когда смог совладать с собой. ― Я вас…

Дик потянулся было к изголовью за кинжалом, но Манрик шикнул на него, и он замер. Творилось нечто недопустимое и позорное, то, чего никогда не должно было произойти с герцогом Окделлом. Но от того, что чужие пальцы грубовато обхватили его член, по позвоночнику пробежала дрожь, такая сильная и сладкая, что Дик поддался ей почти мгновенно. Не было сил выхватить кинжал и показать кое-кому, что он забылся. Зажмурившись, Дик прислушивался к тому, как рука скользит по его затвердевшему члену; Марианна делала что-то похожее, но только ласковее, и потом она же женщина, а тут его развращают, заставляют предаться гайифскому греху…

Дик пытался протестовать, но все его мольбы звучали так жалобно, что он сам им не верил. Тепло превратилось в жар. Дик уже не возражал и не противился, только тихо охал, кусая пальцы, и застонал в самом конце.

Он пришёл в себя, ослабевший и дрожащий, распластанный на койке, и едва сумел приподняться.

― Вы что сделали? ― шёпотом заорал он на Манрика. ― Я вас вызываю! Я вам не разрешал меня трогать!

― Замолчите, корнет, мне не нужна ваша истерика! ― злобно ответил тот, и Дик представил, как он кривится в темноте. ― Вы дали своё согласие и смеете утверждать обратное?

― Я… я… ― залепетал Дик, соображая, что в самом деле связан словом дворянина. Подлец, всё предусмотрел! Что взять с ушлого навозника?

― В следующий раз расплачивайтесь бессонницей и болезнями!

У генерала была одна замечательная особенность: он мог ругаться в любое время дня и ночи, но Дику от этого легче не становилось.

― Подождите, какие болезни? Вы про что? Вы хотели меня совратить? ― Дик даже схватил Манрика за рукав.

― Корнет Окделл, я всего лишь помог вам, и нечего воображать себя соблазнённой девицей!

Дик приоткрыл рот, хорошо, в темноте этого не было видно.

― Девицей? Как у Веннена в восемьдесят пятом сонете? ― недоумённо спросил он.

― Восемьдесят восьмом, ― сварливо поправил Манрик, отнимая руку. ― Вы будете сегодня спать или мне повторить сделанное?

― Не надо! ― пискнул Дик, прикрываясь одеялом. У него в самом деле после испытанного наслаждения слипались глаза, а всякие сонеты совсем выскочили из головы.

― Господин генерал, поклянитесь, что никому не расскажете! ― потребовал он.

― Клянусь, ― буркнул Манрик, укладываясь в свою постель. ― Окделл, если вы не угомонитесь, я вас выгоню ночевать у костра! Думаете, с вами невесть что случилось? А я не поручусь за то, что творится по вечерам в других палатках…

Дик представил Южную армию, погрязшую в имперском разврате, и ужаснулся. Однако тело уже взяло верх над его волей, глаза сами собой закрылись. Дик уснул, ужасаясь совершённому и одновременно чувствуя приятную усталость. О сонетах он забыл.



***



― Подъём! ― гаркнул Манрик над самым ухом, и Дик от неожиданности чуть не свалился с койки. ― Бириссцы!

За стенками палатки стоял шум, раздавались крики. На лагерь напали! Но корнет Окделл был одет только в нижнее бельё и не мог дать врагам достойный отпор! Дик впопыхах натянул штаны, влез в сапоги на босу ногу, схватил шпагу и бросился за Манриком.

В предрассветном сумраке суетились полуодетые люди, сновали туда-сюда, но среди них не было видно ни одного бириссца. Увидев Манрика, Дик помчался за ним и едва не угодил под копыта роняющему пену Моро. Алва, спрыгнувший с коня, казался весёлым, но веселье это было злым. На виске маршала Дик увидел длинную свежую царапину и хотел спросить, в какой же стороне враги, но не успел.

― Окделл, у нас новая мода ― штаны задом наперёд? ― бросил Алва и тут же потерял к Дику всякий интерес. ― Где все? А, Леонард, хорошо, что вы здесь! У нас сотня пленных, велите своим людям их пока постеречь.

Дик со стыдом сообразил, что ухитрился проспать целую битву. Манрик уже носился, раздавая приказы, в лагерь въехал потрёпанный отряд талигойцев, все чем-то были заняты, а Дику совершенно нечего было делать. Он поплёлся в палатку, где привёл себя в надлежащий вид, и, как только Манрик вернулся, попенял ему:

― Вы мне солгали! Почему вы сказали про нападение?

― Потому что иначе бы вы не проснулись, ― бросил тот. ― Но я не подумал, что вы появитесь перед командованием в таком виде. Позор!

Вспыхнув, Дик хотел что-то ответить, но генерал жестом велел ему молчать:

― Если хотите узнать, в чём дело, идите за мной.

Палатка, где располагался штаб, сейчас была полна народу. И потому Дик не сразу увидел, что у стола, попеременно то краснея, то бледнея, сидит помятый, неизвестно откуда взявшийся Оскар Феншо.

Перед вошедшим Алвой расступились, Оскар вскочил, при его появлении мертвенно побледнев.

― Господин Проэмперадор…

― Молчать, ― велел Алва. ― Генерал Савиньяк, доложите о потерях.

― Десять человек убиты, шестеро ранены. Из отряда генерала Феншо ― семнадцать убитых, десять раненых. Двести с лишним бириссцев убиты, сто два ― в плену, никто не ушёл, ― неожиданно сурово произнёс Эмиль и нахмурился.

Дик выглянул из-за плеча Манрика, чтобы лучше видеть. Оскар потерянно мял полу мундира и неотрывно смотрел на Алву.

― Отлично, ― подытожил тот. ― Господа, вы присутствуете при финале одной весьма поучительной истории… Генерал Феншо, видимо, решил, что приказы ему не писаны, и, как только смог сесть на лошадь, самовольно отправился по следам основной армии, рассчитывая потрясти Талиг своим геройством. Такой шанс упустить было нельзя, и роль наживки его отряды выполнили блестяще. За это вам нижайшая благодарность, ― Алва отвесил Оскару шутовской поклон. ― А теперь сдайте перевязь и оружие и извольте отправляться под арест.

Когда Оскара увели, Алва присел на освободившийся стул и прижал ладони к глазам. Царапина на виске продолжала кровоточить.

― Итак, господа, ваше мнение?

Повисла тишина, и наконец голос подал один из адуанов, простолюдин, вознёсшийся по прихоти безумного маршала. Имени его Дик, разумеется, не знал и узнавать не собирался.

― Дык, службу-то хорошую сослужил, даром что ветер в одном месте, ― сказал выскочка и почему-то посмотрел на большого уродливого пса, который сидел рядом, высунув язык. ― Господин Прымпердор, тут и кнут и пряник надо…

― Понятно, ― кивнул Алва. ― Остальные?

― Расстрелять! ― мстительно скривился Манрик.

― Как это ни прискорбно, я соглашусь с господином генералом, ― печально произнёс Вейзель. ― Действия Феншо ― это прямое неповиновение приказу, и военно-полевой суд вправе вынести смертный приговор… Однако я прошу вас о снисхождении, господин Проэмперадор.

Дик похолодел. Оскар уже не был его приятелем, но убивать человека просто потому, что он оказался храбрее, чем думали, и хотел совершить подвиг… Самое ужасное было в том, что все остальные тоже согласились с Манриком, и никто, кроме Вейзеля, даже не обмолвился о снисхождении. Дик бросал умоляющий взгляд то на одного, то на другого, но никто этого не замечал. Последнее слово оставалось за Алвой.

― Прелестно, ― сказал тот. ― Кто там… Ричард? Идите пишите приказ. Хотя стойте, вы-то что думаете?

Все взгляды обратились на Дика, и тот брякнул:

― Разжаловать!

Алва секунду смотрел на него, а потом захохотал.

― В рядовые! Браво, юноша! Садитесь, пишите: «Я, Проэмперадор Варасты Рокэ Алва, за неповиновение командованию приказываю разжаловать генерала Оскара Феншо-Тримэйна в рядовые и причислить к третьему полку».

Скрипя пером, с высунутым от усердия языком, Дик радовался, что сумел спасти храбреца, но потом вспомнил, что третий полк подчиняется Манрику, и представил масштабы трагедии…

Когда он дописал приказ, оказалось, что все, кроме Алвы и Манрика, уже разошлись. Алва взял лист, перечитал написанное и небрежно подмахнул.

― Ступайте, отнесите нашему герою, ― велел он Дику. ― И можете рассказать, благодаря кому он остался жив.

― Разве не благодаря вам? ― тихо спросил Манрик.

― Ничего подобного, ― удивился Алва. ― Его спас Окделл, не правда ли?

― Никогда не поверю, что слово корнета хоть что-то значит против слова Первого маршала, ― произнёс Манрик. Дик замер с приказом в руке, догадываясь, что происходит что-то важное. Но Алва только фыркнул:

― Ваше дело не верить, Леонард.

Тот мотнул головой и вдруг сделал шаг вперёд:

― Господин Проэмперадор, у вас кровь… Вы ранены!

Дик смотрел, как чёрная прядь проскользнула между пальцев Манрика, и от этой картины его словно обожгло воспоминание о сегодняшней ночи. Как он мог в суете забыть о том, что произошло?!

― Наверняка глупая царапина, ― отмахнулся Алва, глядя снизу вверх. ― Будете уходить ― распорядитесь, чтобы принесли тёплой воды.

Манрик кивнул, отступил и поспешно вышел.

― Юноша, вы не спешите обрадовать своего приятеля? Ричард, вы уснули?

― А? Что? Нет! ― Дик встрепенулся и тоже бросился вон.



***



Кровожадность Алвы не знала предела, и, не достав Оскара благодаря находчивости Дика, он отыгрался на пленных. Не сумев заступиться за несчастных бириссцев, Дик мучился как никогда раньше и даже не заметил явившегося Манрика.

― Что вы расклеились? ― недовольно спросил генерал. ― Бросьте, корнет, всё уже закончилось. Ужинать будете?

Дик помотал головой: ему кусок не лез в горло после того, как он застал начало казни.

― Как вы можете? ― со слезами на глазах воскликнул он. ― Казнили людей и радуетесь!

― А что бы вы хотели с ними сделать? ― вдруг взвился Манрик. ― Пощадить, как вашего драгоценного Феншо? Вам рассказать, в каком виде от этих дикарей возвращаются наши пленные?

― Не хочу вас слушать! ― Дик вскочил.

― Сидеть! ― рявкнул генерал. ― Это приказ! Иначе отправлю нести караул у того дерева!

Стоять ночью у дерева с висельниками Дику не хотелось, поэтому он послушно сел. Генерал побарабанил пальцами по столу.

― Ещё одна такая выходка, Окделл, ― и я лично займусь вашим воспитанием, хотя им и так придётся заняться! В каком мире вы живёте? В том, который вам навязали ваши дражайшие родственники и так называемые друзья семьи?

― Вы не… ― начал Дик.

― Я ваш командир, и я смею, раз уж Алве на вас наплевать! Так вот, Окделл, Проэмперадор ещё был милосерден, потому что талигойцы не дикари. Вы не слышали рассказов об обычаях бириссцев? Каждому пленному они предлагают на выбор жизнь или смерть, а тех несчастных, кто по глупости выберет жизнь, они лишают руки, глаза и вдобавок холостят, как животных. Что, вам ещё жалко несчастных седунов?

― Это правда? ― переспросил Дик. Казалось вполне естественным, что лживый Манрик его обманывает, но не мог же он выдумать все эти ужасы только что?

― Спросите у любого варастийца. Лучше у Коннера или Шеманталя. И если ваши нервы этого не выдерживают, я понятия не имею, что вы делаете на войне, ― отрезал Манрик.

Дик тупо уставился на огонёк лампы.

― Но вы же… вы же тогда говорили, что убивать бессмысленно. И что война вам противна. А теперь? Вошли во вкус, да?!

― Только идиот будет радоваться чужой смерти, Окделл. Идиот или душевнобольной. Я к таковым не отношу ни Алву, ни себя, ни вас. С вашего позволения, я хотел бы поесть и лечь спать.

Дик молча кивнул, потрясённый и подавленный, и направился к выходу. Мучительно хотелось выйти на свежий воздух. Но, коснувшись полога, он отдёрнул руку:

― Вы считаете, Алва не безумен?

Манрик отставил в сторону бокал с вином и взглянул на Дика.

― Иногда мне кажется, что безумны мы все. И не вздумайте сунуться в степь, мало ли...



***



Ночь шуршала травой, стрекотала, шелестела. Над горизонтом поднималась огромная серебристая луна.

Дик постоял возле вбитых в землю рогаток, вглядываясь в темноту. Хотелось думать, что в степи нет ни ызаргов, ни бириссцев. Хотелось пройти по жёсткой сухой траве, лечь на расстеленный плащ и смотреть на звёзды, чувствуя спиной тепло медленно остывающей земли.

Вздохнув, Дик не спеша пошёл назад. Он точно знал, что Манрик не гасит лампу, ожидая, пока он вернётся.


Глава третья


Степь уже не была ровной, а будто шла волнами, и впереди виднелись горы, к которым армия подступала с каждым днём всё ближе. Дик дал себе обещание держаться подальше от Манрика, но это было почти невыполнимо. Уже прошло целых три дня с пленения бириссцев и понижения Оскара в звании, а Дику приходилось постоянно торчать рядом с генералом, которого он к концу этих дней стал подозревать во всех смертных грехах. Спали они по-прежнему рядом, и Дик часто просыпался по ночам, чтобы проверить, не задумал ли Манрик сделать с ним ещё что-нибудь нехорошее. Не зря же Дик так часто ловил на себе его задумчивые взгляды!

На третью ночь он опять долго не мог заснуть, размышляя о Катарине и о Талигойе; потом почему-то вспомнил о Марианне и опомниться не успел, как предался пороку, которому мерзкий генерал его научил. Плохое оказалось удивительно приятным; закусив губу и невидяще глядя в темноту, Дик медленно гладил себя, представляя, что это скользят по его плоти нежные пальчики Марианны и она готова сделать с ним всё, что он захочет, и даже то, о чём он не подозревает. Но прекрасная куртизанка осталась далеко в Олларии, а воспоминание о жёстких, но чутких пальцах Манрика было ещё свежо, и в конце концов Дик, плюнув на всё, взялся заново переживать свой недавний опыт. Койка слегка скрипнула от того, что он непроизвольно выгнулся, когда жар внизу живота стал совсем невыносим. Дыхание сбилось, перед зажмуренными глазами расцвели яркие вспышки, и тело отозвалось затихающей судорогой, которая…

― Окделл! Научил на свою голову…

Замерев, Дик притворился спящим. Манрик пробормотал ещё что-то и накрылся одеялом. Это возмутило Дика до глубины души. Сам научил, а теперь ещё и ругается. Он хотел высказать Манрику всё, что о нём думает, но тот уже самым бессовестным образом спал, а вот к Дику сон по-прежнему не шёл. Мысли о Талигойе покинули его и сменились гораздо более непристойными. Неужели то, что он сейчас сделал, так или иначе делают все люди? Неужели в Южной армии все погрязли в грехе, и, может быть, даже Алва сейчас принимает кого-то в своей палатке ― например, Савиньяка или… Дик перебирал в памяти подходящие кандидатуры, но так и остановился на Эмиле.

Эр Август говорил, что Алва не брезгует мужчинами, а какие у Дика основания не верить кансилльеру? Правильно, никаких.

Может, в это самое время Алва с Савиньяком ласкают друг друга безо всякого стыда? Дик не заметил, что непроизвольно сел на кровати. Подумав, он спустил ноги, обулся, нашарил плащ и, завернувшись в него, выбрался из палатки.

Звёзды светили высоко-высоко; Дик огляделся и отправился к маршальской палатке. Стражи возле входа не было: Алва полагал, что сам в состоянии хоть какое-то время обеспечить свою безопасность. А может, стражи не было потому, что ему не нужны свидетели?

Дик тихо отогнул в сторону край полога и заглянул внутрь. В свете потухающей лампы он смог рассмотреть силуэт Алвы, который сидел за столом спиной ко входу и что-то читал.

― Заходите, юноша, ― сказал маршал и, не оборачиваясь, приглашающе махнул рукой. ― Позвольте узнать, что вас привело ко мне в сей неурочный час?

Смущённый Дик шагнул внутрь, отметив, что его подозрения оказались напрасны: Алва был один.

― Я… ― начал он, собираясь с мыслями.

― Ну, раз вы здесь, займитесь своими прямыми обязанностями, ― сказал Алва, не отрываясь от книги. ― Вино вон там.

Дик неловко откупорил бутылку и перелил вино в кувшин, стараясь, чтобы полы плаща не распахивались. Один раз выскочил в штанах задом наперёд ― так не хватало ещё сверкать перед Алвой нижним бельём. Вдруг он… От страшной мысли Дик вздрогнул и едва не пролил вино. И кто помешал ему одеться как следует?!

― Юноша, вы удивительно неловки. У меня даже возникло чувство, что вы страдаете лунатизмом. Нет?

Алва соизволил обернуться и смерил его оценивающим взглядом, от которого у Дика подкосились ноги. И какого Леворукого он полез в пасть зверю? Ведь никто не придёт на помощь! Подозревал ни в чём не повинного Эмиля в гайифском грехе ― теперь расплачивайся сам…

― Что это вы смотрите на меня, как ызарг на Моро? Помнится, он сегодня затоптал парочку, у них перед этим было точь-в-точь такое выражение, как сейчас у вас, ― продолжал издеваться Алва. ― Садитесь, ― наконец сжалился он, и Дик присел на стул, отставив его подальше и прикрываясь плащом.

Алва дотянулся до кувшина, сам налил себе вина, пригубил и произнёс совсем другим тоном:

― Ну а теперь, юноша, рассказывайте, что вас ко мне привело.

― Я пришёл, чтобы… ― вскинулся Дик и осёкся: не признаваться же, что хотел уличить Алву в противоестественном разврате. ― Меня привело…

Алва терпеливо ждал, смакуя вино.

― Меня… я просто так…

Маршал вздохнул, из чего Дик сделал вывод, что настроение у него меланхоличное.

― Как мило, юноша, ― прокомментировал Алва. ― Кстати, я собирался вам предложить: вы не хотели бы поучиться рукопашному бою? У меня, разумеется, учить вас времени нет, но я мог бы попросить Шеманталя…

― Нет, спасибо, ― буркнул Дик. ― Водитесь со всяким сбродом… ― он замолк. Маршал так носился с этими простолюдинами, что мог принять его слова близко к сердцу.

― Ну, я же не говорил вам, что думаю о тех, с кем водитесь вы, ― равнодушно ответил Алва. ― Или говорил? Нет, кажется, говорил, странно, что вы не запомнили.

― Вы называли благородных дворян Ызаргами Чести, ― обиделся Дик, припомнив. ― Как плохо, что я уже вызвал вас на дуэль!

― Потерпите пару лет, ― Алва качнул бокалом, рассматривая вино на свет. ― Никогда особенно ызаргами не интересовался, но, кажется, уже настало время приняться за их изучение… Так что вы говорите, юноша, кого вы называете достойными людьми и своими друзьями? Уважаемого кансилльера? Или, может быть, господ Ариго? Или, упаси Создатель, саму королеву?

― Не смейте поминать Создателя!

― Хорошо, не буду, раз вас это так расстраивает… Только поведайте мне, юноша, одну вещь… ― Алва допил вино и отставил бокал. ― Что именно эти люди сделали лично для вас?

― Для меня? ― растерялся Дик. ― При чём тут…

― Может быть, они навещали вашу овдовевшую матушку и утешали её в скорби? Быть может, они помогли вашей семье деньгами? Или они постарались устроить вашу судьбу, несмотря на связанные с этим опасности?

― Эр Август очень мне помог! ― заявил Дик, вскинув подбородок.

― И как же? Чего я не знаю об этом, несомненно, добрейшей души человеке? ― поинтересовался Алва.

Дик разглядывал его исподлобья, подозревая, что он снова издевается. Не может же его эр в самом деле признать доброту Штанцлера.

― Он мне помог…

― Я понимаю, ― терпеливо ответил Алва. ― Мне просто интересно, каким именно образом.

― Ну, он предупредил меня о том, что мне грозит опасность в столице…

― В самом деле? ― удивился Алва. ― Мне остаётся только признать своё бессилие. Что же с вами происходило ещё, помимо тех случаев, которые мне известны? Например, приснопамятной дуэли или разбойников на пустой улице?

― Я вас не понимаю.

― Может быть, и к лучшему, ― задумчиво произнёс маршал. На Дика он уже не смотрел, внимательно изучая что-то над его головой. ― Если хотите что-то спросить, спрашивайте сейчас, в противном случае я отправляюсь спать.

Дик молчал, исподлобья уставившись на бледное лицо маршала. Что же спросить, пока он в благодушном настроении? Про Эмиля? Нет, не то… Про связь с королевой? Нет, об этом и заикаться нельзя! Про… про… про что же?!

Алва уже поднялся со скучающим видом и теперь рассматривал Дика.

― За что вы меня ненавидите? ― брякнул тот, совершенно растерявшись под пристальным взглядом. Показалось или в нём на секунду мелькнуло недоумение?

― Я вас не ненавижу, юноша, ― неожиданно мягко сказал Алва. ― Те, кто удостаиваются моей ненависти, долго не живут, так, кажется, говорят при дворе? А теперь ступайте, время позднее.

― Нет! ― воскликнул Дик, чувствуя, что теряет что-то важное. ― Если не ненавидите, то что? И что получают те, кто удостаивается не вашей ненависти, а… а наоборот?

Лицо Алвы вдруг окаменело.

― Идите спать, юноша, ― велел он. ― Вы задаёте слишком много вопросов.

Он развернул Дика и подтолкнул в спину.

― Впрочем, не могу сказать, что генерал Манрик научил вас только плохому…

Дик побрёл к себе, и только потом до него дошло, что именно сказал Алва. Он знал про плохое! Ворвавшись в палатку, Дик накинулся на ничего не подозревающего спящего Манрика, тормоша его изо всех сил. Тот подскочил почти мгновенно, сказались годы службы.

― Бириссцы?!

― Бириссцы! ― передразнил Дик. ― Вы негодяй! Вы мерзавец, сплетник и развратник!

― Окделл!

― Я вас вызываю!

― Окделл! Вы пьяны или попробовали сакотты? ― Генерал схватил его за рубашку и встряхнул. ― Вы знаете, сколько времени?!

― Вы ему рассказали! ― со слезами воскликнул Дик. ― Вы нарушили клятву, и за это я вас заколю!

Манрик выругался.

― Кому и что я рассказал? Вы совсем с ума сошли?

Дик всхлипнул, начиная задыхаться от волнения, вывернулся из рук генерала, дошёл до стола и зажёг лампу. Встрёпанный Манрик сидел на койке, нехорошо щурился и смотрел на него.

― Вы рассказали Алве о том, как вы научили меня… научили меня плохому! ― выпалил Дик, оборачиваясь и осуждающе глядя на генерала.

― Корнет, вы сбрендили?! С какой стати я должен отчитываться Проэмперадору о…

― О ваших успехах, да? А с какой стати сейчас он говорит мне, что вы, мол, не только плохому можете научить?

Манрик приложил руку ко лбу и повалился на кровать.

― Окделл, я с вами рехнусь! Что вы делали ночью у Алвы?

― А вот это вас не касается, ― мстительно ответил Дик, отчего генерал вновь подскочил. ― Алва сказал, что вы не только плохому можете научить. Вот я и спрашиваю, откуда он узнал? Вы нарушили клятву? ― Дик надвинулся на Манрика, не сознавая, что в белье и с плащом, упавшим с одного плеча, выглядит нелепо.

Генерал скрипнул зубами.

― Так, значит, вы не подумали, что Алва может говорить не конкретно об этом, а о плохом вообще?

― Что может быть хуже? ― выкрикнул Дик.

― Хуже? ― в глазах Манрика вдруг появилось какое-то странное выражение. И это точно была не мягкость, которую Дик видел, когда они с генералом засиживались над каким-нибудь сонетом или играли в рифмы на досуге.

― Хуже, значит? ― повторил Манрик. ― А ну, идите сюда!

Дик замялся: неизвестно, что он ещё задумал! Давно пора было бежать и ночевать у костра, раз среди офицеров царит сплошной гайифский грех!

― Корнет Окделл, вы меня не слышите?

Дик с опаской приблизился. Манрик рванул его за руку, вынуждая сесть себе на колени; плащ слетел им под ноги. Дик рванулся, но жилистые руки держали его слишком крепко.

Он вскрикнул, нагибаясь вперёд, не в силах ни укусить, ни ударить. Дик чувствовал горячее неровное дыхание возле уха, а потом рука генерала скользнула ему вниз по животу, под кружевной край панталон.

― Немедленно отпустите меня! ― потребовал Дик, но Манрик словно не слышал его.

Дик едва сдержал стон. Телу было всё равно, кто его ласкает, и в этом таилась ужасная несправедливость. Ну уж нет, он больше не издаст ни звука! Если Манрику нравится издеваться над ним и наслаждаться его позорной беспомощностью, то он постарается испортить ему удовольствие, а завтра проткнёт шпагой и поминай как звали!

― Я вас вызываю! ― просипел Дик, снова прогибаясь вперёд. Пламя лампы плясало перед глазами, вздрагивало, расплывалось; от грубой ласки перехватывало дыхание, горячие волны одна за другой катились в низ живота. Как будто и не было полчаса назад полученного удовольствия…

― Нет, по-ж-жалуйста, отпустите, ― шипел Дик, судорожно вытягивая ноги и пытаясь опереться хоть на что-нибудь, чтобы вырваться. ― Вы не смеете!

Шею обожгло дыханием, и Дик с ужасом почувствовал то ли поцелуй, то ли укус. Его член стоял, натягивая бельё и оставляя на нём мокрое пятно, ― позорная картина, ещё уместная в будуаре Марианны, но не здесь, не в объятиях мужчины, не… в объятиях? Он пропустил момент, когда захват стал не таким крепким, но вырваться уже не смог. Сейчас он хотел только одного ― и, зная, что совершает недопустимое, Дик стал подаваться бёдрами вперёд.

― Ну как, плохо? ― злобно выдохнул сзади Манрик.

― Хршо… ― с трудом ответил Дик, откидывая голову ему на плечо.

В таком состоянии он не мог лгать, он только хотел, чтобы не прекращались движения сжатой ладони.

Дик попытался сказать что-то протестующее, но язык не слушался. Манрик за его спиной глубоко вздохнул и вполголоса заговорил, как будто они просто вежливо беседовали, а не сидели в непристойной позе и предавались греху:

― Не всё, что вы считаете дурным, на самом деле таково. Вы поняли?

― Понял, ― простонал Дик. В этот момент он готов был согласиться, что непристойные ласки ― самое лучшее, что с ним когда-либо происходило. ― Пжлста… гсподин гнрал...

Манрик зажал ему рот свободной рукой и в несколько движений безжалостно довершил начатое. Дик глухо застонал, дёрнулся и обмяк.

Очнулся он уже на койке, сонный и вялый. Глаза слипались, но он из-под полуопущенных ресниц следил за Манриком. Тот, сев на прежнее место, торопливо дёргал завязки панталон. Дик хотел зажмуриться, но не смог и смотрел как зачарованный. Манрик совершенно бесстыдно ласкал себя, запрокидывал голову, тяжело сглатывал, отчего острый кадык ходил вверх-вниз. Вид чужого возбуждения одновременно и отталкивал, и не давал отвернуться. Дик дождался, пока Манрик охнет и замрёт, но только он собирался притвориться спящим, как встретил чужой взгляд.

― Окделл… ты меня довёл, ― прошипел генерал.

― Я вас завтра убью, ― пообещал Дик, и глаза его закрылись сами собой.

Он ещё слышал витиеватую ругань Манрика, звяканье стакана и кувшина с водой на столе. Потом шаги раздались совсем близко, и Дик почувствовал, что Манрик укрывает его одеялом. Он хотел возмутиться, но передумал и свернулся калачиком. Он был порочен, он был свидетелем чужого порока, но сейчас это почему-то не волновало его. С тем Дик и уснул.



***



Проснувшись, Дик сразу вспомнил, что произошло этой ночью. Он наспех оделся, схватил шпагу и выбежал из палатки, чтобы найти Манрика и заколоть до того, как армии будет дан сигнал отправляться. Но, не пройдя и нескольких шагов, он повстречал Алву.

― А, юноша, вы уже проснулись, ― сказал маршал. ― Ступайте к полковнику Бадильо и передайте ему этот пакет, да поскорее.

Дик даже не успел объяснить, что у него очень важное и неотложное дело. Он отнёс пакет, потом разыскивал куда-то подевавшуюся седельную сумку Алвы, потом держал повод Моро, и в итоге, когда он вспомнил о своём неотложном деле, армия уже бодро двигалась вперёд, а Дик почему-то ехал в самом авангарде, по левую руку от Алвы, как не ездил уже давно.

Горы приближались, Дик косился на Алву, подозревая, что он всеведущ, знает обо всём, что творится в лагере, и потому вполне может держать его при себе, чтобы уберечь Манрика.

Не получив разрешения отъехать в середину колонны, Дик покачивался в седле и размышлял. Генерала определённо следовало убить за то, что он позволял себе такие мерзкие вещи и совратил его, Дика, да так, что тому это даже понравилось. В Эсператии было написано, что Враг действует исподволь ― чтобы жертва до последнего не подозревала о том, что это его козни. Значит, вчера в их палатке невидимо побывал сам Леворукий! Наверное, заходил к своему любимчику и заглянул по пути. Но кто его жертва: только Дик или они оба? Ведь какой мужчина в здравом уме станет вытворять такое непотребство? Наверняка Манрика околдовал Леворукий. А если нет? Тогда генерала точно надо убить!

Дик дождаться не мог обеденного привала, но и на этот раз ему не повезло.

― Куда это вы собрались, юноша? Я вас не отпускал, ― сказал Алва, развалившись на расстеленном плаще. ― Кстати, вы не напомните, у нас есть приказ о запрете дуэлей в действующей армии?

Дик поднапрягся, вспоминая, и с удовлетворением ответил:

― Нет.

― Какое упущение, ― Алва скорбно покачал головой. ― Сейчас будет. Несите сюда бумагу и письменные принадлежности.

Дик мысленно взвыл, поняв, что угодил в ловушку. Нужно было встать пораньше, но после случившегося ночью он так сладко спал… А теперь он был скован по рукам и ногам, и Манрика можно было убить только после окончания войны, а когда ещё она кончится…

Когда армия уже двинулась дальше и понурый Дик пристроился рядом с Алвой, тот вдруг обернулся к нему:

― Юноша, вам ещё не надоело ехать в авангарде? Если хотите, я вас отпущу.

Дик вспыхнул до корней волос, развернул Сону и помчался назад. Манрик отыскался довольно быстро, но Дик уже не кипел праведным гневом, как утром, к тому же теперь дуэль стала невозможна, и следовало вести себя поспокойнее. Он только скажет генералу всё, что о нём думает, и чинно отъедет. Но в этот момент Манрик взглянул на него, и все слова замерли на языке. Генерал при виде него побледнел как мертвец и крепко стиснул поводья, в его глазах была паника, и Дик понял, что сейчас на него будут орать.

image

― Алва только что письменно запретил дуэли, ― угрюмо буркнул он.

― И что? ― оскалился Манрик.

― И ничего, ― ответил Дик и поехал рядом.

Некоторое время он смотрел перед собой, хотя пару раз и скашивал глаза. Генерал держался в седле очень прямо, губы его были сурово поджаты, и обращать внимание на каких-то там порученцев он, разумеется, не собирался. Дик назло ему взялся напевать песенку, подслушанную у Алвы.

― Окделл, прекратите! ― не выдержал Манрик при четвёртом повторении.

― А что? Красивая песня, ― обиделся Дик, и впервые после сегодняшней ночи они посмотрели друг другу в глаза, не мельком, а пристально.

Манрик первым отвёл взгляд.

― Окделл, ― тихо сказал он, глядя на гриву своей лошади. ― Я должен извиниться перед вами за то, что вчера сделал. Я был не в себе и прошу у вас прощения.

― Значит, Леворукий, ― протянул Дик, внимательно глядя на него и припоминая молитвы.

― Леворукий?

― Он заставил вас это сделать, ― объяснил Дик. ― Матушка говорила мне…

― Окделл! При чём здесь ваша уважаемая матушка? Я сделал это сам, и никакой Леворукий…

― А почему вы тогда это сделали? ― допытывался Дик.

― Потому что… ― Манрик запнулся, взглянул искоса. ― Потому что я этого хотел. Хотел показать вам, что не всё, что вы считаете плохим, на самом деле таковым является. А в итоге сорвал на вас злость. Вы были добры ко мне, а я обошёлся с вами грубо. Если хотите, договоримся о дуэли после окончания войны.

Дик с минуту молчал, а потом сообразил.

― Так вы просите прощения за то, что применили силу, а не за то, что… ― он едва не покраснел снова, вспомнив, как именно происходило его совращение.

Манрик закатил глаза:

― Я не собираюсь просить прощения за то, что избавил от бессонницы вас и себя заодно. Но удерживать вас силой было, по меньшей мере, невежливо.

Дик замялся.

― Ну… вы же не всё время удерживали, ― робко сказал он.

― Верно, ― ухмыльнулся Манрик. Он уже не был так бледен, как раньше, и не смотрел настороженно. ― Так что же дуэль?

― Не надо никаких дуэлей, ― проворчал Дик. ― Если бы я вас не разбудил, ничего бы не было.

И он задумался, глядя на унылый пейзаж вокруг, пока наконец не смог задать мучащий его вопрос:

― Господин генерал, вы полагаете такие… вещи нормальными?

Манрик вздохнул:

― Честно ― полагаю. С вами на самом деле никто о подобном не разговаривал? Вы не знаете, чего ждать от себя самого?

Нахмурившись, Дик покачал головой:

― О чём ― таком? О… гайифском?

― Нет же! Разрубленный Змей! Похоже, мне выпала нелёгкая участь…

С ними поравнялся Алва:

― Ну как, юноша, вы не устали от однообразия пейзажей?

― Устал, ― признался Дик, ожидая подвоха. Но его не было. Алва перебросился парой слов с Манриком и погнал коня прочь.



***



Прошло два дня; армия продолжала путь и наконец достигла Саграннских гор.

Пейзаж совершенно изменился: над головой нависали крутые скалы, в воздухе витала меловая пыль. Дик с интересом рассматривал окружающее, находя сходство с родным Надором.

Вскоре армию встретили местные жители, вызвавшиеся провожать отряды вглубь гор. Дик уже знал, что племя бакранов ― полудикие козопасы, но был совершенно не готов увидеть огромных козлов, которые скакали по тропинкам со всадниками на спине. Передовой отряд достиг убогого бакранского селения, где Алву встретили как короля. Маршал чувствовал себя совершенно свободно, принимал почести и угощение, а Дик со всё возрастающей брезгливостью смотрел на местных жителей и их дома, в которых скотина жила вместе с людьми.

Переночевав в селении, на следующий день они прибыли в «столицу» местных земель ― деревню, которая была немногим побольше предыдущей. Дик ужасно устал: он почти не спал эту ночь, мешало зловоние, царившее в деревне, и почти ничего не мог есть, потому что его тошнило от отвращения при одном виде козьего сыра, которым их потчевали.

Нужно было вместе со всеми слезть с коня и идти вперёд, и Дик пошёл, едва скользя рассеянным взглядом по сложенным из камня укреплениям, по стае огромных, но дружелюбных собак, по козам и по самим бакранам, которые издалека смотрели на прибывших и не подходили близко.

Кто-то тронул его за локоть, и Дик не сразу понял, что должен обернуться.

― Окделл, с вами всё в порядке? ― спросил Манрик.

Дик только помотал головой: ему определённо было нехорошо. Убогое поселение завертелось перед глазами вместе с козами, собаками и бакранами, а земля качнулась вперёд.



***



Придя в себя в темноте, воняющей животными, Дик долго пытался сообразить, как он согласился ночевать в такой грязи. Потом вспомнил, что упал в обморок прямо посреди селения и наверняка испортил Алве всю дипломатию. Ну, так ему и надо.

Сверху Дика укрывало что-то, похожее на шкуру со свалявшейся шерстью, отчего было хорошо и тепло, и он сладко потянулся и перевернулся на другой бок.

― Окделл! ― шёпотом окликнула темнота, и он вздрогнул от неожиданности.

― Господин генерал?

― Пришли в себя?

В кромешной тьме что-то мелькнуло, и ему на лоб легла прохладная ладонь.

― А что вы здесь делаете? ― спросил Дик.

― Сплю, точнее, спал, ― ворчливо ответил Манрик, ― до тех пор, пока вы не начали пинаться.

― Я не пинался, ― возразил Дик, и тут же рука зажала ему рот, вызывая постыдные воспоминания о той ночи, когда он был совращён.

― Говорите тише, ― прошипел Манрик, ― тут, кроме нас, в доме спит ещё человек пятнадцать бакранов.

― Так почему мы здесь?

― Потому что лучше, чтобы вы были здесь, если у вас случится ещё один приступ.

Прислушавшись к себе, Дик решил, что падать в обморок ему больше не хочется.

― А вы тут зачем остались?

― Ну, вдруг бы вы, проснувшись в одиночестве и в незнакомом месте, перепугали хозяев?

Поняв, что Манрик подозревает его в боязни темноты, Дик насупился, но потом вспомнил, что этого не видно. Однако что ещё сказать, Дик не знал. Он внезапно сообразил, что они с Манриком лежат непозволительно близко. Тут же сладко заныло в низу живота, Дик испугался, свернулся калачиком и попытался убедить себя в том, что спит. Генерал приподнялся, подоткнул ему одеяло и снова лёг. Слушая его ровное дыхание, Дик и в самом деле заснул.



***



Наутро оказалось, что вчера вечером бакранский старейшина уже успел с подсказки Первого маршала провозгласить себя королём Бакной Первым и теперь гордо задирает жидкую козлиную бородёнку. Кроме того, во дворе стояла клетка, в которой визжала наголо обритая лиса.

Одна из бакранок, некрасивая чумазая женщина, подала Дику пресные лепёшки, козий сыр и козье молоко. Сидя в хижине за грубо сколоченным столом, Дик давился сыром, кривился от молока, а пару лепёшек съел только потому, что был голоден. Бакранов его поведение явно огорчило, но Дику не было до них никакого дела. Он хотел узнать, где расположилась армия, и приказать поставить палатку. Жить среди животных он не собирался.

При свете утреннего солнца деревня показалась ему не такой ужасной. Две её улицы были узки, но полностью замощены камнями. Заборы, хижины и крепостной вал тоже были каменными, дерево встречалось редко. И правда, где его взять на голых склонах? Здесь даже трава была белёсого оттенка, словно поражённая болезнью.

На пересечении двух улочек стоял большой камень, вокруг которого сейчас расположилось почти всё командование. Алва о чём-то горячо спорил с хмурящимся Вейзелем, а Манрик, Савиньяк и один из приближённых к особе Проэмперадора адуанов прислушивались к спору. Мимо них с совершенно невозмутимым видом проехал бакран верхом на козле и скрылся из виду. Дик проводил его завистливым взглядом: деревня ему откровенно не нравилась, но при виде того, как ловко ездят на козлах местные жители, он испытывал смутную досаду. Это было дико, ново и интересно, но герцогу Окделлу не пристало интересоваться бытом нищих козопасов и тем более им подражать.

Дик остановился рядом с Манриком, который едва повернул голову в его сторону, и стал прислушиваться к тому, что говорит Алва, но вскоре не выдержал и шёпотом спросил:

― Он что, собрался штурмовать крепость?

― Да, ― сухо ответил Манрик, ― верхом на козлах.

― Что?! ― возопил Дик.

Алва обернулся к ним, усмехаясь:

― Леонард, не смущайте юные умы. В противном случае назначу вас командующим авангардом козлиного войска. ― Маршал окинул их странным взглядом и добавил не менее странным тоном: ― Впрочем, вы и так в некотором смысле уже…

― Поясните, господин Проэмперадор! ― взвился Манрик.

― Я бы посоветовал вам оглянуться, ― сказал Вейзель, который, видимо, насмешек Алвы не одобрял, и Дик, почувствовав неладное, тоже последовал его совету.

Позади них стоял неизвестно откуда взявшийся козёл. Собственно говоря, козлов, как и коз, здесь водилось множество: некоторые сидели на привязи или в загоне, некоторые разгуливали с бубенцами на шее, некоторые ходили под седлом. Но этот козёл показался Дику особенным, наверное, потому, что был первым, который подошёл так близко. У него были большие витые рога и хитрющее выражение морды, а ещё он оказался рыжим от носа до кончика хвоста.

― Эт-то что ещё такое?! ― вопросил Манрик таким тоном, будто всем своим видом козёл наносил ему несмываемое оскорбление. Впрочем, возможно, так оно и было. Странное цветовое совпадение казалось поразительным, только козлиная шерсть имела дымчатый оттенок, а волосы генерала отливали медью.

― Ме-е-е! ― ответствовал козёл, показывая частые длинные зубы.

― Пф-ф! ― не выдержал Дик и закрыл рот руками. ― Пф-ф, ха-ха-ха!

Он знал, что потом ему, скорее всего, влетит, но остановиться не мог. Манрик и козёл рассматривали друг друга, Алва, беззвучно смеясь, опирался о плечо Вейзеля, адуан едва сдерживался.

― И что в этом смешного, господа? ― недовольно спросил Манрик. Дик сполз по каменному забору и фыркал в кулак.

Генерал, судя по всему, смертельно обиделся, потому что развернулся и быстро зашагал прочь. Козёл последовал за ним, пристроившись точно сзади. Манрик резко остановился и развернулся к настырному животному. В этот момент на пороге одного из домишек появилась старая бакранка, что-то бормочущая на своём языке.

― Что она говорит? ― обратился Алва к адуану.

― Да вот, что, мол, Бакра благоволит ихнему благородию-то… ― ответил тот, с некоторой опаской глядя на Манрика. ― Раз козёл энтот к нему сам подошёл…

― Этого мне ещё не хватало, ― процедил генерал и удалился. Козёл не спеша направился за ним, но Дик больше не мог смеяться.



***



Дику пришлось привыкать к тому, что армия никуда не идёт и не надо подскакивать утром и хватать походный мешок. Алва, по-видимому, в самом деле собрался штурмовать неприступную крепость, а для того велел создать несколько отрядов скалолазов. Дик, изнывающий от безделья, спросил у Манрика разрешения записаться в один из них и с тех пор целый день проводил, учась карабкаться по скалам. Из бакранской халупы он с удовольствием переехал в привычную палатку. Днём они с генералом почти не виделись, а вечерами бросали друг на друга то задумчивые, то изучающие взгляды, одновременно и пугающие Дика, и вызывающие жгучий интерес.

Через некоторое время Алва вдруг спросил Дика, не хочет ли он написать кому-нибудь письма, потому что сегодня в Олларию поедет гонец с донесениями. Дик сначала помотал головой, но потом спохватился. Новости туда и обратно доходят медленно, проверить потом не удастся, так почему бы и нет?

Он нашёл Манрика и спросил у него, не собирается ли он тоже написать письмо родным.

― Нет, ― сказал генерал и скривился, как будто попробовал уксуса. Дик едва не подпрыгнул от радости и помчался совершать задуманное. После того, как гонец ускакал в сопровождении охраны, его начали мучить сомнения, но дело уже было сделано.



***



Рыжий козёл оказался удивительно настырным и взялся служить Манрику почётным эскортом. Он ходил за ним, словно привязанный, и смотрел честными-пречестными глазами. Смехом давился весь лагерь, шуточки сыпались со всех сторон, и дошло до того, что козёл якобы признал генерала родственником. Но вот бакраны смотрели на приставучего козла с одобрением, невзирая на все просьбы Манрика убрать от него прилипчивое животное.

Дику кто-то из варастийцев растолковал, что рыжий козёл принадлежит старой колдунье, олицетворяет собой бакранское божество и никто не смеет ограничивать его свободу. Вскоре Манрик демонстративно перестал обращать на козла внимание и заявил, что не собирается потакать бакранским суевериям. Однако через несколько часов Дик уличил его во лжи. Отойдя подальше от любопытных глаз, генерал с выражением трагической покорности судьбе на лице кормил своего рогатого спутника кусочками пресной лепёшки.

― Вы его попросту прикормили! ― возмущался Дик вечером, когда, выйдя из палатки по личной надобности, споткнулся о разлёгшегося у входа козла.

― А может, мне льстит мысль, что мне покровительствует местный божок? ― спросил генерал, и Дик решил, что проучит наглого козла, да и Манрика заодно.

На следующий день он отыскал того самого варастийца, который объяснял ему местные обычаи, и на всякий случай спросил, сильно ли оскорбятся бакраны, если сесть на священного козла. Тот ответил, что ничуть, так как считают, будто козёл сам решит, что ему делать со всадником. Дик мстительно хмыкнул и велел нести упряжь. Это ещё кто с кем сделает!

Алва опять собрал совет в доме старейшины, то есть короля, козёл торчал у двери, поджидая Манрика, и потому у Дика было время. Варастиец, одобривший его затею, представился Марьяном и стал помогать запрягать вредоносное животное.

― Сейчас, ваше благородие, прокатитесь, ― приговаривал он. ― А то что ему задарма жрать?

Дик был совершенно согласен с тем, что нечего всё время ходить за Манриком и выклянчивать у него еду. Козёл косился, но стоял спокойно, видимо, в самом деле привык к упряжи. Марьян подержал поводья, и Дик, вскарабкавшись козлу на спину, вдел ноги в стремена.

― Ну вот, ваше благородие, козёл ― скотина простая. Хотите вправо ― тяните уздечку вправо. Влево ― так влево. Побыстрее ― так пятками по бокам. Ну, гоните его, а то обленился совсем, священная скотина!

Дик ударил по козлиным бокам пятками и тут же едва не откусил себе язык. «Священная скотина» взбрыкнула задними ногами, подпрыгнула и понеслась по тесному дворику перед хижиной, распугивая коз у кормушки. Затем козёл перескочил через заборчик внутрь загона, выпрыгнул с другой стороны, высек копытами искры из камней, которыми была вымощена дорожка, обежал вокруг хижины, миновал орущего Марьяна и вскочил прямо на каменный забор. С Диком на спине он прошёлся по забору, издал победное блеяние и постучал копытом.

На улице уже собирались бакраны, среди которых разозлённый и испуганный Дик заметил и старуху-вещунью. Из хижины выбежал новоявленный король, за ним ― Алва, Савиньяк, Вейзель, ещё кто-то, и наконец показался Манрик. Козёл, узрев генерала, притих и, кажется, больше не собирался совершать головокружительных прыжков. Алва хохотал, вцепившись в дверной косяк, бакранский король тряс бородой и что-то лопотал по-своему.

― Окделл! ― рявкнул Манрик. ― За какими кошками вы мучаете животное?

― Я мучаю? ― заорал Дик. ― Это он меня мучает! Велите ему меня отпустить, иначе я за себя не отвечаю!

Печатая шаг, Манрик приблизился к забору и достал из кармана припасённую горбушку.

Козёл наклонил голову, присматриваясь к горбушке, и соскочил вниз. Манрик схватил его за поводья, и, пока умиротворённый козёл занимался угощением, Дик сполз с седла на землю, отдуваясь и фырча. Ему было ужасно стыдно: хотел проучить козла, а козёл проучил его самого и сделал посмешищем.

― Окделл, знаете, какую ошибку вы допустили? ― поинтересовался Манрик. Козёл тем временем пытался сунуть морду ему в карман штанов.

― Не знаю.

― Надо было спросить у уважаемого козла разрешения.

― Уважаемого козла?! Вот и возитесь со своим козлом! ― вспылил Дик, поднялся и, пошатываясь, ушёл.



***



С Манриком он не разговаривал два дня, смертельно обидевшись. На второй день Дик возвращался от скалолазов, когда увидел виновника своего позора. Тот, забравшись на скалу, встал на задние ноги и обгладывал тощее деревце.

― Дурак ты, ― обозвал его усталый Дик. ― Даром что козёл.

Перестав разговаривать с генералом, он нечаянно загнал себя в ловушку, ведь больше поговорить было не с кем. Не с простолюдинами же толковать в перерывах между скалолазанием и не с Алвой ― терпеть его насмешки уже не было сил. Поэтому Дик и остановился возле козла, который всё равно не смог бы ему ответить.

Тот заинтересовался им и спустился со скалы, ловко перепрыгивая с уступа на уступ.

― Ты наглец, ― сказал ему Дик. ― Выставил меня позорищем, а сам травку жуёшь.

Козёл подошёл совсем близко и уставился не мигая.

― Что, забодать меня хочешь? ― спросил Дик. ― Ступай ты в Закат!

Вместо ответа козёл ткнулся в него носом. Дик поднял руку и потрогал его; нос оказался тёплым и бархатистым. Козёл довольно зажмурился, подставляя морду под ладонь.

― Манрик тебя совсем не гладит, что ли? ― пробормотал Дик, почёсывая пушистую переносицу. ― Конечно, куда ему, он же как был вредный, так и остался… Почему ты не с ним, кстати?

Они отправились в деревню.

― Вот твой священный сарай, ― сказал Дик, открывая дверь строения, приспособленного под конюшню, и вглядываясь в темноту, в которой шевельнулась большая тень: Моро был на месте. ― Заходи, козлятина.

Ему тоже пришлось войти и проверить, есть ли вода и корм. Козёл принялся хрустеть сеном. Дик присел у стены, глядя на него.

― Только и знаешь, что поесть, ― недовольно сказал он. ― А мне хоть бы что-нибудь ответил.

― Ме-е, ― сказал козёл, оторвавшись от сена. Дик вдруг почувствовал бесконечное одиночество и уставился в потолок. Козёл, наевшись, разлёгся рядом, и Дик осторожно опёрся о его мохнатый бок.

― Глупая скотина, ничего не понимаешь. И одиноко тебе не бывает, знай только бегаешь за кем ни попадя, ― бормотал Дик, устраиваясь поудобнее. Козёл не возражал, только прядал ухом. Обняв его за шею ободранными о камни руками, Дик незаметно заснул.

Ему приснилось что-то смутное и непристойное. Силой воли Дик вынырнул из сна и не сразу понял, почему лежит на чём-то шерстяном и костлявом. Козёл посапывал, не обращая на Дика внимания. Дик отпустил его и сел. Штаны его позорно натянулись, так и хотелось расстегнуть их и приласкать себя, но он сдержался, подождал, пока возбуждение спадёт, а потом отправился в свою палатку.



***



Уже стояла беспросветная ночь, и Дик добрался до палатки едва ли не ощупью. Ему повезло, что полог был откинут и в темноте отчётливо виднелся огонёк лампы.

― Окделл, где вас носило? ― встретил его Манрик. ― Я уже хотел поднимать тревогу!

― Боялись, что я свалился в пропасть? ― огрызнулся Дик. ― Вам-то какое дело?

― Где вы были?

― Спал с вашим козлом, ― злобно ответил Дик, нашёл флягу с водой и отпил.

― Вы… что? ― переспросил Манрик и потерянно заморгал.

― А что, он мягкий…

― Окделл, ужинайте и ложитесь спать, ― устало вздохнул генерал. ― А то вы меня доведё…

Он осёкся, но было слишком поздно: Дик уже вспомнил, когда Манрик говорил эти слова в последний раз, ― когда только что совратил его! Постыдное видение всплыло у него перед глазами, и он даже вздрогнул от неожиданности. К счастью, собираясь сесть за стол, Дик встал к Манрику спиной, и тот не мог видеть его румянца.

― Доведу до чего? ― храбро спросил Дик и затаил дыхание, боясь и одновременно желая услышать ответ.

― Окделл!

― Нет, правда? ― переспросил Дик, весь похолодев и как во сне чувствуя движения собственных губ. ― А если я хочу, чтобы вы…

― Окделл! Ужинать и спать!

Дик решил, что лучше не спорить, и, сгорая от стыда, принялся за еду. Ему очень хотелось поёжиться, потому что он так и чувствовал взгляд между лопаток.

― А это что? ― спросил Дик, уже почти наевшись. Чуть поодаль, у края стола, стоял небольшой глиняный горшочек, который он заметил только сейчас.

― Взгляните сами, ― ворчливо ответил Манрик и подсел поближе к лампе с какой-то книгой.

Дик подвинул горшочек с торчащей из него ложкой поближе, открыл крышку и ахнул:

― Мёд?! Где вы его тут взяли? И главное, откуда вы знаете, что я…

― Что вы готовы слопать его за один присест?

― Не спорю, готов, но всё же откуда? ― допытывался Дик, разом забыв и обиды, и смущение.

― Пошёл к бакранам и попросил, ― ответил Манрик и ухмыльнулся непонятно чему.

Дика не нужно было долго упрашивать. Мёд был горьковатым и тягучим, приходилось несколько раз поворачивать ложку, чтобы не накапать на стол. Дик ел и раздумывал над секретом появления мёда в скалистых горах. Насколько ему было известно, бакраны занимались исключительно скотоводством и иногда ловили рыбу. Впрочем, кто их знает на самом деле? Кто-нибудь из них нашёл улей, а потом мёд отдали одному из будущих спасителей. Закон гостеприимства, не более. Потом Дику пришло в голову, что Манрик его подкармливает так же, как несносного козла, и он уже хотел оскорбиться. Но мёд был таким вкусным, что Дик решил сначала наесться.

― А вы что, не будете? ― спохватился он, когда горшочек был наполовину пуст. Генерал скривился.

― Ненавижу эту липкую пакость, ― сказал он.

Дик пожал плечами, не разделяя его чувств, и тщательно облизал ложку. Манрик смотрел на него не отрываясь, и тишина в палатке стала ощутимой.

― Что такое? ― не понял Дик.

Генерал уставился в пол, сжал книгу, смяв страницы.

― Окделл…

― Да?

― Скажите честно, неужели вы… вы хотите, чтобы я… срывал на вас злость?

― Кому это понравится? ― возмутился Дик. ― Нет, конечно!

― А что тогда? Мне показалось, что вы хотели что-то сказать касаемо своих желаний, ― равнодушно произнёс Манрик.

Дик почувствовал, как снова заливается краской. Он сам не слишком понимал, чего хочет. Снова на короткое время стать кем-то другим, кому всё равно, кто его ласкает, и только бездумно наслаждаться? Радоваться своему падению?

― Д-да… ― пробормотал он. ― Я… наверное… я не знаю!

Манрик взглянул на него, и в его глазах заплясали золотые искры ― отражение света.

― Может, чтобы узнать, нужно попробовать? ― тихо произнёс он и словно сжался. ― Вы мне небезразличны…

― Может, ― эхом повторил Дик. ― И вы мне тоже.

Он смутно представлял, чем может обернуться их разговор, а мысли его метались в панике. Манрик выронил книгу, поднялся, чтобы поплотнее задёрнуть полог. Дик подошёл к нему, выглянул наружу: ближайшая гора чернела на фоне неба, остальных вершин не было видно, в деревне мерцал одинокий огонёк, ещё дальше виднелись костры лагеря, и надо всем почему-то стояла оглушительная тишина.

― Господин генерал, ― шёпотом сказал Дик, борясь с дрожью. ― А вы… а я… ― и он замолк, не зная, какие здесь нужны слова.

Манрик ничего не ответил, шагнул совсем близко, чуть наклонился ― и Дик не успел даже сообразить, что происходит. А когда его губ коснулись чужие, было уже поздно: рука жёстко легла ему на затылок, не давая вырваться. Не прерывая поцелуя, Манрик потянулся в сторону, и упавший полог окончательно отрезал их от окружающего мира.

Дик изогнулся в объятиях Манрика, неловко отвечая на поцелуй. Он зажмурился и едва не запаниковал, поняв, что целоваться с мужчиной и женщиной ― это практически одно и то же. Хотя поцелуи с Марианной уже успели стереться из памяти.

Манрик, отстранившись, заглянул ему в лицо.

― Ну и где вопли о поруганной невинности?

― Я вовсе не… ― возмутился Дик, когда смысл слов дошёл до него. ― Я был с женщиной… однажды…

Манрик обнял его, прижав покрепче, тихо фыркнул на ухо, выражая всё отношение к такому богатому любовному опыту. Дик решил не вырываться, в объятиях было тепло, и хорошо ощущался запах чужого тела, особенно вот здесь, у воротника…

― Это я гайифец или вы? ― осторожно спросил Дик. ― Или оба?

― Всегда считал себя талигойцем.

― Вы, ― сделал вывод Дик. ― Это ведь вы собрались меня совратить до конца!

― Конечно, ― согласился Манрик. ― Я же презренный… подлый… нахальный… навозник, и мне… на роду написано… совращать… наивных… Людей Чести!

Каждое слово он закреплял поцелуем, и Дик, почти не слушая, невольно жмурился от мягких прикосновений к щекам, скулам и подбородку. Он знал, что его долг как герцога Окделла и истинного эсператиста ― вырваться и убежать, а ещё лучше ― ударить, но руки сами цеплялись за отвороты генеральского мундира, и здравый смысл уплывал куда-то вместе с мыслями о матушке, о Марке и Лаконии, о Штанцлере и долге перед великой Талигойей. В конце концов, с ним пока не делали ничего, что причиняло бы ему боль или неудобства.

― А вы тут, конечно же, ни при чём, ― закончил Манрик и вдруг стиснул его в объятиях. ― Нахальный мальчишка, кто же так соблазнительно ложки облизывает?

― Я? ― предположил Дик, вспомнив, как Марианна в его присутствии, кокетничая, ела пирожное. ― Но я же не хотел!

― Всё вы хотели…

Дик уже успел почувствовать, что его телу совершенно безразлично, человек какого пола и происхождения его целует, и он расценил это как подлое предательство.

― Может, так нельзя? ― попробовал он возразить, но после очередного поцелуя совсем забыл, что хотел сказать.

― Весело, ― зашептал Манрик, прижимая его к себе и пытаясь перевести дыхание. ― Ты ни кошки не знаешь и не умеешь, я знаю, но не умею… Вот Чужой! Ладно, раздевайся, что ли…

Ошарашенный, Дик даже не обратил внимания на неожиданную фамильярность. Он знал, что, если сейчас разденется, произойдёт нечто, чего уже нельзя будет исправить или обратить в шутку.

Видя его нерешительность, Манрик сам рванул с него мундир, стянул рубашку. Дик не сопротивлялся, прикосновения тёплых ладоней к спине словно заворожили его, и он только ёжился, приоткрыв рот от удивления. Крючки чужого мундира расстегнулись на удивление быстро, и он поразился собственной смелости и той охоте, с которой собрался предаваться имперской любви.

Манрик гладил его по спине, словно не зная, что делать дальше. Дик, дурея от собственной храбрости, стащил с него рубашку, отбросил куда-то в сторону, и она упала на стол, взмахнув рукавами, словно крыльями.

Ему стало неуютно под оценивающим и голодным взглядом ― и одновременно хорошо.

― Ну, сапоги прочь, ― велел Манрик. Дик не посмел ослушаться вышестоящего офицера, хотя понимал, что никакая человеческая иерархия между ними уже не действительна.

Потом он испуганно охнул, схватившись за штаны, но был немедленно из них вытряхнут:

― Отставить стесняться, у меня сейчас то же самое…

Вслед за штанами в угол палатки отправилось исподнее. Устыдившись, Дик прикрылся руками, но от прикосновения желание только усилилось. Он пришёл в себя уже лежащим навзничь на койке, прижатый тяжёлым телом. От поцелуев и ставшего душным воздуха кружилась голова, в живот упирался твёрдый член Манрика, и это было ужасающе стыдно, преступно и хорошо.

Вскоре Дик догадался, что за ласками должно последовать что-то, чего он ещё не знает, и испугался неизбежности этого знания.

― Пожалуйста… ― жалобно простонал он. ― Что вы… что вы хотите со мной сделать?

― Вам придётся немного побыть дамой, ― так же шёпотом ответил Манрик. ― Но если вы не хотите…

Дик подумал, что хуже самого преступления может быть только преступление, не совершённое из трусости. А он никогда не был трусом!

― Хочу, ― быстро сказал он. ― А как это ― дамой? Ведь на самом деле я не дама!

И страх, что сейчас он перестанет быть тем, кем всегда был, возобладал. Дик попытался вырваться, но Манрик не позволил ему.

― Тихо, ― велел он. ― От этого не умирают.

Дик отогнал мысль о коварстве гайифцев и понадеялся, что в самом деле не умрёт. И вскоре он почти забыл о том, что ему предстоит: поцелуи и поглаживания распаляли его всё сильнее. Дик мотал головой, боялся стонать, боялся открыть глаза.

Когда он был готов на всё, лишь бы ему позволили испытать удовольствие, вдруг пропала приятная тяжесть, что-то звякнуло у стола, и Дик недовольно заворчал, изгибаясь пылающим телом. Лампа на столе вспыхнула ярче и погасла. В палатке стало совсем темно, только было слышно, как шуршат мотыльки, бьющиеся о парусиновые стенки.

Манрик вскоре вернулся, снова лёг между его разведённых бёдер и скользкими от масла пальцами провёл у него между ягодиц.

― Будет больно ― кусайся, царапайся, только не ори, ― предупредил он. ― Услышат.

Дик сжался, поняв, что пора побыть дамой. Во рту у него пересохло от страха и волнения. Когда Манрик толкнулся в него, раздвигая сжатую плоть, Дик от неожиданности дёрнулся и ухитрился заехать ему коленкой по рёбрам. Тот зашипел, выругался, но медленных движений не прекратил. Дик едва не взвыл, пытаясь проморгаться от выступивших слёз, а потом вспомнил предупреждение и от души прихватил подлого совратителя зубами за плечо.

Солоноватый вкус кожи ударял в голову лучше, чем «Дурная кровь», однако боль всё длилась и длилась, и наконец Дик, не выдержав, всхлипнул и попытался спастись.

Манрик принялся утешать его торопливыми поцелуями; Дик, весь трясясь, обхватил его за плечи, потому что знал, что так полагается при близости.

― Что, с настоящей… дамой лучше? ― спросил он сквозь зубы. Ответом ему был тихий стон и бессильное ругательство. Манрика откровенно трясло, руки у него подламывались, и он даже не мог приподняться повыше.

― Я не зна-аю… ― различил Дик сдавленный шёпот у себя над ухом. ― И почему я раньше… а-а, тесно-то как…

Первый сильный толчок отозвался болью, на четвёртом боль обожгла в последний раз и переплавилась в тягучее постыдное удовольствие. Дик послушно держал ноги на весу, помня, как это делала Марианна, и пытался просить прощения у Создателя за то, что удовольствие получено неправильным путём, но ничего не выходило ― он не мог связать и двух слов.

― Дик, я сейчас… ― простонал Манрик, уткнулся ему куда-то в шею и содрогнулся всем телом.

Осознание, что он стал источником чужого удовольствия, потрясло Дика до глубины души, он непроизвольно подался навстречу, и этого последнего движения хватило, чтобы его, как глупого мотылька, пожрал огонь, окончательно и бесповоротно.

image


Глава четвёртая



На узкой койке с трудом получалось улечься вдвоём, но Дик сразу заявил, что не пойдёт в холодную постель. После того, что случилось, он боялся оставаться один, боялся, что его постигнет кара, а сонное дыхание Манрика немного, но всё же успокаивало.

Кто бы думал, что всё так обернётся! За два месяца он прошёл путь от нескрываемого отвращения до обжигающего наслаждения. Вредный и злобный Манрик ― всё это было ложью, призванной отпугнуть чужаков. Дик стал для него своим ― и были стихи, вечера плечом к плечу над потрёпанной тетрадкой, неожиданная откровенность, общий огонь, а вот теперь и телесная близость.

― Не спишь?

― Не сплю, ― признался Дик. ― Думаю.

― О чём?

― Это я сгорел или мир?

Манрик вздохнул, перевернулся поудобнее. Было и хорошо, и одновременно чуть стыдно ощущать рядом обнажённое тело, и Дик придвинулся поближе.

― Мир ― это то, что ты о нём думаешь. Ты думал одно, а вышло всё иначе. Никто не сгорел, просто ты стал видеть по-другому.

― А вы?

― Во-первых, я тоже, а во-вторых, к любовнику обращаются на «ты» или по имени. Только на людях меня «Лео» не назови… ― Манрик зевнул и положил подбородок ему на макушку.

― А может, это всё-таки неправильно? ― робко предположил Дик, дыша ему в плечо. ― Ну, то, что мы с тобой…

― Тебе хорошо?

Дик прислушался к себе: измождённое тело было полно приятной усталости, совсем не похожей на ту, что неизменно одолевала к вечеру.

― Да… и я, кажется… счастлив, ― Дик смутился, признавшись, хорошо, в темноте не было видно его лица.

― Расстреляться и повеситься по приказанию великого Манрика? ― последовал ехидный вопрос, и Дик подскочил как ужаленный:

― Что?! Ты знал?!

― Конечно, знал, громче Феншо горланит только Понси… Спи лучше, не морочь себе голову…



***



Дику снилось что-то яркое: то ли солнце, то ли огонь, ― он купался в золотом сиянии, ничуть не обжигаясь, нырял, как в невесомую светлую воду, и…

― Окделл!

Дик подпрыгнул, ещё не совсем проснувшись, охнул от неожиданной боли и разлепил глаза.

Манрик сидел рядом с ним, в панике оглядываясь по сторонам. Луч солнца проникал сквозь прореху в потолке и падал как раз ему на макушку.

― Окделл, мы проспали!

Поспешно собирая разбросанную одежду, Дик представлял, что их уже хватились и вот-вот кто-нибудь заглянет.

Они выглянули из палатки. Солнце стояло уже высоко, рыжий козёл ощипывал куст неподалёку.

― Я пойду, сделаю вид, что давно проснулся… ― неуверенно сказал Дик. Его терзали смутные сомнения, что всякий, кого он встретит, сразу догадается по каким-то неуловимым признакам, что именно он сотворил этой ночью.

― Иди, ― сказал Манрик, и впервые за утро они встретились глазами. В ту же секунду Дика пронзил страх: а что, если проклятый навозник сейчас с улыбочкой поблагодарит его за оказанную услугу и отправится писать отчёт тессорию о завоевании надорских тылов?

Видимо, паника явственно отразилась у него на лице, потому что Манрик втянул его обратно за полог и надолго приник к губам, не стыдясь и не давая стыдиться.

― Так понятнее? Или понятнее, когда орут?

― Не надо орать, вдруг люди догадаются, ― сказал Дик и ушёл, стараясь следить за походкой.

Ему повезло, он быстро нашёл Эмиля. Савиньяк был, по обыкновению, весел и бодр и как раз куда-то направлялся.

― А, вот и корнет Окделл! ― поприветствовал он Дика. ― Вас уже сам Алва будить ходил, да сказал, что вы дрыхнете, как последние сони!

С этими словами Эмиль умчался, а Дик развернулся и, не чувствуя ног, пошёл обратно.

― Алва нас видел, ― сообщил он не своим голосом, но Манрик уже был белее полотна: он стоял у стола, сжимая в руке лист бумаги. Дик взял, прочитал и покрылся холодным потом. Проэмперадор собственноручно писал, что сегодня вечером будет совещание и чтобы на него явились все, кто проспится до заката.

― Я могу сказать ему, что мы просто напились, ― промямлил Дик.

― И легли спать в одной постели, попутно разбросав всю одежду по углам.

― Проклятье!

В самом деле, для любого, кто заглянул бы поутру в палатку, картина была бы совершенно однозначной. Манрик безотчётно потёр плечо в том месте, куда его укусил Дик, и сказал не своим голосом:

― Иди к скалолазам или куда ты там должен идти, а я пойду строевую подготовку проверять. Будем надеяться, что обойдётся, Алва не Штанцлер.

Дик хотел спросить, при чём здесь эр Август, но потом сообразил, что после случившегося это совершенно всё равно. Он кивнул и снова отправился вниз по тропинке.

Чтобы попасть к массиву крутых скал, подходящих для обучения, нужно было пересечь всю деревню и идти ещё около получаса. Дик засунул руки в карманы и зашагал по узкой улочке, опустив глаза. Ещё хорошо, что остальная армия расположилась лагерем чуть в стороне, там, откуда он шёл, иначе бы позора не миновать.

Дик не сразу расслышал за спиной стук копыт.

― А, это ты, ― сказал он, обернувшись и встретив любопытный взгляд рыжего козла. ― Манрика бросил, теперь меня охраняешь? Ну, понятно, я же теперь его… его…

Дик закусил губу и отвернулся. Если бы месяц назад ему кто-нибудь сказал, что он будет охотно отдаваться мужчине, он бы убил обидчика на месте. Вот Эстебан тоже посмел возвести на Дика напраслину и долго после этого не прожил, пусть с ним расправился Алва, а не он сам. Но теперь-то это была не напраслина! Тело ещё помнило приятную усталость, губы ― недавние поцелуи, а между ягодиц саднило после того, как он побыл дамой. Нужно было посмотреть правде в глаза: Дик прельстился запретным удовольствием, совершил страшный грех и теперь за несколько минут удовольствия расплатится вечными муками в Закате. Ведь матушка и отец Маттео говорили, что Создатель отворачивается от грешников, а это значит, что Дику уже нет спасения. Конечно, за то время, что он успел прожить в доме Алвы, он убедился, что можно грешить и при этом превосходно себя чувствовать, но то Алва, ему покровительствует сам Леворукий, а Ричард Окделл только недавно был праведным эсператистом.

Дик огляделся кругом, скользя взглядом по пыльным серым камням, на которых росли чахлые кустики и трава, и ему стало холодно. А что, если он сейчас придёт к скалолазам и на высоте в сотню бье у него оборвётся страховочная верёвка? Или сверху скатится потревоженный булыжник и проломит ему голову? А всё потому, что он забыл о заповедях Создателя! Просто хороших отношений ему было недостаточно, потребовалось обязательно отдаться, словно он был продажной женщиной...

Дик присел на ближайший валун: ноги его не держали. Как теперь скрыться от гнева Создателя?

Козёл ткнул его носом, но не дождался ласки и отправился ощипывать кустики, а Дик всё сидел на камне, бессмысленно смотрел на колышущуюся под лёгким ветерком траву и понимал, что, если он сделает хоть шаг отсюда, обязательно случится что-нибудь страшное.

Козёл повернул голову в сторону тропинки, и тут же Дик услышал дробь конских копыт. Из-за поворота в одиночестве выехал Эмиль, определённо довольный жизнью. Он насвистывал песенку, а за ленту на шляпе у него был заткнут цветок. При виде Дика Савиньяк резко оборвал свист и осадил коня.

― Дик?

― Я… м… я шёл… и устал… ― проблеял Дик, не поднимая глаз. Но Эмиль не поверил и вместо того, чтобы ехать своей дорогой, спешился и присел перед ним.

― Мне кажется или ты с утра сам не свой? Что случилось?

Дик не очень поверил, что ему хотят помочь. Может быть, сейчас ― да, но когда Савиньяк узнает, в чём дело… Впрочем, он же друг Алвы, он наверняка привык к его распутству… Ну конечно! Надо у него спросить!

― Эр Эмиль… А скажите, пожалуйста… ну, вот когда человек согрешил… его же настигает кара, да? А если Алву она всё никак не настигнет, то, может быть, и меня тоже не сразу?

― Так, ― сказал Савиньяк после минутного созерцания Дика. ― Ты что-то натворил.

Дик потерянно кивнул.

― Убил кого-нибудь?

― Нет!

― Хм… Искалечил? Тоже нет? Надругался? Хотя что это я… Переметнулся к барсам?

Дик только отрицательно качал головой.

― А что тогда?

― Я… не могу сказать, эр Эмиль, ― выдавил Дик. Манрику и так достаётся, а если он сейчас сам расскажет правду, изгоями станут оба.

Савиньяк вздохнул и присел рядом с Диком, потеснив его на камне. Лошадь Эмиля стояла смирно и только косилась на невозмутимого козла. Несколько минут прошли в тишине.

― Ты вообще кому-нибудь плохо сделал, что так себя коришь?

― Нет! ― возразил Дик. ― Но вы не понимаете, я всё равно поступил нехорошо, согрешил, только не могу сказать!

― Это бросит тень на кого-то ещё? ― хитро взглянул Эмиль, который незаметно растерял всё своё весёлое настроение. ― Раз так, то не говори, я сам догадаюсь. Ты осчастливил какую-нибудь прелестную бакраночку и теперь думаешь, что делать?

― Нет, ― буркнул Дик, ― ещё чего не хватало! Да и когда бы я успел?

― Понятно, ― Эмиль подобрал какой-то камушек, размахнулся и забросил в кусты. ― У тебя с ним всё настолько серьёзно?

Дик отпрянул так резко, что едва не свалился с валуна.

― С кем ― с ним? ― настороженно спросил он. И зачем ему только понадобилось отвечать на все эти вопросы? Эр Эмиль не дурак, вот и догадался! Что же теперь будет?

― Отставить панику, ― улыбнулся Савиньяк. ― Я никому не скажу.

― Совсем никому? ― угрюмо уточнил Дик.

― Слово дворянина. Но если эта рыжая сволочь тебя принуждает…

― Нет! ― ужаснулся Дик, глядя на сжавшиеся кулаки Эмиля. ― Манрик бы не стал! Я сам! А… как вы догадались?

― А что вы тогда друг друга глазами так и поедаете? И из-за чего бы ты стал убиваться?

Дик поник.

― Создатель меня покарает, ― прошептал он, качая головой. ― Возьмёт и покарает, так в Эсператии написано. Он же видит, что я натворил.

Эмиль приобнял его и притянул к себе.

― Выкинь всё это из головы, ― посоветовал он. ― Мало ли что где написано? Никакой подлости ты не совершил. Ну, довезти тебя до скал?



***



Дик возвращался с занятий поздно. Он пропустил вперёд шумные отряды, чтобы не тащиться в лагерь вместе с толпой, почти целиком состоящей из горластых простолюдинов, и медленно брёл по горной дороге, рассматривая окружающий унылый пейзаж. Последние лучи заходящего солнца освещали обращённую к нему сторону горы, и, как Дик ни устал, он не забывал глазеть по сторонам. Невольно его взгляд остановился на тёмном отверстии, которое виднелось прямо над дорогой. Заинтересованный, Дик приостановился посмотреть и обнаружил, что к отверстию ведут едва различимые, почти полностью стёршиеся ступеньки. Он немного поколебался. Возможно, эр Эмиль был прав и не стоило делать из случившегося трагедии. Но, может, кара всё же должна настичь грешника, и потому, едва Дик войдёт в пещеру, своды обрушатся ему на голову…

Дик стиснул зубы и полез наверх. Хороший способ проверить, правду ли написали в Эсператии. Приблизившись к манящему тёмному лазу, он решил: если ничего не случится, значит, Создатель в самом деле ушёл из этого мира и ничего ему не сделает по своей забывчивости!

Дик нагнулся и нырнул в темноту. Сначала он ничего не мог различить после яркого вечернего света, но потом, на ощупь двигаясь вдоль стены, обнаружил, что находится в небольшой пещере с единственным выходом. Его постигло разочарование. Наверное, когда-то это было логовом какого-нибудь зверя, а теперь тот сам бросил своё жилище. Дик направился к выходу и вдруг со всего маху на что-то налетел.

Это был высокий плоский камень. Дик присмотрелся, потом ощупал его. Камень был прямоугольным, хорошо отшлифованным, и при желании на него можно было свободно лечь. Наверняка это бакраны зачем-то оставили его здесь. Дик непроизвольно поморщился: суеверия козопасов казались ему сродни заблуждениям маленьких детей.

Он выбрался из пещеры и посмотрел на пустынную дорогу. Последний луч солнца коснулся его лица и скрылся за горой ― на Сагранну медленно опускались вечерние сумерки. Дик снова бросил взгляд вниз и порозовел от смущения: по дороге, не замечая ничего вокруг, шёл Манрик. Мысли Дика заметались, как бабочки, пойманные сачком. Окликнуть или пропустить? И зачем он идёт? Почему один? Что ему сказать?

Дик подтолкнул ногой камень, и он покатился вниз, поднимая пыль. Манрик остановился.

― Окделл, что вы там делаете?

― Стою, ― ответил Дик, вдруг почувствовав себя ужасно глупо.

― И зачем вы там стоите?

― Я пещеру нашёл.

― С сокровищами? Охраняете?

― Нет… с камнем. А вы куда идёте?

― Прогуливаюсь, ― на одном дыхании Манрик взлетел по ступенькам и остановился рядом с Диком, всматриваясь в его лицо. ― Вообще-то я за тобой шёл.

― За мной? ― удивился Дик. ― Зачем? Я что, заблужусь?

― Кто тебя знает? Ну, где там твоя пещера?

― Вот, ― Дик, окончательно смешавшись, показал рукой на лаз. ― Хоче… хотите посмотреть? Там ничего такого нет, только камень лежит.

В темноте он первым делом впечатался Манрику в спину, ойкнул и отступил.

― Дикари, ― хмыкнул тот, изучив камень, и постучал по нему кулаком. ― Перед тем, как зарезать козу, просят у неё прощения. Вот и камни таскают, расставляют. Надеюсь, епископ их вразумит.

Дик хотел сказать, что вряд ли Бонифаций способен кого-то вразумить, но промолчал. Манрик присел на обтёсанный валун.

― Сейчас, отдохну немного ― и пойдём назад.

― Устали? ― участливо спросил Дик, различая в темноте силуэт генерала. Манрик поднёс руку к лицу, наверное, потереть глаза.

― Да, набегался за день. Я же говорю, дикари. Хотят отомстить бириссцам, а про строевую подготовку ни сном ни духом. Капитан на них орёт, я ― на капитана… Ну, чего ты там стоишь, присядь, что ли?

Дик осторожно подошёл и опустился на камень рядом с Манриком. Он понятия не имел, как теперь нужно себя вести. С Марианной всё было просто: он простился и уехал, а как быть с человеком, от которого никуда не деться…

― Я забыл сказать, ― собственный голос показался Дику в маленькой пещерке слишком громким, ― Савиньяк догадался. Но обещал никому не говорить!

Последнее он добавил потому, что испугался: сейчас Манрик разозлится, прогонит его, и всю оставшуюся войну придётся разговаривать с Соной или с рыжим козлом. Но генерал не стал ругаться. Он обнял Дика, осторожно, как будто боялся, что тот его сейчас оттолкнёт, и ровным тоном произнёс:

― Пятно на моей репутации и пятно на репутации герцога Окделла ― вещи несопоставимые. Если хотите, можете попроситься обратно к Алве.

― Ещё чего, ― обиделся Дик. ― Терпеть его насмешки?

― Лучше терпеть мою ругань?

― Зато новые слова узнаю, ― проворчал Дик и прижался потеснее. Он не помнил, обнимал ли его кто-нибудь до Манрика, и сидеть в кольце рук в скрывающей смущение темноте было ново, необычно и отчего-то приятно.

― Как тебя домашние называют? ― раздался вдруг шёпот совсем рядом с ухом.

― Диконом. А те… тебя?

― Лео, как же ещё, ― усмехнулся Манрик. ― Спасибо, Дикон.

― За что? ― удивился Дик, но ответа не получил. По крайней мере, словами.



***



Они целовались долго, останавливаясь, только чтобы перевести дыхание. Дику нравились движения напряжённого языка, властно проникшего ему в рот, и он отвечал, как умел, с каждой минутой распаляясь всё сильнее. Казалось, что сейчас можно делать всё, что хочется, и Дик осмелел, расстёгивая крючки генеральского мундира и задирая Манрику рубашку. Почему-то до слёз хотелось ощутить под руками человеческое тело, прильнуть к нему и почувствовать себя живым, свободным и безгрешным.

Манрик снял мундир, расстелил на камне и повалил Дика навзничь. Дик приподнялся на локтях, чтобы привыкшими к темноте глазами посмотреть, что он будет делать.

― Лежать, ― шёпотом велел Манрик, и Дик послушно откинулся назад, завёл руки за голову, нащупал противоположный край камня, прошептал в низкий потолок:

― Слушаюсь, господин генерал.

С удивлением он обнаружил, что подчинение не доставляет ему никаких неудобств, даже наоборот. Он закрыл глаза и прислушался к своим ощущениям: кровь тяжело пульсировала у него между ног, горячий член оказался прижат к прохладному бедру и пачкал его смазкой, губы пересохли, и приходилось постоянно их облизывать, щёки горели огнём. Дик что-то невнятно простонал, когда почувствовал, что его штаны уже расстёгнуты, а от первых прикосновений невольно выгнулся на жёстком камне. Мелькнула мысль, что желание так велико, будто и не было сегодняшней ночи; нужно потом спросить, чья страсть ненасытнее ― юноши или мужчины…

Мысль оборвалась: вдруг стало так горячо и мокро, что Дик едва не кончил в ту же секунду. До замутнённого наслаждением сознания не сразу дошло, что происходит.

― Что вы де… делаете? ― выдохнул Дик, приподнимаясь на дрожащих руках.

― Тебе не нравится?

― Нравится, но…

― Тогда молчи.

Молчать у Дика не получилось. Было понятно, что Манрик ничего не умеет и ориентируется только на прежний опыт с дамами и собственные ощущения при этом, но всё равно каждое движение его языка заставляло Дика извиваться на камне и тихо вскрикивать. Он не смог бы сказать, сколько времени продолжалось удовольствие; дважды он был на грани ― и дважды безжалостная рука сжимала его плоть, не давая сорваться. Дик всхлипывал, о чём-то умолял и метался на сбившемся мундире.

Потом Манрик помог ему улечься на живот и не запутаться в приспущенных штанах. От неожиданно ласковых прикосновений Дик окончательно растерялся, но успокоился, почувствовав на себе приятную тяжесть тела. Он тоже садился верхом на Марианну и знал, что ничего страшного в этом нет. Прикосновение к члену холодного шершавого камня слегка отрезвило его. А если сейчас-то Создатель их и покарает? Что мешает потолку обвалиться и погрести грешников под обломками? Но потолок не обваливался, и Дик отвлёкся на болезненное проникновение. Впрочем, он быстро прекратил шипеть и кусать губы: наслаждение неумолимо брало своё, прогоняя боль, и снова стало непередаваемо хорошо.

― Сомкни колени… пожалуйста… ― простонал Манрик, и голос его так прерывался, что Дик даже не сразу понял, что от него требуется. А при следующем же толчке его пронзило такое удовольствие, что он не выдержал: Дик заорал, вцепился в камень и излился себе под живот, содрогаясь в спазмах. Больше он ничего не помнил.



***



Он очнулся в мягкой ласковой темноте, усталый и опустошённый. Хотелось спать или погрузиться в благословенную темноту навсегда. Дик словно всем телом ощущал окружающий его камень, но от этого странного единения не становилось тревожно ― наоборот, спокойно.

― Ты всегда теряешь сознание от избытка чувств? ― спросил Манрик, поудобнее устраивая его голову у себя на коленях.

― Не-ет, ― ответил Дик, удивляясь тому, как порочно и хрипло звучит его голос. ― Просто было очень хорошо… Спасибо.

Они помолчали, слушая глухую каменную тишину. Дик нарушил молчание первым:

― А то, что между нами… это что? Любовь?

Манрик хмыкнул, пригладил ему волосы. Дик зажмурился, чтобы темнота стала окончательной.

― Я не знаю, Дикон, можно ли это назвать любовью. Я к тебе… привязался. Мне без тебя будет плохо.

― Мне тоже, ― прошептал Дик. ― Поговорить не с кем ― и вообще...

― Я знаю, как это, когда не с кем поговорить…

― Но ведь если все узнают… это будет ужасно, ― поделился Дик своим страхом. ― Матушка проклянёт меня и не пустит домой. И все будут смотреть, показывать пальцами и говорить, что я совсем как Джастин…

Манрик погладил его по скуле, на ощупь провёл пальцем по губам.

― Разве ты ещё не понял, что миру на тебя наплевать? Никого не интересует, кто ты, что делаешь и с кем спишь. Ты ― один из тысячи тысяч, живущих здесь. И все эти пафосные стихи о страдании, которому сочувствует весь мир, ― только бредни. И даже если тебя не пустят домой ― что с того? Ты же не умрёшь с голоду и не останешься без крыши над головой, верно? А про Джастина… всего лишь гнусный слух, распущенный Штанцлером. Не слушай больше грязных придворных сплетен.

Потрясённый Дик Штанцлера решил оставить на потом.

― Но как тогда жить, если всем наплевать? ― со слезами в голосе спросил он, понимая, что Манрик прав. На него, Дика, всегда всем было наплевать. Матушку волновал не её сын, а Повелитель Скал, Алва приобрёл себе забавную игрушку, от которой избавился, как только она надоела. А все люди, которые так или иначе встречались Дику на жизненном пути? Разве хоть кому-нибудь из них он смог открыть, что иногда бывает у него на душе? Поделиться мечтами о великой Талигойе, о королеве…

― Хотя Её Величеству, кажется, на меня вовсе не наплевать, ― добавил он поспешно.

― Её Величество думает только о себе, Дикон, ― жёстко усмехнулся Манрик где-то в темноте. ― И мне жаль, что ты угодил в её сети.

― Я не угодил, ― обиделся Дик. ― И вовсе не сети. Так что же, если нас в мире тысячи тысяч и всем всё равно, то это же…

― Несправедливо, я знаю. Поэтому… ты не представляешь, какое сокровище тот человек, которому не безразлично, что с тобой будет.

― Тебе не безразлично? ― уточнил Дик.

― Я не думал, что смогу испытывать какие-то чувства к реальному человеку, а не к тому, кого я сам придумал. Но это случилось.

― Что с тобой будет? ― спросил Дик, вспомнив полное холодной ярости письмо тессория. ― Отец тебя проклянёт? Лишит наследства?

― Возможно, ― равнодушно ответил Манрик. ― Он очень не любит, когда что-то идёт вразрез с его планами. А наследства мне и так не слишком много причитается, поэтому не переживай. Будем мы с тобой ― двое бездомных…

Дик засмеялся: страшное будущее казалось вовсе не таким пугающим, когда он ощущал тепло сидящего рядом человека.

― Будем просить милостыню или научимся копать землю, поселимся в глуши и будем сажать морковку, ― зафыркал он. ― Вот потеха-то!

Манрик засмеялся, снова пригладил ему волосы.

― А если серьёзно, то я думаю… ― он замолк.

― Что?

― Пойдём на поклон к Ворону. Он поиздевается, но в беде не оставит.

― Откуда ты знаешь?

― Он… не способен на подлость. Не станет добивать. В конце концов, ничего страшного мы не совершили, имперская любовь ― не предательство родины.

И Дик заранее проклял тот день, когда ему придётся просить помощи у убийцы собственного отца.

Лежать на камне становилось холодно, он сел, привёл одежду в порядок. Во всём теле ощущалась приятная слабость, и он прижался к плечу Манрика. Хотелось сидеть так и никуда не уходить, чтобы не было никакой войны и вообще ничего не было.

― Я не думал, что ты умеешь так ласково, ― пробормотал он, борясь с дремотой.

― Это потому, что мне не всё равно.

Раздалось цоканье копыт, и в пещеру сунулся рыжий козёл.

― Брысь, ― сказал Манрик, и козёл послушно исчез. ― Ну, Дикон, пойдём? Поздно уже…

Дик поднялся. Они вышли на свет и в наступающих сумерках тщательно осмотрели друг друга на предмет оставленных следов. Козёл уже бодро скакал по дороге в направлении деревни. Там наверняка Алва опять общается с простолюдинами, не брезгуя такой компанией, и ничего не говорит о военных планах. Планах!..

― Лео! ― взвыл Дик, в два прыжка догоняя спускающегося по ступенькам Манрика. ― Совещание!



***



Они перешли на шаг только в деревне; Манрик на глазах из расслабленного и одурманенного недавним наслаждением превратился в собранного и сурового.

― Ты молчи, всё скажу я, ― предупредил он Дика, когда они вошли во двор королевской халупы. Во дворе уже стоял рыжий козёл, а рядом с ним ― известная Дику старуха колдунья. Козёл тыкался мордой ей в ухо, словно что-то нашёптывая, и сморщенное лицо колдуньи было потрясённым. Дик почти не обратил на них внимания. Они с Манриком вошли внутрь, и Дик увидел, что они в самом деле опоздали на совещание: на большом столе, вокруг которого сидело высшее командование, были разложены карты, придавленные по краям тарелками с бакранской снедью, а Алва что-то объяснял собравшимся, указывая на одну из карт. Оборвав себя на полуслове, он вопросительно взглянул на вошедших, и под этим взглядом Дику захотелось провалиться сквозь землю.

― Прошу простить, господин Проэмперадор, я заблудился в горах, а Окделл меня разыскивал.

Алва неопределённо повёл рукой и потянулся за бокалом вина.

― Что же, я надеюсь, никто не пострадал?

― Никак нет, господин Проэмперадор, ― отчеканил Манрик. На его скулах горели алые пятна. Дик подозревал, что сам выглядит не лучше.

― Проходите, садитесь. Ричард, принесите ещё вина, корзина стоит в сенях, ― велел Алва и потерял к ним всякий интерес.

Дик разливал вино, изредка мотал головой, чтобы прогнать сон, и почти не вслушивался в то, что говорит Алва. Эмиль озорно подмигнул ему, и Дик приуныл. Если даже Савиньяк понял, почему они опоздали, что уж говорить про Алву? В конце концов Дик присел в углу, привалился к стене и задремал.



***



Ночью начался дождь. Он шёл с мерным ровным шумом, падал на землю прямыми струями, орошая сухую почву и безжизненные скалы. Дик проснулся от стука капель по потолку палатки и оттого, что брызги летели в прореху и достигали его лица. Манрик продолжал спать: сегодняшнее совещание затянулось до полуночи, все о чём-то говорили и спорили, и он наверняка смертельно устал.

Дик поёжился от холода и стал передвигать свою койку к нему поближе. Но Манрик не проснулся и тогда, когда они оказались вплотную, а Дик снова забрался под одеяло, радуясь, что теперь можно греться друг об друга.

Дождь продолжал шуметь, откуда-то из деревни доносились размеренные звонкие удары и изредка ― голос, выводящий заунывную песню. Проклятые бакраны, спать не дают со своими дурацкими обычаями! Дик накрылся одеялом с головой, но сон не шёл. Страхи возникали из ниоткуда, вставали рядом с постелью, тянули к Дику призрачные лапы. Если отец сейчас в Рассветных Садах, как ему, наверное, противно смотреть на единственного сына, предавшего то, за что он умер, ради непотребных ласк! Дик сжимался в комок и просил прощения, обещал, что больше этого не повторится, что он будет каждый день читать молитвы или убьёт Алву. В ответ где-то в горах грохотал гром, грозя грешнику. Дик не мог отрицать того, что совершил недопустимое, не мог он отрицать и то, что ему было так хорошо, как никогда в жизни, и это рождало болезненное противоречие, острой иголкой засевшее где-то у сердца. Наконец в поисках тепла и защиты он подобрался ближе к Манрику, прижался к его боку и беззвучно заплакал. Генерал не проснулся, только обнял его, и от этого стало ещё больнее.



***



― Подъём, шесть утра!

― М-м, ― ответил Дик, зарываясь в одеяло. ― Я надеялся, ты проспишь…

― Просплю побудку? Ты за кого меня держишь? Вставай немедленно!

― Я не хочу, ― простонал Дик, не открывая глаз. ― Я правда не хочу, я хочу спать, я очень устал, ну, пожалуйста, господин генерал, мы же вчера проспали, и ничего…

― Корнет Окделл, это армия, а не место отдыха! Здесь должна быть дисциплина, понятно?

Дик едва не заплакал от отчаяния. У него не было сил даже разлепить глаза, а не то что встать и идти на занятия.

― Пожалуйста, пожалуйста, ещё минуточку, ― прошептал он и сжался, предчувствуя, что с него сейчас сдёрнут одеяло или окатят водой, как в тот раз.

― Чтобы в десять был у меня, понятно? ― судя по голосу, Манрик наклонился над ним, звякнули ножны, стукнувшись о край койки.

― Десять минуточек, ― бессмысленно повторил Дик. ― Господин генерал…

Его щеки коснулись сухие обветренные губы.

― В десять, Окделл, понятно? И чтобы больше этого не было!



***



В половине десятого Дик, совершенно выспавшийся и отдохнувший, позавтракал и отправился искать генерала. Он не сразу понял, что уже ставший привычным пейзаж неуловимо изменился. Из-под земли пробивалась свежая травка, какой-то куст у тропы ронял с изумрудных листьев капли дождя, жужжала пчела… Видимо, причиной тому был вчерашний дождь.

Позёвывая, Дик собрался пройти через деревню, но не тут-то было. Ему навстречу вышла бакранка с вязанкой хвороста, но вдруг остановилась, вскрикнула, выронила свою ношу и повалилась Дику в ноги прямо посреди улицы.

Дик, растерявшись, хотел обойти её, ― мало ли какие у диких козопасов суеверия и приметы, ― но не успел. Через минуту, казалось, вся деревня, сбежавшись, лежала перед ним ничком, а самые храбрые пытались коснуться его сапог. Наверное, нужно было возвратиться назад и поискать путь в обход этих сумасшедших. Дик повернулся и обомлел от неожиданности: позади него оказалась неизвестно как подкравшаяся старуха колдунья, держащая в руках обтянутый кожей круг. Он ударила в него ладонью, раздался глухой звук, а все колокольчики, которыми круг был украшен, разом зазвенели.

― Айя-а-а-а! ― начала старуха глухим голосом, обходя вокруг Дика и отгоняя бакранов подальше. ― А-ийа-ийа-ийа-а!

― Сударыня… ― начал Дик, но сообразил, что вряд ли кто здесь понимает талиг. ― Сударыня, вы не видели генерала Манрика? Я должен быть у него через пятнадцать минут!

― Ай-а, о-о-о-ойа! ― был ответ, сопровождаемый мерными глухими ударами. Дик пошатнулся, ему показалось, что от звуков необычайно сильного старческого голоса у него внутри дрожат невидимые струны. Он предчувствовал каждый удар всем существом, лежащие ничком бакраны то виделись чётче, то двоились в глазах, перья и колокольчики так и мелькали перед его взглядом, горные вершины то ли рушились, сбрасывая с себя надоевшую каменную ношу, то ли жадно впитывали каждый звук, вплоть до его собственного вздоха…

И внезапно всё кончилось.

― Слава молодому господину, сыну Камня, ― произнесла старуха на талиг, остановившись перед Диком и глядя на него бесцветными глазами из-под густых бровей. Дик сморгнул, чтобы прогнать наваждение: ему показалось, что перед ним стоит не старуха, а девушка, только почему-то согнувшаяся под тяжким бременем и закутанная в разноцветные куски ткани так, что не было видно фигуру. Когда он пришёл в себя, улица была пуста, и только женщина с вязанкой хвороста спешила куда-то по своим делам.



***



После этого случая с Диком больше не происходило никаких странностей. Горы будто расцвели после дождя: везде вместо чахлых былинок покачивалась густая мягкая трава, немногочисленные деревья казались выше, а их листва ― гуще, и даже камни словно пели, когда Дик поутру бежал через деревню на занятия скалолазанием. Однажды он понял, что не он один заметил изменения. Выйдя с Алвой за околицу, Клаус Коннер тыкал толстым пальцем куда-то вверх и убеждал:

― Господин Прымпердор, разве ж я врать буду? Голая та скала была, что баба в бане, уже несколько лет, сами, небось, видели, ни кустика на ней не росло! А сейчас что?

Дик взглянул на упомянутую скалу и обнаружил, что несколько коз, взбираясь по уступам, щиплют на ней сочную травку.

― Ну и что? ― Алва пожал плечами. ― Видимо, сильный дождь способствовал росту растений, ничего особенного я не вижу. Нам это только на руку: если у Барсовых Врат творится то же самое, нам будет легче подобраться.

― Дык как же на скале-то? ― начал Коннер. ― Там земли нет и не было!

Алва взглянул на него, и он замолк.

Дик по-прежнему обдирал руки о верёвки и о поросшие травой скалы, вечерами ждал Манрика или изучал окружающие деревню горы, пытался сочинять сонеты, дышал свежим воздухом, а ночами самозабвенно и покорно ложился в постель, подставлялся ласкам и учился ласкать сам.

В густой траве быстро завелись полчища бабочек, мотыльков и светлячков, и Дик, изредка останавливая взгляд на ярком пятнышке крылышек среди прохладной зелени, размышлял о своей и чужой хрупкости, о войне, о смерти ― и дышал, торопился жить, зная, что случайная пуля вполне может оборвать его бессмысленный, но прекрасный полёт.

― А вы расцвели, юноша, ― заметил однажды Алва. ― Свежий воздух определённо пошёл вам на пользу.

Дик посмотрел на него и не увидел проклятого Ворона, убийцу Эгмонта Окделла. Перед ним на нагретом солнцем камне сидел красивый усталый мужчина, на плечи которого легла ответственность за исход войны.

― Зачем вы это сделали? ― неожиданно для самого себя спросил Дик.

― Сделал что? Выражайтесь яснее, юноша, я, видимо, неспособен постичь всю высоту полёта вашей мысли.

― Зачем вы согласились стать Проэмперадором? Зачем вам эта война?

Алва взглянул на него как на умалишённого.

― Лучше войны только вино и женщины, и то не всегда, ― нравоучительно сказал он. ― И разве вы не знаете, какое наслаждение ― убивать врагов?

Раньше Дик поверил бы ему, но не теперь.

― Радоваться чужой смерти будет только душевнобольной или идиот, ― припомнил он давнишний разговор с Манриком. ― Вы не похожи ни на того, ни на другого.

Алва, прищурившийся было на солнце, открыл один глаз.

― Разве, юноша? Вам мало свидетельств моего безумия?

― Вы притворяетесь! ― безапелляционно заявил Дик. ― Это и младенцу ясно!

Алва посмотрел на него и ничего не сказал, а Дик возвышался над ним, словно скала, в ожидании ответа.

― Даже если бы я хотел всё изменить, я не в силах этого сделать, ― наконец ответил Алва, глядя куда-то вдаль. ― Ступайте, юноша.

― Вы хотя бы раскаиваетесь в том, что убили моего отца? ― неизвестно зачем спросил Дик. Почему-то это казалось ему очень важным: если Алва раскаивается, значит, не всё ещё потеряно.

― А если бы он убил меня, он бы раскаивался?

― Он не мог вас убить, он хромал! ― взвился Дик, на секунду отринув спокойствие, которым проникся за эти дни.

― На линии это не имеет значения, юноша. Я считаю разговор бессмысленным, ― Алва поднялся с камня, отвёл волосы с лица, кивнул Дику и направился в деревню лёгкими бесшумными шагами.

Дик остался стоять с гулко бьющимся сердцем. Он понимал, что Алва не солгал, но тем труднее было в это поверить. Где-то далеко раздался глухой шум обвала. Дик пошатнулся и побрёл наугад по склону.



***



― Я так и знал, что ты здесь.

Факел мазнул рыжим по стенам маленькой пещерки, по камню, по Дику, который уже успел за это время срастись с бакранским алтарём…

― Я здесь, ― не поворачиваясь, безжизненно ответил Дик. Ему казалось, что он навсегда закрыт в маленьком склепе, что нет никакого выхода, а камни вокруг словно помертвели.

― Что он тебе сказал?

― Ты знал, что мой отец был убит на линии?

Манрик вздохнул, пристроил факел меж камней у входа и подошёл.

― Это все знали. По всей видимости, кроме тебя одного.

Дик почувствовал позади себя тепло и откинулся назад, прижимаясь к Манрику, который тут же его обнял, словно боялся потерять.

Они молчали несколько минут или часов ― Дик не смог бы точно сказать, он закрыл глаза и считал удары своего сердца, но всё время сбивался.

― Почему? ― наконец произнёс он. Манрик понял; он, в отличие от Алвы, многое понимал из того, что Дик не мог или не хотел сказать.

― Чтобы тебе было легче его убить?

― Но я не хочу его убивать, ― возразил Дик.

― Значит, друзьям твоей семьи придётся поискать кого-нибудь другого, ― спокойно ответил Манрик, начиная тихонько укачивать его в объятиях. ― Потому что они поставили на то, что ты не умеешь мыслить самостоятельно и сделаешь всё, что тебе скажут.

― Я умею, ― обиделся Дик.

― Теперь ― да. Но вот только они об этом ещё не знают.

Дик думал, что сейчас произойдёт то же, что случилось здесь несколько дней назад, но он ошибся. Факел потрескивал, сунутый между камней, и озарял пещерку, приманивая ночных бабочек. Дик с Манриком сидели обнявшись, и Манрик говорил, постепенно открывая Дику то, что он раньше не мог или не хотел понять.

Так Дик, например, узнал всё про поединок Эгмонта Окделла и Алвы.

― Ты уверен, что не было другого выхода?

― Ты бы хотел, чтобы твой отец умер на эшафоте?

И Дик задумчиво качал головой; свет отражался в его глазах, а тьма стояла за спиной.

Он узнал и о том, как те, кто клялся Эгмонту в верности, отступились от него в самый ответственный момент.

― Я ещё в Лаик знал, что с Валентином нужно держать ухо востро, ― ворчал Дик, чтобы за недовольством скрыть боль. ― Он, оказывается, весь в отца.

― Но зачем Дриксен и Гайифе нападать на Талиг? ― восклицал он несколькими минутами позже. ― Им что, своих земель мало?

И, приоткрыв рот в изумлении и хмурясь от гнева, выслушивал, что, оказывается, никто рядом не заинтересован в сильном соседе, будь то Талиг или Талигойя.

Потом он словно ослабел от обрушившегося на него знания, прильнул к Манрику и задремал, не в состоянии никуда идти. С его ресниц падали жгучие слёзы. Ему было плохо.



***



После обвала рано или поздно любая скала залечивает раны: обдуваемая ветром, поросшая травинками, с ютящимися по её склонам деревцами, она стоит, совершенно преображённая, но всё равно та же самая.

Дик, проснувшись в палатке, чувствовал себя точно так же, как эта скала. Воспользовавшись отсутствием Манрика, он достал его бритвенный прибор, взял зеркало и долго рассматривал себя, поворачиваясь то так, то эдак. Из зеркала в тонкой оправе на него смотрел серьёзный юноша с тёмно-серыми глазами и загорелым обветренным лицом. Дик искал в этом лице признаки порока ― и не находил, искал признаки мудрости ― но их не было тоже. Впрочем, он не очень понимал, как они должны выглядеть, и вскоре оставил бесплодное занятие.

Прошёл день, потом другой; ничего не менялось, но Дик чувствовал, что его, словно скалу, обвевает тёплый, но сильный ветер, уносит пылинку за пылинкой, обтачивает, превращая во что-то иное, ― не то, что было раньше. И Дик с затаённым интересом и слабым испугом прислушивался к себе. Он уже не боялся своего тела и своих желаний, он знал всё то, о чём ему должен был рассказать отец, ― а рассказал любовник. Он целыми днями видел только небо и землю, и это было правильно; он с ловкостью взбирался по скалам и был, как и многие, готов к штурму крепости; он стал сильнее и даже обнаружил, что немного подрос. Ему легче давался ранний подъём по утрам и занятия фехтованием: Манрик не язвил и не орал, а терпеливо объяснял и показывал приёмы, и Дик перестал бояться утоптанной площадки и сжиматься, допустив ошибку.

Война приближалась, и Дик знал, что скоро спокойствие подготовки взорвётся криками, болью и смертью. По ночам он часто просыпался, чтобы послушать дыхание Манрика: он был уверен, что генерал не останется в стороне от штурма, что его гордость не позволит ему отсиживаться в штабе, а значит, ему грозит опасность.

Времени оставалось всё меньше и меньше, оно текло, как течёт с вершин гор мелкая россыпь камней, увлекая за собой всё новые и новые камни, и наконец обрушилось на Дика тучей приказов, обязанностей, суетой и хлопотами.

― Наступление завтра вечером, ― сказал Манрик, привычно сбросив перевязь на койку. ― Ты боишься?

Дик зачем-то подкрутил фитиль лампы и, только когда огонёк выровнялся, ответил:

― Герцогу Окделлу не пристало бояться.

― Конечно, как я мог забыть, ― фыркнул Манрик, но Дик уже хорошо разбирал его интонации и мог сказать, что он встревожен.

― Дикон, ― Манрик сел рядом с ним, всмотрелся в его лицо, словно пытаясь найти что-то, известное ему одному. ― От случайной пули не защищён никто, кроме Алвы. Ты запомнил всё, что я тебе сказал?

Дик кивнул: он отлично помнил рассуждения Манрика о том, кто на самом деле враг, кого следует опасаться, а кого нет.

― Пообещай, что, если я умру, ты не наделаешь глупостей!

― Ты не можешь умереть! ― воскликнул Дик, не владея собой от страха и преждевременного горя.

― Нет, это ты не можешь, просто не имеешь права погибнуть! ― Манрик подскочил и заходил по палатке взад-вперёд. ― У меня в семье шестеро мужчин, род не прервётся, а ты один-одинёшенек! Обещай, что не полезешь в пекло!

― Я не стану отсиживаться… ― возмущённо начал Дик. Манрик сгрёб его за отвороты мундира:

― Ты что, вообще ничего не понимаешь? Тебе плевать на своих предков?

Дик представил, как Алан и Эгмонт встречают его в Рассветных Садах и с нескрываемой жалостью и разочарованием смотрят на своего потомка, и ему стало стыдно. На кого он собрался оставить матушку и сестёр? Манрик словно прочитал его мысли:

― Конечно, отец давно сказал, что женит меня на Айрис Окделл, но, знаешь ли…

― Он сказал что?! ― возопил Дик, разом забыв и про войну, и про предков, и про всё на свете. ― Айрис Манрик и рыжие племянники?!

― Вот поэтому не смей умирать!

Дик присел и задумался.

― Вообще-то, я после… ― он искоса взглянул на Манрика, ― после всего и так бы отдал тебе Айрис. Не станешь же ты её обижать?

― Чтобы моему папаше было легче прибрать Надор к рукам? Ты в своём уме? Держи своих сестёр подальше от нашей семьи, ― предупредил Манрик, снова садясь. ― Ты совсем забыл, что я тебе говорил?

Дик вздохнул. Словам он верил, но какая-то часть его сознания всё равно цеплялась за знакомые с детства идеалы.

― Говорил, что Талигойе не бывать, ― буркнул он.

Манрик поморщился.

― Откуда я знаю, может, и бывать, просто с другим названием. Сейчас главное, чтобы ты завтра выжил.

― Я выживу, ― пообещал Дик и отмахнулся от очередного витающего возле стола мотылька. Манрик кивнул и перетянул Дика себе на колени. Время слов закончилось.



***



Дик пробежал по тропе над обрывом, не забывая смотреть себе под ноги. Первый труп оказался полной неожиданностью, но Дик уже успел узнать, как правильно перерезать горло так, чтобы человек не успел поднять тревогу, и обрадовался только, что всё уже сделано. Он отстал от остальных скалолазов и теперь шёл наугад. Где-то грохнул пушечный выстрел, раздался взрыв, и сердце сжалось. Внизу был Манрик, а случайная пуля…

Отогнав дурные мысли, Дик пошёл дальше, не зная, чего ему больше хочется ― ввязаться в бой или оказаться отсюда подальше. Наконец он добрался до крепостной стены и не смог скрыть разочарования, увидев, что и тут уже всё закончено. Бой кипел в отдалении, и Дик поспешил вниз по лестнице, вплотную примыкавшей к стене ущелья. Он вытащил из ножен шпагу, но в плотном дыму метались не люди, а тени, и понять, кто из них враг, не было никакой возможности. Дик помнил про предков и потому держался ближе к склону.

Камни гневно кричали, хоть стены уже не терзали пушечные выстрелы. Дик споткнулся и упал на колени, радуясь тому, что всё вокруг напоено кровью, это значит, по весне гуще вырастет трава…

Да о чём он только думает?! Какая кровь, какая трава ― там, впереди, ещё длится бой, и проиграть нельзя, главное сейчас ― сохранить Талиг, чтобы потом он стал Талигойей и не достался врагам…

Дик поднялся и побежал вперёд, прикрывая лицо рукавом и кашляя от дыма. Под ногами горели какие-то доски, мимо промчалась лошадь без всадника, за которой по земле что-то волочилось. Дик, к несчастью, успел понять, что это её развороченные внутренности, глубоко вздохнул, но его всё равно вырвало на скользкие от крови камни бывшего двора крепости.

В дыму сверкали клинки, кто-то что-то проорал, на стене взорвался уцелевший до сих пор порох, рядом с Диком на землю обрушился булыжник величиной с его голову ― и он снова побежал вперёд. В ущелье кипел бой; Дик ворвался в гущу сцепившихся тел, чувствуя что-то, чего не испытывал никогда раньше. Он наугад нанёс выпад, ответом стал крик, и ему под ноги вывалился бириссец с оскаленной рожей. Дик уяснил себе, как выглядят враги, и взялся расчищать дорогу в свалке. Он убил в первый раз, но не чувствовал ничего, кроме азарта. Дик забыл про предупреждения Манрика и вообще про всё. Его кольнули в плечо, но несильно, он ударил в ответ, совершенно не думая, ― и второй бириссец упал с пронзённым горлом. Так же умер Колиньяр, но Дик не успел удивиться совпадению и тому, что теперь он убивает без тени жалости ― почти как Алва.

Его вытолкнули в сторону, и он побежал туда, где талигойцы гнали основные силы барсов, где было больше лошадей и умирающие хрипели под их копытами. Жаль, что не попросился вместе с Манриком, тогда бы точно знал, где он и что с ним! Но теперь это было невозможно.

Он споткнулся о какого-то талигойца, зажимающего рану: пуля попала ему в живот. Отбил удар неизвестно откуда взявшегося барса, поднырнул под его клинок и уложил его рядом с талигойцем.

Дик не знал, как скоро оказался снова прижат к скале: крепость пала, но схватка ещё продолжалась, и на него насели сразу двое. Он не видел лиц, не различал движений, но знал только, что его ведёт ритм сродни тому, который отбивала ведьма, и что потерять ощущение этого ритма нельзя. Из дыма возникла фигура всадника, его короткие волосы висели сосульками, наверняка мокрые от пота и крови. Он поднял лошадь на дыбы, замахнулся. Блеснул клинок, и один из бириссцев повалился ничком, Дик прикончил второго и лишь тогда поднял глаза.

― Закатные твари, Окделл, ― прохрипел Манрик сорванным голосом и спрыгнул с лошади. ― Сказал же ― не лезть!

― Лео, ― выдавил Дик, трезвея после восторга боя и с ужасом глядя на трупы. ― Лео, это я…

― Это ты, ― подтвердил Манрик. ― Марш… куда-нибудь!

У Дика уже не было сил куда-то идти, а откровенно прятаться он не имел права. Он привалился к стене, стукнулся об неё затылком, закашлялся. Во рту был кислый привкус, тошнота подкатила снова. Казалось, что мундир весь пропитался чужой кровью, что от неё не отмыться никогда…

Манрик выругался, голос его сорвался окончательно, и он просто дёрнул Дика за руку, чтобы подвести к лошади. Дик послушно сделал шаг по забрызганным кровью камням: этим рукам он привык повиноваться каждую ночь и не мог противиться сейчас. Краем глаза он заметил движение справа, блеснул клинок кривой сабли ― и Дик успел длинным рывком броситься наперерез. Боль полоснула по груди, и стало темно, как будто гигантская бабочка развернула над миром чёрные крылья.


Глава пятая


Дик то ли плыл, то ли летел в темноте, забыв, кто он такой и как его зовут. Изредка ему казалось, что он ― мотылёк, который не видит света, чтобы лететь на него, и тогда им овладевала безысходная тоска. Но всё рано или поздно кончается, и однажды Дик открыл глаза.

Некоторое время он смотрел на горящий в темноте фитилёк, не слишком понимая, на каком расстоянии от него находится. Потом рядом зашевелилась грузная фигура и обдала Дика ядрёным запахом касеры. Дик тут же отмёл мысль о том, что всё же умер: посланники Создателя касеру не пьют, да и Леворукий явно предпочёл бы что-нибудь более изысканное.

― Исцелятся болящие волей Создателя, ― пробормотала фигура, склоняясь над Диком. ― Очнулся, чадо?

― Пи-ить… ― прохрипел Дик. Судя по вернувшимся к нему ощущениям, он не пил уже невесть сколько. Епископ погремел чем-то, налил воды и помог Дику напиться.

― Создатель чудо явил, из гроба тебя, чадо, вынув, ― строго сказал он. Дик, слабый, как котёнок, не возражал. Страх вдруг окатил его, как холодной водой: сумел ли он спасти Манрика или…

Бонифаций тяжело поднялся:

― Пойду, позову вояк наших славных и лекаря заодно, а то сгину, как святой мученик Варфоломей, в зеве львином…

Дик не вслушивался в то, что бормочет пьяница-епископ, он закрыл глаза, постыдно радуясь тому, что выжил. А если сейчас войдёт Алва и скажет, что… Дик стиснул зубы.

Целую вечность спустя полог палатки с шумом отлетел в сторону ― и воцарилась тишина. Дик ждал очередной ехидной фразы Алвы, но молчание длилось и длилось, и он открыл глаза.

Манрик стоял рядом с койкой и неотрывно смотрел на Дика. Лампа оказалась у него за спиной, и Дик видел только напряжённый силуэт да блеск глаз на скраденном тенью лице. Нужно было что-то сказать, как-то исправить неловкость молчания, но Дик не знал, что будет сейчас уместно, поэтому улыбнулся, слабо и виновато.

― Идиот, ― прошептал Манрик, подошёл к столу и налил себе воды, но пить не стал. Дик увидел, что у него трясутся руки и вода течёт по пальцам.

― Лео… извини, ― просипел Дик.

― Извини?! Это всё, что ты можешь мне сказать, после того как… ― Манрик грохнул стаканом об стол и подошёл к Дику. ― Я тебя предупреждал, чтоб ты берёгся? Тогда какого…

Слов у него больше не нашлось, и он просто сел на стул, оставленный Бонифацием, потерянно сгорбился, жадно ощупывая взглядом лицо Дика.

― Как ты себя чувствуешь? ― спросил он.

Дик вспомнил, что Окделлам не пристало жаловаться на раны, и небрежно дёрнул плечом. Тут же по груди разлилась боль, и он не сумел сдержать крик.

― Не дёргайся, у тебя там… ― Манрик запнулся, и Дик начал подозревать, что дело хуже, чем он думал.

― Говори, ― потребовал он.

― Рана через всю грудь, ключице больше всего досталось, хорошо, сосуды уцелели… лекарь сказал, чудом… Не шевелись, чтоб тебя!

― Я сам знаю, шевелиться мне или нет! ― заспорил Дик, дыша часто и коротко.

Полог отлетел в сторону снова, пропуская Алву и сморщенного старика с сумкой в руке. Манрик вскочил, метнув на них затравленный взгляд. Алва мягко отстранил его с дороги и склонился над Диком.

― Очаровательно, юноша. По части военного искусства вы своего батюшку явно превзошли.

Дик хотел оскорбиться и нагрубить потомку предателя, но смог только пошевелить губами, а из его горла вырвался лишь невнятный сип.

― В семнадцать лет Эгмонт Окделл не был героем и кавалером ордена Талигойской Розы, ― невозмутимо закончил Алва и повернулся к старику: ― Мэтр Абдуллах, прошу вас.

Растерявшийся от оскорбления, которое обернулось похвалой, Дик ещё успел удивиться, что Алва возит с собой лекаря-мориска, а потом его одолела невыносимая слабость. Дика приподняли, старик ловко размотал повязки, стянувшие его грудь, и больше он ничего не помнил.



***



Дик был недоволен тем, что приходилось только лежать в палатке и выздоравливать. Большую часть безгранично свободного времени он спал, понемногу набираясь сил. Остальное же время он почти никогда не бывал один: Бонифаций счёл своим долгом развлекать его беседой. Хорошо хоть не говорил о том, что олларианство правильнее эсператизма, этого бы Дик не вынес.

Дику было до смерти интересно, что происходило после того, как он подставился под удар, спасая Манрика, и, когда епископ заглянул к нему очередной раз, он принялся его расспрашивать. Говорил Бонифаций многословно и вычурно, но, так как Дик задавал вопросы по несколько раз, в конце концов он сумел восстановить полную картину.

Напавшего на них бириссца Манрик застрелил, после чего подхватил бесчувственного Дика на лошадь и помчался искать лекарский обоз. А вернувшись, собрал своих людей и велел не щадить никого.

― Вырезал седунов подчистую, ― говорил епископ, покачивая в руке флягу с булькающей в ней касерой. ― Гнев ― грех превеликий, а кровожадность тем паче. И Проэмперадор даже растерялся, пленных не добыв, окромя разве гайифцев наёмников да, стыдно сказать, одного нашего, предателя…

Позже, лёжа в темноте и жалея, что не может свернуться калачиком, Дик представлял то, что Бонифаций передал ему со слов свидетелей. Говорили, что после боя Манрик был сам на себя не похож, словно погас. Алва в свойственной ему манере возмущался его жестокостью, но Манрик, не дослушав, взял лошадь под уздцы и ушёл к лекарскому обозу. В палатку к Дику лекарь его не пустил, он несколько часов просидел возле входа, и к нему боялись подойти. Только Алве удалось заставить его пойти смыть грязь и кровь. Манрик пришёл в себя лишь тогда, когда лекарь сообщил, что жизнь герцога Окделла вне опасности.

― Савиньяк даже за рассудок его зело опасался, ― гудел Бонифаций, а Дик вздрагивал, представляя себе сумасшедшего Манрика. Это было бы страшно, страшнее, чем его смерть. И почему бы не сойти с ума человеку, который обрёл счастье, а потом разом потерял?

Дик не боялся смерти ― он боялся оставить тех, кого любил, пусть их и было немного. Слепая тьма, в виде которой он представлял конец своего существования, была его непримиримым врагом. Он задумался о том, что должен сделать, прежде чем умереть, и выходило, что многое: позаботиться о Надоре, выдать сестёр замуж за людей, которые не станут расхищать провинцию, да оставить наследника самому. Но как это всё сделать, он не понимал, растерявшись после рассказа Манрика в пещере и в каждом встречном подозревая врага, который только и ждёт, чтобы одурачить герцога Окделла.

― Ведаешь ли, чадо, почему во времена ереси абвениатской непобедимы были полки некоторые? ― спросил епископ, прерывая его мысли, и сам себе ответил: ― Потому что непобедимо войско, в котором воины друг друга возлюбили, хоть это и грех.

Дик хотел спросить, попадут ли они с Манриком после смерти в Закатное пламя, но передумал, вспомнив, что Бонифаций верит в Создателя неправильно.

― Так и не отходил от меня? ― переспросил он вместо этого, не желая себе признаваться, что польщён.

― Всё он к тебе, чадо, рвался, да лекарь не пустил, ― прогудел епископ Варасты, и Дик отвёл взгляд. Скоро вся армия будет знать про их связь, да и как это скрыть в те минуты, когда одному из них грозит опасность?

Помимо воли он обрадовался, когда генерал снова зашёл его навестить. Они едва перекинулись парой слов, а остальное время просто смотрели друг на друга. Манрик молчал, глядя на него из-под полуопущенных ресниц, ― и Дику было спокойно в его присутствии и ни о чём не хотелось говорить.



***



― Почему ты молчишь? ― не выдержал Дик во время третьего такого посещения.

― Я не знаю, что сказать, ― ответил ему Манрик, и на его лице появилось какое-то беспомощное выражение. ― Всё, что я ни скажу, будет неправдой.

― А что ты хочешь сказать?

Манрик уставился в пол и медленно заговорил:

― Поблагодарить тебя за спасение. Но это лицемерно, потому что ты едва не погиб из-за меня, и я не должен принимать как должное то, что ты со мной. Ещё я хочу спросить у тебя, как ты себя чувствуешь, но не могу, потому что всё случилось по моей вине.

Дик тоже помолчал; его мысли тащились медленно, как камни, влекомые водой по речному дну.

― Послушай, ― начал он, ― есть судьба и воля Создателя. Всё случилось так, как должно было случиться.

― Алва сразу сказал мне, что ты не умрёшь, ― перебил его Манрик.

― И ты поверил?

― Я… боялся худшего, думал, он просто пытается утешить, ― признался генерал и взялся теребить пуговицу мундира. ― Ты… простил меня?

― А в чём ты виноват? ― терпеливо спросил Дик, который, вынырнув из тьмы, стал ещё немного мудрее, чем был прежде, и не знал, где предел его спокойствию. ― Ты хочешь сказать, что Создатель покарает нас за то, что мы сделали?

Они посмотрели друг другу в глаза. Никто из них не знал оправдания гайифскому греху, но разговор об этом был в прошлом, и оба прекрасно это помнили.

― Мы просто сражались, ― глухо сказал Манрик. ― Ты был ранен. Всё. Так?

― Так, ― подтвердил Дик.

Когда они поцеловались, осторожно и почти целомудренно, в глаза Дику попал солнечный луч из так и не зашитой прорехи в потолке палатки, и он с сожалением подумал, что это сумасшедшее жаркое лето, сделавшее его взрослым, подходит к концу.



***



Проходили дни, один за другим, армия готовилась к генеральному сражению, Дик валялся в палатке и читал труды по военному искусству и сонеты Веннена, пытаясь унять тревогу.

Бонифаций ворчал, что они обязательно проиграют, но был воодушевлён по-прежнему, и Дик с удивлением понял, что вполне сносно терпит епископа, который раньше его раздражал. Манрик забегал каждую свободную минуту, и Дик не хотел знать, что по этому поводу говорят люди, которые, понятное дело, всё замечают.

Когда армию окончательно охватил дикий восторг и все жадно ловили каждое слово Алвы, ничуть не думая о численном превосходстве врага, а Дик стал чувствовать себя получше, Манрик впервые после битвы за Барсовы Врата остался с ним на ночь. Он лежал рядом, даже не пытаясь ни прикоснуться, ни обнять, и заснул, вытянувшись в струнку, наверное, боялся потревожить рану.

Постепенно Дик уверился, что слова Алвы про орден ему не привиделись в бреду: за спасение Манрика его наградили и дали звание теньента.

Дик отказался бы от этих почестей, только бы точно знать, что с генералом больше ничего плохого не случится, но, к сожалению, не мог этого сделать. Он даже заподозрил Манрика в том, что тот покровительствует ему в продвижении по службе: Дика глубоко оскорбляло предположение, что звание своё он получил через постель.

― Ничего не знаю, ― протестовал Манрик. ― Это устав Талигойской армии: всякий, закрывший собой генерала, получает повышение в звании на один чин. А про орден догадался Алва, наверное, хотел тебя порадовать.

― Скоро конец войны? ― спросил вместо ответа Дик и повернулся поудобнее. По вечерам он всегда, чтобы сосредоточиться, смотрел на огонёк лампы и однажды досмотрелся до того, что во сне увидел себя мотыльком и даже пытался махать руками, чтобы лететь.

― Неизвестно, у противника сто тысяч против наших десяти, ― отозвался Манрик, безошибочно передвигая лампу на край стола, чтобы Дику не приходилось сильно изворачиваться. ― Хочешь погулять?

Лекарь ещё не позволял Дику вставать с постели, да он бы и не смог, ― всё ещё был слишком слаб, ― но подышать свежим воздухом хотелось ужасно.

― А как я… ― начал Дик и обомлел, услышав ответ.

На руках у Манрика было уютно, и совсем не хотелось думать о том, кто что скажет. Усталый за день лагерь не обратил на них никакого внимания. Караульные возле заграждений вытянулись по стойке смирно, но Дик видел их ошарашенные взгляды и посмеивался про себя. Что им какие-то простолюдины, что им весь мир, которому на них наплевать, если можно обнять человека, которому не безразлично, что с тобой будет?

Армия расположилась в предгорьях, и Дик крутил головой по сторонам, вдыхал чистый воздух с лёгким запахом дыма от костров, разглядывал возвышающиеся неподалёку горы и предзакатное небо, в котором изредка мелькали быстрые ласточки. Дул тёплый ветер, шевелил Дику отросшие разлохмаченные волосы.

― Тебе не тяжело? ― тихо спросил он. Отец никогда не носил его на руках, или просто Дик этого не помнил, а теперь всё словно вставало на свои места.

― Немного, ― признался Манрик. Дик уткнулся носом ему в шею возле воротника. Сейчас, когда они были одни, можно было позволить себе осторожную ласку. Над ним словно висело знание о предстоящем сражении и случайной пуле, и он, превозмогая боль, вцепился в Манрика.

― Тихо ты, рана едва закрылась, ― пробормотал тот и вдруг как-то нехорошо застыл. Дик повернул голову и увидел, что из-за ближайшего холма выезжает Алва. В последний раз Дик видел своего эра, едва очнувшись, и сейчас тут же вспомнил об издевательских замечаниях и вечных насмешках. Манрик, видимо, подумал о том же самом, потому что непроизвольно отступил.

― Дивный вечер, не так ли, господа? ― светским тоном заметил Алва, подъехав к ним.

― Верно, герцог, ― ответил Манрик. ― Вы, вероятно, тоже решили совершить прогулку, пользуясь прекрасной погодой?

Алва ослепительно улыбнулся:

― Разумеется, генерал. Завтра такой возможности уже не будет. Ричард, как вы себя чувствуете?

― Спасибо, неплохо, монсеньор, ― Дик не удержался и выделил последнее слово. Пусть Алва сам задумается, можно ли назвать монсеньором того, кто злостно пренебрегает своими обязанностями по отношению к оруженосцу. То, что эти обязанности существуют, Дик догадался сам, долгими вечерами лёжа без сна и думая обо всём на свете.

Алва окинул их странным взглядом и, ни слова не говоря, развернул Моро обратно.

― Странно, ― пробормотал Дик, ― он вроде бы в лагерь ехал…

Но чёрный конь уже скрылся из глаз.



***



Дик искренне полюбил слабый огонёк лампы, неизменно стоящей на столе. Раньше он не обращал на неё внимания, но потом понял, что свет оранжевого язычка пламени за стеклом придаёт всему, что рядом, странный облик, словно выхватывает из темноты самое важное. Наблюдать за этим было интересно, а густые тени немного пугали, но, когда Дик был не один, всё становилось хорошо.

Ночь перед боем встревоженно шуршала и скрипела, а здесь, за наглухо зашнурованным пологом, царило спокойствие и тишина. Пригашенный огонёк плясал в лампе. Дик лежал, привычно повернув голову, на составленных вместе койках и следил за тем, как Манрик раздевается, ― не рисуясь, но всё же зная, что за ним наблюдают.

― Лео… я ведь стал совсем взрослым?

― Конечно.

Тёплые яркие отсветы скользили по обнажённой коже, очерчивая мускулы, ― когда-нибудь Дик тоже станет таким же сильным и крепким, ― рубашка с тихим шорохом опустилась на спинку стула и обвисла, опустив рукава, словно крылья.

― Бакраны раз в несколько лет меняют себе имя, верят, что люди, которыми они были раньше, умерли, и говорят о себе прошлых как о чужих.

― Так я ведь и вправду умер, ― догадался Дик. ― Это правильно?

― Придумать тебе новое имя?

― Как ты придумал себе новый герб?

― Герб для несуществующего рода ― баловство от отчаяния. Всё равно не сбудется.

― Всё равно… ― Дик зажмурился, под веками, как будто он уже однажды видел расписанный щит, всплыл гордый рыжий лев на синем фоне. ― Львы правда любят только один раз?

― Путешественники, которых не съели, говорят, что да. Лебеди ― те точно, но на дрикса я не похож, правда?

― Ты знаешь, на кого ты похож, ― Дик фыркнул, приподнялся на локтях и едва не заскулил от неожиданной боли в груди.

― Предки считали, что с помощью денег можно добиться всего, и женились на гоганни, но из меня не вышло правнука Кабиохова, потому что я знаю, что они неправы. Когда я ждал, что скажет лекарь о твоей дальнейшей участи, то вдруг понял: ничто не сможет вернуть тебя, если ты умрёшь, и мне стало страшно. Тогда я окончательно счёл свою семью чужой. Они ещё не поняли своей неправоты, никто из них.

― А вот сейчас ты говоришь, как гоган.

Койка тихо скрипнула, прогибаясь под весом Манрика. Дик смотрел и не мог насмотреться: при дневном свете было одно, при свете крохотного огонька, почти в полумраке, ― другое. Словно и не его любовник сейчас сидел перед ним на коленях, а кто-то другой, со скрытым тенью выражением глаз. Если бы Дик мог, он бы воспел в стихах тело, которое за два месяца успел изучить. Ему не хотелось пока притрагиваться, и он смотрел, жадно лаская взглядом плечи, ключицы, торчащие соски, впалый живот и ниже ― тайное и беззащитное; снова вернулся к наполовину скрытому в тени лицу: ничем не примечательное, в минуты вдохновения оно словно преображалось, и в глазах сверкали искры, то колючие, то мягкие, ― и почему никто, кроме Дика, не видит этой красоты?

А теперь эти глаза смеялись:

― Высокородный эорий, пользуясь своим превосходством, собирается обесчестить наглого выскочку и указать ему его место?

И Дик смеялся в ответ, забыв обо всём:

― Кажется, выскочка сам хочет быть обесчещенным как можно скорее?

Манрик сел на него верхом, подставляясь и раскрываясь. Словно бабочка, которая, таясь, показывала лишь неприглядную тёмную изнанку крылышек, а теперь отогрелась на солнышке, попробовала сладкого нектара и доверилась, распахнула крылья, давая полюбоваться ярким цветом и переплетением узоров, ― захочешь прочитать, да заблудишься в тонких, словно пером выведенных линиях.

Дик был взрослым и умелым: знал, что делать, чтобы не причинить боли в первый раз, утешал, гладил, поддерживал под бёдра, пока гримаса боли не сошла со склонённого над ним лица, и долго не позволял себе податься вперёд, хотя в голове у него так и мутилось, так и хотелось скорее получить своё законное наслаждение и излиться в тесную горячую плоть. Манрик показал себя неплохим наездником; он не выдержал первым и, сдерживая стоны, забрызгал ему живот. Дик занемел в скрутившей всё тело судороге и последовал за ним.

Лампа погасла, они лежали, обнявшись, и слушали дыхание друг друга. Сил говорить у них не было; Дик боялся, что завтра погаснет весь мир, гнал от себя дурные мысли и, в конце концов, измученный ими, заснул.

Откуда-то издалека ветер нёс над предгорьями гневную и тоскливую песнь.



***



Утро перед боем они начали с идиотского спора и чуть не разругались.

― А я говорю тебе, что не летают! ― возмущался Дик. ― Этого быть не может!

― Откуда ты знаешь, что не летают? Все путешественники говорят, что летают! И вообще, мне лучше знать!

― Как может летать эта курица на ходулях?

― Что?! Ты оскорбил мой фамильный герб?! Они летают, я тебе говорю!

― Если поросёнка пнуть, он тоже полетит!

― Вот сейчас и проверим! Один поросёнок здесь уже имеется!

― Какой ещё поросёнок?

― Вредный… несносный… любопытный… упрямый…

― Лео… ты… на войну… опоздаешь!

Манрик не опоздал, и целый день Дик, сжавшись, слушал доносившуюся издалека канонаду и конское ржание. Было страшно.

Под вечер шум боя начал стихать. Скоро Дик узнает, увидит ли Манрика снова или нет. Отвернувшись, он лежал на койке и считал сначала до тысячи, потом до четырёх тысяч, и вот на четырёх тысячах трёхстах семидесяти четырёх полог палатки зашуршал.

― Герцог Ричард Окделл? ― неуверенно спросил незнакомый голос. Дик повернулся и едва не упал с койки, в первую секунду решив, что к нему явилось привидение.

― М-мишель?.. ― заикаясь, уточнил он.

Гость печально покачал головой:

― Мишель погиб, я Робер, маркиз Эр-При.



***



Разговор не клеился. Дик успел узнать, что Робер отправился в Кагету по собственной инициативе, что он фактически сражался против талигойцев и что его контузило, когда на стене взорвался порох, ― как раз тогда, когда Дик пробегал по двору крепости. Они вспомнили Эгмонта ― Робер посочувствовал Дику, который стал оруженосцем убийцы, ― и замолкли, глядя в разные стороны.

Дик ужасно переживал: Робер не мог не заметить, что он лежит на двух койках, составленных вместе. И уж конечно, вполне мог догадаться, что связывает его и Манрика, и написать герцогине Мирабелле, заботясь о нравственности герцога Окделла. И вот тогда Дику никто не позавидует. Глядя в стенку палатки, Дик перебирал в голове варианты: остаться в армии и жить на казённой квартире, забыв дорогу домой, уехать куда глаза глядят, попросить о помощи Алву…

― Что с вами собираются сделать? ― спросил Дик.

― Алва ещё не решил, ― Робер склонил голову, как будто заранее соглашаясь с приговором, и очень хорошо стало видно седую прядь у него в волосах. ― Но ходить по лагерю мне позволено… И, Дикон, пожалуйста, давай на «ты».

― Хорошо. А Альдо? ― заинтересовался Дик. У двух опальных дворян всё же не могло не найтись общей темы для разговора. ― Он собирается возвращать себе трон?

― Нам… обещали помочь, ― почему-то шёпотом произнёс Робер и оглянулся на вход. ― Когда это будет, я не знаю.

Дик хотел спросить ещё что-нибудь, но тут его собеседник как-то странно дёрнулся, замер и быстро расстегнул две верхних пуговицы. У него из-за пазухи немедленно высунулась остренькая серая мордочка и повела носом.

― Ой, ― сказал Дик. ― Это кто?

― Это Клемент, крыса, ― пояснил Робер, пока зверёк карабкался ему на плечо. ― Я его спас и приручил. И он меня спас… потом. А когда я лежал на стене без сознания, он не отходил от меня, и Алва велел забрать его вместе со мной.

― А у нас с Манриком есть рыжий козёл, ― брякнул Дик и только потом сообразил, что сказал.

― У вас с кем? ― судя по его виду, Робер не поверил своим ушам.

― У нас… ― пролепетал Дик, заливаясь краской. ― Ну, в смысле, это козёл бакранов, но признал нас с генералом. Он где-то здесь должен быть, мне говорили, что бакранская колдунья пошла вместе с армией… зачем-то…

― Что общего может быть у тебя с Леонардом Манриком?

Дик решил думать, прежде чем говорить.

― Ну вот козёл ― это точно. А ещё я его порученец. То есть был. Теперь, когда я теньент, мне, наверное, нельзя быть порученцем… я плохо помню устав…

Взгляд Робера метнулся по сторонам, заново оглядывая скромную обстановку. Наверняка он только что понял, что в палатке живут двое. Дик смотрел на него, ожидая, пока он догадается. Только не бояться! Робер ничего ему не может сделать, разве что скажет матушке, а там… без тарелки казённой каши Дика точно не оставят, к тому же он формально ещё оруженосец Алвы и два года должен жить в его доме…

Маркиз Эр-При быстро совладал с собой, однако Дик видел, что тот растерян. В какой-то миг он хотел одной фразой рассеять его мучительные сомнения, но не стал. И так уже Алва, Бонифаций и Савиньяк знают про связь генерала с его порученцем, знают и почему-то молчат…

― Тебе, наверное, нужно отдыхать, а я тебя утомил, ― неловко улыбнулся Робер и поспешил распрощаться. Дик проводил его взглядом и бессильно откинулся на подушки. Ему было муторно.

― Четыре тысячи триста семьдесят пять… ― медленно, словно через силу прошептал он в парусиновый потолок. ― Четыре тысячи триста семьдесят шесть…

Издалека донёсся грохот возобновившейся канонады.



***



От призрака Манрика пахло порохом, кровью и потом. Призрак склонился над Диком, всматриваясь в его лицо, и Дик заплакал, потому что понял, что его любовник мёртв.

― Ты чего плачешь? ― спросил призрак. ― Не рад?

― Лео, возьми меня с собой… ― простонал Дик. ― Лео, пожалуйста…

― Куда тебя взять? ― удивился призрак.

― Куда ты идёшь…

― Я иду мыться, а что?

Ответ был явно нелогичен, и ни один из известных Дику по книгам призраков не заботился о телесном, да и как, если у них не было тела?

Озадаченный, Дик открыл глаза пошире и осмотрел склонившегося над ним Манрика. Тот, в изорванном мундире, со слипшимися грязными волосами, на призрака походил не слишком.

― Ты не умер! ― обрадовался Дик и для верности потрогал его за плечо.

― Не умер, ― подтвердил Манрик. ― Дикон, ты спи, я завтра всё расскажу.

― А сейчас?

― Сейчас мыться, там река в полухорне… Спи, Дикон.

Только теперь Дик заметил, что левая рука у него перевязана тряпкой.

― Лео, что…

― Пустяки, разнесло лафет пушки, щепки попали в ладонь, Алва уже смотрел, сказал, ничего страшного. Я пойду.

― Как же ты будешь мыться? ― сообразил Дик и попытался приподняться.

― Ну, надеюсь, там будет кому мне помочь, ― криво усмехнулся Манрик, с явным трудом стащил измочаленный мундир и бросил его на пол. Добрёл до сумок, сваленных в углу, выудил полотенце и свежее бельё и, пошатываясь, вышел.

Дик около часа то дремал, то вздрагивал от шума за стенками палатки. Наконец Манрик вернулся и лёг рядом, заснув, казалось, почти мгновенно. От него больше не пахло войной ― только свежестью холодной речной воды.



***



Дик зевнул и потянулся. Сквозь стенки палатки проникал яркий солнечный свет. Манрик спал рядом, закинув руки за голову. Никто из них двоих не слышал сигнала побудки. Да и вряд ли он вообще был ― после сражения, которое длилось двенадцать с лишним часов, ни один безумец, даже Алва, не стал бы поднимать армию на рассвете.

Дик сел на койке, пятернёй пригладил волосы и задумался, будить генерала или не будить. В размышлениях он потихоньку стаскивал с Манрика одеяло, надеясь, что он проснётся сам. Однако этого не случилось, и Дик заинтересованно уставился на его оттянутые панталоны. Поняв, о чём думает, Дик покраснел и отвернулся, но через некоторое время поддался искушению. Если и будить, то так, чтобы Манрик не стал ругаться!

Тот даже не почувствовал, что лишился белья, и Дику стало немного неловко, что он будит смертельно уставшего человека. Но искушение всё равно было сильнее, и, сгорая от стыда и желания одновременно, Дик склонился пониже.

Сначала было непривычно и невкусно, но Дик утешил себя тем, что дамы это как-то делают, и снова взялся облизывать возбуждённый член. Манрик сладко вздохнул и не проснулся, а Дик, осознав всю степень своего коварства, принялся за дело ещё более рьяно.

Сверху донёслось невнятное бормотание, но Дик точно знал, что Манрику сейчас хорошо.

― Дикон, ты что творишь?..

Дик не мог ответить, потому что рот у него был занят. Спустя некоторое время его затылка коснулась расслабленная рука, пригладила.

― Да… ещё… пожалуйста…

Дик уже точно знал, по каким законам живёт мужское тело, но не стал отстраняться, вспомнив, что в постели не бывает ничего непристойного. Сам он, правда, не очень в это верил и, засомневавшись, сглотнул не вовремя, закашлялся, вытер губы и поднялся, радуясь, что любовник и не думает возмущаться, что его разбудили.

― Лео, я правда очень старал… ― начал он и осёкся. Манрик спал.



***



Во второй раз Дик проснулся, когда солнечные лучи, озаряющие палатку, наполнились золотистыми оттенками, ― это значило, что день близится к вечеру.

У походного стола сидел Алва и читал сборник Веннена.

― Эр Рокэ? Что вы здесь делаете? ― шёпотом спросил Дик.

― Спасаюсь от славы, ― ответствовал Проэмперадор Варасты и окинул всю картину снисходительным взглядом. Дик покраснел и подтянул одеяло повыше. До него дошло, что его застали в постели с мужчиной. Не в первый раз, но ведь тогда спали они оба…

― Как ваша рана, Ричард? ― поинтересовался Алва как ни в чём не бывало.

Дик подвигал плечом, поднял руку.

― Уже лучше, спасибо, ― ответил он и замолк, не зная, о чём говорить. ― Побудки сегодня не было, верно?

― Разумеется, нет. Армия представляет собой печальное зрелище, многие спали до обеда.

― Обед… ― мечтательно прошептал проголодавшийся Дик и искоса взглянул на своего монсеньора. Алва вёл себя так, будто не перед его глазами находились свидетельства падения и разврата. Интересно, обсуждает ли он с Савиньяком и Бонифацием странные предпочтения своих подчинённых?

― Так враг разбит? ― с бьющимся сердцем уточнил Дик, вспомнив про врагов. ― Война окончена?

Алва медленно покачал головой:

― Боюсь, что нет. Адгемар потерял большую часть своей конницы, но отступление противника ― это ещё не вся победа…

Дик даже привстал на койке, одеяло немного соскользнуло.

― Так мы будем их преследовать?

― Сейчас я размышляю, стоит ли преследовать того, кто с такой охотой бросает на смерть свои войска… ― задумчиво произнёс Алва, разгладил страницы книги и закрыл её.

― С охотой? ― не понял Дик. ― Говорили, у нас десять тысяч против ста.

― Но никудышное командование может свести это преимущество к нулю. И я не верю, что Лис идиот.

― Но зачем полководцу сознательно губить армию? ― поразился Дик.

― Чтобы после гибели множества своих людей завладеть их имуществом и избежать попыток захватить трон? Когда некому захватывать, то не о чем и беспокоиться…

Алва говорил тихо, не глядя на Дика, словно сам отвечая на собственные вопросы.

― Но это же бесчестно! ― ахнул Дик. Алва перевёл взгляд на него:

― Может, будете так любезны и объясните это Адгемару?..

― Нет… ― смешался Дик. ― Да что он вообще такое, этот Лис?!

― Предполагаю, весьма хитрый и алчный зверь… На будущее ― держитесь от таких подальше, юноша, если не уверены, что можете их обхитрить, ― посоветовал Алва.

― Да он!.. Чтоб ему сквозь землю провалиться! ― вскипел возмущённый до глубины души Дик.

― М-м-м… ― вздохнул Манрик, переворачиваясь на другой бок. ― Дикон, кто провалился?

― Адгемар!

― Когда?!

― Спокойно, генерал, ― подал голос Алва. ― У Окделла просто пылкое воображение.

Манрик, подскочив, вытаращился на него.

― Доброе утро, герцог, ― промямлил он. Его скулы покрылись румянцем. Искоса он взглянул на Дика.

― Вам не говорили, что вы очаровательно краснеете, Леонард? ― Алва, видимо, решил, по обыкновению, поиздеваться.

― Не доводилось слышать, ― процедил Манрик и набычился.

― Как ваша рука? ― неожиданно участливо спросил Алва.

Дик с Манриком переглянулись: видимо, быстрая смена настроения тоже была частью знаменитого маршальского безумия.

― Спасибо, неплохо, уже не так болит.

― Покажите, ― и Алва бесцеремонно присел к ним на койку, без разрешения перехватил перевязанную руку, размотал тряпку. ― Да, в самом деле, опасности заражения нет.

Дик опешил, но Алва на этот раз и не думал насмехаться, видимо, он был искренне озабочен раной Манрика. Он внимательно рассматривал руку генерала, проводя кончиками пальцев по глубоким царапинам.

― Вам повезло, Леонард. Герцог Окделл не рассказывал вам об укусе крысы, из-за которого он едва не лишился руки? На досках лафета вполне могла быть земля, и тогда я бы ни за что не поручился. И кто вас просил соваться к пушкам? Вы генерал или корнет?

― Вы собираетесь меня разжаловать? ― вспыхнул Манрик. ― Мою лошадь убило, что мне было делать в свалке и суматохе? Я занял место канонира, это был левый фланг, вы сами помните, какое там было положение…

― Спокойно, Леонард, ― Алва выпустил его руку, искривил тонкие губы. ― Вы поступили как истинный офицер и вполне достойны награды.

Манрик потупился. Дик наблюдал затаив дыхание. Алва был близко и в то же время далеко ― и, похоже, сам это прекрасно понимал.

― Я не… ― начал генерал.

― Не скромничайте, вы сбили из пушки вражеский штандарт и подняли боевой дух армии. Я что, должен вам объяснять, как это важно?

Алва мимоходом потрепал зардевшегося Манрика по плечу и поднялся.

― На сегодня ничего не предусмотрено, всем дан отдых, чем и советую воспользоваться.

― А вы? ― дерзко спросил Дик.

― А у меня кое-какие дела с генералом Вейзелем, ― Алва ослепительно улыбнулся и вышел, только зашуршал полог.

― Позор… ― прошептал Дик и уткнулся Манрику в грудь. ― И мы даже не смели ему слова поперёк сказать! Я его ненавижу!

Манрик только погладил его по затылку.

― А что мы могли? Он просто сделал вид, что не происходит ничего особенного. Мы тоже.

― Застать нас!.. ― задохнулся Дик.

― Я думаю, герцог Алва не придаёт этому особого значения. И не будет разносить сплетни ― кто угодно, только не он.

― А что ты говорил про Штанцлера? ― вдруг вспомнил Дик.

― Так ведь это он распускал грязные слухи про Джастина Придда, ― спокойно ответил Манрик. ― Отец говорил, а значит, это правда.

― Твой отец, может быть, ошибался? ― буркнул Дик. Он ещё не мог принять, что друг их семьи вовсе не такой, каким хотел показаться, но последние дни научили его, что всё в этом мире может оказаться совершенно не таким, как о нём думаешь.

― А может, и нет, ― не согласился Манрик. ― Что за тессорий, который всему доверяет? А теперь пойдём есть, я голоден ужасно. И вот ещё, мне сегодня снился удивительно приятный сон, и я думаю, как ты к этому причастен…



***



― Об офицерском столе можно даже не мечтать… ― проворчал Дик. Выйдя из палатки, он ухватился за плечо Манрика, чтобы не упасть от слабости, и осмотрел лагерь.

― Никакой дисциплины, ― согласился с ним генерал. ― Пойдём, поедим каши. Должна же она тут быть?

― Из солдатского котла? ― возмутился Дик. ― Да чтобы я…

― Ричард Окделл, ― тихо, но грозно произнёс Манрик, ― если вы брезгуете людьми, рядом с которыми сражались против врагов своей страны, то можете оставаться голодным.

― Какой пафос… ― проворчал Дик, но тут его желудок болезненно сжался, напомнив, что Дик не ел уже давно. Телу было безразлично, что герцогу Окделлу противно есть рядом с солдатнёй грубую простонародную пищу. Хотя, положа руку на сердце, разве надорская овсянка или бакранский сыр были чем-то возвышеннее пшёнки?

Они добрались до полевой кухни, возле которой топталось с десяток солдат в ожидании, пока повар положит каждому его порцию каши. Вскоре Манрик сунул Дику в руки полную миску с торчащей из неё ложкой.

― Смотрите, барчук сейчас свалится, вон, весь зелёный, ― произнёс рядом кто-то из солдат.

― И ничего я не свалюсь, ― сказал Дик и пошатнулся. Солдаты засмеялись.

― Ма-алчать! ― рявкнул на них Манрик, поддерживая его. ― Ему плохо, а вы ржёте, как кони!

― И то верно, ― заметил кто-то ещё. ― Может, отнести барчука на травке полежать, авось полегче станет?

― Только пущай кашу держит крепче!

Дик сообразил, что мёртвой хваткой вцепился в несчастную миску.

― Не надо, я сам пойду, ― сказал он и поковылял назад.

― Голова кружится? ― спросил Манрик, догнав его и взяв под локоть.

― Слабость, ― поморщился Дик. ― Лекарь же ещё не разрешал вставать.

Дик был так голоден, что на ходу дрожащей рукой зачерпнул каши и едва не пронёс ложку мимо рта. После третьей ложки дело пошло на лад, а потом они уже добрались до палатки, и он смог присесть на койку.

После еды ему в самом деле стало легче, перестала кружиться голова, и он уже подумывал о том, чтобы прогуляться по лагерю, и останавливала его только мысль, что он может упасть на глазах у солдат.

― Лео, я хотел у тебя спросить вот о чём. Талиг может стать Талигойей, но для этого нужно, чтобы в стране всё было хорошо. Скажи, сейчас им правят справедливо?

Манрик задумался, постукивая своей ложкой по краю миски.

― Не всегда, Дикон. Его Величество старается, но…

― Не Его Величество, а кардинал и Ворон, ― ядовито отозвался Дик. ― Два крыла зла!

Манрик секунду смотрел на него, а потом расхохотался.

― Два крыла зла! ― повторял он. ― Создатель, хоть сейчас в стихи вставляй! Кто тебе подсказал это очаровательное выражение?

― Штанцлер, ― признался Дик и насупился.

― Не думал, что кансилльер в душе поэт. Может, он сам виршами балуется в свободное от козней время? ― задумался Манрик. ― Впрочем, отец не станет выяснять такие мелочи… Так вот, про справедливость. У нас есть законы, они в большинстве своём соблюдаются, потому что никому не нужна разруха, волнения и прочее. Но на своей земле дворянин полноправный хозяин. Крестьяне, слуги и ремесленники работают, чтобы поддерживать дворянский быт в порядке и прокормиться самим. Обязанность дворян ― заниматься вещами более общими и… как бы это сказать… охранять границы, заниматься искусством, заботиться о благе страны и прочее.

Дик внимательно слушал, только что сообразив, что он, герцог Окделл, понятия не имеет, кто и как управляет Надором. Он ещё даже не решил, как к этому относиться, ― как к избавлению от проблемы или как к позору, ― а Манрик уже говорил дальше:

― Разумеется, довольны не все. Всегда найдётся кто-то, кто будет думать, что под властью Дивина ему будет лучше. Но я считаю, что таких нужно убивать на месте, истреблять, как заразу. Потому что кто знает, что из этого может получиться…

― Когда вернусь в Надор, буду править справедливо! ― пообещал Дик и только сейчас сообразил: ― Так ты мне до сих пор не рассказал о сражении!



***



После рассказа, затянувшегося на добрые полтора часа (Дик требовал всё новых и новых подробностей, жалея, что сам не участвовал в битве), они отправились выбирать Манрику нового коня.

Всех лошадей, которые вчера потеряли хозяев, собрали у нескольких коновязей. Дик сразу заметил, что некоторые животные волнуются, а некоторые ни на что не обращают внимания, поэтому подходить не решился ― мало ли что.

― Они переживают? ― спросил он.

― Конечно, ― ответил Манрик. ― Вчера и людям было легко с ума сойти, а уж им-то…

И он медленно пошёл вдоль коновязей, всматриваясь в лошадей, а Дик привалился к перегородке, всё ещё мучась от слабости. Он услышал чужие шаги слишком поздно.

― Ричард? ― спросили рядом, и он обернулся. Робер, подходя к нему, вытирал руки тряпкой ― Дик понял, что он наверняка осматривал лошадей, как же могло быть иначе?

― Да?

― Можно с тобой поговорить?

― Пожалуйста, маркиз, ― церемонно ответил Дик и покосился в сторону Манрика, но тот был так увлечён, осматривая печальную каурую полумориску, что не замечал ничего вокруг.

― Я хотел бы узнать… ― начал Робер и запнулся. Ему помог крыс ― выглянул из рукава, запищал, и он смог обдумать свои слова, пока сажал зверька на плечо.

Дик внимательно смотрел на друга своей семьи. Манрик говорил, что никому нельзя верить, но Робер сражался за великую Талигойю и не может быть опасен. Только вчера он стал ещё одним посвящённым в постыдную тайну Дика ― не об этом ли теперь хочет спросить?

― …Хотел бы узнать, как теперь ты относишься к идее… гм… реставрации Раканов и великой Талигойи?

― Вы… ты предлагаешь мне убить Алву? ― нетерпеливо спросил Дик. Манрик предупреждал, что рано или поздно от него этого потребуют, но убивать своего эра ему совсем не хотелось, и он даже не мог объяснить почему.

― Нет, что ты, Дикон! ― воскликнул Робер и даже отшатнулся. ― Ты же клялся ему!

― Тогда, может быть, ты хочешь, чтобы я помог тебе бежать? Или бежал с тобой?

― Создатель, нет же! Просто…

― Тогда никак не отношусь, ― ответил Дик, удивился слетевшему с языка слову и только потом понял, что сказал правду.

Робер рассматривал его, склонив голову к плечу. У Алвы этот жест выходил изящным, у Эпинэ ― забавным.

― То есть то, за что умер Эгмонт, теперь не имеет для тебя значения?

― Хватит! ― неожиданно вскипел Дик. ― Пять лет я уже только и слышу ― «память твоего отца», «великая Талигойя», «честь семьи»! Хватит! Люди в Надоре бедны как церковные мыши, а вы всё носитесь с этой реставрацией!

― Но ты даже не встречался с Альдо! ― возмутился Робер. ― Ты бы увидел, что он достойный правитель, куда лучше Оллара…

― А он править пробовал? ― съехидничал Дик, которому хотелось только, чтобы от него отстали.

― Нет, но…

― А если не получится, что тогда?

― А сейчас что? ― растерянно спросил Робер. ― Что ты будешь делать? Очнись, Дикон! Талигом правят тиран Сильвестр и чудовище Алва!

― Кажется, это герцог узнал тебя среди развалин крепости и приказал пощадить? ― непринуждённо поинтересовался Дик, который за два месяца жизни бок о бок с Манриком научился не лезть за словом в карман и мог сложить два и два.

Эпинэ схватил его за плечи, встряхнул, но тут же вспомнил про рану и отступил. Дик только поморщился от тупой боли в руке и ничего не сказал.

― Что с тобой сделали? ― воскликнул Робер. На его лице было отчётливо написано страдание. ― Что тебе посулили, отчего ты забыл… всё забыл! Ты служишь Алве, сражаешься с нашими союзниками, спишь с…

― Ни слова больше, ― прохрипел Дик, подаваясь вперёд. ― Иначе я попрошу генерала на время одолжить вам шпагу, ясно?

Выражение лица Робера сменилось со страдальческого на сочувствующее.

― Создатель, Дикон! Почему матушка не забрала тебя домой? Тебя развратили и теперь шантажируют, верно? Скажи, как я могу тебе помочь! Может, у нас получится бежать…

― Мне не от кого бежать, ― устало сказал Дик, у которого создалось впечатление, что маркиз Эр-При слышит только себя самого. ― И не нужно меня ни от кого защищать.

― Дикон, что ты говоришь!

Дик понял, что его будут спасать прямо сейчас.

― Выслушайте, маркиз, ― сказал он полузадушенным шёпотом. ― Выслушайте и попытайтесь меня понять. Хозяин Надора пока что я, а не моя матушка. И я принёс Алве клятву по собственному желанию. Ваши союзники мне не нужны, я не желаю иметь дело с тем, кто бросил на смерть своих людей, только чтобы никто не посмел посягнуть на его трон. Подобное бесчестно, а я ― Человек Чести, надеюсь, с этим вы спорить не будете. И наконец, меня никто не совращал. Я… я… ― Дику не хватило воздуха, грудь стеснило от волнения, ведь он говорил сущую крамолу в лицо тому, кто когда-то потерял почти всю свою семью ради великой Талигойи. ― Я совратился сам ― и прошу больше не приставать ко мне с замечаниями относительно моих… любовных дел!

Робер отступил, весь закаменев. Крыс на его плече возмущённо пискнул.

― Примите мои извинения, герцог Окделл, ― неживым голосом произнёс Эпинэ. ― Это более не повторится. Был рад знакомству.



***



― Лихо ты его, ― сказал Манрик, выступая из-за сгрудившихся лошадей.

Дик молча подставил лицо свежему ветру, только теперь начиная понимать, что натворил. Ведь были дни, когда он отдал бы полжизни за возможность встретиться с кем-то из агарисских изгнанников, особенно с Альдо Раканом. А теперь он нашёл поддержку там, где и не думал искать.

― Я же не считаю так на самом деле, ― произнёс он тихо, словно убеждая самого себя. ― Сам не знаю, что на меня нашло! Как я ему это всё высказал… Если бы он не упомянул отца… Нет, правда, я не хочу Роберу ничего плохого. Лео, ты мне веришь?

― Верю, ― мрачно сказал Манрик. ― А вот маркиз Эр-При никак не поймёт, что ты не маленький мальчик, каким он тебя знал, и можешь сам решать, что тебе нужно.

― Мне его жаль, ― признался Дик, ― я вовсе не хотел его оскорбить. Может, я должен пойти извиниться?

― Извиниться за то, что не можешь нарушить клятву? Что знаешь, как поступать ради блага Надора?

― Я не знаю, как поступать! ― запротестовал Дик. ― Я вообще ничего не знаю, если честно…

― И это хорошо, ― чему-то обрадовался Манрик. ― Потому что это значит, что ты хочешь научиться.

― Откуда тебе знать?

Генерал прищурился:

― Поверь, за годы в армии я сразу понимаю, кто хочет учиться, а на кого нужно хорошенько прикрикнуть…

― Лео… а каким, по-твоему, должен быть герцог Окделл? ― спросил Дик. У него щипало в глазах, и он отвернулся. Надор изнемогает от налогов ― а кого винит простой люд? Не его ли, чей отец положил жизнь за что-то, о чём крестьяне даже не подозревают? Скоро ли быть бунту? Или матушка и сёстры раньше умрут с голоду?

Манрик молчал. Он встал рядом с Диком, так же, как и он, опираясь о коновязь, и оказавшаяся позади него лошадь стала обнюхивать ему затылок.

― Мне трудно сказать, Дикон, я ведь никогда не стану наследником…

― А если бы ты меня никогда не знал? ― не отставал Дик. ― Если бы только читал об Окделлах в книгах?

― Уж не думаешь ли ты, что я сейчас нарисую тебе портрет второго Алана? ― сощурился Манрик. ― Идеалу не место в мире, я этого ещё не говорил?

― Лео, пожалуйста, ― попросил Дик. Почему-то это казалось очень важным. ― Каким я должен быть?

На этот раз Манрик молчал ещё дольше.

― Герцог Окделл должен быть… ― наконец произнёс он, внимательно глядя на то, как у соседней коновязи чалый линарец ссорится со своей соседкой-полумориской. ― Нет, неважно, каким он будет, нищим или богатым, будет бороться за великую Талигойю или знаться со всякими навозниками, вроде Валмонов или даже нас, Манриков.

― А что важно?

― Он должен знать себе цену. И никогда не верить тому, что ему говорят.

― Не верить? ― нахмурился Дик. ― Как это ― не верить?

― Не верить и не показывать, что не веришь. Обдумывать всё самому, понимаешь? Вас в Лаик на занятиях риторикой разве не учили произносить речи в защиту какого-либо утверждения и приводить доказательства?

― Нет…

― Проклятый Арамона, всё порушил… ― проворчал Манрик и наконец отмахнулся от любопытной лошади. ― Напомни мне, чтобы я тебя поучил на досуге. Потому что мало ли что тебе скажут ― ты можешь узнать факты, которые опровергнут это. Пойдём, нужно приказать узнать, чья та лошадь и не осталось ли наследников у её хозяина.

― Приглянулась? ― несмело улыбнулся Дик, словно придавленный страшным знанием.

― Да, хороша, ― ответил Манрик и подал ему руку опереться.

Только на полпути до палатки Дик сообразил.

― Что же, получается, я должен не верить и тебе тоже?

Манрик вздохнул, обвёл взглядом медленно приходящий в себя лагерь и ответил:

― И мне.


Глава шестая


Алва что-то готовил, в этом Дик был уверен. Во-первых, он приказал армии отдыхать, а Дик решил исходить из того, что у большинства людей, за исключением разве что Манрика, слова расходятся с делом. Во-вторых, маршал и генерал Вейзель сами не помышляли об отдыхе. В-третьих, они явно куда-то собирались ехать ― но об этом Дик догадался не сам, а случайно услышал разговоры солдат, приставленных к лошадям. Одного из них укусил Моро, и бедолага радовался, что хоть несколько дней этого чудовища не будет в лагере.

Своими наблюдениями Дик поделился с Манриком, обосновав их, и тот сначала посмеялся, а потом похвалил его.

Отдыхать было прекрасно ― для измученной сражением армии, конечно, а вот Дик себе места не находил от скуки. Он поправлялся, но был ещё слишком слаб. Всё, на что его хватало, ― это бродить по лагерю и прислушиваться к разговорам простонародья.

Так он попал на территорию кэналлийцев. Чёрно-синие отряды под командованием полковника Бадильо обычно держались особняком, и к ним старались не заходить. Наверное, и в народе их считали разбойниками и головорезами.

Сидя на траве в тени одной из палаток, Дикон некоторое время наблюдал за кэналлийцами. Особенно ему нравилось смотреть на то, как некоторые упражняются в фехтовании. Так, Дик удостоверился, что южане вправду сражаются и шпагой, и кинжалом одновременно. Его пока никто не замечал, и поэтому он даже вздрогнул, когда кто-то тяжело уселся рядом с ним. Он повернул голову и узнал полковника Бадильо.

― Добрый день, господин полковник, ― осторожно сказал Дик. Перед его мысленным взором оживали смутные зловещие картинки, и он вспомнил, почему не стоит разговаривать с кэналлийцами.

― Добрый день, герцог, ― откликнулся полковник. ― Хотели бы научиться?

И он кивнул на тренирующихся.

― Вообще да, ― осторожно начал Дик, подозревая, что в скором времени не только почувствует себя подушечкой для иголок, но и превратится в посмешище.

― Так за чем же дело стало? ― удивился Бадильо и, не дожидаясь ответа, сказал что-то по-кэналлийски. Дику помогли подняться, одолжили шпагу и кинжал, и один из южан взялся обучать его премудростям боя с двумя клинками. Остальные потихоньку стали собираться вокруг. Дик чувствовал их взгляды, пытаясь одновременно следить за движениями «ментора», повторять их и не споткнуться от волнения и лёгкой слабости. Как жаль, что он не понимает кэналлийского! Солдат изредка поправлял его, поясняя на талиг, но Дик был уверен, что остальные, переговариваясь между собой, попросту смеются над его, Дика, неловкостью. Поэтому получалось всё хуже, по спине тёк холодный пот, и наконец он, пытаясь отдышаться, опустил шпагу и кинжал, убрал с лица мешающие волосы, помотал головой. Перед глазами плыли яркие пятна, кто-то сзади засмеялся, смех подхватили другие, и Дик сжался.

Он знал, что Манрик, скорее всего, сказал бы ему, что никогда не следует показывать простонародью свою неуверенность, но это было выше его сил. Дик сунул кинжал и шпагу своему учителю, коротко поблагодарил его и, выбравшись из круга, поспешил скрыться за парусиновыми стенками родной палатки, чтобы переживать свой позор в одиночестве.

Вскоре заглянул Манрик, который на ходу перекусывал хлебом с солониной. Если у него не нашлось времени на нормальный обед, это значило, что его солдаты сейчас поминают генерала на чём свет стоит, ибо фантазия его была поистине неистощима, а отдых он полагал бездельем.

― Полковник Бадильо сказал, что у тебя неплохие способности, ― поведал Дику Манрик и, подсев к столу, взялся быстро что-то писать. ― Если постараешься, сможешь научиться фехтовать в южной манере.

― Ага, как же, ― проворчал Дик, в глубине души всё ещё переживая. ― А сам наверняка смеётся надо мной…

― Не всегда, когда тебе кажется, что над тобой потешаются, это действительно так, ― нравоучительно сказал Манрик и вдруг сник. ― Хотя да… ― и зябко поёжился.

― Алва уехал? ― спросил Дик, сидя на койке и болтая ногами.

― Уехал… ― Манрик поставил на листе подпись и помахал им, чтобы чернила просохли. ― Я посадил своих людей чистить оружие, если хочешь ― присоединяйся.

― У тебя руки грязные, ― заметил Дик. ― А теперь и приказ. Давай я перепишу.

Манрик с досадой бросил испакощенный грязными отпечатками лист на стол.

― Вот Чужой, как я не заметил…

Дик быстро переписал приказ, пока Манрик, морщась, вытирал руки тряпкой.

― А когда мне дадут чем-нибудь командовать? ― спросил Дик и пододвинул ему лист подписать.

― Разве ты умеешь командовать? ― иронично поинтересовался генерал. ― Ты хоть однажды на плацу был ― не считая той пары раз, когда приходил ко мне напомнить об обеде? Ты знаешь правила построения? Умеешь маршировать? Овладел приёмами обращения с мушкетом? Можешь…

― Не надо! ― взвыл Дик. ― Я понял! Я нахожусь в армии только потому, что Первый маршал из милости взял меня оруженосцем, а сам я ничегошеньки не умею!

Он отвернулся, поняв, что сказал правду. Единственный его подвиг заключался в том, что он закрыл собой человека, которого любил, да прикончил пару бириссцев, воспользовавшись нехитрыми фехтовальными приёмами. А Алва дал ему теньента и даже не вспомнил, что, не успев побыть корнетом, Дик окажется полностью беспомощным, без единого навыка командования. Что за теньент, который не знает, как построить своих людей?

― Встать! ― вдруг рявкнул Манрик. ― За мной!

Дик вскочил и вытянулся в струнку. Генерал прекрасно разделял служебное и личное время, поэтому днём Дику очень нечасто перепадал хотя бы один поцелуй, и всегда нужно было следить за субординацией, расслабляясь только тогда, когда они оставались одни.

― Да, а что случилось-то? ― шёпотом поинтересовался он, выйдя за Манриком из палатки.

― Сейчас узнаешь. Капитана Дювера ко мне, ― скомандовал Манрик одному из солдат. Тот бросил разобранный мушкет и умчался.

Вскоре он вернулся с капитаном Дювером, пышноусым мужчиной лет тридцати.

― Капитан, ― сухо сказал Манрик, глядя сквозь него. ― Я препоручаю вам герцога Окделла. Мушкет, пистолеты ― на ваше усмотрение. Теньент Окделл, вечером отчитаетесь о результатах.

Полог палатки с шорохом упал за его спиной, и Дик остался с глазу на глаз с капитаном Дювером.

― Ну что же, герцог, ― сказал тот, окидывая его оценивающим взглядом. ― Пойдёмте.



***



Вечером Дик ввалился в палатку, едва не падая от изнеможения.

― А-ах, Лео, я тебя ненавижу! ― простонал он и свалился на койку. ― Я будто перетаскал сто тысяч этих кошкиных мушкетов и… ох!

― Зато слабость наверняка прошла, ― откликнулся Манрик, который опять сидел с книгой. ― Рассказывай.

― Семь из десяти, ― отчитался Дик и закрыл глаза. ― Слава Создателю, мушкет на подставке, но пистолеты… Мои руки…

― Капитан Дювер ― весьма талантливый стрелок, ― не скрывая удовлетворения, ответил ему генерал. ― Так что не беспокойся, руку он тебе поставит, будешь попадать в цель с завязанными глазами.

― Я прежде оглохну, ― пожаловался Дик подушке. ― Что ты вообще со мной творишь?

Манрик отложил книгу.

― То, что не захотел делать Алва. Я забыл сказать тебе. Герцог Окделл должен до всего доходить своим умом, это так. А ещё он должен быть примером для подражания. Выучился же ты карабкаться по скалам. Жалеешь об этом?

Дик задумался.

― Нет, не жалею. Дома будет проще.

― Также ты научишься стрелять, фехтовать, прилично ездить на лошади, а не как сейчас, будешь уметь командовать отрядом и знать стратегию и тактику. И не думаю, что ты об этом пожалеешь.

Манрик поднялся и подошёл к выходу. Дик, лёжа на животе и неловко повернув голову, смотрел, как он зашнуровывает полог. От усталости не было даже привычной и сладкой дрожи предвкушения.

Он закрыл глаза и мстительно пробормотал:

― Загонял меня ― теперь делай всё сам…

Последнее, что он запомнил, прежде чем уснуть, было то, как Манрик задирает ему рубашку, чтобы размять ноющую спину.



***



Алвы не было уже третий день. Жизнь Дика вошла в некое подобие русла: по утрам он ходил на кэналлийскую часть лагеря, чтобы потренироваться в фехтовании, после обеда учился стрелять под руководством капитана Дювера, а вечерами читал и пересказывал Манрику основы военного искусства, устав талигойской армии и прочие интересные вещи.

На третий вечер он наконец собрался с мыслями и понял, что предательски гложет его.

Дик взял свою тетрадку с сонетами и на чистой странице, высунув язык от усердия, вывел:

«План действий.

Пункт первый ― выдать сестёр замуж. Пункт второй ― жениться. Пункт третий ― научиться управлять Надором. Пункт четвертый ― научиться… ― тут он надолго задумался и наконец написал: ― научиться военному искусству. Пункт пятый ― научиться никому не верить».

― Пункт шестой ― научиться контролировать свои эмоции, ― подсказал сидящий рядом Манрик, который вверх ногами читал написанное Диком. ― У тебя всё всегда на лице написано. Делай безразличное выражение. Как Придды.

Дик стал обдумывать первый пункт.

― Цели ты себе поставил, ― снова стал подсказывать Манрик. ― Для достижения целей необходимо решать задачи, одну или несколько. Думай какие.

― Как выдать замуж девицу из благородной семьи? ― взялся вслух рассуждать Дик. ― Возьмём, к примеру, Айрис. Что я должен делать?

Манрик взглянул на него мрачно:

― Если девица уже помолвлена, никаких препон нет. А если не помолвлена, то её нужно вывозить на балы, рауты и приёмы, где на неё обратят внимание, и она сама, вращаясь в обществе, сможет выбрать кого-то себе по вкусу.

― Ты сказал, балы и приёмы?! ― ужаснулся Дик.

Он представил себе сестру в её обычном сером платье ― других у неё не было ― среди расфуфыренных светских дам, и ему стало так же горько, как пять лет назад, когда в замке хозяйничали королевские солдаты, а он не мог ничего сделать.

― Балы, приёмы, платья, украшения, слуги, камеристки, дуэнья, экипаж… ― монотонно перечислял Манрик, и Дику захотелось его придушить, но вместо этого он только закрыл лицо руками.

― Ради всего святого, прекрати! ― взмолился он. ― Одно приличное платье ― и мы умрём с голоду!

Кто позарится на герцогинь, нищих, как церковные мыши, вечно болеющих, недокормленных и испуганных? И в то же время ― где гарантия, что, будь они богаты, их возьмут замуж по любви и он не сделает сестёр несчастными?

― Значит, откуда-то нужно взять денег…

― Просить в долг я ни у кого не стану, ― глухо промолвил Дик. ― Тем более что нечем будет отдавать.

― Следовательно, ты начинаешь не с того. Кстати, Айрис уже помолвлена?

― Да, с Альдо Раканом.

― Час от часу не легче. Впрочем, может…

― Сделать её принцессой, но в изгнании? Спасибо! Пусть сначала он вернёт трон!

И Дик взглянул на второй пункт.

― Жениться на девице с большим приданым? Чтобы пустить его на нужды семьи, выдать замуж сестёр и снова остаться ни с чем? Тебе не кажется, что это подло по отношению как к моей будущей жене, так и к её семье в целом?

― Хм… Самое богатое приданое в столице дают за девицей Колиньяр. Не советую. Мало того что уже помолвлена с моим младшим братцем, так ещё и её батюшка весьма дружен с моим.

Дик посмотрел на неподвижный, словно точёный профиль Манрика.

― Ты хочешь сказать, что меня могут убить, с тем чтобы Надор достался родственникам жены? Но это только третья очередь наследования, ведь Наль, то есть виконт Лар… Да и вообще, почему не родственники матушки?

― А у тебя есть завещание, в котором это ясно оговорено? И ты точно знаешь, что Колиньяр разорвёт помолвку Анны-Ренаты с Арнольдом исключительно из чистых побуждений? Что он слишком совестлив, чтобы убить тебя и твоих родичей ради такого жирного куска? Ты знаешь, кого он винит в смерти Эстебана?

Дик открыл рот. Потом закрыл. Склонился к тетради и следующим пунктом написал: «Оформить завещание».

― Не будь наша семья такой, какая она есть, и будь отцом Лионеллы я, ― продолжал Манрик, ― то с чистой совестью выдал бы её за тебя. Но мой отец также способен на многое, если видит выгоду для себя. Сама Лионелла никогда не пойдёт на убийство, но с ней в твой дом приедут наши слуги…

Дик содрогнулся.

― Создатель! Трястись в собственном замке… Нет, постой, Лео! ― воскликнул он и заходил по палатке. ― Что-то же я смогу сделать? Хотя бы за кого-то выдать сестёр… Я уже не говорю о происхождении! Итак, с вами связываться нельзя, с Колиньярами тоже. Савиньяки? Близки к Алве, но, если к власти придёт Альдо, их головы полетят одними из первых. Придды?

― Вальтер не станет рисковать, он и так едва оправдался после восстания. Хотя можно попробовать. Валмоны?

Дик сначала брезгливо поморщился, но при воспоминании о том, сколько проиграл виконт Валме в доме Марианны, ему стало больно. Вот бы хоть одна из сестёр пожила по-человечески…

― А если всё-таки жениться самому? ― пробормотал он. ― Девица Рокслей?

― Урготская принцесса, ― ехидно подсказал Манрик. ― Кстати, за кого пошла бы сама Айрис?

― За Наля, ― без колебаний ответил Дик, ― хоть это и близкородственный брак.

― Он вам кто?

― Двоюродный дядя.

― Тогда это уже крайний случай. К тому же такой брак ничего не даст ни Окделлам, ни Ларакам. А ещё?

Дик задумался, сел, теребя край тетрадки.

― За Робера. Но так как с ним я поссорился…

Манрик отнял у него тетрадку и стал рассматривать план.

― Во что всё упирается?

― В деньги?

― Откуда их взять?

Чувствуя всё более нарастающее отчаяние, Дик опустил голову.

― Я не знаю, Лео! Никакое приданое не безгранично, Надор задавлен налогами…

― Так что может дать твоя земля? Лес? Пшеница? Мрамор? Руда?

Дик только качал головой.

― У нас плохие урожаи, слишком холодно. Рубить леса так просто никто не станет, как я сгоню крестьян на лесоповал? Я даже не думаю, что они помнят о моём существовании. Мрамор… какой у нас мрамор ― обычные скалы, а кому нужен гранит? Руды у нас не было уже сто лет назад…

Он искоса взглянул на Манрика.

― Ты вправду хочешь мне помочь? Зачем? Тебе же это ничего не даст. И потом… я думаю, что ты всё знаешь, иначе почему ты так спрашиваешь… как на экзамене? Ты ведь знаешь, да?

― Я не знаю, но хочу тебе помочь, потому что ты мне не безразличен и я не настроен видеть, как ты страдаешь. Можешь считать это крайним случаем корысти. Поэтому я сделаю всё, что смогу. Прежде всего, научу тебя тому, что знаю сам. Никому не верить ― это ты постоянно держи в голове. Равно как и то, что всё время нужно следить за лицом и вести себя с непреходящим достоинством. Герцог Окделл должен стремиться к идеалу несмотря ни на что. И последнее, ― Манрик вырвал из тетради лист с планом и, открыв лампу, поднёс его к огню, ― уничтожай всё, что может попасть к твоим врагам.

Чуть позже, в полной темноте возясь с ним на разворошённой постели, Дик думал только о Надоре и сёстрах ― да о деньгах, которые неоткуда было взять, и даже наслаждение не принесло ему покоя и крепкого сна.



***



Алва явился на исходе пятого дня. Дик, чинно выйдя из палатки (в последнее время он только и делал, что следил за своей походкой и движениями), смотрел на появившуюся из-за гряды пологих холмов кавалькаду. Рядом со всадниками мелькало рыжее пятно: бакранская ведьма ездила на своём козле вместе с ними.

Алва спешился, кинул подбежавшему солдату поводья Моро и, ни на кого не глядя, отправился в свою палатку. Через два часа был созван совет.

Дик не сомневался, что ему разрешено присутствовать, поэтому спокойно вошёл вместе со всеми, стараясь держаться чуть позади Манрика.

Алва, спокойный, с чуть влажными после недавнего купания волосами, выглядел так, словно у него была причина для радости, неведомая остальным. Впрочем, присмотревшись к генералу Вейзелю, Дик уверился в том, что и тот чему-то рад. Неужели удалось заключить с казаронами мир?

Когда все расселись, Алва взглянул на Дика и красноречиво щёлкнул ногтем по появившемуся на столе пустому бокалу. Дик бросился выполнять непосредственные обязанности оруженосца.

― Садитесь, юноша, ― рассеянно бросил маршал и посмотрел на вино в своём бокале на свет. ― Итак, я желаю знать, что происходило в лагере за время моего отсутствия. Докладывать по форме. Генерал Савиньяк?

― Ничего, господин Проэмперадор, ― встав, доложил тот. ― Никаких происшествий на территории лагеря и за его пределами не было.

Алва повёл бокалом:

― Генерал Манрик?

Тот вскочил поспешнее, чем следовало.

― Господин Проэмперадор, за время вашего отсутствия мои части провели ревизию оружия и обмундирования. Всё имеющееся в наличии огнестрельное оружие было надлежащим образом вычищено и смазано, холодное ― вычищено и заточено. Износившееся обмундирование списано и вместо него выдано новое, отчёт об этом получен мною от интенданта три дня назад. Проверен порох, крепления подков тягловых и кавалерийских лошадей, обозные телеги. Подмоченного пороха не обнаружено, лошади перекованы, оси телег заменены там, где это требовалось. Продовольственное обеспечение вверенных мне частей нахожу удовлетворительным. Также проведена начальная подготовка вновь назначенного командного состава к исполнению служебных обязанностей, а именно: проверка знания устава, обучение правилам построения, основам тактики и стратегии. У меня всё.

Дик спохватился и убрал с лица улыбку. Конечно, он был горд за Манрика, но показывать это всем не следовало. Тем более что прелести «начальной подготовки» он испытал на себе.

― Благодарю, Леонард, ― кивнул Алва, ― я в вас не сомневался.

Эмиль шепнул что-то сидящему рядом с ним Коннеру, тот улыбнулся и ответил. Дик ожёг их презрительным, как он полагал, взглядом. Повисла тишина.

― Итак, ― продолжил маршал, в полной мере насладившись нетерпением подчинённых, ― теперь доложу и я. Мы с генералом Вейзелем отправились на разведку, целью которой было выяснить особенности рельефа для нанесения последнего удара по казаронской армии. В горах имеются два озера, которые называют Барсовы Очи. Коротко говоря, я надеялся, что нам удастся, предварительно запрудив реку, с помощью взрывов спустить одно из них на долину, где расположился противник.

― Неразумное то было дело, чадо, ― прогудел из своего угла Бонифаций, ничуть не смущаясь, что перебил Проэмперадора. ― Создатель сам покарал нечестивых, избежав многая жертвы среди женщин и детей малых…

Алва уже знакомым Дику жестом прикрыл глаза.

― Однако едва только мы вошли в горы, до нас донёсся сильный гул. Вряд ли его было слышно в лагере… ― он замолчал, вопросительно глядя на собравшихся, и получил отрицательный ответ. ― Так я и думал, ― продолжил он. ― Посланные разведчики доложили, что отступающая армия Лиса погибла. Война окончена, господа.

Сердце Дика пропустило удар и застучало громче и чаще. Савиньяк вскочил от переизбытка чувств:

― Окончена? Как окончена? Что стало с несколькими тысячами человек?

Алва поставил пустой бокал на стол, и в тишине стук донышка прозвучал громом небесным.

― Я собственными глазами видел место, где они погибли. Там только завалы камней, из-под которых изредка торчит что-нибудь… нелицеприятное. Бакраны, которые бывали в этих местах, говорят, что скалы вместе с дорогой и людьми на ней просели внутрь себя.

Алва в упор, не мигая, посмотрел на застывшего Дика и закончил:

― Адгемар провалился сквозь землю.



***



Бакранская деревня показалась почти родной, когда Дик вместе с большим отрядом, возглавляемым Алвой, въехал в неё поздним вечером. Рядом с Проэмперадором всю дорогу беззастенчиво ехала старуха вещунья, и время от времени маршал о чём-то вежливо её спрашивал. Дик почти не обращал на это внимания: травы за время их отсутствия разрослись, и днём он то и дело наклонялся, чтобы сорвать цветок и заткнуть его Манрику за ленту на шляпе. Цветы таинственным образом куда-то пропадали, но Дик не обижался, зная, что иначе их был бы целый букет.

― Ты их коню своему скармливаешь, что ли?! ― не удержался он наконец, и они долго пересмеивались.

В деревне ярко горели костры, затмевая низкие звёзды, пахло жареным мясом. Бакранский король, который всё время, что путешествовал вместе с армией, не приносил никакой пользы, словно преобразился, оказавшись на своём месте. Дик со смущением и гордостью одновременно понял, что бакраны, которым вернули их горы, когда-то завоёванные бириссцами, готовы сделать для победителей всё что угодно. И поэтому празднования было не избежать.

Раскланиваясь и поминутно причитая на своём языке, бакраны сначала дали талигойцам время отдохнуть с дороги, а когда над горами показалась луна, начался праздник.

На относительно ровном месте позади деревни, которое месяц с лишним назад было кое-как приспособлено под плац, бакраны установили столб с козлиным черепом, украшенным лентами, а под ним поставили подобие кресла, куда с превеликими, с их точки зрения, почестями усадили Алву. Тот не возражал, явно втайне довольный происходящим.

Рядом с этим столбом стоял второй, украшенный сверху какой-то грубоватой резьбой. Полукругом были расставлены скамьи и столы ― должно было хватить, чтобы смогли сесть гости из числа высшего командования, а хозяева, судя по всему, собирались расположиться прямо на земле.

Дик и Манрик присели за один из столов с краю. Оба проголодались, а бакранский король, судя по всему, собирался произнести речь. Учитывая то, что ему требовался переводчик, речь должна была занять больше времени, чем следовало, раза в два.

Рядом с ними плюхнулся Бонифаций, звеня чётками и флягой касеры.

― Непотребство какое, ― возмутился он, показывая пальцем на второй столб. ― Славный народ, а, язычники проклятые, срамное место вырезают и на общее обозрение выставляют! Нет на них вразумления!

Дик присмотрелся и залился краской, поняв, почему некоторые талигойцы странно пофыркивают.

К счастью, король был краток и вскоре позволил гостям заняться едой. Алве, перед которым стола не было, подносы с угощением по очереди приносили молодые бакранки.

― Интерешно, они ему вшех девич предложат на этот раз или одной обойдётшя? ― спросил Дик, жуя сочную козлятину.

― Главное, чтобы они не вздумали нас музыкой развлекать, ― поделился опасениями Манрик, косясь в сторону: там бакраны возились с какими-то предметами, отдалённо напоминающими музыкальные инструменты.

Опасения оказались не напрасны, но Дик даже не подозревал насколько. Старуха ведьма выбрала ровно тот момент, когда гости уже утолили голод, но засыпать ещё не начали. Дик с подозрением следил, как она подходит прямо к нему и манит за собой пальцем. Рыжий козёл, стоявший у неё за спиной, хоть и был старым знакомцем, но только подогревал тревогу: слишком хитрой казалась его морда.

Отказаться значило обидеть, а Дик вовсе не хотел испортить дипломатические отношения с бакранами. Кто знает этих дикарей, вдруг они оскорбятся настолько, что перережут талигойцев ночью?

Дика подвели прямо к позорному столбу, как он его про себя назвал, и он даже покраснел, представив, перед чем ему приходится стоять. Гости притихли, поняв, что что-то затевается, а в компанию к Дику уже тащили слегка упиравшегося Манрика.

― Интересно, нас привязывать будут или так?.. ― спросил тот, но вопрос был риторическим. Дик посмотрел на Алву. Тот, сидя на своём троне, только пожал плечами и стал следить за тем, что делает старуха.

Та стукнула в свой бубен раз, другой ― и стала обходить Дика, Манрика и столб против хода солнца.

― Ай-е-е-е! ― запела она дребезжащим голосом, в котором изредка проскальзывали мягкие нотки. ― Ай-е-е-е-е-е-е-е!

― Ой-е-е! ― слаженно подхватил невидимый в темноте хор бакранских женщин. Взвыло что-то, отдалённо напоминающее трубу.

― Понятно, они нами вдохновляются и поют, ― презрительно сказал Манрик и привалился плечом к столбу. ― Лучше бы спать пораньше отпустили!

Но Дик прекрасно видел, что он встревожен. Почему колдунья не вытащила из толпы талигойцев кого-то другого, а только их?

На шею ему упали бусы, сделанные из камней, ― что за камни, Дик не рассмотрел. Вереница женщин, тихо напевая, потянулась к столбу, и каждая что-то несла.

― Мне не идёт, ― поджал губы Манрик, рассматривая доставшиеся ему бусы. В волосы ему немедленно вплели ленту.

― И как только ухитрились, ― позлорадствовал Дик. Волосы у генерала хоть за месяцы войны и отросли ниже плеч, всё равно было удивительно, как бакранка безошибочно заплела ему у виска косичку, руководствуясь только неверным светом костров. Вскоре ленточка досталась и Дику, потом вторая, третья. Ленты обвязывали им вокруг запястий, вплетали в волосы, прикалывали к плечам…

Талигойцы сначала посмеивались, потом смеялись в голос, а двум виновникам действа становилось уже не смешно.

― Тебе не кажется, что нас… женят? ― процедил сквозь зубы Манрик, стараясь стоять прямо, как в строю.

― Кажется, ― признался Дик.

Алва хмыкнул сверху, ― разумеется, он всё прекрасно слышал, ― поднял чашу с вином, подмигнул Дику и отпил. Конечно, он-то смотрел со стороны!

Загрубевшие пальцы очередной бакранки накинули Дику на запястье плетёный шнурок.

― Ну вот, нас уже связывают, ― мрачно проговорил Манрик. Второй конец шнурка был на руке у него.

― Лео, дипломатия, ― напомнил Дик. ― Смеются не над нами, а над бакранами!

Тут же у него на голове оказался венок, который немедленно сполз на глаза, закрывая обзор.

― А вот теперь я начинаю их ненавидеть, ― прошипел Дик. Со стороны Алвы долетел явственный смешок. Одним глазом Дику было плохо видно, он попытался поправить венок и добился только того, что он свалился ему на шею, поверх бус. Рыжий козёл оказался рядом как нельзя кстати, а венок явно пришёлся ему по вкусу. Колдунья одобрительно покрикивала, колотя в бубен.

― Когда же это кончится? ― выдохнул Дик.



***



Но всё когда-нибудь заканчивается, закончился и дикий бакранский праздник. Дик едва заполз на крышу одной из халуп и растянулся на одеялах и шкурах. Сил стащить все бусы и ленточки у него не было.

― Завтра, ― махнул рукой Манрик, взобравшись вслед за ним и удостоверившись, что этого никто не видел. ― Завтра все будут хороши даже без ленточек.

Сам он тем не менее снял почти всё.

Они полежали на крыше, глядя в звёздное небо с изредка наползавшими поверх ярких точек облаками.

― Лео, мы все умрём? ― спросил Дик, закинув руки за голову, чтобы было удобнее смотреть. Манрик зевнул, не сразу поняв, о чём он спрашивает.

― Дикон, я не знаю, что должен тебе на это ответить. Ты хочешь сказать, что это несправедливо?

― Может быть… ― промолвил Дик и усмехнулся. ― Скажи, ты в самом деле думаешь, что это я убил всю армию Адгемара?

Манрик приподнялся, всматриваясь в его лицо.

― Дик, ты помнишь, что я говорил тебе про факты?

― Помню.

― Ну и?

― Я пожелал Адгемару провалиться сквозь землю ― факт. Он провалился ― факт.

― А обстоятельства, плохая дорога, размытая порода ― это не факт?

― Факт, ― подтвердил Дик мрачно. ― Но ты забываешь ещё одно. Я ― Повелитель Скал, и это тоже факт.



***



Он проснулся оттого, что его словно толкнуло под дых. Дик приподнялся и осмотрелся. Манрика на крыше не было. Над горами висела зеленоватая луна. Дик перегнулся через край крыши и заглянул вниз, во двор. Манрик стоял там, опираясь о стену и глядя на Оскара Феншо, который только что въехал во двор на несуразной толстой кляче. Дик хотел громко спросить у бывшего друга, где он откопал эту дохлятину, но не смог: он в мгновение ока сообразил, что Оскар наверняка хочет причинить Манрику какой-то вред, иначе почему тот смотрит на него с выражением неописуемого ужаса на лице? Кляча безошибочно повернула голову и взглянула на Дика, оскалив неровные зубы. Луна высветила её уродливую морду и отразилась зелёным в блестящих глазах. Дик примёрз к месту: во всём облике кобылы ему почудилось нечто зловещее. Он беспомощно оглянулся в поисках оружия, но его нигде не было. Копыта лошади медленно цокали по двору, а Манрик, казалось, и хочет бежать, и не может. Он только вжимался в стену, неловко подняв руку, но Дик не видел, чтобы Оскар был вооружён. Силой воли он оторвался от созерцания странной картины и стал спускаться по приставной лестнице вниз. Происходило что-то странное, и с этим нужно было немедленно разобраться. Если Оскар вздумал отомстить за свой позор и понижение в звании, то он с этим слишком припозднился.

С улицы раздался бешеный цокот копыт, который приближался с каждой секундой. Дик неловко замер на лестнице и увидел, что во двор вбежал рыжий козёл. Он издал гневное блеяние и на всём скаку ударил кобылу рогами в круп. Кобыла, видимо не ожидавшая такой подлости, стала разворачиваться, но козёл уже подскочил с другой стороны и встал перед Манриком, стуча по камням копытом. Его угрожающе наклонённые рога указывали на кобылу. За всё это время сидящий на ней Оскар не сказал ни слова. В хижине напротив хлопнула дверь, и благодаря этому звуку Дик очнулся окончательно. Он спрыгнул с лестницы и быстро пересёк двор, всматриваясь в ухмыляющееся лицо Оскара. Манрик заметил Дика поздно, попытался что-то сказать, отпихнуть его в сторону, но Дик встал рядом и уже открыл рот, как вдруг неизвестно откуда раздался спокойный голос Алвы:

― Молодой человек, это некуртуазно ― поднимать людей среди ночи ради вам одному ведомых целей, вы не находите?

Оскар обернулся, его лицо исказила досадливая усмешка.

― Ступайте, ― велел Алва. ― И впредь не беспокойте никого.

Кобыла развернулась и лениво побрела к воротам. Козёл заблеял ей вслед.

― А… ― недоумённо начал Дик и обомлел. Алва, показавшийся, когда кобыла отошла, был бос, одет лишь в кружевные панталоны, которые не успел завязать второпях и которые держались у него только на бёдрах, но при этом в руке сжимал шпагу. Дик не рассмотрел как следует почти обнажённого Проэмперадора, потому что Манрик схватил его в объятия и стиснул так, что захрустели ребра.

― Дикон, ты жив? ― спросил он дрожащим голосом, не обращая внимания на Алву.

― Жив, а что такое? Что с Оскаром?

Манрик был смертельно бледен и только покачал головой, не в силах говорить. За него ответил Алва:

― С Феншо ― ничего особенного. Он умер. На войне это бывает.

― Он умер… ― начал Дик и мгновенно вспомнил сказки Нэн. ― Вы хотите сказать, что это был выходец?!

Алва, аккуратно ступая по камням босыми ногами, обошёл оставшийся на земле след слепой подковы, мимоходом погладил гневно фырчащего козла и остановился перед ними, и на секунду Дику показалось, что сейчас он и их потреплет по макушке таким же успокаивающим жестом.

― Если не ошибаюсь, шестнадцатая ночь после сражения на Дарамском поле именно сегодня? ― спросил он.

Дик машинально кивнул, начиная дрожать. Рядом с ними был настоящий выходец, и он едва не увёл Манрика с собой!

― Но подождите, ведь чтобы пришёл выходец, нужно… ― Дик завертел головой, глядя то на Алву, то на Манрика. ― Лео, ты что, его убил?!

― Убил, ― подтвердил тот, не отрывая взгляда от слепой подковы. ― И он пришёл за мной, чтобы отомстить. Какого Леворукого ты полез с крыши?!

― А что, надо было, чтобы он тебя увёл?! ― взвился Дик.

― Хватит, ― приказал Алва. ― Ступайте за мной.

Он привёл их в хижину, в которой ночевал, безошибочно провёл в темноте мимо спящих на полу хозяев и откинул плотную занавеску:

― Мне тут выделили целый угол, одному просторно, а потому располагайтесь.

Дик и Манрик присели на расстеленные на полу пыльные шкуры и, не сговариваясь, нащупали ладони друг друга. Алва высек искру и зажёг свечу, порылся в углу, натянул штаны, достал глухо булькнувшую бутыль.

― За счастливое избавление от потусторонних жителей, ― шёпотом сказал он. ― Признаюсь, без выходцев и прочей дряни дышится не в пример легче.

Он отпил и передал бутыль Манрику. Тот глотнул и сунул бутыль Дику. Дик, попробовав касеры, даже не закашлялся, так силён был недавний испуг. Манрик обнял его, не стесняясь Алвы, да и чего им было стесняться, когда тот уже дважды имел удовольствие лицезреть все прелести армейского разврата?

― Спасибо, ― так же шёпотом сказал Дик. ― А теперь, ради всего святого, скажите, что случилось с Оскаром, а я об этом не знаю?

― Это я виноват, ― прошептал Манрик. ― Поставил его к той пушке, поэтому он пришёл за мной.

― Он и при жизни не отличался здравомыслием, а уж в посмертии тем более, ― отрезал Алва, отнял у Дика бутыль, заткнул пробкой и убрал. ― Вам не в чем винить себя, Леонард, вы просто командовали своими людьми. Не ваша вина, что один из них оказался настолько злопамятен, что отверг возможность упокоиться!

Манрик поднял глаза от огонька свечи. Дик увидел, как лицо его мучительно искривилось.

― Да, но достреливал его тоже я…

У Дика перехватило дыхание.

― Достреливал?!

― Ему разворотило живот, а мне ― только поцарапало руку…

Дик не знал, что сказать, и только прижался к нему. Он убивал, но не слишком обращал внимание на то, какие именно раны наносит, азарт боя в ущелье нёс его всё дальше и дальше. Но ему стало дурно при виде раненой лошади ― так что пережил Манрик, добив человека?

― Ложитесь спать здесь, ― сказал Алва, похлопав ладонью по шкурам, ― места хватит.

Манрик что-то смущённо пробормотал и потупился. Дик фыркнул: теперь, когда Алва всё знал, бояться его было не нужно. Другое дело, что, возможно, Манрик не изжил ещё влечения к нему… Но Дик решил, что подумает обо всём этом утром.



***



Утро они встретили, лёжа под одеялами втроём. Дик сонно потягивался, прислушиваясь к звукам бакранского жилища. Алва и Манрик, судя по ровному дыханию, всё ещё спали. Внезапно раздались уверенные шаги, сопровождаемые звоном шпор, и бодрый голос Савиньяка:
― Росио, вставай! У меня есть вино, и…

Занавеска отлетела в сторону и явила взору Дика эра Эмиля. Тот окинул взглядом всю сцену, оборвал себя на полуслове, вытаращил глаза и открыл рот.

Алва приподнял голову и дурным со сна голосом проворчал:

― Милле, не ори…

― Ну, Росио! ― задохнулся тот, развернулся на каблуках и ушёл.

― Создатель! ― простонал Дик, подскакивая. ― Моя репутация!

― Раньше надо было думать, ― глухо отозвался Манрик, лежащий с другой стороны от Алвы. ― Месяца этак два назад… Леворукий, который час?

― Около девяти, ― ответил Алва, сбрасывая с себя одеяло. ― Что вы застыли, юноша, опасаетесь, что Эмиль что-то не то подумал?

― Я… Э… ― Дик впервые за месяц потерял вновь приобретённое красноречие. ― Я сейчас пойду и скажу ему, что он подумал совершенно не то!

Алва и Манрик засмеялись одновременно.

― Ричард, оставьте, ― попросил маршал, зевая и зачёсывая встрёпанные волосы пятернёй. ― Разве вам не льстит проснуться в постели Проэмперадора? Хотя нет, разумеется, я по своей душевной подлости и неспособности жить, не творя зла, вероломно затащил сюда вас с генералом и надругался над обоими одновременно…

Дик попытался подумать логически и не смог: воображение рисовало весьма некуртуазные картины.

― Нет, подождите, как это ― вы нас? Вас на нас не хватит! Вот если мы вас, да ещё и одновременно… Ой.

― Вам виднее, ― с насмешкой ответил Алва, в то время как Манрик прожигал Дика яростным взглядом. ― Раз уж вы пристрастились к гайифской любви… я-то никогда не питал к ней склонности…

― Вы серьёзно нас не осуждаете? ― буркнул Дик.

― Осуждать? ― Алва пожал плечами. ― Моё дело война ― или кара, что одно и то же…

Дик закусил губу, разом напрягшись. Если Алва говорит о наказании, не значит ли это, что он спускает им их связь только до поры до времени, а по возвращении в столицу всё встанет на свои места и они в самом деле будут наказаны? Манрик тоже смотрел на Алву насторожённо, и он рассмеялся, запрокинув голову.

― О Чужой! Я совсем не то хотел сказать, а вы, юноша, всегда всё понимаете превратно. Что ж, я полагаю, хватит пикантных разговоров, предлагаю отправиться завтракать.

Дик оглядел разворошённые шкуры и, стараясь скрыть горестный вид, отвернулся к стене. Только сейчас он понял, что война окончена, армия возвращается в столицу, а это значит, что больше не будет пробуждения рядом, придётся прятаться, скрываться, а возможно, и вовсе прекратить ужасный, но такой сладкий грех.



***



После завтрака Дик вышел во двор и сразу же наткнулся на лежащего в тенёчке рыжего козла. Он обнял его, несмотря на то, что это могли увидеть: ведь козёл вчера спас их от выходца, и Дик не мог вспомнить случившееся без содрогания. Наверное, ему не снились кошмары только потому, что рядом спал Алва, а это означало, что они защищены хотя бы на время, ведь маршал никого и ничего не боялся.

― Хотел бы я так же… ― пробормотал Дик.

― Хотел бы чего? ― переспросил подошедший Манрик и присел рядом, у стены.

― Ничего не бояться…

― Ну и глупо.

― Почему? Это здорово, ― возразил Дик.

― Я подозреваю, что есть вещи, которых боится даже Алва, и, если ты думаешь, что страх проходит с возрастом, ты ошибаешься, ― ответил ему Манрик и в свою очередь потрепал довольного козла за ухом.

Дик попытался представить, чего же боится Алва, и не смог.

― Лео, я хотел спросить у тебя… ― начал он, глядя на драное козлиное ухо с прицепившимся репейником. ― Ты по-прежнему… ну… хочешь Алву?

― Ты ревнуешь?

― Глупый вопрос, ― пожал плечами Дик. ― Конечно, да.

Он присел рядом с козлом на корточки и уткнулся подбородком в колени.

― Откуда я знаю, может быть, ты со мной только потому, что он для тебя недостижим. А однажды я перестану тебя устраивать… я ведь не он! И что же мне тогда делать?

Манрик рядом тяжело вздохнул, но Дик по-прежнему не смотрел на него.

― Дикон, я не меньше тебя боюсь остаться один. Одиночество в семнадцать лет ― вещь преходящая. Одиночество в тридцать с лишним способно убить тебя твоими собственными руками. И потому я не могу выразить словами, как рад, что ты со мной. Какое это счастье ― знать, что хоть кто-то не издевается надо мной за глаза… и никогда не будет, я надеюсь…

Дик взглянул на него, прищурился.

― Не буду, ― пообещал он. – Ты хороший, почему этого никто не видит?

― Дидерих сказал, что видит только тот, кто умеет смотреть, ― ответил Манрик, отнимая у козла рукав своей рубашки. ― Впрочем, на что во мне смотреть?

― Ты скромен до ужаса… ― проворчал Дик. ― Ты красивый, добрый, умный, галантный… ты что смеёшься?

― А ты наивный. Боишься, что брошу тебя ради Алвы…

― А разве ты… ― Дик закусил губу. ― Я спрошу во второй раз: если бы он предложил тебе, ты бы согласился? Что ты ответишь теперь?

Манрик покачал головой и понизил голос:

― Ты всё перепутал. Влечение к нему ― потому что он сильный. А что нужно делать, когда встречаешь кого-то, кто во много раз сильнее тебя?

― Сражаться? ― предположил Дик, внимательно следя за мыслью. Манрик щёлкнул его по носу:

― И проиграть ещё до начала?

― Бежать? Но это выход для трусов!

― А если этот кто-то не несёт явной угрозы?

Дик молчал, переваривая внезапно пришедшую на ум догадку.

― Подчиниться?

― Да. Я описал тебе весь высший свет, и не только его. Кто-то боится Алвы и не связывается с ним, кто-то боится и пытается размахивать шпагой, кто-то готов на всё, чтобы стать ему хотя бы приятелем. То, что я готов… да, будем называть вещи своими именами, ― то, что я готов лечь под него, не имеет никакого отношения к любви или чему-то такому. Это подчинение, желание, чтобы он защитил от других и не тронул сам.

Дик задумался, вытащил у козла из уха репейник и стал мять его в руках, чувствуя, как колючки щекочут ему ладонь.

― Ты полагаешь, Алва может нас защитить? Нас всех?

― У меня нет доказательств, но я уверен, что да. Нас всех. Что бы он ни говорил. Я ведь уже учил тебя не верить словам.

― Хорошо, ― медленно сказал Дик, раздавливая репейник в пальцах. ― Это я понял.

― Однако ты не уверен во мне, ― прищурился Манрик, ― и ты прав.

― Хочешь сказать, что соблазнил меня только потому, что в армии нет дам?

Манрик поднял глаза к серо-голубому небу, затянутому лёгкими облаками.

― Я соблазнил тебя не потому, что хотел испортить. Сначала хотел избавить от твоего милого ханжества, которое со временем причинило бы тебе кучу хлопот.

― А потом вошёл во вкус, ― не сдержался Дик.

Манрик усмехнулся.

― Ну как же тут не войти… Ты был такой… взъерошенный. Вроде злобная птица, а на деле воробушек, любой кошке на один укус, ― говорил он, не сводя глаз с рук Дика, которые мяли, теребили несчастную колючку. ― И всё тебе в новинку, и в то же время пытаешься жить так, как тебе сказали, и удивляешься, что не получается… Тебя интересно учить, ― вдруг перебил он сам себя. ― Как будто учишься вместе с тобой ― фехтовать, ездить верхом, сопоставлять факты…

― А дальше? ― шёпотом спросил Дик, заворожённый открывшейся перед ним картиной прошлого.

― А что дальше? Да ничего, ― усмехнулся Манрик. ― Когда я заметил, что попался, было поздно что-то менять. Ты меня приручил ― и сам не понял, как. Знаешь, когда это случилось?

Дик помотал головой.

― Когда сказал, что тебе не всё равно. Помнишь, я велел передать Алве моё прошение об отставке, а ты решил, что это предсмертная записка? В ту минуту я понял, что, раз есть хоть один человек, которому я не безразличен, нужно жить.

У Дика комок стоял в горле; он не мог представить себе страдания, которые должны были выпасть на долю человека, чтобы он добровольно отказался от жизни.

― А до этого меня останавливало только то, что я знал: если я это сделаю, обязательно найдётся кто-то, кто скажет: «А, ну это же Манрик, так ему и надо». И я жил назло. И тебя соблазнил назло тому, что вбили тебе в голову.

Дик помолчал, не отрывая от него взгляда.

― Поэтому ты… ― начал он, сглотнул и заговорил снова: ― Поэтому ты заботился обо мне? Орал на меня, отчитывал, но заботился?

Манрик потёр глаза обеими руками, и снова Дик отметил это невольное подражание Алве.

― Ты ничего не знал и не умел. Сейчас тоже не слишком много знаешь, не обольщайся. Я делал из тебя то, что хотел, ― да, это тешило моё самолюбие. Припомни, разве в первый раз ты бросался на меня с воплем «Возьми меня поскорее»? Нет, ты понятия не имел, что такое вообще бывает. И выбора я тебе тогда не оставил, можешь меня за это осуждать, можешь… ― и он махнул рукой.

― Не буду осуждать, ― хрипло сказал Дик. ― Если бы не ты… я бы никогда не сделал первого шага. Я бы никогда не валялся с тобой в траве, ты бы никогда не нашёл меня в той пещере, чтобы объяснить, где я ошибался. И никогда бы я не закрыл тебя собой ― я об этом не жалею…

― Спасибо за это, ― ответил ему Манрик и поднялся, напоследок погладив козла ещё раз. ― Но ты и сам понимаешь, что наше будущее под большим вопросом…

― Почему? ― наигранно удивился Дик, пряча тревогу. ― Я же всё ещё твой порученец? Кто сказал, что герцог Окделл не может сделать военную карьеру? А жить в казармах мне не запрещено, как и ночевать в твоём доме… Мало ли какое поручение ты мне дашь среди ночи?

― Если, конечно, при ближайшем рассмотрении ты захочешь у меня ночевать…

― А что такого? Ты полагаешь, розовые шторы оскорбят мой вкус?

Манрик поморщился.

― Дело не в шторах, хотя я и сам их с трудом переношу. Дело в том, что, если хоть что-то станет известно моему отцу и братьям, нам не поздоровится.

― А что они могут тебе сделать? ― вдруг сообразил Дик. ― Чего ты так боишься? Думаешь, они убьют тебя за связь с порученцем?

― Отец, конечно, постарается это замять, но вопрос, каким способом… ― произнёс Манрик, глядя куда-то вдаль, поверх низких крыш на тёмные склоны гор с застрявшими возле них тучами. ― Я ничего не могу исключать, у отца не меньше возможностей, чем у кардинала, подстроить несчастный случай или инсценировать моё самоубийство… И всё же давай не будем придумывать себе трудности. Пока что нам ничего не грозит. Не забывай к тому же, что ты всё ещё оруженосец Алвы. Тебе в любом случае придётся появляться в обществе с ним, а не со мной…

Одна из туч, казалось, запнулась о вершину горы, издалека долетело ворчание грома.

― И вот ещё, ― добавил Манрик. ― Герцог Окделл должен решать свою судьбу, руководствуясь не личными предпочтениями, а целесообразностью решений.

Дик выкинул измятый в кашицу репейник, вытер руки о штаны и тоже поднялся.

― У меня остался ещё один вопрос, ― серьёзно сказал он. ― А что, тебя никогда раньше не тянуло на хорошеньких порученцев?

― Окделл!

― Что?

― Ты не просто хорошенький. Ты прекрасен, заруби себе на носу.

― А если по правде? ― не отставал Дик. ― Как это так: не тянуло, не тянуло, а потом ― раз! ― и сразу я?

― Слушай, не знаю. Может, и тянуло, только я сам об этом не знал. У тебя всё?

― Всё, ― важно кивнул Дик.

― Ну, в таком случае предлагаю тебе на сегодня выбрать строевую подготовку, изучение устава или стрельбу.

― Лео! ― взвыл Дик, сообразив, что Манрик серьёзен. ― Да ты с ума сошёл?! Мы победили, какая строевая подготовка?

― Ладно, ― сдался тот. ― Бери Сону, будешь мне показывать, как ты ею правишь. А правишь ты, честно говоря, как водовозной клячей…



***



Вечером Дик специально спросил у Алвы, не явится ли Оскар снова, получил отрицательный ответ и помчался изученными ещё несколько месяцев назад тропами. Изредка в горах всё же попадалось относительно ровное место, и они с Манриком как раз облюбовали такое, скрытое склоном от чужих глаз.

― Может, всё же в пещеру пойдём? ― спросил он, плюхаясь на плащи, расстеленные поверх густой, но уже начинающей вянуть травы.

― Там бакраны хозяйничают, ― меланхолично ответил Манрик, глядя в тёмное небо. ― Это же их алтарь. И отсюда ближе до деревни, идти легче. Всегда учитывай особенности местности и расстояние до населённых пунктов.

― Обязательно, ― фыркнул Дик. ― Потом напишу пособие «Как спрятаться на лоне природы, чтобы не прослыть павлином». Мы здесь сколько ещё пробудем?

― Я велел расставить палатки, ― Манрик погрыз травинку. ― Тьфу, горькая. Ну, я предполагаю, Алва располагает, сам знаешь… Сорвётся завтра с утра ― и пойдём обратно в Тронко…

― Я бы ещё погостил, ― честно признался Дик. ― Сыр у них всё-таки вкусный.

Манрик взглянул на него с прищуром:

― Вот как заговорил… Может, и от бакранки бы не отказался?

― Ещё чего, ― возмутился Дик. ― А тебя мне куда девать?

Он пихнул Манрика в плечо кулаком, и они повалились на плащи в шутливой возне.

― Не одолеешь, ― прошептал Манрик Дику на ухо. Прижатый к земле, Дик попытался вывернуться, лягнул воздух и наконец сдался. ― Вот так-то, ― довольно сказал Манрик и начал расстёгивать ему мундир.

Дик втянул воздух сквозь зубы: прелюдии всегда невыносимо томили и будоражили его, особенно медленные.

― Холодно… ― проворчал он минутой позже, ёжась от горного воздуха, но послушно сбросил сапоги, по очереди зацепляя мыском за пятку. ― Лео, нас точно тут никто не увидит?

И Дик опасливо осмотрелся. С одной стороны нависала скала, с другой был пологий спуск, на который вела дорожка примятой ими травы. Хотя дальних гор уже не было видно в темноте, очертания ближайшей ясно вырисовывались на фоне неба с высыпавшими звёздами. Манрик, не дождавшись, пока Дик насмотрится, прижал его к земле и принялся расстёгивать ему штаны.

― Лео, ты… ффух! ― Дик попробовал вырваться из одного упрямства. ― Однажды я окажусь сильнее, и вот тогда посмотрим!

― Обязательно, ― пообещал Манрик и несильно сжал его набухший член вместе с тканью панталон. ― Мне уже страшно. Кстати, можешь орать, здесь всё равно не услышат.

― Не услышат?! Ты забыл, как в горах звуки разносятся?

Дик всё равно не мог сдерживаться и тихо вскрикивал, опрокинутый навзничь. Ведь последние два дня они так уставали, что не притрагивались друг к другу, и теперь навёрстывали упущенное. Дик тяжело дышал, морщась от боли проникновения, хотя Манрик уже давно стал предусмотрительно носить в кармане флакон с маслом и не должно было быть так больно, как в первый раз.

Тело Дика извивалось, послушное горячке долгожданного соития, а сам он был мыслями где-то далеко; он смотрел в тёмно-сизое небо и думал о том, как же получилось, что это лето так изменило его, почему он отдаётся с такой охотой, забыв обо всём, и как могут бесхитростные ласки возносить его на вершину блаженства. Нет ли в этом чего-то недоступного его пониманию? Прежний Ричард Окделл с ужасом и отвращением отвернулся бы от нынешнего, а нынешнему было всё равно, как только что появившейся на свет бабочке был безразличен пустой и бесполезный кокон. Прежний Окделл умер, а нынешний… был ли он закономерным продолжением прошлого или родился неведомо как ― из степной жары, из грубоватой заботы, из подражаний Веннену, из яркого огонька лампы?

Дик жалобно застонал, упёрся в землю пятками и чуть приподнялся, чтобы раз за разом подаваться навстречу сильным толчкам и глубже принимать в себя чужую плоть. Теперь он умел такое, что не снилось никому из окружавших его до поездки в столицу; он умел доставлять удовольствие себе и другому, и сейчас, когда на склон горы медленно опускался ночной туман, сверху сверкали холодные крупные звёзды, а Дик лежал под мужчиной, подчиняясь и отдаваясь, он решил, что ему не в чем себя упрекнуть. Алва был прав. В грехах ― своя прелесть.



***



Дик потянулся всем телом, далеко закинув за голову сцепленные руки, а Манрик сидел рядом и смотрел на него.

― Одевайся, ― лениво сказал он, ― простудишься, весь взмок.

Дик, который пару минут назад умолял всунуть ему поглубже, а потом со стонами дёргался, изливаясь себе на живот, устыдился своей распущенности и поспешил надеть бельё и штаны. Манрик подал ему рубашку, не упустив случая ещё раз притянуть его к себе и поцеловать.

― М-м-м, ― сладко вздохнул Дик. ― Представляешь, а эти десять тысяч человек, которые каждый день гогочут за твоей спиной, и не знают, что ты такой ласковый. А если б знали, то подавились бы. И так им и надо!

Манрик только хмыкнул, не спеша одеваясь сам.

― Посидим ещё немножко? ― предложил Дик.

― Только если чуть-чуть, ― строго сказал Манрик. ― Дело к осени, нечего ночью на земле сидеть.

― Сам меня только что валял так, что будь здоров… ― проворчал Дик. ― Иногда ты такой правильный, что я думаю, нет ли в тебе бергерской крови…

― Нет, будь спокоен. Хотя стой, прапрабабушка…

Дик со смехом подлез ему под руку и прижался потеснее, чтобы было тепло. Вместе они смотрели на звёзды и в темноту внизу, под склоном.

― Тебе никогда не казалось, что ты один на свете? ― шёпотом спросил Дик.

― Казалось, и чаще, чем нужно.

― Да нет, я не про это. Вот представь, что там, внизу, никого нет. Никакая армия там не ночует, и бакраны тоже не живут. И по всей земле только горы, леса и моря ― без людей. Совсем. И только мы с тобой сидим на этом склоне и смотрим в ночь.

― Унылая картина, ― заметил Манрик. ― Так мы с тобой скоро пропадём ― одни, без оружия и еды… А если говорить честно, я тебя прекрасно понял. Если рассматривать наше теперешнее положение как аллегорию…

― Которая есть у Веннена, ― вставил Дик менторским тоном.

― Хм… а, да, есть, тридцать седьмой сонет. Так вот, если рассматривать…

― Тридцать восьмой, я лучше помню!

― Придём ― проверим. Если рассматривать… Вот Чужой, а что я хотел сказать?!

― Что понимаешь меня и что нам никто не нужен, потому что влюблённым никто не нужен?

Дик тут же проклял свой длинный язык. Влюблённые, сказал тоже! Раньше они с Манриком почти не говорили о своих отношениях, обо всём свидетельствовали их тела каждый раз, стоило им остаться вечером наедине.

― Относительно никто, ― поправил Манрик, словно ничего не заметив. ― Ты же не будешь утверждать, что мы в самом деле ни от кого не зависим? Если бы было так, мы бы не прятались ото всех!

― То есть про влюблённых ты не возражаешь? ― с затаённой тревогой спросил Дик.

― Любовь ― слишком широкое понятие, ― не моргнув глазом ответил Манрик и прижал Дика к себе покрепче.

― И откуда ты знаешь?

― Когда узнаёшь о любви только по собственным мечтам, нетрудно, глядя со стороны, постичь её суть.

― А какие книги нужно читать, чтобы так же умно разговаривать? ― не удержался Дик. ― Как только речь заходит о чём-то таком, ― не в силах объяснить, он неопределённо повёл рукой в воздухе, ― я едва тебя понимаю.

― Нужно не только читать, но ещё и думать самому, ― сказал Манрик.

Дик хотел ответить ещё что-то, но в этот момент почувствовал, как его шею щекочут.

― Лео, посмотри, что у меня на шее, ― попросил он. ― Оно ползёт под ворот!

Манрик наклонился, отогнул ему ворот рубашки.

― Ночная бабочка, решила, что ты цветок.

Он взял бабочку и выбросил её в темноту. Рядом с лицом Дика мелькнули крылышки, и всё пропало.

― Я даже не рассмотрел, ― недовольно протянул Дик. ― Хочется узнать здесь всё, понимаешь, всё, чтобы было что вспомнить. Даже какие здесь бабочки.

― Обыкновенные бабочки, ― пожал плечами Манрик и, воспользовавшись моментом, приник губами к его обнажённой шее.

― Лео! ― грозно нахмурился Дик. Как они выяснили, поцелуи в шею за несколько минут превращали его в послушного, ласкового и жаждущего продолжения. Манрик не обратил внимания на протесты, только несильно прихватил его кожу зубами.

― Лео, мне завтра застёгнутым ходить и с платком?!

― Платок можешь взять мой, ― разрешил Манрик, расцеловывая ему ключицы.

― Розовый?! ― ужаснулся Дик.

― С зелёным. Ну, не упрямься. Или ты не хочешь?

― Не хочу, ― нахально заявил Дик, пытаясь опрокинуть его навзничь.

― Уложишь меня на лопатки ― я твой. И не говори мне, что не хочешь, никогда не поверю.

Дик налёг на его плечи изо всех сил, пыхтя и упираясь коленями в землю, но Манрик не поддавался.

― Ну, сдаёшься?

Дик набросился на него, чтобы защекотать, но Манрик, поняв всю степень грозящей ему опасности, быстро перехватил его руки и, привстав, уложил на лопатки.

― А вот драться без оружия ты не умеешь, ― задумчиво произнёс он, прижимая Дика сверху своим телом. ― Этим тоже надо будет заняться.

Дик, уже не скрываясь, потёрся о его бедро.



***



Над горами поднялась луна, и Дик, второй раз за вечер натягивая на себя рубашку и лязгая зубами от холода, испытал смутный страх, вспомнив происшествие вчерашней ночи.

― Живее одевайся, простудишься, ― тихо говорил Манрик, разбирая их сваленную в кучу одежду. ― Это мои сапоги, ты что!

Дик послушно оделся, накинул плащ, осмотрел место на случай, если они что-то забыли.

― Пойдём медленно, а то темно, ― сказал он и первым прошуршал по траве к спуску. ― Ой!

Над склоном поднялись мощные рога, а потом появился и их обладатель.

― Ты что, всё это время здесь был?! ― возмутился Дик. ― Подсматривал?!

― Не ругайся, ему интересно, ― ответил Манрик, едва сдерживая смех. ― А теперь его козлиное величество нас проводит до деревни, да?

Козёл, похоже, был не против. Он направился вниз, и Дик с Манриком последовали за ним.

― Тебе не кажется, что это очень умный козёл? ― говорил по дороге Дик. ― Можно даже представить, он понимает, о чём мы говорим и что делаем.

― По-моему, его интересует только, нет ли у меня в кармане горбушки, ― ответил Манрик. ― Но там только масло. Однако нельзя отрицать, что вчера он нас спас.

― И это факт!

Козёл довёл их до хижины, в которой они ночевали вчера, вошёл в открытую калитку и развалился во дворе у кормушки для коз. Дик и Манрик переглянулись и, не сговариваясь, приняли решение.

― А если он не один? ― засомневался Дик, толкнув скрипучую дверь в бакранское жилище, в котором уже все спали и было темно.

― Уйдём на крышу.

В хижине не раздавалось ни звука, только кто-то забормотал во сне. Дик первым прокрался вдоль стены к занавеске, отделяющей противоположный угол от общего помещения, отогнул её край и присмотрелся. На фоне тёмных шкур виднелось белое пятно рубашки. Алва был один, и он спал.

Дик и Манрик, хватаясь друг за друга, чтобы не упасть, стащили сапоги, перевязи и мундиры. Дик едва не уронил свою перевязь и замер на одной ноге, пытаясь не задеть ничего шпагой.

Алва зашевелился, поднял голову:

― Ричард! Вы опять передвигаетесь с грацией вашего гербового животного?

― Простите… ― пробормотал Дик. Кто знает, может, на этот раз Алва не в духе и прогонит их, повадившихся приходить за защитой? Но тот ничего не сказал, и Дик с Манриком заползли под одеяла.

― Пахнет землёй и травой, ― прошептал маршал. ― Прогуливались?

― Так точно, ― официально ответил Манрик, и Дик понял, что он смущён донельзя.

Алва, с его чутким обонянием, несомненно, уловил и запах утолённого желания, и, засыпая, Дик гадал, злит его это или нет.



***



На собственном опыте Дик уяснил, что всё когда-нибудь кончается. Он успел ещё понаблюдать за вялыми к осени бабочками, успел прокатиться на рыжем козле, который теперь вёл себя тише воды ниже травы, но всё равно нёс Дика с таким видом, будто делал одолжение.

Но настало время отправляться в Тронко, а затем в столицу. Поутру Алва в присутствии своих офицеров прощался с бакранским королём; заверения в уважении звучали с каждой стороны уже минут десять.

Дик зевал и переминался с ноги на ногу, держа повод Соны. Начинал накрапывать дождь, все были собранны и неразговорчивы перед долгой дорогой. И Дик не заметил колдунью, которая подкралась к нему со спины.

― Сын Камня, ― зашептала она, не обращая внимания на изумление Дика. ― Спасибо тебе, что дал жизнь. Дни твои будут долгими и трудными, но ты сам возьмёшь у судьбы счастье для себя и тех, кто тебе дорог. Прими это.

Дик опустил глаза: сухонькая лапка старухи лежала у него на предплечье, и в ней был зажат цветной шнурок. В его ладонь перекочевала грубая каменная поделка, асимметричная, шершавая. Она изображала подобие козлиной головы с рогами. Шнурок был продет в отверстие на лбу.

― Спасибо, сударыня, ― поблагодарил Дик. Сначала он решил, что выбросит поделку у ближайшего куста, потом понял, что мыслит по привычке, а на самом деле ему хочется оставить вырезанного из камня козла себе, и немедленно надел шнурок на шею.

Манрик подошёл, заметив, что Дик разговаривает с ведьмой, встал рядом, внимательно глядя на украшение и словно решая, нет ли в нём опасности. Разумеется, бакранка немедленно прицепилась и к нему, застыла, снизу вверх глядя ему в глаза.

― Вы ведь колдунья, сударыня? ― спросил тот с усмешкой. ― Не могли бы вы, например… ну, скажем, предсказать мою судьбу?

― Судьбу? ― во всеуслышание каркнула старуха и вперила в него взгляд бесцветных глаз. ― Твоя мечта исполнится, а сломает это тебя или нет, того я не вижу!

― Что-что? ― переспросил Дик, глядя в спину уходящей ведьме. ― Мечта исполнится?

― Если так, хорошо, ― фыркнул Манрик. ― Не понимаю, почему меня должно это сломать. И не знаю, почему я вообще это спросил…

― По коням! ― скомандовал Алва, прыгая на храпящего в нетерпении Моро. Отряд двинулся по дороге; у поворота Дик обернулся, хотя знал, что это плохая примета. На каменной стене, которой была обнесена деревня, стояли ведьма и священный козёл и смотрели им вслед.


Глава седьмая


К Тронко пошли напрямки, как вульгарно выразился Коннер, не осквернив, впрочем, ко всему уже привыкший слух Дика. Степь больше не была такой душной и горячей, как тогда, когда армия проходила по ней в первый раз, но не было и так холодно, как в горах.

Радость победы отчётливо виднелась на лицах солдат, Алва носился на Моро взад и вперёд, Савиньяк дурачился, подшучивая то над одним, то над другим офицером; улыбка его была искренней, и даже Манрик порой не мог удержаться и улыбался в ответ. Ведь Эмиль уже доказал, что не враг им: он знал их тайну и не выдал её, а тому, что однажды застал их втроём, и вовсе не придал особого значения.

― Нет, я просто знал, что от Росио всего можно ожидать, ― со смехом объяснял он потом Дику. ― И в первый момент увидел то, чего не было. Откуда же я знал, что он в этот раз окажется таким целомудренным!

Дик обиделся и минут пятнадцать гонял гогочущего Эмиля по степи, размахивая наспех выдранным из земли растением с гибким хлёстким стеблем, за что получил длинную нотацию от генерала Вейзеля, сводившуюся к тому, что лошадей надо беречь, а самим вести себя как подобает.

Армия, окрылённая победой, маршировала бодро; Алва распевал весёлые песни и, казалось, радовался победе больше всех. Ночами в огне весело трещала сухая трава, разговоры возле костров были живыми, то и дело слышался смех. Никогда ещё Дик не видел такого воодушевления. Сам он не боялся теперь вступать в разговоры с совершенно незнакомыми людьми, даже простого происхождения. Манрик находил его слушающим солдатские байки вместе с простонародьем и не оттаскивал, а иногда даже оставался слушать сам.

Небо по ночам бывало звёздным; звёзды то и дело падали с него и скрывались где-то далеко, за много хорн, ― наверное, терялись в траве. Дик то загадывал желания, то засматривался и забывал.

image

Ветер, гуляющий по степи, был ещё тёплым, объятия ― жаркими; Дику казалось, что он не живёт, а то ли танцует, то ли летит. На привалах Манрик и в самом деле учил его танцевать, ведь неожиданно оказалось, что на празднования по случаю победы герцога Окделла пускать нельзя, так как он покажется там неотёсанным мужланом.

― Ну не умею я танцевать, Лео! ― оправдывался Дик. ― Чему учили в детстве ― всё забыл, а матушка говорила, что танцы грех…

Манрик, ругаясь, тащил его на свободное место, говорил:

― Ну, представь, что я дама. Представил?

Дик представлял, но совсем не то. Генерал ругался и учил его простым движениям, ругался снова:

― Это ты мне на ногу наступил, а если настоящей даме?

Дик понимал, что герцог Окделл должен быть образцом во всём, и послушно разучивал контрданс и котильон, совсем не обижаясь на смех всех проходящих мимо и на их комментарии. Вскоре он уже увереннее вёл Манрика в танце, пока тот отсчитывал ему такты. Иногда приходил Алва, потешался от души или напевал что-нибудь, чтобы облегчить Дику задачу.

Пару раз Дик вспоминал про Робера, которого Алва давно отпустил, и испытывал смутное сожаление, но было уже поздно. Маркиз уехал не попрощавшись, и где он теперь, Дик не знал.

Месяц армия шла к горам, и потому Дик думал, что обратный путь растянется на столько же. Но вскоре впереди неожиданно заблестела широкая полоса Рассанны, а Тронко на том берегу в закатных лучах солнца показался игрушечным.

― Добрались! ― сказал ехавший рядом с Диком Шеманталь, и на его обветренной физиономии расплылась улыбка.

― Добрались! ― подтвердил Дик. На той стороне начинался настоящий Талиг, с городами, трактами, постоялыми дворами, ― многолюдный и шумный. Там была столица, там был особняк Алвы, там царственной пленницей в роскошном дворце ждала королева…

Дик ахнул вслух, поняв, что вспомнил о Катарине в первый раз за несколько месяцев.



***



Губернатор Тронко лебезил не стесняясь, и Дику, который хотел только поесть и вымыться, в первую же минуту стало тошно на него смотреть. К счастью, Алва потребовал, чтобы его и его офицеров оставили в покое, и вскоре Дик вместе со всеми готовился наслаждаться ужином.

― Дикон, а ты что будешь? ― спросил его Эмиль, кивая на объёмистую корзину с вином, которую принёс губернаторский слуга. Дик бросил на корзину растерянный взгляд: вина ему совсем не хотелось.

― А можно мне молока? ― обратился он к слуге. Тот водрузил корзину на стол, поклонился и исчез.

― Вы стали трезвенником, юноша? ― поинтересовался Алва.

― Не трогайте мальчика, Рокэ, ― вдруг вступился за Дика генерал Вейзель. ― Он кажется мне благоразумнее многих, ведь пристрастившись к чрезмерному винопитию в юном возрасте…

― Кто здесь про винопитие ведёт речи соблазнительные? ― прогудел епископ Бонифаций, вваливаясь в дверь и обрушивая свою тушу на свободный стул. ― Винопитие есть зело душе полезно, а чреву тем более, и сердце от него веселится!

Слуга внёс пузатый кувшин и большую кружку и поставил перед Диком. Дик едва не облизывался, наливая себе молока.

― Молоко?! ― возмутился епископ. ― Впервые зрю вьюношу, который от вина отказывается!

Дик, не обращая на пьяницу внимания, присосался к кружке и выпил её за несколько глотков. Потом он вытер молочные усы и вежливо обратился к Бонифацию:

― Ваше Преосвященство, я не отрицаю, что вино пить хорошо, но, когда хочется молока, я на первое место поставлю пользу от него, а не то, что кому-то это может показаться… гм… слабостью. Иначе что я за герцог, если всегда буду прислушиваться к любому мнению и стараться угодить всем?

Алва лениво зааплодировал:

― Браво, юноша! Леонард, признавайтесь, ваша школа?

― Моя, ― с непонятным вызовом в голосе ответил Манрик. Потом Дик сообразил: он так и не смог простить Алве то, как легко тот избавился от оруженосца, а до этого не выполнял практически никаких своих обязанностей по отношению к нему. Алва тут же потерял к ним всяческий интерес и занялся изучением вина в своём бокале.

Принесли ужин. Дик занялся печёным кроликом, не принимая участия в лениво текущей беседе. Манрик, впрочем, тоже не сказал и пары слов, только периодически тихо шипел на Дика:

― Где салфетка? Почему руками? Это не та вилка! Ты понимаешь, что нас всех могут пригласить к королевскому столу?

И он добился того, что Дик почувствовал себя так скованно, будто и в самом деле сидел за одним столом с королём, королевой и кардиналом.

― Юноша, вы как палку проглотили, ― не преминул заметить Алва. ― Скажите хоть что-нибудь.

Дик беспомощно оглядел окружающих. Сказать ему было нечего.

― Эм… ну, это хорошо, что война закончилась? ― неуверенно предположил он.

― Я бы повоевал ещё, ― немедленно парировал Алва. ― В войне есть неописуемая прелесть и азарт, ведь так?

― Жаль, что мне почти не нашлось дела, ― вдруг спас Дика генерал Вейзель. ― Всего лишь взорвать ворота этой несчастной крепости, которую мы взяли за час с небольшим…

― Вы собирались спустить озеро на ни в чём не повинных женщин и детей? ― ухмыльнулся Алва. ― Помнится, вы меня от этого всячески отговаривали…

― Нет, но есть же другие способы! ― не сдавался Вейзель. ― Я предлагал вам обрушить на казаронов скалы, а вы не согласились!

― Это было поэтично, но совершенно не нужно, ― зевнул Алва. ― Иногда мне кажется, что вы, Курт, готовы взрывать только ради самого процесса.

Генерал чуть покраснел: видимо, Алва угадал.

― Ну, знаете ли, Рокэ! ― возмущённо сказал он. ― В конце концов, в недрах горы могли отыскаться месторождения драгоценных камней, а это для короны вовсе не бесполезно!

Перед глазами Дика встали, как настоящие, склоны Надорских гор, укрытые снегом, нехоженые, неизученные…

― Генерал Вейзель, ― сказал он не своим голосом. ― Я хотел бы научиться подрывному делу.



***



Повисла ошарашенная тишина. Наконец генерал совладал с собой.

― Что же, герцог, ваше рвение похвально, ― произнёс он. ― Однако поспешность его не делает вам чести. Подрывное дело ― наука сложная, тонкая и опасная. Полагать, что вы всё узнаете за две недели, не следует. А современная молодёжь только и думает, чтобы получить всё желаемое поскорее. Взять хотя бы моего беспутного племянника…

― Герцог Окделл обычно принимает поспешные решения, ― вдруг оживился Манрик. ― Однако не сказать, чтобы это было полезно, тем более ― объявлять о них во всеуслышание.

― Верно, ― подхватил Эмиль. ― Впрочем, хотя я никогда не понимал всех этих взрывов, могу сказать, что раз Дикону приспичило повзрывать, то отчего бы и нет?

― Плох тот охотник, который говорит заранее, куда идёт, ― произнёс Алва, не отрывая взгляда от своего бокала. ― Это так, к сведению, варастийская примета. Есть же такая, Ваше Преосвященство?

― Конечно, есть, ― проворчал Бонифаций, залпом допивая свой бокал. ― И не только в Варасте.

― Если вы, герцог Окделл, не растратили свой пыл, я выдам вам учебник и посмотрю, как вы поймёте прочитанное, ― сурово сказал генерал Вейзель, который, по-видимому, был несколько уязвлён. ― На большее не рассчитывайте.

― Я очень вам признателен за помощь! ― закивал Дик, втайне коря себя за поспешность. Нужно было встретиться с генералом завтра и спокойно поговорить, не выдавая своих намерений, а не болтать прямо за столом, едва только речь зашла о сокровищах! Кто знает, не подслушивают ли за дверью?

― Предлагаю тост за то, чтобы рвение Ричарда нашло себе достойное применение, ― сказал Алва и неожиданно подмигнул Дику.

Тот выпил ещё молока. Он не сомневался, что все всё прекрасно поняли. А ещё ― что они никому не скажут.



***


Поздно вечером Дик, сняв сапоги, крался по коридору. Пол в особняке губернатора не скрипел, но он всё равно шёл на цыпочках. Какая из дверей ― дверь комнаты, предоставленной Алве, он не знал, но почти не удивился, когда одна из них открылась и прямоугольник света выхватил из темноты знакомый силуэт.

Маршал держал в руке неизменный бокал вина. Свет был у него за спиной, и Дику на мгновение показалось, что они никуда не уезжали, ― они в Олларии, в грозном и тёмном особняке. Но его ноги были босы, потому что никто не должен был узнать, куда он идёт, а это значило, что война ему не приснилась.

― Окделл, возьмите у генерала Манрика уроки бесшумной ходьбы, ― несколько раздражённо произнёс Алва.

― Я бы лучше взял их у вас, ― дерзко сказал Дик, уязвлённый тем, что Алва опять суёт нос не в своё дело.

― У меня нет на вас времени, ― не остался в долгу Алва. ― Но может быть, когда-нибудь найдётся! И не вздумайте перепутать двери, только скандала тут не хватало среди ночи!

― Уж будьте уверены, ― насупился Дик, ― что и вы без своей судьбы не останетесь!

Было плохо видно, но он понял по изменившемуся наклону головы, что Алва нехорошо прищурился.

― И о какой же судьбе вы говорите?

― О какой… о любви! ― Дик понял, что переступает грань, но остановиться уже не мог. ― О любви, прекрасной и возвышенной!

Голос Алвы стал тих и опасен, и Дику пришлось вспомнить время, когда он боялся этого тона:

― Я полагаю, юноша, это вас не касается; в любом случае мне сдаётся, что вы пьяны, раз так со мной разговариваете!

― Пьян? Чем?! ― оскорбился Дик.

― Этой вашей так называемой любовью! Ступайте туда, куда направлялись! ― отрезал маршал и собрался закрыть дверь, но Дик успел подставить ногу, вовремя вспомнив, что у Алвы слова очень часто расходятся с делом и верить им не нужно. С близкого расстояния лицо Алвы было хорошо видно, и секунду Дик размышлял, высказать ли ему всё наболевшее или посочувствовать его нелёгкой судьбе. Он выбрал второе, держа в уме, что жалость может ненароком унизить, причём так, что отложенная на три года дуэль состоится завтра утром.

― Эр Рокэ, ― проникновенно сказал Дик, ― не подумайте, что я хочу вас оскорбить! Я понимаю, как вам плохо без любви. Без неё всегда плохо, кем бы вы ни были. Так вот, я уверен, что у вас ещё всё впереди и вы обязательно её найдёте…

Он мог бы поклясться, что Алва не сдержал изумления и на секунду стал похож на тощего дворового кота, внезапно окаченного водой, ― ведь теперь Дик более внимательно присматривался к мелочам.

― Юноша, ― произнёс Алва сдавленным голосом. ― Я повторяю, что моя личная жизнь вас не касается!

Дик вдруг разозлился. Он шагнул в дверной проём, оттеснив Алву, и прикрыл за собой дверь.

― Эр Рокэ! ― сказал он. ― Ваша личная жизнь меня касается, причём ещё как! Я всё ещё ваш оруженосец, хотя вы об этом, кажется, уже забыли. Я давал вам клятву ― а посему ваши несчастья напрямую относятся ко мне.

Алва поморщился:

― Юноша, вы несёте чушь, причём чушь оскорбительную. Несчастья?

― Не притворяйтесь, что не поняли меня, ― отчеканил Дик. ― Я считаю себя вправе говорить то, что говорю, потому что вы оскорбили меня не меньше. Жаль, я этого сразу не понял, а потом мне оставалось только быть вам благодарным за то, что вы сделали.

Алва отошёл к столу и налил себе ещё вина.

― Я вас оскорбил, Ричард? А вы мне за это ещё и благодарны? Воистину пути вашей мысли не постичь никому! Или вы решили стать святым, потому так рады страданиям и выражаетесь столь туманно?

― Ах, значит, то, что вы вышвырнули меня, как только я начал вам надоедать, ― это не оскорбление? ― задохнулся Дик. ― А теперь послушайте, монсеньор: я ещё не разобрался, в чём здесь дело, кого вы обманываете и как именно, но обязательно разберусь.

― И тогда мне не поздоровится? ― насмешливо спросил маршал и отсалютовал ему бокалом. ― Ожидаю с нетерпением.

― Эр Рокэ, ― с горечью сказал Дик. ― Вы хотя бы спрашиваете их имена?

Несколько мгновений Алва с недоумением смотрел на него, а потом расхохотался:

― Вот оно что! Вы не теряете надежды наставить меня на путь истинный? С тем, что я кровожадное чудовище, вы смирились. А с тем, что я развращён до мозга костей, ― нет! Сами намереваетесь найти мне любовь всей моей жизни? Уверяю вас, вы опоздали, я не нуждаюсь ни в чьей помощи!

Слушая его, Дик машинально выворачивал наизнанку смысл сказанного. Ведь у Алвы никогда и ничего не бывает наполовину, значит, и лжёт он так, что только успевай додумывать противоположное.

― Во-первых, вы не чудовище, ― сказал Дик. ― Во-вторых, вы не развращены, это не разврат, но я ещё не понял что. И в-третьих, раз вы просите о помощи, я не вправе вам отказать. Я сам собираюсь искать себе невесту, а теперь возьму на себя смелость приглядеться, кто мог бы стать герцогиней Алва.

― Вы упрямы, как… как… ваше гербовое животное! ― вдруг вспыхнул Алва. ― Юноша, вы оглохли? Вы слышите не меня, а свои сумбурные и совершенно неверные мысли!

― Я слышу ваши мысли, ― не сдавался Дик. ― Хоть вы их тщательно скрываете. Вам нужна помощь, и я сделаю всё, что смогу.

Он не мог определить, сказалась ли усталость или количество выпитого, только в этот момент Алва впервые на его памяти допустил ошибку. Он прижал ко лбу бокал и проговорил как будто про себя:

― Будь проклят день, когда я отдал тебя Манрику…

― Будь он благословен! ― возразил Дик, окрылённый тем, что понял: Алва проговорился ― он, Дик, оказался прав! ― А намёком на то, что вам было бы предпочтительнее видеть меня безмозглым идиотом, вы оскорбили меня ещё раз.

Алва молчал, глядя в пол.

― Я вас вызываю! ― объявил Дик. ― На утреннюю тренировку! А теперь спокойной ночи.

И с чистой совестью он вышел в коридор. Из комнаты донёсся звон разбитого бокала.

Дик улыбнулся и решил отложить размышления о том, как помочь Алве, на потом. А сейчас за пятой дверью справа его ждала темнота, полная шёпота, объятий и поцелуев.



***



Рано утром Дик оделся, оставил спящего Манрика и вышел во двор губернаторского особняка. Там никого не было, где-то над головой курлыкали голуби, солнце ещё не взошло, но Дику совсем не хотелось спать. Он сладко потянулся, встав на цыпочки, и, танцуя, прошёлся по двору. Тело просило движения, и Дик гадал, вспомнит ли Алва про тренировку или нет.

Он не выдержал, сбегал за шпагой, надел на неё защитный колпачок и в одиночестве принялся отрабатывать удары, воображая перед собой врагов и кружа по двору. К счастью, вскоре на улицу выбежал Савиньяк со шпагой в руке.

― Дикон, я тебя в окно увидел! ― сказал он, зевнул и встал в позицию. ― Тебе, верно, одному скучно…

Дик искренне ему обрадовался: вдвоём было совсем не то, что в одиночестве, к тому же интересно было посмотреть, как фехтует Эмиль.

Они ещё не успели запыхаться, когда на крыльце показался Манрик со шпагой в руке.

― А, нашего полку прибыло! ― захохотал Савиньяк, салютуя ему шпагой. ― Ну что, Леонард, погоняем молодое поколение, пока оно совсем не обленилось?

― Я не обленился! ― возразил Дик, но его не стали слушать. Несколько минут он кое-как отбивался от Манрика и Савиньяка и уже хотел сдаться, но вспомнил, что Окделлы не сдаются. Он поднырнул под шпагу Эмиля и ухитрился ударить его локтем в бок. Савиньяк удивлённо охнул и попытался дать сдачи. Дик отразил выпад нерастерявшегося Манрика и поставил Эмилю подножку. Тот покорно свалился на землю, Дик наступил ему на руку, чтобы он выронил шпагу, но недооценил его и от рывка завалился тоже.

Манрик стоял над ними, явно не зная, что делать.

― Дикон, а если дуэль? ― хохотал Эмиль, не спеша подниматься. ― Ты отбросишь шпагу и будешь драться врукопашную? Да я от тебя такого вообще не ожидал!

― Правила надо нарушать с умом, ― многозначительно сказал Дик, который сам не мог понять, что на него нашло. ― И потом, если бы не Лео, я бы вас точно победил!

Он поднялся, подобрал шпагу и важно провёл в пыли черту.

― Это если бы! ― ответил рассерженный Манрик. ― Потому что сначала ты должен научиться сражаться по правилам, а уже потом их нарушать.

― Простите, господин генерал, ― сказал Дик, подавая руку Эмилю и помогая ему подняться. ― Но в реальном бою я всё равно бы вас…

Он осёкся. На крыльце стоял Алва.

Маршал не забыл про вызов на тренировку!

― Господа, ― тихо сказал Дик. ― Я думаю, нам следует объединиться.

Алва наверняка расслышал, ухмыльнувшись, отвесил шутовской поклон, насадил колпачок на хищно блестящий клинок и стал не спеша спускаться.

― Доброе утро, господа, ― как ни в чём не бывало сказал он. ― Я смотрю, вы уже готовы?

― Дикон, заходи слева, ― сурово сказал Манрик. У Дика ёкнуло сердце. Вот сейчас они втроём покажут одному мерзавцу, пусть и не всерьёз, но всё равно… Он даже облизнулся, предвкушая, как Алва запросит пощады.

Тот разбросал их, не делая ни шага с того места, на котором остановился.

― Ещё раз! ― скомандовал Дик, забыв, что не в том звании, чтобы командовать.

Алва расправился с ними снова. Шпага Манрика отлетела далеко в сторону, а сам он зашипел, держась за запястье.

Алва ухмылялся, Алва откидывал волосы назад и оглядывал своих противников с видом полного превосходства. Алва расшвыривал их, как котят, что было вдвойне обидно.

Эмиль взвыл, Манрик молча прищурился, Дик старался казаться спокойным, хотя у него в душе клокотала злость. Алва думает, что он бог; конечно, нелегко всю жизнь убеждать в этом себя и других, но если один человек смог, то сможет и другой! И Дик покрепче перехватил шпагу.

А потом Алва начал комментировать, и утешало Дика только то, что доставалось не ему одному:

― Леонард, ваше сопение вам не поможет. Ричард, вы на тренировке или на прогулке? Эмиль, не мечись как… как сам знаешь кто!

У Дика стала болеть рана, но он этого не показывал. У отца болела нога, но он наверняка никому не жаловался. Он, конечно, знал, что рана может открыться, и всё же не давал себе пощады. Наконец Алва сделал знак остановиться и обратился к Дику:

― Ричард, вы хотели бы попасть на королевский приём?

Дик на секунду задумался: на приёме будут его враги, но там будет и много интересного, да и не станут же его убивать прямо во дворце?

― Конечно, ― кивнул он.

― Тогда для вас разминка окончена, ― отрезал Алва. Дик фыркнул, но не обиделся. Алва заботился о нём как умел ― иногда ― и на этом спасибо.

― Леонард, не вздумайте его ещё сегодня гонять, ― предупредил маршал и парой взмахов обезоружил Манрика и Савиньяка. Дик стал раздумывать, как бы научиться делать так же, но его отвлёк вошедший во двор Понси, которого Дик не видел уже несколько месяцев. На первый взгляд он совсем не изменился; посматривая на Алву, стал подбираться к Дику.

― Герцог Окделл, доброе утро! Позвольте заметить, у губернатора вас дожидается письмо из дома… ― прогнусавил он.

― Спасибо, Жиль, ― сдержанно поблагодарил Дик, опасаясь стихов о пнях.

― Позвольте также заметить, ― начал воодушевлённый Понси, ― за время вашего отсутствия я написал несколько стихотворений, но здешнее общество совсем меня не ценит…

Дик затравленно взглянул на Проэмперадора и генералов, обернулся к Жилю и рявкнул:

― Корнет Понси! Как вы стоите? Почему мундир не застёгнут? Вы находитесь в присутствии господина Проэмперадора! На гауптвахту захотели, Чужой вас раздери?!

Жиль побледнел и вытянулся в струнку.

― Вы свободны, ― отчеканил Дик.

Позади него грянул хохот. Савиньяк заливался от души и всё пытался что-то сказать, а Алва коротко взлаивал, закрывая лицо рукой.

― Я не понимаю, по какому поводу… ― оскорбился Дик, нечаянно взглянул на сконфуженного Манрика и понял.

― Это я так выгляжу со стороны? ― недоверчиво промолвил тот. ― Ни за что не поверю!



***



Дик зашёл к губернатору и вежливо спросил его о письмах. Тот открыл ящик письменного стола и вынул туго перевязанную пачку.

― Опасались пересекать степь, господин герцог, ― повинился он. ― Если вас не затруднит…

Дику было плевать на лебезящего губернатора, он взял письма и ушёл, разрывая на ходу бечёвку. При виде имени Оскара на конверте он содрогнулся и запрятал письмо подальше среди других; безошибочно вытащил из пачки серый конверт ― таких у герцогини Мирабеллы было ещё много; переворошил, положив на подоконник, остальные письма и замер, увидев надпись изумрудными чернилами.

С минуту он разглядывал письмо, почему-то думая о том, что розовые чернила на белой бумаге было бы плохо видно, потом попытался посмотреть плотный конверт на свет и закусил губу.

О своём послании тессорию он уже успел забыть, и вот он, результат его действий. Что же теперь будет? Лео не потерпит обмана… а если во благо?

Дик выглянул в окно. Свояченица губернатора не теряла времени даром и прохаживалась по посыпанной песком дорожке в сопровождении комнатной собачонки и генерала Манрика, который нёс в руках кружевной зонт, явно не зная, куда его деть.

Дик не спешил, но при виде его на лице Манрика появилось нечто похожее на облегчение.

― Я выводила эти ужасные пятна огуречным рассолом, ― щебетала свояченица губернатора, имени которой Дик не удосужился запомнить. ― Но они не сошли, и я до сих пор чувствую себя такой некрасивой!

Дик знал, что в этом случае кавалер должен уверить даму в её неотразимости, но Манрик всего лишь с явным знанием дела заметил:

― Конопушки, сударыня, огуречным рассолом не выводятся, нечего даже и пробовать!

Дик спрятал улыбку: зимой, когда загар сойдёт, Манрик будет щеголять россыпью рыжих пятнышек на носу и щеках и стесняться этого, пряча смущение за гневом.

― Вам письмо, господин генерал! ― отчеканил он, коснувшись пальцами шляпы.

Манрик не спеша принял конверт, взглянул на Дика. Свояченица губернатора висела у него на локте, пытаясь прочесть надпись. Дик выдержал взгляд Манрика, хотя боялся ответственности за свой поступок. Но они оба вспомнили о происшествии с письмами несколько месяцев ― нет, целую жизнь назад, ― и во взгляде генерала появилось веселье.

― Можете идти, Окделл, ― произнёс он.

― Какой очаровательный юноша, ― услышал Дик, едва ли не бегом удаляясь из убогого сада, полного давно отцветших роз.



***



Комнаты, бывшие ранее штабом армии, теперь превратились в нечто, больше напоминающее зал офицерского собрания, посреди которого восседал вездесущий Бонифаций, что-то горячо доказывющий Алве.

Не пришло ещё даже время обеда, а маршал уже велел Дику налить вина всем присутствующим. Разговор перешёл с варастийцев на дам; Алва смеялся, Вейзель был смущён, но уйти не захотел, Бадильо казался собранным, как на войне, Савиньяк покачивал бокал в руке и упивался не вином, а тем, что слушал беседу.

Дик налил и пригубил терпкую «Дурную кровь». Он не признавался себе, что на самом деле готов опорожнить бокал одним глотком, только бы унять тревогу. Он не должен был так поступать? Или должен? Ведь он хотел как лучше…

По коридору прогрохотали торопливые взволнованные шаги, и Дик замер, узнав их. Отворилась дверь.

― А, Леонард, проходите, ― сказал Алва, разваливаясь на стуле ещё более непринуждённо. ― Вина хватит на всех, я полагаю.

Дик кусал губы, отвернувшись к окну, отчаянно ругал себя за малодушие, хотел обернуться ― и не мог. Бокал мелко дрожал в его руке ― хорошо, успел отпить…

― Герцог Окделл, ― раздался голос Манрика, прозвучавший так, словно генерал говорил с чужим. ― Потрудитесь обернуться. Я вас вызываю.



***



Вот так кончается всё. Как будто и не было рассветов под одним одеялом, не было горных вершин, и пьянящей свободы, и радости оттого, что ты не один. Пришла осень, и бабочка должна поблёкнуть и сложить крылья, ибо над всем торжествует смерть. Впрочем, что это он? Это даме можно клясться в вечной любви, а между мужчинами всегда стоит нечто большее, чем чувства. Что-то, что может однажды оказаться важнее скупого огонька лампы. Мотылёк получил всё, к чему стремился, ― и теперь он должен сгореть.

Дик аккуратно поставил бокал на подоконник и развернулся. Смотреть Манрику в лицо было страшно, но он всё равно посмотрел, как будто впервые видя зло прищуренные глаза, сомкнутые в тонкую ниточку губы, нахмуренный лоб с падающей на него рыжей прядью, ― ещё в Сагранне Леонард кое-как сам подровнял волосы, получилось не ахти, и прядь всё время теперь лезла ему в глаза.

В комнате стало оглушительно тихо.

― Я принимаю ваш вызов, господин генерал, ― очень спокойно произнёс Дик. ― Прошу вас уведомить меня об условиях дуэли через моих секундантов. Граф Лэкдеми, барон Вейзель, вы ведь не откажетесь?

Не дожидаясь ответа, он вышел, зачем-то ещё обернулся на пороге, но так ничего и не сказал.



***



Секундантами Манрика тогда станут Алва и Бадильо. Интересно, он решит драться до первой крови или решит убить Дика совсем? Но зачем тогда было столько возиться с ним?

Дик медленно прикрыл глаза. Он лежал в своей комнате ― упал на постель, даже не сняв сапог. Мысли лениво ползли, ворочались в голове и исчезали в белёсом тумане безмыслия.

Ну да, он же сказал ― не верить никому. Никому ― это значит, совсем никому. Ни Айрис, ни матушке, ни Алве, ни ему, Лео. Может быть, он всё это делал нарочно? Говорил же, что его семья хочет прибрать Надор к рукам, говорил прямо, а Дик не услышал, точнее, не захотел услышать, ослеплённый своим доверием, своим счастьем и запретной любовью. Любовью? Дик не знал, какова настоящая любовь, но подозревал: то, что происходило последние три месяца, и была она.

Хорошо, это была любовь, ― а в письме был приказ. Леонарду Манрику, генералу, от Леопольда Манрика, тессория. «Приказываю вам немедля вызвать на дуэль герцога Окделла и убить». Число, подпись.

А если нет? Если Ричард Окделл просто нахально влез в семейные дела, ― а он ведь знал, что Манрику это будет неприятно, ― то Ричард Окделл достоин того, чтобы его закололи на дуэли. Он ведь всего лишь глупый мальчишка, возомнивший, что умнее взрослых людей. Решивший, что заслужил просыпаться поутру не в одиночестве, что ему позволено всё.

В дверь постучали. Савиньяк не стал дожидаться ответа, ввалился в комнату, сел на кровать, потормошил Дика. Тот лениво открыл глаза. Старший-младший был удивительно серьёзен. Ну что же, ведь кто-то должен знать правду.

― Дикон, а теперь отвечай, из-за чего Манрик мог так взбелениться? ― спрашивал Эмиль. ― Говори же, чтоб тебя кошки съели! Вы были не разлей вода, ― кто и не знает, тот догадается, ― и вдруг! Что ты натворил?

― И что, многие уже догадались? ― равнодушно поинтересовался Дик.

― Многие ― не многие… ― раздражённо бросил Савиньяк. ― Главное, что язык за зубами держать умеют! Дикон, ну что ты молчишь?!

Дик рывком поднялся.

― Два с половиной месяца назад, когда приезжал гонец, я отправил с ним письмо господину тессорию. Я написал, что генерал Манрик болен и лежит при смерти, а в бреду обвиняет отца в том, что тот сломал ему жизнь. Я также написал, что я его друг, и передал слова генерала, весьма возмутившись тем, что они могут быть правдой, и обвинив тессория в жестокости. Я надеялся, что он изменит своё отношение к сыну. Ответное письмо Л… Лео получил сегодня. Что в нём, я не знаю.

Савиньяк подскочил и заходил по комнате.

― Да это Леворукий знает что! ― воскликнул он.

― Да, ― подтвердил Дик. ― Лео сообщил свои условия?

― Через час, у реки.

― До смерти или до первой крови?

― Пока один из противников не откажется продолжать поединок.

― Умно! ― Дик заскрипел зубами. ― Думает, я струшу!

Эмиль обернулся:

― Или оставляет тебе выбор. Проверяет, понимаешь?

― Что проверяет?! ― взвился Дик.

― Любишь ты его или нет!

― Он не девица, чтобы любовь проверять! ― рявкнул Дик и вдруг замолчал. ― А вы что… любовь?

Эмиль скривился, как от лимона:

― А что, не любовь разве?

Дик потупился:

― Я не думал, что это можно считать любовью. Развратом, похотью ― да.

― Ну и... ― не найдя слов, Эмиль растрепал ему волосы. ― И что теперь делать?

― Попросите от моего имени прощения, ― дрогнувшим голосом сказал Дик. ― Скажите: я признаю свою вину…

Савиньяк ушёл, вернулся, остановился в дверях и молча покачал головой.



***



― Господа, я призываю вас примириться, ― произнёс ритуальную фразу генерал Вейзель.

Дик взглянул в сторону, на другой берег Рассанны, чуть скрытый лёгкой дымкой, и промолчал.

― Герцог Окделл нанёс мне оскорбление, ― сказал Манрик.

― В таком случае, может быть, поясните, какое именно? ― осведомился Вейзель. ― Может быть, герцог не заслуживает быть раненым из-за этого?

― Он посмел влезть в дела моей семьи!

Дик повернул голову и успел заметить, как стоящий за спиной Манрика Алва приподнял бровь. Конечно, он же не знал о том, что было в письме, и никто не знал, кроме его получателя. А получатель оказался непримирим.

― Господин генерал, ― твёрдо сказал Дик, ― позвольте принести вам свои извинения. Я действовал, руководствуясь благими побуждениями, и если… третья сторона не захотела учесть свои ошибки, то я всего лишь показал вам это.

Непонятно как, но глаза Манрика стали холодными, и вдвойне больнее было оттого, что Дик помнил ласковые золотистые искры, вспыхивавшие в этих глазах раньше.

― В позицию, герцог, ― скривился Манрик, и Дик словно вернулся на несколько месяцев назад, когда они были друг другу совершенно чужими.

Дик не спеша сбросил перевязь и мундир, вынул шпагу и ужаснулся тому, какое отчаяние охватило его при взгляде на равнодушно блестящий клинок. В эту секунду он дал себе безмолвное обещание, что его шпага не обагрится кровью того, кто три месяца за руку вёл его из тьмы к неверному свету.

Берег Рассанны был пуст, только их кони разбрелись неподалёку, и Моро заигрывал со скромничающей кобылкой Манрика. Бонифаций был строг и явно готовился читать отходную, и от этого становилось тошно.

Дик думал. Оставались считанные секунды, потому что Савиньяк уже вытащил из кармана невесомый белый платок. Сейчас он упадёт на землю, и сердце Дика будет пронзено… Нет! Что за глупость, они же не на линии! Дик судорожно пытался придумать, как выйти из положения. Он не мог отказаться от дуэли ― это значило бы уронить свою честь. Ранить или убить Манрика он себе уже запретил. Позволить убить себя он не имел права. Правила и законы окружали Дика и липли к нему, словно паутина, но должен был найтись выход! Ухитряется же Алва поражать окружающих…

Дик взглянул на платок, перевёл оценивающий взгляд на Манрика, пытаясь по глазам прочесть, о чём тот думает, и ему показалось, что он различил растерянность. Неужели Манрик вызвал его, просто погорячившись, а теперь жалеет об этом, связанный правилами так же, как и Дик? А если это всё ловушка, и на самом деле нельзя никому верить? Дик сейчас нарочно не станет отводить от себя чужой выпад, а Манрик заколет его и женится на Айрис! Впрочем, чушь какая, Дик же и так дал ему понять, что не против…

Бонифаций что-то пробормотал, Алва скрестил руки на груди и кивнул. Эмиль выпустил платок. Дик напрягся, следя за ним, но ветер, как нарочно, подхватил лёгкую ткань, закружил, понёс в сторону. Через несколько мучительных мгновений платок коснулся травы ― и Манрик бросился вперёд. Дика осенило.

Он отбил первый выпад, шагнул назад и развёл руки. Шпага Манрика замерла на уровне его груди.



***



― Герцог Окделл, вы поддались! ― возмущённо воскликнул Вейзель, который уж точно знал все нюансы проклятых дуэльных правил. ― Генерал Манрик, вы сделали выпад уже после того, как…

Но Дик не слушал его. Он смотрел в глаза своего друга и любовника и пытался найти там хоть что-то, что делало не бессмысленным эту жертву. Матушка бы разгневалась, отец был бы разочарован, но какое ему дело до тех, кто далеко?

― Условия дуэли подразумевали, что любой из противников может отказаться от поединка в любой момент, ― как со стороны услышал Дик свой голос. ― Я воспользовался этим своим правом, не боясь навлечь на себя бесчестье. Я ― герцог Окделл, и между честью и человеком, который мне дорог, я выберу человека.

Манрик стоял в двух шагах от него, и Дика охватило чувство, что никогда ещё до этого они не были так близки, как сейчас.

― Браво, юноша, вы не безнадёжны! ― лениво зааплодировал Алва, и Дик едва не отмахнулся от него, как от назойливой мухи.

― Я прошу у вас прощения, господин генерал, ― заговорил Дик, не боясь смотреть глаза в глаза. ― Я не должен был, как вы выразились, вмешиваться в дела вашей семьи; я повёл себя с непростительной самонадеянностью.

Манрик молчал, глядя на него то ли с ужасом, то ли с растерянностью.

― А теперь будьте любезны либо убрать шпагу, либо заколоть меня, ― хладнокровно попросил Дик.

А если и вправду заколет?! Он запоздало испугался.

Манрик словно с трудом отстранился и сунул шпагу в ножны, попав не с первого раза.

― Я… ― начал он хрипло и, закашлявшись, продолжил: ― Я принимаю ваши извинения. С моей стороны было поспешным шагом вас вызвать, обвинив в ошибке, которую вы совершили непреднамеренно.

― Ну вот и славно, ― строго сказал Бонифаций и оживился: ― А не испить ли нам вина за примирение?

― Разумеется. А насчёт того, что мы сейчас лицезрели, есть одна милая народная поговорка, ― рассмеялся Алва, приобнял епископа и увлёк его прочь. Дик и Манрик вспыхнули одновременно, догадавшись, про какую поговорку идёт речь.

― Пойдёмте, господа, ― сообразил всё понимающий Эмиль. ― Позвольте сторонам окончательно примириться наедине!

Он подмигнул Дику и утащил за собой остальных.

Раздался свист Алвы, подзывающего Моро, ржание лошадей, удаляющийся топот копыт, прошуршал по траве ветер. Стало тихо.

Дик сел на землю, прижал ладони ко рту и вытолкнул из себя:

― Я думал, ты меня убьёшь…

Манрик тяжело повалился рядом и промолвил в низкое серое небо:

― А я думал ― ты меня.



***



― За что мне тебя убивать? ― недоумённо спросил Дик, всё ещё переживая запоздалый страх.

― А мне тебя? Ты же спас мне жизнь.

― Я подумал, ты хочешь Надор и Айрис, ― нервно хихикнул Дик и снова спрятал лицо в ладонях. ― Мало ли что написал тебе твой отец? Может, он приказал тебе убить меня, иначе он… ну, не знаю… выгонит тебя из дома в чём есть…

― Он написал: если я ещё жив, то чтобы не думал, что из-за одного меня он поставит под угрозу благополучие и престиж семьи, ― равнодушно сказал Манрик.

― Неудивительно, что ты на меня взъярился, ― пробормотал Дик. ― Я бы после такого тоже стал бы на людей кидаться.

― Я не кидался!

― Да? Я обернуться боялся, ― заговорил Дик. Ему обязательно нужно было рассказать, что он пережил. ― Я думал ― всё… ведь разве я заслужил? Понимаешь?

Он обернулся. Манрик смотрел в небо, закинув, по обыкновению, руки за голову.

― Понимаю, ― наконец произнёс он. ― Мне иногда тоже кажется, что я сплю или что ты просто смеёшься надо мной. Но ты же не смеёшься, нет?

― Даже не думаю, ― заверил его Дик и, осмелев, лёг рядом. Небо показалось опрокинутым, трава зашуршала под головой, стала колоть уши и затылок, но он лежал, потому что так дыхание Манрика было слышнее.

― Лео, ― позвал Дик после минуты тишины, когда ему казалось, что он слышит, как глубоко под ним медленно движутся пласты земли: песок, глина, изредка разрезаемые камнями… ― Лео, мы ведь больше никогда не будем ссориться?

Манрик ответил не сразу.

― Никогда, Дикон.

― И всегда будем говорить друг другу, если чего-то не понимаем?

― Всегда, Дикон.

― Лео.

― Да?

― Ты тоже боишься возвращаться в столицу?

― Боюсь.

― А давай не будем возвращаться?

― А давай вернёмся и посмотрим, как нам там покажется? Если плохо ― тогда уедем.

― Куда глаза глядят? ― оживился Дик, хотя в горле у него стоял комок. ― Как в сказке?

Манрик протянул руку и взъерошил ему волосы.

― Как в сказке. А теперь поцелуй меня, ― я больше не рычу и не кусаюсь, ― подбери шпагу и пойдём.



***



К вечеру бывший штаб окончательно превратился в офицерское собрание. Эмиль и Бонифаций сосредоточенно играли в тонто ― ужаснувшийся Дик понял, что на раздевание, причём епископ выигрывал, а вот Савиньяк уже был без мундира и сапог. Вейзель смотрел с неодобрением, но не уходил, а кэналлийцев и варастийцев не было.

― Наконец-то, господа, ― поприветствовал Алва вошедших Дика с Манриком. ― Я полагаю, вы помирились?

Дик почувствовал, что краснеет, и отвечать предоставил Манрику. Сам он заинтересовался лютней, которую Алва держал на коленях. Он подозревал, что лютню маршал взял только потому, что соскучился хоть по какой-нибудь музыке, и что по возвращении домой он опять будет терзать гитару.

Дик смело подошёл к столу, налил себе вина, намётанным взглядом оценил степень наполненности чужих бокалов, заглянул в карты по очереди к Бонифацию и Савиньяку, но так ничего и не понял, потому что играть ещё не научился, и уселся на подоконник у открытого окна.

Алва извлёк из лютни дребезжащий звук и прижал ладонью струны, чуть поморщившись.

― Может, я попробую? ― предложил Дик. ― Правда, не думаю, что у меня получится лучше вашего…

Алва протянул ему лютню:

― Дерзайте, юноша, мне кажется, эта дама будет к вам благосклонней, она слишком целомудренна, как и… ― он осёкся.

Дик улыбнулся ему одними глазами: Алва хотел назвать его целомудренным, но знание о его гайифской связи не позволило. Он отставил бокал и взял лютню, погладил лакированный бок. Он учился играть, и даже с усердием, но сейчас боялся, что всё забыл.

― Давай, Дикон! ― подбодрил его Эмиль.

Дик, растеряв уверенность, взглянул за окно: в небе пылал закат, внизу уже стелился мягкий тонкий сумрак. В таком хорошо бродить по весне, среди цветущих деревьев ― они словно белые облака, опустившиеся на землю. Звякнул бокал: Манрик всё же налил себе «Дурной крови» и теперь прислонился к каминной полке, прямо за креслом Алвы. Маршал расслабленно опустил руку, почти коснувшись ковра, и Дик задержал взгляд на его тонких пальцах. Потом тронул струны и заиграл.

Сначала ― что-то быстрое и весёлое, но потом руки устали с непривычки, и пришлось то ли вспоминать, то ли придумывать что-то неспешное. Он не смотрел ни на кого, только изредка бросая взгляд на лады, но твёрдо знал, что, сколько бы человек его ни слушало сейчас, он играет только для одного.

― Под это впору декламировать стихи, ― произнёс Алва, когда Дик выдохся. Он не понял, похвала это или насмешка, но не стал утруждать себя и задумываться. Алва, мечтательно воздев глаза к потолку, продолжал:

― Помнится, я читал где-то один сонет, воспевающий некую ветреную красотку…

― Прочитайте! ― Эмиль развернулся к Алве, забыв про карты. Бонифаций, пока он не видел, потянулся к кувшину и скис, обнаружив, что тот почти пуст.

Дик помнил, что Алва пренебрежительно отзывался о Дидерихе, но в данный момент он декламировал именно его сонет! Дик сначала задохнулся от возмущения, видя такое двуличие, но потом рассудил, что был прав, когда решил, что у Алвы всё наоборот.

― Зачем воспевать ветреных красавиц, если есть вполне себе приличные дамы? ― возразил Эмиль, у которого заблестели глаза при упоминании о любовных приключениях. ― Вот Веннен как раз и посвящает свой шестьдесят девятый сонет матроне, не замеченной в изменах…

― Шестьдесят восьмой, ― хором поправили Дик и Манрик.

― Ах, да это неважно, ― отмахнулся взбодрившийся Савиньяк. ― Зато помните, как он там говорит…

После сонета про матрону Вейзеля путём долгих уговоров вынудили прочесть некий образец бергерской поэзии, потом слуги принесли свечи, и в комнате сразу стало как-то теплее. Манрик тоже перебрался на подоконник, Эмиль обулся и сложил забытые карты, Бонифаций всем на радость процитировал отрывок из трудов святого Агния, в котором говорилось о любви.

― Позвольте не согласиться с почтенным Агнием, ― возразил Алва, который озирал всех из своего кресла, нахохлясь, словно птица на жёрдочке. ― Любовь, может быть, и прощается тогда, когда достигает пика самоотречения, но какое до этого дело тому, кто уже пожертвовал собой и сгорел, как… ― он указал бокалом на подсвечник, возле которого вилась мошкара.

― А мне позвольте не согласиться с вами, ― бросился в бой Дик. ― Тот же Веннен говорит о том, что любовь сильнее смерти!

― А ваш обожаемый Дидерих устами плясуньи-монахини отвечает: «Но будет смерть сильнее, чем любовь, и в смерть вернётесь все вы вновь, и вновь, и вновь»! ― не остался в долгу Алва. На защиту Дика вдруг встал Бонифаций:

― Пиит сей зело заблуждался, ибо напитался слухами о ереси, кою исповедовали в Бирюзовых землях, за что Создатель тамошних жителей покарал моровым поветрием! ― сказал епископ. ― Ибо верили, что человек живёт не один раз и после смерти его душа переселяется в новое тело! Вот как!

Дик упрямо закусил губу, пытаясь припомнить стихотворение, которым можно было бы ответить.

Воздух в комнате посвежел, над столом забила крыльями ночная бабочка ― и упала, опалённая. Как-то нечаянно оказалось, что Дик как будто для себя проговаривает Веннена и клянётся кому-то в любви, изредка задевая струны послушной лютни.

А Манрик отвечает ему, невольно опровергая свои собственные предупреждения:

― Не верю я в правдивость лестных слов,
Лукавой завлекающей улыбки;
Не верю снам, сулящим мне любовь,
Или кошмарам, что темны и зыбки.

Не верю я безумью напоказ,
Крикливой добродетели не верю
И блеску хитрому стыдливых с виду глаз
У той, что не живёт, не лицемеря.

Не верю в благородного врага,
Не верю, что несчастья справедливы,
Что мудрость побеждает дурака,
Что поправимо всё, пока мы живы.

Не верю я… Обманчив мир вокруг.
Тебе лишь доверяю, милый друг!

Дик не мог ничего придумать в ответ, да и не хотел. Странно только, что этого стихотворения он никогда раньше не встречал и что в комнате стоит тишина, в которой даже Савиньяк боится вздохнуть…

Потом Алва отнял у него лютню, взялся наигрывать печальную мелодию, и под неё Дик и Манрик, не сговариваясь, решили, что пора уходить, и тихо распрощались.

Коридор был тёмен, только из-под двери виднелась полоска света. Дик на ощупь потянулся вперёд, дыша коротко и часто, нашёл чужие губы, прижался. Манрик вздохнул, обнял его ― уже привычно, но оттого не менее крепко.

― Да это Леворукий знает что! ― донёсся из-за двери возмущённый голос генерала Вейзеля. ― Я больше не могу смотреть на это безобразие! Рокэ, вы понимаете, что у вас под носом творится… творится…

― Что именно? ― раздался ленивый баритон Алвы. Дик замер, забыв про поцелуй.

― Гайифский грех!



***



Они так и застыли, обнимая друг друга.

― Где? ― вполне натурально удивился Алва за дверью.

― Где?! Не притворяйтесь, что не видите! ― вдруг взвился Вейзель. ― Как они смотрят друг на друга, как всегда появляются вместе… Рокэ, я от вас не ожидал! Вы должны были сразу положить конец этой мерзости, а не поощрять её! Семейство Манриков никогда не отличалось суровыми понятиями о том, что можно, а что нельзя! Он попросту развратил мальчишку, а вы…

Дик покрепче сжал отвороты генеральского мундира и затаил дыхание, холодея. Слишком многое в последнее время стало подходить к концу. Одна мысль внушала надежду: в комнате против принципиального Вейзеля были Алва, Савиньяк и Бонифаций, которые в течение нескольких месяцев знали всё и молчали. Значит, на то была причина?

Раздался глухой мелодичный стук ― это Алва опустил лютню на пол у кресла. Манрик почти не дышал, тоже слушая.

― И что вы предлагаете? ― спросил маршал совершенно трезвым голосом. ― На основании одних только подозрений вы хотите среди ночи врываться в комнаты моих офицеров, чтобы позаботиться об их моральном облике?

― Но если офицер позволяет себе…

― Я не закончил. Даже если вы застанете кого-то в, так скажем, недвусмысленной ситуации, что вы станете делать? Отдадите их под трибунал?

― А почему бы и… нет, Рокэ, вы меня путаете! При чём здесь трибунал?

― Так вы собрались рассказать всем и каждому об открывшейся, как вы сказали, мерзости? Лично или письменно? И как будет выглядеть разносящий сплетни генерал? Или вы хотите прочесть преступникам нотацию часа этак на четыре? Конечно, тогда они обязательно раскаются…

Раздался шум отодвигаемого стула, и Дик с Манриком дёрнулись было в сторону, но шагов не последовало.

― Рокэ, вы, как всегда, переворачиваете всё с ног на голову, а между тем речь идёт о человеческой судьбе! Он же сломает мальчишке жизнь, ославит его на всю столицу! ― говорил Вейзель. ― Ваше Преосвященство, что вы молчите? Ведь мужеложство…

― Сказано: судить никому не дозволено, кроме самого Создателя, ― прогудел епископ. Звякнул кувшин.

― Насколько я знаю, никакого принуждения со стороны генерала Манрика по отношению к герцогу Окделлу не было, ― вмешался Савиньяк. ― Я бы понял, если бы что-то происходило, ведь у Дика всегда всё написано на лице. К тому же мы однажды поговорили, и я понял, что всё случилось по взаимному согласию.

Раздался глухой шум. Дик догадался, что Вейзель осел обратно на стул.

― Вы знали?! ― воскликнул он.

― И на этом, господа, предлагаю прекратить обсуждение, оно становится неприличным, ― закончил Эмиль, как будто не услышав его.

― А я бы посоветовал вам, Курт, оценивать людей исходя из их способностей, ― добавил Алва. ― А не из слухов об их семье или из расплывчатых понятий о том, что можно, нельзя, естественно или нет. Признаюсь, подобное нагоняет на меня скуку, а потому я просто не интересуюсь тем, как мои подчинённые проводят свободное время, ― в конце концов, оно принадлежит им. Согласитесь, быть добродетельным скучно?

Дик догадался, что Манрик закраснелся от похвалы, и с лёгким сердцем потянул его в крыло, где были расположены гостевые комнаты: ему хотелось взглянуть на румянец, пока он не сошёл.

В эту минуту он мог назвать себя счастливым. Как ни крути, а на его и Манрика стороне были три человека ― немало.



***



― Лео, я больше не могу, ― глухим шёпотом взмолился Дик в середине ночи. ― Это уже четвёртый раз!

Манрик уткнулся ему в плечо и тихо засмеялся:

― Проси пощады!

Дик полагал, что за сегодняшний день они наигрались на неделю вперёд, и, что бы там ни говорил Вейзель о мерзости, он чувствовал только приятную усталость.

― Почему ты не сказал, что написал мне сонет? ― спросил он.

― Не находилось случая. И потом, не буду же я тебе петь серенады на радость всей армии? Был бы я Венненом, может, и не постеснялся бы, но мы с тобой не великие поэты…

Дик хихикнул и устроился поудобнее в разворошённом гнезде, в которое превратилась постель. Ему было и хорошо, и одновременно тревожно. Кто знает, чем обернётся грядущий день? Теперь на всякий случай нужно опасаться Вейзеля… скорее бы уж столица!

― Тебе оно нужно? ― спросил Манрик. Оказалось, Дик сказал это вслух. ― Там будет много шума… много дам, которым война кажется чем-то возвышенным… А ты будешь вынужден даже убеждать их в этом…

― Если бы мы знали наперёд, что с нами станет… ― прошептал Дик.

― Это было бы неинтересно.

― Почему? Можно было бы всё изменить.

― Иногда мне кажется, что чем больше бегаешь от своей судьбы, тем страшнее она тебя наказывает. Поэтому сейчас нет никаких бед, есть только темнота, постель и ты. Понимаешь?

― Не совсем, ― признался Дик. ― А можно, я тебе тоже напишу сонет?

― Если там будет про «не вывезет кривая», то лучше не надо!

― Что?! ― возмутился Дик, набрасываясь на Манрика и пытаясь его защекотать. ― Да как ты смеешь оскорблять мой стихотворный талант?

― Ну вот, это был пятый раз. Ты не боишься, что ворвётся Вейзель? ― спросил он через некоторое время.

― Я его пристрелю, ― сонно пообещал Манрик и нашарил пистолеты на прикроватном столике.

― Тебе не совестно? У него куча детей! ― пристыдил его Дик и зевнул. ― Какой сегодня был день…

― Какой?

― Сногсшибательный! Мы тренировались с Алвой, потом ты получил письмо, потом мы дрались на дуэли…

― Потом до вечера мирились, ― ехидно вставил Манрик.

― Ага, мирились, потом был вечер и стихи…

― А потом закрепляли перемирие. Ты спать будешь? Скоро рассвет, между прочим!

― Уже сплю, ― сказал Дик и притворился спящим. Он не заметил, как заснул по-настоящему, так и не вспомнив, что не прочитал письмо от матушки.



***



Завтрак с полным правом можно было назвать помпезным. От этого страдали прежде всего гости, а губернатор, его жена и свояченица, казалось, не чувствовали никакой неловкости. Дик понимал, что Алве неприятно то, как на него смотрят и ловят каждое его слово, ― как будто он диковинный зверь, выставленный на обозрение, а потому толкнул Манрика под столом ногой и попытался отвлечь внимание хозяев на себя. Однако вскоре он убедился, что жену и свояченицу губернатора ничуть не интересует какой-то там герцог Окделл, когда рядом есть Рокэ Алва. Тот тоже это понял, отбросил расшитую аляповатыми розами салфетку, извинился и покинул гостеприимное общество, сказав, что собирается прогуляться по окрестностям.

Дик вылетел из-за стола, едва только проглотил свою порцию запеканки. Вчера Алва защищал их с Манриком, и Дик не имел права оставить его голодным.

Он нашёл кухню и велел собрать еды в корзинку.

― С корзинкой ты похож на ту глупую девочку из сказки, ― заметил Манрик, который дожидался его во дворе, держа уже осёдланных Сону Дика и свою Стрелу. ― Алва поехал вниз по течению.

― Куда это вы собрались, господа? ― спросил подошедший Савиньяк.

Дик, поморщившись, объяснил.

― Да, ― ответил Эмиль, секунду поразмыслив. ― От такой компании у кого угодно скулы сведёт, немудрено, что Росио выпорхнул оттуда, только его и видели. Я с вами!

― Вы решили составить мне почётный эскорт, чтобы потрясти до глубины души местных ызаргов? ― спросил Алва, позволив догнать себя на берегу реки.

― Нет, эр Рокэ, ― храбро ответил Дик. ― Мы решили вас накормить, а то ызарги вам так и не дали поесть!

Алва секунду смотрел на него так, как будто Дик вдруг оброс чёрными перьями, а потом разрешил:

― Ну что же, юноша, предоставляю вам почётную обязанность распорядителя стола!

Дик справился с этим превосходно, и второй завтрак удался на славу. Алва, усевшись на траве, рассказывал о своих планах: нужно было проследить за укреплением переправы и оставить её для пользования местным жителям, раз уж война кончилась. Дик хрустел поджаренным хлебом, Манрик к еде не притрагивался, а Эмиль, отстранённо глядя вдаль, тянул вино прямо из бутыли.

― Так скоро мы возвращаемся? ― как бы невзначай спросил он.

Алва изящно откусил пирожок, заглянул внутрь, прожевал и только тогда ответил:

― Скоро, разумеется. Ты ничего не хочешь мне сказать?

― Эр Эмиль, вы заболели? ― встревожился Дик, который не собирался разбрасываться ценными союзниками. В самом деле, в последнее время Савиньяк словно растерял силы.

― Вы так часто задумываетесь, ― добавил Дик, только сейчас сообразив, что это в самом деле так.

― Нет, я не заболел, ― отмахнулся Эмиль, ― со мной всё в порядке, благодарю за заботу.

― А не с вами? ― проницательно заметил Манрик.

― С Лионелем тоже всё хорошо.

― Но? ― непреклонно спросил Алва.

― Он тревожится. Возможно, что-то случилось в столице.

Алва нахмурился, но снова принялся за еду.

― В любом случае мы узнаем это, когда приедем, ― сказал он, запивая завтрак вином. ― Зря ты не сказал мне раньше, мы бы поторопились. Я запланировал выйти из Тронко послезавтра, но если ты говоришь, что…

― Не стоит! ― запротестовал Эмиль. ― Что-то произошло чуть меньше двух недель назад, потом больше ничего не было.

― Но вы сказали, что ваш брат тревожится до сих пор, ― нахмурился Манрик.

― Ммм… ну, возможно, было покушение на кого-то из королевской семьи…. И теперь усилена охрана, потому Лионель встревожен, ― Эмиль вздохнул. ― Не берите в голову, пусть всё идёт как должно.

― Редко же в тебе говорит Рафиано, ― сказал Алва и отряхнул руки от крошек. ― Ричард, с вашей стороны было весьма любезно обо мне позаботиться, но впредь делайте это в менее навязчивой форме.

― Однако вы всё съели и протестовать не стали, ― насупился Дик. Вопреки ожиданиям Алва не рассердился, а только подмигнул ему:

― Ну разумеется, я же коварен, как сам Леворукий! Сначала воспользовался, а потом…



***



Они и в самом деле отправились на прогулку вниз по реке. Дику нравился прохладный ветер, сухая трава и растерявший яркость пейзаж. Он почти не принимал участия в разговоре, только рассматривал всё вокруг и машинально отмечал особенности местности. Он ехал впереди, расставляя по берегам воображаемые полки, и почти не прислушивался, о чём говорят остальные.

― Мечтаете, Окделл? ― окликнул его Манрик.

― Никак нет, господин генерал, ― ответил Дик, развернув Сону.

― Ну уж перед нами можете не притворяться! ― засмеялся Эмиль. Алва криво улыбнулся, глядя на то, как Дик попытался спрятать взгляд:

― Любовные порывы, юноша, кажутся смешными, уж не обижайтесь.

Дик понял, что у сытого маршала настроение благодушное и что можно спорить.

― Ничего, эр Рокэ, ― сказал он, ― вот когда вы влюбитесь, я на вас посмотрю!

― Влюблюсь? ― Алва скептически поднял бровь. ― Мы же с вами уже сочли эту тему закрытой.

― Да, но я ведь ещё даже не начинал присматривать вам невесту, ― возразил Дик. ― Кто знает, может быть, прекрасная девица растопит ваше холодное сердце!

Алва закрыл лицо рукой:

― Ричард, избавьте меня от дидериховских страстей! Если хотите знать моё мнение, то никакой любви не существует, это всё чушь, выдуманная поэтами.

― Ах так! ― возмутился Дик. ― Вы неправы, как… как… шестнадцать раз неправы! По-вашему, нас с Лео нет? Или то, что мы чувствуем, ― это недостойная чушь? Вы оскорбляете меня в который раз, и я вам на нашей дуэли припомню всё!

― О, ну до неё еще два года, так что я могу надеяться, что вы забудете, ― усмехнулся Алва.

― Я запишу! ― мстительно пообещал Дик. ― Так, как вы, себя ведут либо мерзавцы до мозга костей, либо…

― Дикон… ― пробормотал Савиньяк, не пытаясь, впрочем, остановить Дика.

― …либо преданные любимым человеком и запомнившие это на всю жизнь!

Алва, дёрнув за повод, резко остановил Моро. Глаза его сузились и смотрели с самым настоящим бешенством.

― Я попрошу вас не лезть не в свои дела! ― придушенным тоном сказал он. ― Иначе я тоже буду вынужден вести список оскорблений, который предъявлю вам через два года!

Но Дик уже давно понял, что ничего ему Алва не сделает; он не мог сказать, откуда в нём появилась эта уверенность, но он знал это так же твёрдо, как то, что его зовут Ричард Окделл и он сидит верхом на лошади Соне.

― У вас особая манера признавать правоту собеседника, герцог, ― холодно сказал Дик. ― Но не беспокойтесь, я вас прекрасно понял.

Манрик подъехал к нему поближе, как будто пытаясь защитить, а Эмиль выругался и отвернулся. Но Алва не успел ни ответить Дику, ни выхватить шпагу. Из-за ближайшего пригорка выкатился лающий белый ком, в котором Дик признал Лово, а следом выехал запыхавшийся Шеманталь.

― Доброго утречка, господин Прымпердор! ― гаркнул он и неожиданно обратился к Манрику: ― Ваше благородие, там до вас гонец прибыл из дому, с вестями, значится, даже лошадь загнал, говорит…

― С вестями, значит… ― медленно произнёс вмиг побледневший Манрик и пришпорил коня, взяв с места в карьер.

Растерявшийся Дик переглянулся с Алвой и Савиньяком и погнал Сону следом.


Глава восьмая


Гонец оказался измождённым усатым мужчиной лет сорока. Его остановили возле лагеря, и теперь он в окружении солдат дожидался Манрика. Гонец то озирался и теребил повод храпящей замученной лошади, то посматривал на охраняющих его двоих солдат с мушкетами наперевес.

При виде этой картины у Дика ёкнуло сердце. С хорошими новостями не загоняют лошадей. Манрик, видимо, тоже это понял. Он спешился, бросил поводья одному из солдат, что с любопытством сгрудились вокруг гонца, и подошёл ближе. Дик протиснулся следом за ним.

― Вы свободны, я его знаю, ― кивнул Манрик солдатам с мушкетами, и те отошли. Гонец вытянулся в струнку:

― Господин генерал!.. ― и замолк. Дик укусил себя за палец: если человек не знает даже, как начать, то новости более чем плохие.

― Кто? ― спросил Манрик, и стало ясно, что он догадался обо всём ещё раньше Дика.

Гонец снова оглянулся, беспомощно уставился на Манрика.

― Господин генерал… ― повторил он.

― Вон отсюда! ― гаркнул Манрик на солдат, и те в самом деле потянулись прочь. В их любопытстве Дику почудилось что-то нехорошее: так жестокие дети отрывают бабочкам крылышки, а потом наблюдают за мучениями несчастных насекомых.

Гонец убедился, что их не услышат, если понизить голос, и заговорил отрывисто и совсем негромко:

― Беда, ваше превосходительство. Батюшка ваш и старший брат…

Дик ухватился за рукав Манрика.

― …преставились, ― выдохнул гонец.

Дика больно резануло это лживое благообразное слово, насквозь пропитанное церковным елеем и тяжким запахом молельной комнаты. Манрик рядом словно одеревенел.

― Они… на Малом королевском выезде… И там покушение было. То есть стреляли-то в Его Величество… ― запинаясь, заговорил гонец. ― Господина генерал-церемониймейстера, значит… наповал… ― он сглотнул и с ужасом уставился на лицо Манрика.

― Дальше, ― потребовал Манрик совершенно спокойно.

― Батюшка ваш как с похорон вернулись, так слегли. Простыли… дождь тогда был. Лекарь сказал, сердце у них не выдержало. Через неделю в тот же склеп и положили. А меня господин граф послали… ну, то есть новый граф…

Константин, виконт Манро, вдруг вспомнил Дик. Его однокорытник, щуплый нахальный юноша. Теперь ― граф Манрик.

― Ясно. Ты свободен.

Дика посетило острое чувство беспомощности. Когда погиб его отец, он тоже сначала не верил. Манрик просто не может радоваться смерти тех, кто всю жизнь мешал ему быть собой. Или может?

Ужаснувшись, Дик заглянул в его лицо и не нашёл там ни малейшего выражения скорби. Он открыл было рот, но тут Манрик стряхнул его руку и вскочил на коня. Зазевавшийся Дик посмотрел на бледного гонца, который тоже не двинулся с места.

― Так ему и надо, ― донёсся чей-то голос из снова начавшей собираться кучки солдат. ― Поменьше ору будет!

Дик встряхнулся и собрался развернуться, но опоздал. Раздался удивлённый вскрик, тут же сменившийся хрипом, и солдатня шарахнулась, как от чумы. На земле мешком валялось чьё-то тело, а над ним возвышался Алва со шпагой в руке. Не сказав ни слова, он кивнул Дику и прыгнул на Моро.



***



Замок поддался только со второго выстрела. Алва спокойно убрал пистолеты и толкнул изувеченную дверь. Дик затаив дыхание последовал за ним.

Манрик сидел на кровати, сложив руки на коленях, и даже не поднял головы при их появлении.

― Простите, что потревожили, ― оскалился Алва. ― Но я счёл своим долгом убедиться, что в ближайшее время не расстанусь с одним из своих офицеров.

― Не расстанетесь, ― глухо промолвил Манрик и вдруг вскинулся, оглядывая их покрасневшими глазами. Лицо его скривилось и стало похожим на маску, только Дик не смог бы сказать, изображала ли она страдание или усмешку, и от этого становилось жутко.

― Бойтесь своих желаний, господа, ― промолвил Манрик. ― Они могут сбыться.

Дик подошёл к нему, сел рядом и обнял, с вызовом глядя на Алву. Но маршал ничего больше не сказал.

Несчастная дверь со скрипом закрылась, и Дик с Манриком остались одни.

― Я не знаю, что тебе можно сказать, ― прошептал Дик. – Я понимаю, как тебе больно…

― Мне не больно, ― Манрик пожал плечами, и Дик вцепился крепче, боясь, что его прогонят. ― Мне как-то… пусто. Как будто это не со мной. Или про каких-то чужих людей.

― Они были тебе совсем чужими? ― спросил Дик, подумав, что его нужно разговорить. Но он ошибся.

Манрик провёл руками по глазам.

― Молчи, ― приказал он. ― Не говори ничего, иначе я не знаю что сделаю. Вот что: у меня в сумке лежит бутыль ― неси сюда.

Дик покопался в углу комнаты и вытащил ополовиненную бутыль.

Манрик молча откупорил её и трижды отпил, делая перерыв после каждого глотка. Примостившись на ковре у его ног, Дик с трепетом следил за этим ритуалом.

― Я бы напился, ― задумчиво сказал Манрик и посмотрел в горлышко бутылки. ― Но нельзя. Ну, за упокой их души…

Он глотнул ещё раз и закупорил бутыль.

― Хватит, ― промолвил он и снова потёр лицо. ― А ведьма-то была права… Помнишь, что она сказала? Да что ты молчишь, Чужой тебя раздери?!

― Ты же сам велел молчать… ― растерялся и ещё больше испугался Дик. ― Лео… ты… ты что хочешь делай, только чтобы оно как-нибудь…

― Что?

― Ну хоть злость сорви, что ли! ― выкрикнул Дик. ― Алва тоже хорош, бросил нас…

― А я говорил тебе, что всем на тебя наплевать? ― усмехнулся Манрик, но теперь уже не так страшно. ― Закрой дверь на задвижку ― задвижка-то там осталась? ― и иди сюда. Чего ты насторожился, просто ложись рядом.

Дик выполнил приказ, стянул сапоги и умостился на кровати. Манрик повозился, лёг рядом и обнял его.

― Лео, ― тихо позвал Дик через несколько минут. ― Если хочешь плакать, ты… плачь, ладно?

― Я не плачу, я думаю, ― ответил Манрик. ― Дик, ты однажды уже защитил меня, помнишь?

― Как я могу это забыть? ― возмутился Дик.

― А если я тебя защищу?

― От чего?

― Ну, мало ли… ― протянул Манрик и поцеловал его в макушку. ― Дикон, я хотел сказать… я тебя никогда не забуду, что бы ни случилось.

― Ты, наверное, тоже был счастлив, ― понял Дик.

― Да… был.

― А сейчас?

― А сейчас ― не знаю. Не забивай себе голову, Дикон. Их смерть для тебя ничего не должна значить.

― Но ведь значит для тебя! А мы обещали друг другу не врать.

― Я не вру, ― вздохнул Манрик. ― Совсем не вру.



***



Вечером Дик отворил несчастную дверь и бочком протиснулся в комнату, слабо освещённую несколькими свечами.

― Вот, ― сказал он. ― На три месяца освобождён от выполнения служебных обязанностей в связи с трауром.

На бумаге, что была написана им собственноручно, ещё не высохла подпись Проэмперадора. Манрик едва взглянул и бросил её на стол.

Дик потоптался возле.

― Лео… ― неуверенно начал он.

― Выпей, ― Манрик пододвинул ему бокал, до краёв полный тёмного вина.

― Я не… ― начал Дик и вздохнул. Конечно, герцог Окделл поступает так, как ему угодно, но обижать самого близкого человека не хотелось.

Дик поднял бокал.

― Если позволишь, то я тоже за упокой…

Манрик кивнул, неотрывно глядя на него, как будто чего-то ждал.

Дик выпил терпкое вино, почти не разобрав букета. Ему было муторно. Потом он запер дверь на задвижку и уселся на постель, уставившись в пол.

― Что ты изображаешь аллегорию скорби? ― спросил Манрик, присел рядом и обнял его.

Дик дёрнул плечом.

― Когда умер отец, я плохо понимал, что произошло. Только знал, что это несчастье. А сейчас я представил, что уже теперь, в сознательном возрасте, придётся хоронить кого-то из своих… Граф Ларак постоянно болеет, да и матушка… Ты жалеешь, что не был в столице, чтобы прийти на похороны?

― Я подозреваю, что тогда я присутствовал бы на похоронах в несколько ином качестве… ― задумчиво промолвил Манрик.

― Что?! ― ужаснулся Дик.

― Ты серьёзно решил, что это всё случайности?

― Но ведь гонец сказал, что…

― Факты, Дикон!

― Было покушение, ― загнул палец Дик. ― Твой старший брат погиб от пули, твой отец простудился и умер. И что?

― Кто спланировал покушение? Почему отец умер, простудившись, если он болел всего несколько раз в жизни? И ты не учитываешь ещё два факта.

― Какие?

― В столице нет Алвы, а у Дорака длинные руки.

Дик беспомощно глядел на Манрика.

― Но как же так? ― промолвил он наконец.

― А вот так! ― зло выплюнул тот и притянул его к себе. ― Не забивай голову, тебе-то уж точно не грозит быть убитым по приказу кардинала. Хотя я ни за что не ручаюсь…

Дик зевнул и устроил голову у него на плече. Отчего-то клонило в сон. Немудрено, он же так сегодня переволновался и устал…

Он чувствовал, как Манрик ерошит ему волосы, проводит пальцами по скуле, по губам, нажимает на нижнюю, принуждая разомкнуть их. Целоваться Дику нравилось, вот и сейчас он лениво отвечал на поцелуй, хотя спать хотелось всё сильнее. Он почувствовал нарастающее возбуждение, но силы куда-то делись, и он даже не смог коснуться себя через ткань штанов.

Дик запрокинул голову и прошептал в уплывающий куда-то потолок:

― Лео, я…

― Говорил ведь ― даже мне… ― как сквозь воду донеслось до него, и больше Дик ничего не слышал.

Он не видел снов, его просто окружала темнота, в которой не было времени, и он не смог бы сказать, сколько проспал. Но темнота вдруг кончилась, сдёрнула с Дика одеяло и сказала голосом Рокэ Алвы:

― Юноша, хватить спать! Мы едем!

― Куда? ― пробормотал Дик, с трудом выныривая из сна.

― Как куда? ― удивился Алва. ― Спасать вашего благоверного! ― звякнул чем-то на столе и добавил: ― Снотворное, какая пошлость. Почему не сразу яд?



***



Через десять минут Дик обнаружил себя во дворе верхом на Соне, среди галдящих, словно вороньё, кэналлийцев, а ещё через минуту с крыльца сбежал и Алва, взлетел на Моро, и небольшой отряд двинулся прочь из Тронко.

Дик на скаку застегнул сумку, в которую наспех запихнул смену белья, учебник подрывного дела и тетрадь сонетов. Им овладело холодное бешенство. Значит, от герцога Окделла можно избавиться, прикрываясь заботой о его безопасности! Словно он дама или девица, словно он неспособен постоять за себя, пусть даже против кровожадного Дорака! Хотя как знать, может, и кардинал не настолько ужасен, как Дику рассказывал эр Август? Оказался же Алва просто человеком со своими странностями?

Дик уже успел узнать, что Манрик уехал около шести утра в совершенном одиночестве. Как вор в ночи! Нет, Дик ему всё выскажет! Вот и оказалось, что слухи про Манриков ― правда! А ещё дворянин, пусть и не такой знатный, как сам Дик… Нет, от гневной отповеди ему не отвертеться! Пусть посмотрит в глаза тому, кого покинул, сонного, сегодня утром! Интересно, хватит ли у него смелости? Если надо воззвать к его совести, то Дик с этим прекрасно справится.

Солнце поднялось высоко над головой, когда Алва, до этого не обращавший внимания на насупленного Дика, вдруг придержал Моро и поравнялся с ним.

― Юноша, ― сказал он, глядя вдаль. ― Я подозреваю, сцена вашего воссоединения не предназначена для посторонних глаз, а потому нам с вами лучше обогнать отряд.

Дик только кивнул. Значит, по расчётам Алвы, они уже должны настичь беглеца. Ну, Дик ему покажет!

Сона при всём желании не смогла бы догнать Моро, и вскоре чёрный мориск скрылся из виду за чахлой рощицей. Дик с маху влетел под редкую сень и едва успел остановить Сону, даже присевшую на задние ноги.

Манрик, сгорбившись, сидел на своей лошади, поводья которой крепко сжимал Алва, загородив ему путь.

― Воссоединяйтесь, господа, ― милостиво разрешил маршал и направил Моро дальше по дороге.

Дик молчал. Все слова сразу куда-то делись, когда он посмотрел в лицо Манрику. На глаза падала тень от шляпы, но Дик был уверен, что они обведены полукружьями синяков: ведь наверняка не спал всю ночь, а потом помчался ни свет ни заря на выручку остаткам семьи. Решил, что кардинал задумал извести Манриков под корень, ― и понёсся, один, чтобы не впутывать никого в семейные дела и не подвергать опасности. Мог ли Дик поступить так же?

― Мы должны поговорить, но в более подходящем для этого месте, ― наконец сказал Дик. ― А сейчас нужно продолжить путь, раз уж вы так спешите в столицу.

Манрик посмотрел на него с благодарностью.



***



До вечера Дик успел многое обдумать. Хватило и одного взгляда на Манрика, чтобы понять, что следующее же несчастье его доконает. Оказывается, вчера он держался только на гордости и упрямстве, а Дик был настолько слеп, что за деланно спокойной скорбью не разглядел истерику. И Дик искал выход, прикидывая и так и сяк. Что же сказать, если гневная отповедь здесь не к месту? Манрик, как умел, хотел защитить Дика и его нельзя было его за это винить. Так что тогда?..

Постоялый двор, на котором они остановились, был довольно приличным. Переполошившись при виде толпы кэналлийцев, хозяин носился туда-сюда, но сумел позаботиться обо всём необходимом. За окном уже сгустилась темнота, когда голодный Дик, сидя за столом вместе со всеми, уминал жаркое, занятый своими мыслями. Главное ― начать, а там должно получиться само. Ведь нет ничего удивительного в том, чтобы…

― Господин генерал, ― чинно, но не сухо обратился Дик к Манрику. ― Я думаю, вам нужно подготовиться к нашему разговору. Он будет серьёзным.

Алва поперхнулся вином и закашлялся. Дик смерил его неприязненным взглядом и от души врезал меж лопаток.

― Благодарю вас, юноша, но я всё же не конь, чтобы по мне стучать! ― возмутился Алва.

― Прошу прощения, ― ответил Дик, у которого совсем не было времени затевать склоку с Алвой, хотя он уже знал, что не беспомощен перед его язвительностью. ― Я всего лишь заботился о вашем здоровье, эр Рокэ. Матушка учила меня, что нельзя пить быстро, потому что можно подавиться и умереть.

Он правильно рассчитал, и при упоминании герцогини Мирабеллы на лицо Алвы легла тень скуки и отвращения, уместная в гостиной Марианны, но никак не в средней руки гостинице в компании простонародья.

Дик не сразу сообразил, что Манрика за столом нет.

― Пока вы зевали по сторонам, генерал нас покинул, ― сообщил вскинувшемуся Дику Алва. Дик не поддался, промокнул губы салфеткой и церемонно пожелал ему спокойной ночи.



***



Манрик встретил Дика на пороге со свечой в руке.

― Разумеется, ты хочешь сказать мне, что я подлец и трус?

Дик вздохнул. За целый день он уже успел остыть и сейчас вовсе не собирался никого называть подлецом.

― Ты опоил меня снотворным и уехал, ― сказал Дик, проходя в комнату и садясь на скрипучий стул. ― Я полагаю, у тебя были причины решиться на такой серьёзный поступок. Я даже думаю, что ты не хотел меня оскорбить, решив, что я нуждаюсь в защите. А если и хотел, то это на случай твоей внезапной гибели ― чтобы память о тёплых чувствах не заставляла меня слишком переживать. Так говорится в одном из сонетов Дидериха, где возлюбленный, уходя на войну…

― Я помню! ― оборвал его Манрик. ― Я не хотел тебя оскорбить, а если и хотел ― то это чтобы ты не ввязывался туда, в чём ни кошки не смыслишь и где тебя могут сожрать и не поморщиться…

― Я бы никогда не поступил так, как ты! ― горячо возразил Дик. ― На твоём месте я бы всё рассказал.

― Чтобы ты за мной увязался? Дик, я и так не знаю, что происходит в столице! Может быть, мой дом уже стёрли с лица земли…

― Из пушек? ― удивился Дик. Манрик, словно очнувшись, посмотрел на него.

― Из каких пушек? Никто не позволит палить по особняку в центре города. А, ты издеваешься…

― Я не издеваюсь, я пытаюсь понять, почему мне нельзя в Олларию вместе с тобой.

― Потому что тогда мне придётся защищать ещё и тебя!

― Но ведь с нами Алва, ― возразил Дик.

Манрик поморщился и сел на постель, оставив свечу на столе.

― Ты говоришь это таким тоном, каким говорят: «С нами Создатель».

― Алва, конечно, мало похож на Создателя или на его посланника, ― согласился Дик. ― Но он может сделать то, что не сделаем мы.

― Разумеется, ― произнёс Манрик, словно рассуждая про себя. ― У него есть толпа кэналлийцев, которые будут выполнять его приказы. А теперь подумай: разве ему нужно нас защищать?

Дик поразмыслил.

― Ты знаешь, ― сказал он, ― Алва, возможно, и мерзавец, по крайней мере, убивает не моргнув глазом. Но я не думаю, что он отдаст на смерть твоих родичей.

― Ты думаешь? ― переспросил Манрик. ― Он не пощадил Эстебана Колиньяра, хотя щенку было всего семнадцать. Пощадит ли он Константина и Леопольда, я уже не говорю о нас с братом?

― Он же к тебе хорошо относится. А вообще, мне кажется, что не стоит забивать голову. До Олларии ещё две недели пути.

Манрик покачал головой:

― Слышал бы ты себя…

― А что?

― Ты прежний десять раз вызвал бы меня на дуэль, только чтобы доказать, что тебя не нужно ни от чего защищать, потом ты не стал бы слушать никаких доводов, поехал бы прямо к кардиналу и высказал ему всё, что думаешь по поводу того, как честно и как бесчестно расправляться с врагами.

― Я стал спокойнее, ― признался Дик. ― Я был одним, взбалмошным и глупым, а стал другим.

― Мудрым?

― Да. Это всё горы.

― Горы?

― Они мудрее нас всех, и я их услышал.

― И заставил убить Адгемара.

― Я не знаю, заставил или нет, ― Дик зевнул и потёр глаза. ― Лео, если честно, я очень устал и хочу поскорее лечь, потому что Алва будет гнать без передышки до самой Олларии.

― Никто не знает, что у него на уме.

― Этого, может, никто не знает. Но факты говорят о том, что ему тоже очень интересно, что там стряслось на самом деле.

Дик поднялся и стал стаскивать мундир.

― Ну, вдвоём уместимся, ― сказал он, мельком взглянув на постель.

― Ты не хочешь пойти к себе?

Дик замер.

― Ты хочешь побыть один? Или я тебе неприятен? Или…

― Я просто не хочу, чтобы ты со мной возился, как…

― А я и не вожусь, ― фыркнул Дик, продолжая раздеваться. ― Я просто хочу побыть с тобой, когда тебе плохо. Когда умер отец, мы с Айрис, Дейдри и Эдит почти всё время проводили вместе. Так мы чувствовали себя лучше.

― Вы делили своё общее горе, ― не согласился Манрик. ― А смерть в моей семье не может…

― Ты не понимаешь или притворяешься? ― разозлился Дик. ― Хватит! Давай спать. И вообще, я не обещаю тебе, что мне не придёт в голову заглянуть к кардиналу на чашечку шадди, так что не обольщайся, думая, что я вдруг поумнел и научился плести интриги. Это недостойно Человека Чести!

― Плести интриги или умнеть? ― не сдержался Манрик. Дик не обиделся и не засмеялся, только фыркнул.

Они уснули, тесно прижавшись друг к другу, как бывало раньше, во время войны. Хотя теперь Дик мог сказать, что война и не заканчивалась. Она продолжалась, просто не была такой явной.



***



Он оказался прав.

Спешивший по мере сил отряд достиг столицы около полуночи. Дик, который потерял счёт дням, проведённым в пути, едва держался в седле, но Алва сказал, что не потерпит лишних проволочек и лучше проехать часть дороги ночью.

Он подъехал прямо к запертым воротам и грохнул в них кулаком.

― Кто там? ― раздался голос стражника из небольшой пристройки рядом с воротами.

Алва назвался. Стражники забегали, засуетились, открывая ворота. Дик с волнением смотрел на то, как распахиваются высокие створки. Копыта лошадей загрохотали по булыжникам, факелы окрасили белые стены оранжевым. Дик ехал рядом с напряжённым до предела Манриком, который, казалось, ждал, что вот-вот в него будут стрелять из-за угла.

― Генерал, сначала к вам, ― отрывисто приказал Алва и направил Моро на боковую улицу. ― Нас не ждут, и это хорошо. Я намерен сам разобраться, что произошло.

Моро свернул вправо и помчался быстрее, Дик погонял бедную Сону, стараясь не отстать; Стрела бежала следом, отряд растянулся в узком переулке.

Дику казался странным город, тем более ночной. Он ничего не узнавал, хотя и так не знал столицу хорошо. Дома стояли слепые и немые, словно стискивающие улицы и переулки в каменных объятьях, и это было дико после бескрайних степей и просторных трактов.

Алва выехал на широкую улицу, и Дик понял, что они уже в центре, где располагалась большая часть богатых особняков. Отряд миновал площадь; кэналлийцы молчали, держались вместе и поглядывали по сторонам. Как назло, начал накрапывать дождь.

Алва остановился у ворот одного из особняков, по обе стороны от которых стояли на каменной стене две длинных тощих птицы из мрамора. Всё стихло, только фыркали лошади, почуяв скорый отдых.

― Леонард, ― произнёс маршал, едва обернувшись. ― Если позволите, я постучу сам. Вас могут ждать, и отнюдь не с дружественными чувствами.

Манрик только кивнул, но ответа Алве и не требовалось. Он нашёл висящий у калитки молоточек и постучал им по медной дощечке, прибитой здесь же.

Было тихо. Маршал постучал ещё. За воротами раздался какой-то звук.

― Открывайте! ― гаркнул Алва.

― Кто там? ― опасливо вопросили из-за двери.

― Первый маршал Рокэ Алва! ― ответил тот, видимо уже устав торчать под дверями.

Ворота со скрипом отворились, и отряд въехал во двор, едва не сбив с ног слугу.

Дик спрыгнул с Соны, потрепал её по шее.

― Кто дома? ― спросил у слуги Манрик.

― Все дома… ― растерялся тот. ― То есть не надо бы вам приезжать…

Манрик не дослушал, взбежал на крыльцо, потянул за ручку тяжёлую высокую дверь.

― Ждать здесь, ― приказал Алва отряду. ― Ричард, вы что застыли?

Дик в мгновение ока вообразил в особняке полчище наёмных убийц и бросился следом. Они втроём прошли по небольшой тёмной комнате, служившей, вероятно, прихожей, и остановились в освещённом помещении, где располагалось несколько дверей и вела на второй этаж широкая лестница.

― У вас всегда так встречают хозяев? ― негромко уточнил Алва, осматриваясь по сторонам.

― Не всегда, ― ответил Манрик. ― Я думаю, слуги или спят, или испугались ваших людей. Нужно подняться наверх и поискать…

Дику послышался какой-то скрип, и он завертел головой в поисках источника звука.

― Выходите, эрэа, вам ничто не угрожает! ― громко произнёс Алва.

Одна из дверей открылась, и появилась совсем юная девушка. Она нерешительно шагнула вперёд, ― и вдруг бросилась к Манрику и обняла его. Потом, словно испугавшись бурного выражения чувств, отступила, и Дик увидел, что её лицо кривится, будто она пытается сдержать плач.

Манрик встряхнул её, ничуть не церемонясь:

― Лионелла! Что случилось, кроме того, о чём я уже знаю?

Младшая внучка покойного тессория всхлипнула и ответила:

― Констанс умирает.



***



Лионелла Манрик со свечой в руке шла по коридору, освещая путь дяде и Дику с Алвой.

― Арнольд уехал после похорон дедушки, ― отрывисто говорила она, чем-то напоминая Дику Айрис. ― А Констанс ввязался в дуэль с каким-то дворянчиком. Ранен, но рана воспалилась. Матушка и лекарь сейчас с ним.

Лионелла распахнула дверь и вошла в комнату, которая оказалась спальней. Из кресла у постели, выронив книгу, встала женщина в траурном платье. От низкого столика, на котором громоздились баночки и флаконы, обернулся пожилой человек. Но Дик смотрел туда, где на подушках безвольно покоился его бывший однокорытник, бледный, словно потускневший, с заострившимися чертами. Глаза его были закрыты.

― Леонард… ― неуверенно произнесла женщина, испуганно прижимая руки к груди.

― Мария, ― приветствовал её Манрик. ― Герцог Алва и герцог Окделл были так любезны, что составили мне компанию на пути в столицу. Господа, позвольте представить, госпожа Мария Манрик.

Алва поклонился, Дик сделал то же. Вдова генерал-церемониймейстера присела в реверансе и опустилась обратно в кресло, пренебрегая этикетом.

― Господин Первый маршал, чему обязана посещением? ― спросила она.

― Я немного понимаю во врачебном искусстве, ― скромно признался Алва. ― Возможно, я мог бы помочь.

― Рана воспалилась, господин герцог, ― подал голос лекарь и взял со столика какую-то баночку. ― Я делаю всё, что в моих силах.

― Позвольте и мне также использовать мои знания. Чем вы лечите воспаление?

― Тинктурами, господин Первый маршал, ― степенно ответил лекарь.

― Негусто, ― усмехнулся Алва.

― А мазь? ― вдруг тихо спросила Лионелла, про которую Дик уже успел забыть.

Маршал обернулся к ней:

― Мази также могут быть полезны при воспалении, эрэа.

― Да нет же, та мазь, которую мэтр держит в руке.

― Эта мазь сделана по моему собственному рецепту, ― ответил лекарь. ― Я использую её как лекарство не основное, а вспомогательное.

Алва шагнул к нему, забрал баночку и понюхал.

― Интересное сочетание, ― хмыкнул он и небрежно опустил её обратно на стол. ― Мэтр, вы позволите мне осмотреть вашего пациента?

― Пожалуйста, господин герцог, ― поклонился тот.

Алва склонился над раненым, который был без сознания, что-то сделал, похоже, оттянул ему веко, пощупал лоб, приложил руку к шее, считая пульс.

Госпожа Манрик привстала в кресле:

― Господин Первый маршал, я могу быть уверена, что вы не причините вреда моему сыну?

Дик восхитился ею. Конечно, его матушка защищала бы самого Дика куда как яростнее, но эта женщина лучше герцогини знала, что представляет собой Рокэ Алва, и не боялась спрашивать.

― Я не воюю с теми, кто не может мне ответить, ― учтиво ответил Алва, и Дик весь вспыхнул от стыда за него. Он собирался убить женщин и детей, и если бы армия Адгемара не погибла, так бы и было. А теперь нагло лжёт! Он убил и Эстебана, который не мог ему противостоять!

Дик хотел возразить, но спохватился и ничего не сказал. Нехорошо было спорить у постели умирающего.

― Я полагаю, граф Манрик ещё может поправиться, ― продолжал Алва. ― Если, конечно, принять необходимые меры.

― Какие же?

― Сменить лекаря?

В следующий момент Алва вынул пистолет, направил его на лекаря и взвёл курок. Лионелла ахнула, вцепившись в спинку кресла, в котором замерла её мать. Манрик потянул из ножен шпагу.

― Господин Первый маршал, в чём я виноват? ― возмутился мэтр, отступая к окну.

― Мне не понравился ваш рецепт, ― широко улыбнулся Алва. ― И лекарь вы, прямо скажем, посредственный. Перепутали совершенно несочетающиеся компоненты… Ричард, будьте добры, сходите во двор и позовите Мануэля и Алехандро.

Манрик толкнул Дика локтем, чтобы тот не зевал.

― Позвольте проводить вас, герцог, ― дрожащим голосом сказала Лионелла. ― Вы же наверняка не запомнили дорогу.

Она неровной походкой направилась к двери, спохватилась, вернулась, забрала свечу и вышла в коридор. Ошарашенный Дик последовал за ней.

В полумраке мелькали рыжие локоны идущей впереди него девушки. Траурное платье напрочь убивало её миловидность и делало старше, а растрёпанная прическа ― похожей на героиню с иллюстрации в томе Дидериха.

― Мне жаль, ― произнесла Лионелла, когда они проходили по лестнице.

― Чего жаль, госпожа виконтесса? ― спросил Дик.

Она чуть обернулась к нему. Близкий свет окрашивал её лицо в тёмно-жёлтый.

― Я раньше не поняла, что он травит моего брата.

― Вы и не должны были, сударыня, ― успокоил Дик. ― Это у герцога Алва тончайший нюх.

Лионелла наклонила голову.

― И всё равно мне жаль.

А дальше всё замелькало, как в трубочке с цветными стёклышками, которой Дик играл в детстве. Он позвал Мануэля и Алехандро, те забрали лекаря-отравителя и куда-то увели. Алва, уже без камзола и без перевязи, склонялся над Константином, разрезая кинжалом стягивающие его грудь повязки, и что-то отрывисто надиктовывал Манрику, который записывал непонятные слова. Суетились разбуженные слуги, в комнате появился таз, кувшин с водой, полотенца, чистые тряпки. Несколько флаконов в суматохе упали со стола и разбились.

― Юноша, с этим списком ― домой, Хуан разберётся. Вместе ― сюда! ― рявкнул Алва, и у Дика в руках оказалась бумага с еще не просохшими чернилами. ― Возьмите с собой десять человек и запасную лошадь. Ну, что вы застыли?

Дик сунул список за пазуху и помчался вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Дождь на улице уже разошёлся и лил прямыми холодными струями.

― Десять человек со мной! ― заорал Дик и подхватил поводья Соны. ― Взять ещё одну лошадь! Остальные в дом, нечего мокнуть!

Мокрые кэналлийцы и впрямь представляли собой жалкое зрелище, и в другое время Дик улыбнулся бы сравнению с нахохлившимися воронами, но только не сейчас.

Как ни странно, его послушались беспрекословно. Выезжая из ворот, Дик вдруг облился холодным потом: он ведь понятия не имел, в какой стороне находится особняк Алвы. Он поколебался, потом обернулся к кэналлийцам и спросил как можно более спокойно:

― Кто-нибудь знает самую короткую дорогу к дому маршала?

― Я знаю, ― сказал один. Дик не смог вспомнить его имени, поэтому просто велел:

― Поезжай вперёди как можно быстрее, дело срочное.

Меньше чем через десять минут стремительной скачки по городу Дик уже колотил в ворота, украшенные изображениями воронов.

― Открывайте! ― орал он, вне себя от злости, что его заставляют мокнуть под дождём, где-то умирает его однокорытник, который, честно говоря, этого не заслужил, а всем остальным Манрикам может грозить не меньшая опасность. ― Кто там, открывайте! Заснули, что ли?! Приказ Первого маршала! Кто на воротах? Расстреляю!

Последние слова возымели достаточный эффект.

― Назовитесь, сударь! ― сонным голосом потребовал привратник.

― Я оруженосец Первого маршала Ричард Окделл, и если ты сейчас же мне не откроешь…

За его спиной один кэналлиец со смешком что-то сказал другому, и Дик рассвирепел окончательно. К счастью, ворота уже открывались, и он набросился на привратника, тут же узнав соню Габриэля:

― И кто тебя на ворота только поставил, чтоб тебя кошки съели!

― Простите, дор Рикардо, не признал вас сразу, ― оправдывался привратник, ёжась под дождём.

― Не болтай, а беги за Хуаном, живо! ― велел Дик, спрыгивая с Соны.

Забежав в дом, он переминался в прихожей не более минуты. Хуан возник рядом по обыкновению бесшумно, склонил голову с такой небрежностью, что это сошло бы за издевательство. Дик был осведомлён, что домоправитель его не любит, но сейчас это не играло никакой роли. Впрочем, Хуан оглядывал Дика с подобием интереса.

― Добрый вечер, дор Рикардо, ― невозмутимо сказал он. ― Что случилось?

Дик вытащил из-за пазухи листок.

― Ты должен собрать вот это и поехать со мной.

Хуан пробежал взглядом написанное, и его лицо помрачнело.

― Что-то с соберано? ― спросил он, не двигаясь с места.

― Нет, ― терпеливо объяснил Дик. ― Умирает один человек, Алва хочет его спасти.

― Это написано не рукой соберано, ― упёрся Хуан, глядя на Дика со всё возрастающим подозрением.

― Это рука Леонарда Манрика.

Если Дик и старался сдерживаться, то сейчас уже не мог. Он понимал, что срываться на Хуана нельзя, но внутри него всё клокотало от злости. Как можно не верить словам герцога Окделла?

Хуан всё ещё медлил, и Дик не выдержал:

― Послушай, если ты мне не веришь, выйди во двор: я приехал с десятком кэналлийцев, которые видели Алву живым и здоровым полчаса назад!

Хуан не стал проверять, кивнул и скрылся на лестнице. Уставший Дик присел на скамеечку, стоящую в прихожей. В столице творилось что-то странное, а у Дорака настолько длинные руки, что он сумел подкупить или запугать даже семейного лекаря Манриков. Неплохо бы укоротить эти руки, похожие на паучьи лапы, но что может сделать Дик? Ему не добраться до кардинала…

― Дор Рикардо? ― произнёс уже накинувший плащ Хуан, возвышаясь над ним с сумкой в руке. Дик встрепенулся. Надо же, так устал, что задремал прямо на неудобной скамейке…

Хуан окончательно успокоился, увидев соотечественников. По дороге он молчал, даже не спросил, куда они едут, и, казалось, ничуть не удивился, узнав особняк Манриков.

Дик протопал по тёмной лестнице, на верху которой плавал среди мрака огонёк свечи. Хуан не отставал. В его сумке что-то тихо звякало.

― Идёмте, господа, ― сказала Лионелла, освещая им тёмный коридор. И Дик пошёл за неярким светом.



***



Дик проснулся в уютной маленькой спальне с зелёными занавесками на окнах, сквозь которые проникало яркое солнце, и долго нежился в постели, радуясь, что не нужно никуда торопиться. Потом им овладела тревога: а что если Алва не смог спасти Константина? Конечно, в Лаик Константин дружил с Эстебаном и его компанией и был презираем Диком, но за это время Дик многое понял, в том числе и то, что нельзя судить по родословной. Ведь они даже ни разу не разговаривали.

В доме Манриков Дик встретил слуг из особняка Алвы. Столкнувшись в коридоре с горничной Марисой, он сначала не поверил своим глазам, но девица быстро пересказала ему обросшую подробностями сцену в спальне Константина, объявила, что собственным слугам хозяева теперь не доверяют, что соберано был очень добр и одолжил им своих и что наконец-то ей нашлась работа по душе, потому что делать причёску дорите Лионелле ― одно удовольствие. У Дика от её трескотни немедленно разболелась голова, но он дослушал до конца, шепнул Марисе, что, возможно, через год или два ей не придётся скучать и в особняке Алвы, узнал о самочувствии дора Константина, порадовался, что бойкие девицы вроде Марисы всё всегда знают, и отправился завтракать.

Столовая оказалась выполнена в одних только розовых тонах, что не могло не радовать. Дик подозревал, что сочетание розового с зелёным напрочь отбило бы у него аппетит.

Следующие четыре дня он только и делал, что носился между домом Алвы, дворцом и казармами. Всё постепенно вставало на свои места, он был оруженосцем Первого маршала, и ему не положено было знать никаких генералов.

Алва побывал на аудиенции у короля, посетил дом кардинала. Он приветствовал ликующих горожан, писал всевозможные документы, разбирал накопившиеся за время его отсутствия письма, постоянно отправлял Дика то с одним, то с другим поручением и загонял его до крайней степени. Дик теперь понимал, почему Алва так любит войны и старается воевать подольше. Ведь после войны обязательно нужно отчитываться о порядке ведения наступательных действий, о расходовании средств и о прочих вещах ― а для маршала это было невообразимо скучно.



***



Стоял погожий вечер четвёртого дня; Южная армия была в одном переходе от столицы, город готовился к празднику, а сложивший с себя полномочия Проэмперадора Варасты Рокэ Алва напивался в своём кабинете.

Дик уже не боялся пьяного эра и не боялся в разумных пределах хозяйничать в его обиталище: он без спросу налил себе вина, долго выбирал удобное место, испробовав два кресла и подоконник, и наконец присел на шкуру у камина.

― Не рассиживайтесь, юноша, ― сказал Алва. ― Там на столе вас дожидается пакет, будьте любезны отвезти его по адресу.

― Эр Рокэ, вам плохо? ― невпопад спросил Дик, глядя на синяки у него под глазами и на добрых полдюжины пустых бутылок на полу.

― С чего вы взяли? ― удивился Алва. ― Я прекрасно себя чувствую.

― Поскорее бы найти вам невесту, ― вздохнул Дик словно бы про себя.

― Вы хотите сделать несчастным юное создание?

― Я хочу сделать счастливым вас.

― Я не получаю удовольствия от страданий женщины, ― отрезал Алва. ― Чего нельзя сказать о страданиях врагов короны.

― Вы похожи на меч, ― ответил ему Дик. ― Когда его вкладывают в ножны, он тоскует.

― Вы пили? Или же просто читаете не те книги, которые следует? В вашем возрасте я уже забросил Дидериха, ― скривился Алва. ― Допивайте вино и ступайте. Не забудьте пакет. И кстати, я за свою долгую и, несомненно, порочную жизнь ещё не видел, чтобы кого-то делали счастливым насильно.

Дик опорожнил бокал и встал с насиженной шкуры.

― Я не хочу насильно, эр Рокэ, ― сказал он. ― Я хочу, чтобы вы позволили себе любить.

― Кто сказал, что я на это способен?

Дик поставил бокал на стол и протянул руку к запечатанному конверту.

― Я тоже считал, что не способен… на многое. Потом оказалось, что я ошибался.

Алва сделал скучное лицо:

― Ну так будьте счастливы, юноша, а меня оставьте в покое.

― Я бы не сказал, что у вас плохая память, ― учтиво произнёс Дик. ― Вы должны помнить, что я дал слово позаботиться о вас.

― В данный момент вы можете позаботиться обо мне, закрыв дверь со стороны коридора.

Ответить Дику было нечего, и он покинул кабинет.

Он рассмотрел конверт только во дворе, ожидая, пока приведут Сону. «Генералу Леонарду Манрику», ― значилось на нём.



***



― Господа ужинают, ― улыбнулась Дику Мариса, вполне освоившаяся в доме Манриков.

― Проводи, ― попросил Дик. ― Письмо от эра Рокэ.

Он не видел Манрика четыре дня и с ужасом понял, что отвык от его присутствия. В любом случае сейчас нужно было вести себя с соблюдением субординации.

Розовая столовая казалась оранжевой при свете последних лучей солнца. За столом сидели Леонард, Лионелла и Мария. Мариса доложила, пропустила Дика и шмыгнула вон. Тот остановился у порога, немного растерявшись и оглядывая присутствующих. В трауре была вся семья, и если дам траур портил, то Леонарду, напротив, был к лицу.

― Господин генерал, вам пакет от господина Первого маршала, ― произнёс Дик.

― Несите сюда, теньент Окделл, ― велел тот, откладывая салфетку. ― Это что-то срочное?

― Полагаю, что нет, господин генерал, ― отчеканил Дик. ― Господин Первый маршал ничего об этом не сказал.

В военное время ему досталось бы за предположения при докладе вышестоящему офицеру, но сейчас Манрик ничего не сказал, распечатал конверт и быстро прочёл написанное.

― Вызывают на службу? ― спросила Мария. Дик заметил, что её прибор лежит так, словно к нему и не прикасались.

― Господин Первый маршал уведомляет, что я обязан прибыть на награждение. Распорядитесь, чтобы приготовили креп, всё же я не могу явиться в цивильном платье, а траурных мундиров ещё не придумали…

Лионелла улыбнулась Дику, едва приподняв уголки губ, он наклонил голову в знак почтения и потому увидел, что руки Манрика слегка подрагивают: это было видно по тому, как трепетали края листа.

― Вы напишете ответ сейчас же, господин генерал? ― осведомился Дик и понадеялся, что Манрик молчит потому, что раздумывает, под каким бы предлогом заставить его задержаться.

― Нет, я отвечу завтра, ― ответил тот и бросил письмо на стол. ― Вы можете быть свободны.

«Если хотите» так и повисло между ними в розоватом полумраке. Дик не хотел.

― Если позволите, я бы навестил Константина, ― попросил он.

Ответила Мария:

― Разумеется. Ему уже гораздо лучше. Мариса вас проводит, герцог.

― Ваша забота похвальна, ― сказал Манрик, не поднимая глаз от белоснежной скатерти. ― Если беседа затянется, вы можете остаться переночевать, нас это нисколько не стеснит.

Дик почувствовал в этих словах не высказанную вслух благодарность и поклонился.



***



Константин оказался не один. Он полулежал на подушках, а возле окна сидел с книгой рыжий мальчик лет десяти и, водя по строчкам пальцем, читал вслух. Дик впервые видел самого младшего Манрика и не смог скрыть любопытства.

Константин усмехнулся и попытался сесть. Вид у него был обескураженный.

― Рад вас видеть, герцог. К сожалению, я ничего не помню о той ночи, но матушка рассказала, что я жив благодаря вам.

― По большей части вы живы благодаря герцогу Алва, ― признался Дик. ― Как вы себя чувствуете?

― Благодарю вас, хорошо. По крайней мере, гораздо лучше, чем когда лекаришка травил меня своей мазью. Присядьте, герцог, если не торопитесь, в ногах правды нет. Леопольд, принеси стул!

Мальчик пододвинул Дику стул из другого угла комнаты и присел в изножье постели.

― Это мой брат Леопольд, ― небрежно пояснил Константин. ― И всё, что у него выходит хорошо, это чистописание!

Леопольд насупился. Дик подмигнул ему.

― Я могу вам возразить, что каждый человек в чём-то превосходит других, ― примиряюще сказал он. ― Также я подозреваю, что вам чудовищно скучно.

Константин взглянул на него; усмешка сползла с его лица, и оно стало серьёзнее и строже.

― Верно, герцог. Все книги в доме я уже читал. А Первый маршал прислал лекаря-мориска, который на талиг говорит едва-едва, но уже запретил мне напрягать зрение.

― Так он у него не один! ― невольно воскликнул Дик.

― Кто не один?

― Лекарь-мориск пользовал меня, когда я был ранен при штурме Барсовых Врат, ― пояснил Дик.

― Вы были ранены? ― не удержавшись, пискнул Леопольд и тут же стушевался под суровым взглядом брата.

― Всё равно все узнают, ― вздохнул Дик. ― Алва не преминёт обмолвиться в гостиных. Я закрыл собой вашего дядю.

Потрясение в глазах у братьев совершенно сбило его с толку и он едва не начал оправдываться.

― Вы сделали что?.. ― произнёс Константин, подаваясь вперёд. Вместо ответа Дик расстегнул ворот мундира, спустил его с плеча вместе с рубашкой и показал шрам.

― Бирисская сабля, ― пояснил он. ― Господин генерал несколько отвлёкся и не заметил врагов, а я оказался на пути бириссца, ну и вот… Так что я представляю, каково это ― лежать и выздоравливать.

― Расскажите о войне, пожалуйста… ― благоговейно произнёс Константин. ― Я готов слушать вас хоть всю ночь!

Дик испытующе поглядел на него и решил, что можно не приукрашивать события и рассказать обо всём. Ну почти обо всём.

― Хорошо, расскажу. Но сначала позвольте принести вам извинения. Видите ли, одно время я относился к вам с предубеждением…

― Пустое, ― отмахнулся Константин. ― Я относился к вам совершенно так же, но сейчас готов признать свою ошибку. А теперь рассказывайте, герцог, мы с Лео умираем от любопытства!



***



Дик едва не уснул, пока ждал скрипа двери.

― Спишь? ― спросил Манрик и поставил свечу на прикроватный столик.

― Не сплю… ― пробормотал Дик, перевернулся на спину и потянулся.

― Дикон, не делай так, у меня всё же траур… ― укорил его Манрик. Дик сел, поймал его за рукава и подёргал к себе.

― А целоваться во время траура можно? ― спросил он.

― Наверное, можно… ― не слишком уверенно предположил Манрик. Дик, недолго думая, решил это проверить и вцепился в него клещом. Он и забыл, когда они целовались в последний раз. Во время пути в Олларию они просто ложились рядом, не прикасаясь друг к другу, и Дик понял, что изнывает от желания.

― Хватит! ― через несколько минут Манрик вырвался и отсел подальше. ― Дикон, я не хочу тебя обижать, но потерпи, пожалуйста…

― Я понимаю, ― сказал Дик. ― Просто без тебя как-то пусто. Послушай, это всё-таки любовь?

Дик тревожно вглядывался в его лицо в ожидании ответа. Но Манрик не ответил, только погладил его по щеке.

Когда он ушёл, Дик долго лежал в темноте, перебирая тяжёлые мысли. То ему казалось, что он обманулся, то чудилось, будто его бросят, едва он перестанет быть таким, каким надлежит быть…

Он заснул только под утро.



***



Они встретились на следующий день в предпраздничной дворцовой суматохе. Дика с утра терзала странная тревога, он не находил себе места, не реагировал на язвительность Алвы и только и ждал, чтобы торжества поскорее закончились. Алва был, как всегда, небрежен и прекрасен; Дик в пику ему велел вычистить свой мундир, в котором приехал в столицу, и даже не подумал о том, чтобы надеть герцогскую цепь.

― Вы собираетесь поразить общество своей скромностью? ― осведомился Алва, когда отнял руки от лица.

― Я выступаю как солдат, сражавшийся за свою страну, ― огрызнулся Дик. ― Никто не посмеет сказать, что это было не так!

― Разумеется, никто, ― успокоил его Алва, расправил кружева и ещё раз взглянул в зеркало, которое висело в кабинете. Дику стало противно смотреть на то, как мужчина прихорашивается, будто молодящаяся матрона, и он ушёл.

А теперь вот встретил Манрика и утащил его в заранее облюбованный уголок дворца.

― У меня дурные предчувствия, ― сказал он без обиняков.

― Ты полагаешь, что при всех споткнёшься на лестнице? ― осведомился Манрик. Сам он был одет в мундир, на рукаве которого красовался траурный креп.

― Я не знаю, ― Дик побарабанил пальцами по подоконнику, прислушался к участившемуся биению своего сердца. ― Вот что. Надень-ка эту штуку.

Он расстегнул ворот и достал подарок колдуньи, который так и носил не снимая.

― Ты думаешь, это меня защитит?

― Надевай! ― прикрикнул Дик. Манрик накинул шнурок на шею и спрятал каменного козла на груди.

― А теперь идём, ― сказал он. ― Ты же не хочешь опоздать на торжество?

― Век бы я не видел никаких торжеств… ― проворчал Дик. Ему хотелось засесть в своей комнате и допоздна читать Дидериха.



***



Что сейчас Дик увидит королеву, он понял слишком поздно. Катарина была по-прежнему нежна и возвышенна; Алва, принимая орден, поцеловал ей край платья и тонкие пальчики, а Дик, пользуясь тем, что в толпе не видно, сцепился с Манриком мизинцами и так и простоял всё награждение. Сегодняшняя церемония предназначалась для одного маршала, а всех остальных должны были наградить завтра; Дик едва не фыркнул вслух, когда услышал, что Алве даровали титул герцога варастийского и саграннского. Ему-то было совершенно всё равно. Он рассматривал богатое убранство Большого Тронного зала, и, как это часто бывает, ответ на задачу, над которой он бился ещё с середины войны, пришёл к нему совершенно неожиданно и был таким простым, что он даже вздрогнул.

― Что? ― шёпотом спросил Манрик, почувствовав его движение.

― Айрис нужно выдать за Алву, ― прошептал в ответ Дик. Теперь вздрогнул Манрик.

― Потом обсудим, ― одними губами ответил он и снова стал смотреть вперёд.

Король, кажется, сказал, что ещё подумает, чем можно наградить Алву как Первого маршала, и церемония наконец завершилась.



***



Горожане вопили и бросали цветы, приветствуя кавалькаду, на соседней улице играли разухабистый марш, с деревьев летели золотые листья и ложились под ноги лошадям. Дик и Манрик, не обращая ни на кого внимания, оторвались от Алвы и его кэналлийцев и ехали бок о бок. Где-то впереди холодный осенний ветер трепал светлые волосы Эмиля Савиньяка. Дик видел, как сегодня утром он, едва приехав, бросился обниматься с братом, и проникся к его близнецу такой же симпатией, какую питал к самому Эмилю.

Дик невольно заулыбался, поддаваясь всеобщему веселью, но на душе всё равно было муторно.

― Лео, я хочу напиться, ― сказал он. ― Вдрызг, понимаешь?

― Понимаю, ― серьёзно кивнул тот. ― И я даже составлю тебе компанию этим вечером.

Дик оглядывал лица горожан, украшенные дома, блёклое осеннее небо. Всё кончается, но за этим всегда начинается что-то новое. Наверное, таков был закон жизни, которого он ещё не понимал до конца. Теперь нужно как-то разговаривать с эром Августом, с Катари, если она снова пригласит его в монастырский сад, да и с матушкой он тоже когда-нибудь встретится… Кто из них заметит, как он изменился? Константин заметил ― и отнёсся к нему с уважением. Но это было уважение необстрелянного мальчишки по отношению к опытному вояке, каким он теперь считал Дика. Как отнесутся другие?

В шуме толпы Дик различил звук выстрела и обернулся, чтобы посмотреть, что происходит. Взвизгнула женщина, кто-то завопил ― «Держи!», кто-то ― «Убили!»

― Лео, что… ― начал Дик и застыл как громом поражённый. Рядом с ним Манрик сползал с седла, держась за грудь.



***



Дик не помнил, как оказался рядом с ним. Манрика успели подхватить и осторожно уложили на землю. Расшвыряв толпу, рядом с ними остановился Алва. Манрик поднял голову, оттолкнул руки какого-то офицера, который держал его за плечи, сел и уставился на Дика.

― Какая сволочь… ― прохрипел он.

Дик, не слушая, рванул на нём мундир, да с такой силой, что вырвал крючки с мясом. На руки ему посыпалась каменная крошка. Морда козла разлетелась на части, и шнурок был продет в уцелевшее отверстие, над которым сиротливо торчал обломок рога.

Алва, не таясь, присвистнул. Дик смотрел Манрику в глаза, не очень понимая, на каком свете находится. Его накрыл запоздалый ужас, что сейчас его жизнь была бы расчерчена на «до» и «после».

― Но ты же упал… ― прошептал он.

― Я же не хотел, чтобы в меня стреляли ещё раз, ― тихо ответил Манрик. ― Отпусти, ну.

Дик выпустил из рук обломки бакранского талисмана, распрямился и взлетел на Сону.

― Дикон, стой, их уже ищут! ― крикнул Савиньяк позади, но Дик не слушал. Он свернул в боковую улочку, едва не сбил с ног какого-то человека и вонзил шпоры Соне в бока.

― Прости, девочка… ― пробормотал он. Никогда раньше Дик не обращался так со своей лошадью, но сейчас случай был особый. Он пролетел по улице, ― несомненно, убийца ехал на коне! ― миновал вторую, свернул в грязный переулок. Его словно что-то вело, подсказывало дорогу.

Сона рвалась вперёд, её заносило на поворотах, грохот копыт оглушал Дика, а ещё больше ― шёпот, который словно вливался ему в уши. Шёпот говорил, что убийца миновал вот эту подворотню, вот этот проход между домами, что его лошадь не уступает Соне и что он хочет как можно скорее оказаться подальше от места покушения.

Дик осадил бедную мориску у двери, выходящей в залитый помоями переулок. Дверь была ничем не приметна, но Дик знал, что она закрылась минуту назад, а другой человек увёл лошадь вон в тот дворик.

Жаль, что нет пистолета! Дик пнул дверь ногой, и она открылась. Внутри было темно. Он вынул шпагу и приготовился шагнуть в темноту, но в следующий миг на него налетел Моро, который, казалось, заполнил собой весь переулочек.

― Прелестно, юноша, ― произнёс Алва и спрыгнул наземь. ― И что тут у нас?

Дик посмотрел на маршала: тот держал в руке откуда-то взявшийся пистолет, а на шее у него болтался только что вручённый орден.

― Он там, ― кивнул Дик.

― За мной, ― скомандовал Алва и нырнул в темноту. Дик бросился вперёд, чувствуя себя так, словно война ещё не кончилась. Он бестолково тыкался во все стороны, что-то свалил, упёрся в стену. Где-то наверху раздался грохот, и Дик, ощупью найдя лестницу, поднялся.

В небольшой комнате под самой крышей обнаружился перевёрнутый стол, Рокэ Алва и ещё один человек, который смотрел на маршала как на Леворукого.

― Ричард, полюбуйтесь, ― насмешливо пригласил Алва. ― Мне кажется, это он. Уж больно у него преступный вид.

― Это вы стреляли в генерала Манрика? ― с порога бухнул Дик, уставившись на предполагаемого преступника.

― Юноша, вы наивны, как эсператистская святая, ― усмехнулся Алва, поигрывая пистолетом. ― Такие признания делают не здесь… Ступайте-ка вниз, любезнейший, и не вздумайте бежать.

― Это правда он? ― спросил Дик внизу, когда подоспевшие гвардейцы вязали пойманного.

Алва помолчал, покрутил пистолет, заткнул его за пояс, сорвал с шеи орден и засунул в карман.

― Я не знаю, как вы его нашли, юноша, но мне кажется, что ваша охота закончилась удачно. Признайтесь, вы его попросту учуяли, как собака?

Он хотел сесть на Моро, но Дик не дал, удержал за рукав и, заглядывая в синие глаза, спросил:

― Вы тоже думаете, что Адгемара убил я?

― Я известный безумец, ― ответил Алва. ― Поэтому придерживаюсь этого непопулярного мнения. Кстати, юноша, я также считаю, что Рассветные Сады вместо горных склонов в Сагранне устроили тоже вы. А теперь едем. Я велел отвезти Леонарда ко мне домой и готов поспорить, они с Савиньяками пьют без нас. Согласитесь, это несправедливо?



***



Потом был вечер, подобного которому Дик не мог вспомнить. Они пили вчетвером; Алва, дорвавшись наконец до гитары и получив благодарных слушателей, пел по-кэналлийски и по-морисски, и Дик словно тонул в вине, тепле и мелодиях. Песни рассказывали о любви, о войне и смерти: Дик не понимал ни слова, но был в этом уверен. Он не знал ничего другого, что можно было бы облечь в такие чудесные, то яростные, то тоскливые звуки.

Дик опустил голову Манрику на плечо и не стеснялся этого, считая, что Лионель, так же, как и брат, не будет их осуждать.

Ближе к ночи явился виконт Валме, которому Алва явно обрадовался. Дик насторожился и стал вести себя как положено приличному оруженосцу. Он разливал вино и принимал почтительный вид, слушая речи своего эра, даже пересел ближе к нему. Впрочем, болтал по большей части Валме, пересказывая столичные сплетни, а Дик зато получил возможность перемигиваться с сидящим напротив Манриком. Впрочем, особого веселья они не чувствовали.

Около полуночи Манрик поднялся и сказал, что просит разрешения переночевать в доме Алвы. Дик вызвался показать ему гостевую комнату ― и повёл в свою.

Они накинулись друг на друга, едва закрыли дверь. Дик шептал что-то про смерть и про то, что очень испугался, а Манрик просто целовал его запрокинутое лицо.

Дик отпрянул первым.

― Траур… ― прошептал он. ― Ты же говорил…

Манрик обнял его, словно не желая отпускать.

― Это было раньше. А теперь ты спас мне жизнь ещё раз. И я думаю: пусть мёртвым достаются их холодные могилы, а живым ― тёплая постель. Если хочешь ― бери меня сам, потому что теперь ты сильнее меня.

― Неправда, ― возразил Дик, чувствуя бедром его возбуждение и прижимаясь потеснее. ― Я вовсе не такой сильный, как ты думаешь…

― Ты начал слушать себя самого в семнадцать лет, а я вырвался из оков только в тридцать с лишним. Кто из нас сильнее?

Дик молчал, тяжело дыша.

― Ты Повелитель Скал, а я ― простой смертный. Ты уже готов принимать такие решения, которых не могу принять я, потому что меня к этому просто не готовили. Так кто сильнее?

― Меня тоже не слишком готовили…

― Неважно. И кому я отдал своё сердце ― тот и сильнее меня…

― Ты ничего не путаешь? ― уточнил Дик, расстёгивая на нём пояс. ― Алва забыт?

― Мы бы ничего не дали друг другу, ― хрипло произнёс Манрик. ― А ты…

― Понятно, ― сказал Дик и утянул его на постель. ― Тогда берегись.

Он не обещал быть нежным; впрочем, сегодня нежность им не понадобилась.



***



― Раньше я больше всего любил лето, ― сказал Дик под утро, растягиваясь на разворошённой постели.

― А сейчас?

― Сейчас ― осень. Догадаешься, почему?

Манрик приглушённо хрюкнул в подушку.

― Учти, если вздумаешь плести мне венки из осенних листьев, тебя могут неправильно понять. К тому же, рыжее на рыжем…

― Я сплету тебе другой венок, ― серьёзно пообещал Дик. ― И если ты ещё раз помянешь мне эту кривую, я тебе нос сломаю.

― Не надо, ― испугался Манрик. ― У меня он и так с горбинкой, куда больше?

― Ты случайно не помнишь, какой формы клюв у фламинго? ― уточнил Дик. ― Похож или нет?

― Я с тобой с ума сойду, ― сказал Манрик, когда отсмеялся. ― Ты в кого меня превратил? Меня подчинённые не боятся!

― Ну и правильно, ― фыркнул Дик. ― Хотя я, признаться, соскучился по твоему рыку. «Корнет Окделл, подъём!» ― передразнил он.

― Ты спать собираешься? ― поинтересовался Манрик. ― Или мы с тобой поразим Их Величества своим сонным видом?

― Их Величества… ― задумался Дик. ― Скажи, король многое решает?

― Он не решает ничего без ведома кардинала, ― зевнул Манрик.

― А Дорак может оспорить подпись короля?

― Да говорю же: король не подпишет ничего по своей воле! А это тебе зачем?

― А я могу как-то увидеться с королём? ― не отставал Дик. Манрик приподнялся, вглядываясь в темноте в его лицо.

― Ричард Окделл, немедленно говорите, что вы задумали! ― потребовал он. ― Мне очень не хочется навещать вас в Багерлее или присутствовать на вашей казни!

Дик содрогнулся: он и не подумал, что может вообразить себе Манрик, зная его способность принимать неожиданные и не всегда безопасные решения.

― Я хочу поговорить с королём. Просто поговорить, понимаешь? Хотя нет, подать прошение…

― Прошение о чём?

― О том, чтобы Надор освободили от налогов хотя бы года на четыре… ― задумчиво произнёс Дик. ― Пока я не найду там руду, драгоценные камни или что-нибудь такое.

Манрик провёл руками по лицу и сел на кровати, поджав ноги на морисский манер.

― Так. Спать ты мне сегодня точно не дашь, это я понял. Зажги свечу, найди бумагу и карандаш, будем думать вместе.


Глава девятая


Дик чувствовал себя до предела сжатой пружиной или взведённым курком. Составленный план они с Манриком сожгли в пламени свечи, и позже Дик поражался тому, что сумел не растеряться и удержать в голове всё, что требовалось.

С самого утра он разбудил заснувших прямо в кабинете Алву и Савиньяков, терпеливо подождал, пока они выпьют отвара горичника, а потом обрушил на них весь план в его безумной прелести. Лица его слушателей вытягивались по мере прояснения ситуации. Первым опомнился Лионель.

― Я посмотрю, что для вас можно сделать, ― сказал он. ― Во-первых, вам нужен толковый нотариус.

― Разумеется, мне ведь ещё нужно написать завещание, ― недрогнувшим голосом сообщил Дик. Все трое посмотрели на него как на сумасшедшего.

― Дерзайте, юноша, ― сказал Алва и отвернулся. ― Хуан, принеси вина!

Лионель, хмуря лоб, смотрел в окно.

― Награждение в пять вечера. Мы успеем. Собирайтесь, Ричард, едем к нотариусу.

От нотариуса Дик, чихая от пыли, вышел часа через три. С собой у него было прошение, написанное на гербовой бумаге, и завещание в двух экземплярах. Третий остался у почтенного мэтра.

Дик едва не сгорел со стыда, когда понял, что у него нет денег, чтобы заплатить нотариусу. Граф Савиньяк выручил его, расставшись с деньгами из собственного кошелька.

― Напомните мне, чтобы я не забыл, ― как можно более равнодушно сказал Дик, забираясь на Сону, хотя подозревал, что его выдают горящие уши.

― Это совершеннейший пустяк, ― заверил его Лионель. Дик вскинул подбородок:

― Герцог Окделл отдаёт свои долги!

Алва нашёлся в кабинете, он расхаживал туда-сюда, о чём-то раздумывая. Дик протиснулся в дверь.

― Что вам, юноша?

― Эр Рокэ, прошу вас, примите на хранение моё завещание, ― попросил Дик очень серьёзно.

― Вы собрались умирать? ― удивился Алва. ― Может, всё же насладитесь триумфом напоследок?

Дик вдохнул, выдохнул, досчитал до шестнадцати.

― Вы не пробовали себя в роли базарного паяца? ― придушенным от злости голосом спросил он. ― Иногда мне кажется, что эта роль удалась бы вам как нельзя лучше!

Алва с потемневшим лицом шагнул к нему.

― А я начинаю сомневаться в том, что вы дворянин! Мне кажется, вы только выдаёте себя за него! Вы позволяете себе такие вещи, что я сомневаюсь как в вашем благородном происхождении, так и в том, что вы получили подобающее дворянину воспитание!

― Вот как? ― вскипел Дик, комкая в руке злополучное завещание. ― Вы не замечаете бревна в собственном глазу? Может, я всего лишь беру пример с вас? Учусь лгать, притворяться, лицемерить, оскорблять! Вот только убивать слабых ещё не научился, не научился прихорашиваться да мошенничать за картами! Извините, монсеньор, я поищу хранителя завещания в другом месте!

Он опомнился, но понял, что уже поздно. Дик знал, что прав во всём; знал также, что Алва не дал ему погибнуть, что благодаря ему Дик сейчас был счастлив, как никогда в жизни…

Но маршал не бросил ему вызов и даже не убил на месте. Он просто как-то поскучнел и отвернулся.

― Я вас более не задерживаю, юноша, ― сказал он.

Дик помялся у двери. Герцог Окделл должен уметь признавать свои ошибки…

Он шагнул к столу, бросил на него завещание и обнял Алву сзади.

― Вы перепутали меня с генералом Манриком? ― спросил тот, застыв, словно статуя.

― Я ни с кем вас не перепутал, ― огрызнулся Дик. ― Мы с вами сейчас наговорили друг другу много лишнего. Я прошу прощения за то, что оскорбил вас, но не собираюсь отрекаться от правоты своих слов. Мне жаль, что я сделал вам больно… Но кто, кроме меня, может сказать вам правду?

― Юноша, мне не бывает больно, ― заверил Алва.

― Вы лжёте, ― ответил Дик. ― Я слышу это так же ясно, как биение вашего сердца. Вы можете хоть раз в жизни не паясничать, а ответить серьёзно?

― Я вас слушаю, ― отозвался Алва. Его плечи под руками Дика казались острыми и хрупкими, и непонятно было, как в этом теле может таиться столь чудовищная сила.

― Что вас гложет, эр Рокэ? ― тихо спросил Дик, и обнял Алву покрепче, коснувшись плеча подбородком. ― Просто скажите. Мы… мы всё исправим. Просто бывает так… то есть я сам не знаю, но думаю, бывает, что в одиночку не в силах справиться даже вы.

Алва медленно и даже нежно накрыл его руку своей.

― Поверьте, юноша, ― ответил он, ― вы ровным счётом ничего не можете сделать. Совсем ничего. А теперь ступайте, пока не стало ещё хуже.

― Это как в сказке, да? ― спросил Дик. ― Когда найери превратилась в человека, чтобы последовать за своим возлюбленным, то в уплату за это лишилась дара речи, а каждый шаг причинял ей боль. Вам больно, но вы не позволяете себе никому об этом сказать. Так?

Алва молчал, да ответа и не требовалось.

― Я думаю, вы просто должны оставить это. Понимаете, как бабочка выбирается из кокона… Оставьте то, от чего вам больно… ― прошептал Дик. ― Я вот смог ― и стал другим.

― К сожалению, юноша, это не то, что можно просто так оставить в стороне, ― спокойно ответил Алва. ― Вы не опоздаете за наградой?

― Мне не нужна награда, когда мои близкие страдают!

И Дик остро ощущал своё бессилие. В повисшей тишине он слышал, как дышит Алва, чувствовал его тепло и то, как билось его сердце. В любой момент жизнь в теле, которое он прижимает к себе, может оборваться, а он ничего не сможет сделать.

― Эр Рокэ, ― позвал он. ― Скажите, что вас так мучит…

Алва усмехнулся.

― Вы в совершенстве овладели военным искусством и осаждаете меня по всем правилам, ― произнёс он. ― Однако это не та тайна, которую следует рассказывать кому бы то ни было. Тем более, что она касается не только меня, но и давно покинувших сей бренный мир… Согласитесь, спросить у них разрешения никак нельзя?

― Эр Рокэ, мы вас защитим, ― пообещал Дик. ― Обязательно.

― Кто это ― мы? ― спросил Алва, и Дик понял, что он презрительно кривится.

― Мы, ― твёрдо сказал Дик. ― Я, Лео, Эмиль и Лионель, виконт Валме ― ведь он ваш приятель, не так ли? Да хоть сам Дорак ― пусть только попробует не сделать что-нибудь для вас! Я его заколю!

Он не сразу понял, почему Алва вздрагивает, и ужаснулся, что он плачет. Представить его плачущим он не смог бы при всём желании. Но Алва не плакал, а смеялся, и Дик обрадовался ― это был хороший знак.

― Позвольте мне предупредить Его Высокопреосвященство о вашем возможном визите! ― проговорил маршал сквозь смех. ― Всё же у него слабое сердце…

― Разумеется, ― серьёзно ответил Дик. ― Его связи мне ещё пригодятся. А вы, если хотите, можете записать на мой счёт ещё одно оскорбление. Через два года сочтёмся.

― Непременно, юноша, ― пообещал Алва. ― Как я могу забыть.



***



Дик едва рассмотрел вручённый ему орден: его сейчас занимало совсем другое. Церемония закончилась быстро, грудь Дика украсила драгоценная цепь, и он изредка касался ордена, чтобы вернуть себе ощущение реальности. Знал бы Оллар, что за бумага лежит у Дика за пазухой…

Хорошо, что на этой церемонии не было кардинала, видимо, он явился посмотреть только на своего любимчика. Тем лучше. Эр Лионель объяснил, почему Дику нельзя в общем порядке записываться на аудиенцию. Дораку тут же станет об этом известно, и он найдёт способ обернуть всё в свою пользу. Дик не знал, о чём говорил со старшим Савиньяком Алва, но тот готов был помочь. Между кардиналом и другом он выбрал друга, и это не могло не радовать.

Дик скосил глаза: на груди Манрика красовался такой же орден, как у него. Король, кажется, что-то промямлил о том, как сожалеет об утрате. Это вызвало у Дика приступ раздражения, но он тут же подавил его. Король ― потомок презренного бастарда, сам он ничего не решает, но с ним нужно быть почтительным… ведь герцог Окделл рискует оказаться ничем не лучше его. За Оллара всё делают его приближённые, за Дика всё решает матушка, хотя считается, что женщина не может быть опекуном мужчины и тем более вмешиваться в дела управления родовыми землями. Пора положить этому конец.

Дик глубоко вздохнул и расправил плечи, ожидая конца церемонии.



***



У эра Лионеля сегодня было множество хлопот, но он выкроил время для Дика. Два часа Дик просидел в одном из кабинетов во дворце, маясь от скуки. Он уже устал ждать, за окнами сгущались ранние осенние сумерки, по галерее напротив шёл кто-то с лампой в руке, а Дик сидел на подоконнике и, изредка касаясь спрятанного на груди прошения, размышлял, что сказать королю.

Граф Савиньяк явился за ним, когда Дик уже решил, что все про него забыли или нарочно заперли здесь, чтобы он не вздумал сунуться к королю с предложениями о Надоре.

― Герцог Окделл, ― тихо сказал Лионель без тени улыбки. ― Во-первых, говорите шёпотом. Во-вторых, я совершаю преступление, за которое мы оба можем поплатиться. В-третьих, не воображайте, что я делаю это ради вас или что меня беспокоит судьба ваших земель.

― Ради чего же? ― не удержался Дик. Лионель поморщился.

― Рокэ взбрело в голову ещё немного позлить Дорака, показав ему, что он ошибался насчёт вас. И не думайте, что кардиналу выгоден сильный Надор.

― Если бы я мог встретиться и с ним, ― задумчиво промолвил Дик, ― я бы объяснил, чем довольная и сытая провинция отличается от нищей и обессилевшей от голода. Но, полагаю, Его Высокопреосвященству этого не понять. Разумеется, он же человек духовный…

Лионель скривился.

― Я бы спросил, где вы научились язвить, но не стану терять времени. Идёмте.



***



Сердце Дика готово было выскочить из груди. Он чувствовал его биение особенно хорошо потому, что Лионель безжалостно завязал ему глаза его собственным шейным платком. Дик очень надеялся, что дворец пуст и никто не видит этого позора. Но пока до его слуха не доносилось ничьих шагов, кроме его и Лионеля, который крепко держал его под локоть.

Открылась какая-то дверь, тихо скрипнули петли. Савиньяк надавил Дику на затылок, заставляя пригнуться, и Дик сообразил, что они попали в самый настоящий потайной ход. Дверца закрылась, стало холоднее. Клацнул кремень, воздух качнулся, немного потеплев.

― Слушайте внимательно, герцог, ― зашептал Лионель, поднося свечу так близко, что через повязку стал проникать свет. ― Сейчас я проведу вас в кабинет короля. Вы сделаете вид, что вошли через приёмную. Напротив камина расположена дверь ― она ведёт в покои Его Величества. Вы войдёте туда. Слова подберёте сами ― научились язвить, так учитесь почтительности. Все свои фанаберии, месть и прочую дребедень оставьте, если хотите добиться цели.

― Что лучше всего на него подействует? ― быстро спросил Дик.

― Король жалостлив и сентиментален. Ещё он тешит себя иллюзией, что правит сам.

― Что он любит читать?

― Дидериха, ― ответил Лионель, и словно свет вспыхнул у Дика внутри. ― «Плясунья-монахиня» ― его любимая пьеса.

Всё это время они шли по узкому коридорчику ― Дик понял, что он узок, по тому, как изредка задевал плечом стену. Наконец Лионель остановился и ещё больнее вцепился ему в локоть.

― Оружие мне, живо, ― прошипел он. Дик вытащил из ножен кинжал святого Алана, снял перевязь со шпагой, едва не сбив с глаз повязку. Лионель этим не удовольствовался, и Дику пришлось пережить позорный обыск. Он терпел, высоко подняв голову. Окделлы переживали и не такое.

― И если сделаете что-то не то, я лично вздёрну вас на дыбе. Если, конечно, не окажусь на соседней, ― угрожающе сказал Лионель ему на ухо, и Дику в лицо ударил поток свежего воздуха.

Савиньяк снял с него повязку только тогда, когда прикрыл потайную дверцу и заставил Дика покрутиться на месте. Так Дик играл с Айрис в жмурки, но сейчас ему было совсем не до счастливых воспоминаний. Сёстры голодали и мёрзли, и если он сейчас не справится… Взмокли ладони.

― Ступайте, ― шёпотом сказал Лионель и подтолкнул Дика в спину. Впереди была плотно закрытая дверь. ― Я жду здесь.

Дик обернулся, чувствуя, как собственное тело плохо слушается его.

― Он один?

― Да, идите.

И Дик пошёл.



***



Было странно видеть короля в домашней обстановке. Оллар сидел в кресле, одетый в длинный халат, и читал книгу при свете нескольких ветвистых шандалов на столе. При звуке открывающейся двери он поднял голову и вздрогнул. Бесцветные глазки уставились на Дика. Тот вошёл и отвесил глубокий поклон.

― Простите, Ваше Величество, что потревожил вас… ― сказал он, помня, что король наверняка ещё не оправился от страха после недавнего покушения.

― Герцог Окделл, ― невыразительно произнёс Оллар. ― Что привело вас сюда?

― Моё сердце, ― ляпнул Дик, сам придя в ужас от того, что сказал. ― Моё сердце, Ваше Величество.

― Что же с ним? ― спросил король. Казалось, его удивление и испуг уже потухли, уступив место безразличию.

― Оно нестерпимо болит, когда я узнаю о страданиях народа, Ваше Величество, ― почтительно ответил Дик.

― Наш народ страдает? ― переспросил Оллар.

― Да, страдает, ― повторил Дик как можно более убедительно. ― Вы сами наказали его, но всякому наказанию должен быть положен предел, и я взываю к вашему милосердию.

Король почмокал губами и сложил на животе пухлые руки, унизанные кольцами.

― Говорите, герцог, мы вас слушаем, ― сказал он. Дик поспешно поклонился ещё раз. Ему было невыносимо гнуть спину перед этим ничтожеством, но он помнил о голодных сёстрах и держался, сцепив зубы.

― Несколько лет назад мой отец стал изменником, ― проговорил Дик и в самом деле почувствовал боль от того, что произносил. ― После его смерти вы, Ваше Величество, обложили Надор податями. Я не смею подвергать сомнению ваше решение, но прошу вас о милости. Отмените налоги на четыре года.

― Отменить налоги? ― Оллар откинулся в кресле, и в его глазах появилось подобие интереса. ― Но откуда же корона возьмёт необходимые средства?

― Я могу сказать это только вам, Ваше Величество, ― проникновенно заговорил Дик. ― Я хочу искупить вину Эгмонта Окделла и начать в своих землях поиски руды и драгоценных камней. Для этого мне требуется отмена налогов ― а потом я верну всё сторицей.

Он поздно понял, что зря считал Фердинанда Оллара слабоумным и безвольным. Взгляд короля исполнился мысли, а у Дика по спине потёк холодный пот.

― Я понимаю ваши сомнения, Ваше Величество, ― продолжал он. ― Но я явился к вам, чтобы побеседовать наедине, и я знал, на что иду. Я надеюсь на ваше великодушие.

― Вами движет не только это, ― как бы про себя произнёс король, и Дик едва не вздрогнул.

― Мною движет страх, Ваше Величество, ― сказал он и понял, что это правда.

― Вам нечего бояться, герцог, ― успокоил его Оллар. ― Талиг защитит всякого, кто об этом попросит.

― И я прошу вас! ― горячо воскликнул Дик. ― Я боюсь многого, Ваше Величество; мне ещё слишком мало лет, и я не так мудр, как вы и многие ваши приближённые.

Король расплылся в довольной улыбке, что на его одутловатом лице смотрелось несколько уродливо.

― Я боюсь, что на Надор нападут с севера, боюсь, что мои сёстры и матушка умрут с голоду, я боюсь оступиться, боюсь, что меня сочтут изменником за одно неосторожное слово, ― добавил Дик.

Оллар склонил голову.

― Мы понимаем вас, герцог Окделл. Но мы должны прежде всего посоветоваться со знающими людьми…

Этого Дик и боялся. У короля было благодушное настроение, но это не помогло. А если не получится сейчас, завтра обо всём узнает кардинал ― и Надор останется нищим и голодным, а сёстры так и будут ходить в обносках.

― Вас не послушают, Ваше Величество, ― быстро сказал он. ― Я с прискорбием говорю это вам, но никому из вельмож не выгодно, чтобы Надор был сильным и чтобы вы… о нет, простите мне мою дерзость! ― вдруг воскликнул он. ― Я забылся!

― Говорите, герцог, ― потребовал король. ― Вы утверждаете, что нас не послушают?

― Да, Ваше Величество. Мне жаль, что прежние времена уже прошли. Я бы очень хотел вернуться в то время, когда при дворе слушали каждое слово государя… Я верен вам, а не кардиналу или кансилльеру… только вам…

Оллар раздулся, как гордый индюк, и отчего-то повеселел.

― Герцог, мы полагаем, что времена нашего предка ещё можно вернуть. Вы ― Повелитель Скал, и мы сожалеем, что раньше не обращали внимания на столь славного молодого человека, ― заговорил он. ― Вы уже доказали свою верность короне, и вот тому свидетельство, ― Оллар указал на орден на груди у Дика. Дик подумал, что во время сражения не помышлял ни о какой короне, а всего лишь хотел увериться, что с Манриком всё в порядке, и закрывал собой не корону, а Лео, но, разумеется, ничего не сказал.

― Мы полагаем, вы подготовили прошение? ― спросил король. Дик поспешно вытащил из-за пазухи лист и подал ему. Потом он смотрел, как Оллар отворачивает крышечку чернильницы, долго макает перо, подслеповато щурится и наконец ставит в низу листа свою подпись. Его обуял страх, что вот-вот ворвётся стража или даже войдёт сам кардинал ― и они с Лионелем немедленно окажутся в Багерлее. Но король поставил на бумаге свою закорючку, помахал листом, чтобы чернила просохли, и вернул Дику.

― Мы желаем вам благополучного исхода вашего предприятия, ― сказал он и улыбнулся.

― Я верен Талигу, ― хрипло промолвил Дик и, повинуясь внезапному порыву, опустился на левое колено и коснулся губами одного из перстней на руке короля.

Когда он вышел из покоев, его трясло.

― Эр Л-лионель, ― заплетающимся языком сказал Дик после того, как старший Савиньяк в своём кабинете отпоил его касерой, ― а ск-кажите, пож-жалуйста, как можно достать ю… юной девице пат-тент фрейлины?

Почему-то раздвоившийся Лионель наклонился к нему и почти нежно произнёс:

― А Рокэ знает, что вы окончательно обнаглели?



***



Кабинет тессория был отделан красным деревом, и сейчас, освещённый доброй дюжиной канделябров, казался роскошным и внушительным. Дик прислонился к косяку и с улыбкой наблюдал за Манриком, который так внимательно читал какую-то бумагу, что не заметил его появления. Красные и жёлтые блики играли по панелям, чуть слышно потрескивало пламя. Голова у Дика всё ещё немного кружилась после касеры, и было отчего-то хорошо и легко.

Манрик заметил его, отложил бумагу.

― Ты давно пришёл?

Дик молча покачал головой.

― Всё хорошо?

Дик усмехнулся.

― Если бы плохо, меня бы здесь не было… Лео, ты бы знал, как противно пресмыкаться перед ничтожеством! Но я не мог по-другому, просто не мог, потому что иначе… ― дыхание его прервалось, он дёрнул шейный платок. ― Проклятая болезнь, не знаю, как я прямо там не задохнулся…

― Он подписал?

― Да. Савиньяк повёз прятать прошение у Алвы. Уж до его дома кардинал не доберётся...

Дик наконец вошёл и с интересом осмотрелся. Кабинет покойного тессория вовсе не походил на кабинет Эгмонта Окделла. Всё здесь говорило о благополучии и строгости. Но строгость была не такой, как в Надоре, хотя Дик не смог бы точно сказать, в чём разница. Единственное украшение кабинета составляли резные деревянные панели.

― Отец не любил картин, ― пояснил Манрик, поймав взгляд Дика, обращённый на стены. ― Считал, что они отвлекают от работы. Наверное, Константин всё здесь переделает. Впрочем, не думаю, что он будет работать в кабинете.

― А как же? ― спросил Дик, тайком проводя пальцем по резьбе.

― Будет таскать всё к себе в спальню или разбрасывать повсюду, где можно, ― недовольно ответил Манрик. ― Фридрих почему-то не отучал его от этой привычки…

― Скажи, ты был… у них? ― спросил Дик, осторожно подбирая слова.

― Был… ― словно нехотя ответил Манрик. ― Постоял немного… да что толку? Плита, имена, даты ― вот и всё. Отец меня никогда особо не любил, я сначала обижался, потом стал платить тем же. А брат… даже и не знаю.

Он закинул руки за голову и потянулся.

― Разрубленный Змей, сижу давно, а ничего путного не сделал.

― Почему?

― Как можно что-то делать, когда ждёшь тебя?

― Ты не остался во дворце…

Дик сначала сказал, а потом понял, что опять допустил ошибку. Если Манрик не хочет ввязываться в неприятности герцога Окделла, то кто может его в этом обвинить?

Тот склонил голову набок, рассматривая узор ковра.

― Не думай, что я струсил.

― Я понял, ты просто позволил мне действовать самому, ― вздохнул Дик. ― На самом деле не знаю, получилось бы у меня, если бы я знал, что ты стоишь за дверью.

Он обошёл весь кабинет, осмотрел корешки книг в шкафу и наконец опустился на мягкий стул.

― А что ты делаешь? ― поинтересовался он, кивая на бумаги на столе.

Манрик вздохнул и подпёр голову обеими руками.

― Пытаюсь вести дела семьи. Не то чтобы меня этому учили… Но пока Константин выздоравливает, я должен сделать хоть что-то. Не представляешь, как жалею, что отказался от собственного поместья. Впрочем, кто мне теперь мешает получить его назад…

Дик слушал со вниманием.

― Конечно, ― сказал он. ― Раз ты теперь за старшего…

Манрик устало потёр глаза.

― Я не просто за старшего. Я только сейчас понял, что свобода оказалась мнимой.

Дик поёрзал на стуле и устроился поудобнее. Он не признавался себе, но ему было приятно смотреть на Манрика, расположившегося за массивным столом. Теперь Дик видел его несколько иначе. В армии он подчинялся Алве, здесь же ― никому. В самом деле, не станет же он на полном серьёзе слушаться восемнадцатилетнего племянника? Скорее, наоборот…

― Почему мнимой? ― спросил он.

― А разве нет? Я хотел уйти в отставку, но теперь не смогу этого сделать. Не потому, что передумал, а потому, что кто-то должен поддерживать мальчишек. Раньше никто не волновался, потому что был жив Фридрих. Если я уйду, никого своего у семьи в армии не будет. От Арнольда толку мало, да и гонец ещё не вернулся из Каданера. Может, из троих остался только я…

― Алва может помочь, если что, ― подсказал Дик.

― Он всё же не член семьи… ― Манрик отвернулся, взглянул на тёмноту между неплотно прикрытых занавесей. ― Ещё я должен попробовать заменить им Фридриха. Особенно это нужно Леопольду ― о младших, как правило, незаслуженно забывают.

― Мы с Айрис не сразу догадались, что Дейдри и Эдит тоже переживают, ― признался Дик. ― Думали только о себе…

Манрик вздохнул и сложил документы в папку.

― Будешь ужинать? ― спросил он и, получив утвердительный ответ, дёрнул шнур. ― Завтра вести дойдут до кардинала. Ты боишься?

― Дорака? Нет… ― Дик задумался, покусывая нижнюю губу. Его мысли были об учебнике Вейзеля. Книжица так и осталась лежать в сумке, Дик её ни разу не открыл и намеревался вскорости исправить это упущение.

Явился чернявый слуга, выслушал приказ и скрылся. В столовой Дик опять молчал. Как только появилась возможность нормально питаться, он налёг на овощи и свежее мясо, навёрстывая упущенное, но сейчас он не хотел ни к чему прикасаться. Тяжёлые мысли оказались сильнее голода. Он начал понимать, сколько трудностей встаёт перед ним. Алва, кажется, обещал зимой отпуск. К этому времени нужно выхлопотать для Айрис патент фрейлины и найти дуэнью. Жить сестра будет во дворце, где полно слуг, и выезжать ей, скорее всего, не придётся, так что надобность в камеристках и экипаже отпадает. Нужно мимоходом напомнить Алве о деньгах на карманные расходы, вот только хватит ли их хотя бы на одно платье? Об украшениях, конечно, нет и речи, но девицу украшают добродетель и скромность… В Надор он пошлёт королевский указ, ― с кэналлийским отрядом, конечно,― но для того, чтобы по весне приняться за поиски хоть чего-нибудь ценного в недрах гор, нужны взрывчатка и инструменты. Продолжить взимать половину от всех налогов, чтобы употребить деньги на подготовительные работы? Или объявить, что каждый волен дать столько, сколько пожелает? Но разработку нужно вести летом, а летом, говорят, будет новая война…

И ещё Алва, с которым тоже нужно что-то делать. Но как защитить человека от него самого? Да ещё если он этого не хочет? Как узнать, что с ним происходит? Познакомить Алву с Айрис ― это полдела. Нужно ещё, чтобы он захотел на ней жениться. И неизвестно, чью женитьбу устраивать сначала ― свою или своего эра. Герцогу Окделлу нужна в жёны девушка хорошего происхождения, неглупая и готовая терпеть лишения вместе с мужем. Но кто согласится стать женой всё ещё опального герцога и переехать в выстуженный замок? Нужно искать, а значит ― появляться в обществе. Интересно, как это можно устроить? Напрашиваться на приглашения невозможно, а как по-другому?

Дик вздохнул и отпил вина. Всё, о чём он думал, казалось неразрешимым. А если в Надоре он ничего не найдёт? Если Алва откажется жениться на Айрис? Планы хороши, но как только дело доходит до их выполнения…

― Что придумал? ― спросил Манрик, который до этого тактично не прерывал его молчания.

― Мне кажется, я ни на что не способен, ― признался Дик. ― Какой из меня герцог в восемнадцать лет? Я уже не говорю о том, как убедить матушку, что я могу принимать какие-то решения… Может быть, она обрадуется, что я выпросил освобождение от налогов, и отпустит со мной Айрис. А может, и нет…

Манрик вздохнул.

― Послушай меня, Дикон, ты уже неплохо начал, ― сказал он. ― Ты герой Варастийской кампании, оруженосец одного из самых влиятельных людей Талига. Ты сумел добиться хоть чего-то для своих земель за такой короткий срок...

― А дальше? ― уныло вопросил Дик. ― Мне кажется, что вокруг меня одни скалы ― не перелезть, не пробить, и я даже не знаю, куда идти…

― Скалы не бросят своего Повелителя, ― задумчиво произнёс Манрик. ― Я готов побиться об заклад, что у тебя получится если не всё, то хотя бы половина задуманного.

И он накрыл его руку своей. Это было так неожиданно, что Дик вздрогнул. В глубине души он ещё стеснялся своих порывов, и невинное прикосновение могло вогнать его в краску, но стоило ему раздеться, как стыд куда-то исчезал, и Дик не понимал, что тому причиной.

― По глазам видно, о чём ты думаешь, ― сказал Манрик, не отнимая руки.

― По бесстыдству в них, ― уточнил Дик.

Своё бесстыдство он показал через некоторое время во всей красе в полумраке гостевой спальни, когда стоял на четвереньках, раздвинув ноги и всем своим видом показывая, как ему хочется предаться греху.



***



Утром он опять нашёл Манрика в кабинете.

― Надо ехать к Алве, ― сказал он. ― Хотя, честно говоря, не знаю, может ли он сегодня что-то затеять или нет…

― Так и скажи, что не по себе, ― заметил Манрик. ― Кардинал, наверное, рвёт и мечет…

Лицо его вдруг стало жёстким, и Дик догадался почему: Манрик был убеждён, что с его семьёй расправился именно Сильвестр. Диком тоже овладело уныние, совсем как вчера за ужином.

Вошла Мариса с запиской от Алвы: маршал приказывал своему оруженосцу через два часа прибыть во дворец, и Дик чуть не застонал. Ещё не хватало там встретиться с Сильвестром! Манрик, прочитав записку, только вздохнул.

― Поеду с тобой, ― вздохнул он. ― Хочу увидеть всё своими глазами.

Дику заранее стало тошно, когда он представил себе дворцовые шушуканья за своей спиной. Он хотел засунуть записку под пресс-папье с изображением фламинго. Под ним уже лежали какие-то бумаги, и он вытянул их из любопытства. Манрик ничего ему на это не сказал, и Дик взялся их разбирать. Видимо, после смерти тессория в кабинете ничего не трогали; вскоре Дик понял, что пресс-папье Леопольд Манрик употреблял для того, чтобы убрать с глаз долой не очень нужные бумажки. Так, он нашёл счёт за поставку вина, записку какого-то секретаря, лист для росписи пера, нарисованную детской рукой лошадь, целых пять листов черновика какого-то доклада и письмо Иоланты Манрик. Он увидел ещё какой-то черновик и попытался разобрать теснящиеся на листе слова.

«Мой любезный сын, ― различил он. Слово «любезный» было вычеркнуто. ― Если вы читаете моё письмо, я рад больше, чем вы можете себе представить».

Дик поднял глаза на Манрика: тот, шевеля губами, вчитывался в столбики цифр в какой-то тетради.

«Герцог Окделл сообщил мне, что вы больны, ― прочитал Дик и едва не подпрыгнул на стуле. ― Однако…» Дальше две строки были зачёркнуты так густо, что он ничего не разобрал. «…Должны понимать, что сложная ситуация в Талиге не даёт мне возможности выбора. Как мне ни больно это осознавать, между сыновьями и внуками я выберу внуков». Дик похолодел, сообразив, что они с Манриком не знают и половины того, что на самом деле произошло в столице за время их отсутствия. Дальше почерк тессория стал совсем нечётким, и приходилось тратить по минуте, чтобы разобрать каждое слово. К тому же он густо зачёркивал написанное. «Если бы на то была моя воля, я бы оградил от опасностей всю семью, но, к сожалению… советовать вам сохранять мужество, коим вы не обделены. Возможно, вы правы… маршал имеет большое влияние на Сильвестра… Я был бы счастлив, если бы успел узнать, что вы в безопасности. Я готов даже навсегда изгнать вас из семьи, только бы…» Дальше письмо обрывалось, и Дик понял почему. Тессорию пришла в голову мысль написать другое, с ядовитыми и оскорбительными словами, чтобы его сыну вообще не захотелось возвращаться домой, чтобы он остался зимовать вместе с армией в Тронко и избежал опасности.

― Лео, ― тихо сказал Дик, протягивая неоконченное письмо. ― Лео, это тебе… от отца.

Манрик читал долго. Потом аккуратно отложил лист, прикрыл лицо рукой и беззвучно зарыдал.



***



Дик быстро сообразил, что во дворце он Алве нужен только для сопровождения, но ничего не мог поделать: долг оруженосца заставлял его следовать за своим эром. Алва отправился беседовать с Их Величествами, а Дик остался стоять под дверью. На душе у него скребло целое полчище кошек. Он не хотел ехать, но Манрик, едва придя в себя, настоял на том, что герцог Окделл должен выполнять свои обязанности невзирая ни на какие личные пристрастия. В другое время Дик поспорил бы с ним, но теперь только помянул их дуэль и поехал во дворец. В приёмной у короля, через которую Дик в сопровождении Лионеля вышел вчера, было скучно, и Дик решил, что Алва, в случае чего, догадается, что у него появились дела. Да и вряд ли кто-то рискнёт связываться с его оруженосцем…

Дик вышел как раз вовремя, чтобы заметить, как в конце коридора мелькнул уже знакомый ему персиковый камзол. Секунду Дик размышлял, потом решил, что хуже не будет, и бросился догонять.

― Добрый день, виконт Валме, ― сказал он, еле переводя дух. Дик не любил виконта ещё с приснопамятного вечера у Марианны, но тот был вхож к Алве, да и не стал бы маршал отыгрывать куртизанку у постороннего человека. Хотя, конечно, в той ситуации были свои особенности…

― Добрый день, герцог, ― поздоровался Валме, всем своим видом излучая дружелюбие. Дик посмотрел на его обворожительную улыбку и попытался повторить, надеясь, что вышел не безобразный оскал.

― Какое счастье, что я вас встретил, ― сказал он. ― Я не помешал вам?

― Никоим образом, ― заверил Валме, непринуждённо беря его под локоть. ― Я полагаю, вы хотели побеседовать со мной о том чудесном сорте вина, которым нас с вами угощал на днях господин Первый маршал? Несомненно, это было весьма любезно с его стороны…

Дик проводил недоумённым взглядом нескольких придворных, которые прошли мимо них, и честно попытался припомнить, что за чудесное вино приказал подать Алва в тот вечер. Потом сообразил.

― Ах да, конечно! ― выпалил он. ― Никогда такого не пробовал.

― Да что там говорить, и я тоже! ― махнул рукой Валме. ― Однако о винах нужно рассуждать в соответствующей обстановке, не так ли?

― Совершенно верно, ― серьёзно заверил Дик и на всякий случай оглянулся по сторонам.

Валме сочувствующе ему улыбнулся. Видимо, правильно вести себя во дворце у Дика получалось ещё плохо.



***



В «Гарцующей кобыле» подавали настолько вкусные салаты, что Дик едва не забыл, что хотел поговорить с виконтом.

― Простите, ― сказал он, отложив вилку, ― я ещё не слишком силён в придворных ухищрениях, да и не хочу им учиться, честно говоря.

― Зря, ― заверил Валме без тени улыбки. ― Это искусство вполне способно спасти жизнь вам или тем, кого вы любите.

Дик кивнул, решив это запомнить. Впрочем, он сомневался, что умение говорить ни о чём или тонко намекать в самом деле на такое способно.

― Нас не могут здесь подслушать? ― спросил он, обводя взглядом стены небольшой уютной комнаты.

― Исключено, ― Валме откинулся на спинку кресла. ― Говорите, герцог, моё чутьё подсказывает мне, что это важно.

Дик побарабанил пальцами по столу ― подхватил привычку у Манрика.

― Собственно говоря, я хотел бы обратиться к вам с просьбой, ― начал он, тщательно взвешивая каждое слово. ― Ведь вы чувствуете себя в высшем свете очень свободно. Так вот, я хотел бы попросить вас… если можно так выразиться… на время отвлечь внимание общества от герцога Алвы.

Он подивился тому, что легкомысленный светский щёголь, который только что сидел перед ним, превратился в собранного и внимательного человека. Нет, всё же Алва не приближает к себе кого попало…

― Могу я спросить, с чем это связано? ― поинтересовался Валме.

― Можете, ― ответил Дик. ― Герцогу надоело пристальное внимание к себе, он устал от войны и хочет побыть один или в компании тех, кто ему небезразличен и кому по-настоящему небезразличен он сам.

― Герцог Алва так вам и сказал? ― поинтересовался Валме.

Дик промолчал, надеясь, что он поймёт.

― Понятно, ― вздохнул виконт. ― Вы уверены, что это именно то, чего хочет герцог?

― Нет, не совсем, ― признался Дик. ― Ведь говорят, что он сам не знает о своих желаниях. Однако я полагаю, что это не так.

― Позвольте спросить, как же вам стало известно это его желание и как вы намерены удостовериться, что Первый маршал хочет скрыться ото всех? ― поинтересовался Валме.

Дик помялся.

― Вы никому не скажете? ― шёпотом спросил он. Виконт прижал руку к груди:

― Слово дворянина.

― Нужно… гм… подойти к нему поближе, ― поведал Дик. ― И тогда его можно спрашивать о чём угодно.

Валме не захотел скрывать своё изумление, а Дик не стал объяснять ему, что говорил буквально. То, что произошло недавно в кабинете, принадлежало только Алве и Дику, а виконт, если постарается, догадается сам.

― А теперь давайте с вами условимся, что именно вы будете делать, чтобы отвлечь внимание света от особы Первого маршала, ― продолжал Дик. ― Кстати, если вам понадобится союзник, можете смело обратиться к графу Савиньяку и графу Лэкдеми.

― Эти господа уже знают о том, как верно вы служите своему монсеньору?

― Ещё нет, ― ответил Дик. ― Но я думаю известить их в ближайшее время.

Когда он вернулся во дворец, Алва уже садился на Моро, собираясь ехать домой.

― Юноша, где вас кошки носят? ― зло спросил он. ― Если бы мне не сказали, что вы ушли с Валме, я бы отправил людей на ваши поиски!

― Монсеньор, позвольте мне сохранить наш с виконтом небольшой секрет, ― попросил Дик и попытался обворожительно улыбнуться.

― Уберите с лица эту гримасу, ― потребовал маршал. ― Или я решу, что у вас болят зубы, и приглашу лекаря.

Дик ничуть не оскорбился. Алва ещё не знал, что его ждёт.



***



― Хуан, вина! ― рявкнул Алва из кабинета. Тренькнули струны. Домоправитель появился из-за двери и направился к лестнице.

― Дор Рикардо, вы уверены, что мы правильно поступаем? ― шёпотом спросил он.

― Всё будет хорошо, ― так же шёпотом сказал Дик. ― Мы с эром Эмилем и эром Лионелем тебе всё объяснили.

― Объяснили ― это да, ― хмурясь, Хуан стал спускаться по лестнице, Дик пристроился рядом. Так, плечом к плечу, они дошли до самого низа.

― Но как погляжу на соберано… ― продолжал Хуан, остановившись у лесенки, ведущей в погреб. ― Редко я его таким видел, а сколько лет служу… Сидит, словно зверь в осаде…

― Так он и есть в осаде, ― объяснил Дик. ― Только не понимает, что мы ничего плохого ему не сделаем.

― Если сделаете, я, дор Рикардо, вам первому горло перережу, ― пообещал Хуан. ― Уж не сердитесь. Вы всё это затеяли.

― Мы хотим узнать, почему он от нас прячется, ― терпеливо сказал Дик. ― Да и не только от нас.

― Соберано нелюдим, это правда, ― согласился Хуан. ― А дор Лионель и дор Эмиль вам ничего не говорили… такого?

― Нет… ― Дик попытался припомнить. ― Не говорили. А что?

― Да нет, ничего. Сегодня все будут?

― Все, ― подтвердил Дик. ― Скажи Кончите, чтобы постаралась, хорошо?

― В доме соберано хозяйничаете, дор Рикардо, ― проворчал Хуан, открывая дверь в погреб. Дик коснулся его плеча: он знал, как трепетно Хуан относится к порядку в доме.

― Не переживай, я скажу, что тебя заставил.

― Соберано не поверит, ― вздохнул домоправитель.

― Он об этом думать забудет, ― заверил его Дик.

Хуан окинул его странным взгядом.

― Добрый вы, дор Рикардо, ― как бы про себя произнёс он.

― Я ему обязан. Многим, ― ответил Дик.

Наверху раздался звон разбившейся бутылки и кэналлийская ругань.



***



Дик вошёл в кабинет и поклонился. Алва молчаливо поднял бровь.

― Монсеньор, пора ужинать, ― сообщил Дик. ― Ждут только вас.

― Не помню, чтобы кого-то приглашал. Да и мой домоправитель пока ещё Хуан. Вы поделили с ним обязанности, юноша?

― Я взял на себя смелость пригласить тех, кого вы захотели бы видеть, ― сказал Дик, стараясь сохранять самообладание. Да, он был слишком раним раньше, но теперь он словно окружал себя неприступными скалами, и насмешки Алвы не достигали цели.

― Я полагаю, вы голодны, одним вином сыт не будешь, ― продолжал Дик, невольно повторяя Хуана, который сегодня сказал то же самое. ― Монсеньор, прошу вас.

Алва отложил гитару и поднялся с кресла.

― Что же, юноша, отчего бы и нет. Надеюсь, вы не пригласили Штанцлера ― этого я не переживу, и ваша месть свершится несколько иначе, чем вы думали.

― Эр Рокэ, вы прекрасно знаете, что я не собираюсь вам мстить, ― объяснил ему Дик. ― И ваши насмешки меня уже не трогают, я герцог Окделл и не должен им поддаваться.

― Иногда мне кажется, что вы становитесь похожим на… скалу, ― тихо произнёс Алва и даже коснулся его руки, словно проверяя.

Сердце Дика сжалось. Алва вёл себя странно, и это ужасало. Даже Хуан сказал, что он редко видел соберано таким мрачным и отрешённым. Не становилась ли затея рискованной? Но Дик решил идти до конца. Не станет же Алва убивать их ― безоружных?

― Прелестно, ― произнёс маршал, остановившись в дверях столовой. ― Это я и предполагал.

― Росио, не артачься! ― весело воскликнул Эмиль. ― Запираться ото всех ― совсем на тебя не похоже! И мы ещё не отмечали победу в тесной дружеской компании.

― Плохо же ты меня знаешь, ― сказал Алва, садясь во главе стола. ― Ну, Ричард, чем вы пригрозили несчастной Кончите, что она сотворила вот это невообразимое блюдо?

― Всего лишь творог и тесто, ― возмутился Дик. ― Обычное надорское кушанье. И перца нет. Полагаю, вам понравится.

Алва повязал салфетку и оглядел собравшихся.

― Ну что же, господа, я рискну это попробовать. Кстати, Марсель, Эмиль, из-за чего вы так серьёзно поссорились и так быстро помирились?

Участники дуэли, прогремевшей позавчера на всю столицу, переглянулись.

― Из-за дамы! ― ответил Эмиль. ― Она того стоила!

― Стоила дуэли, но не вражды, ― поправил Валме.

Дик бы поверил, если бы не знал, что никакой дамы нет, а об исходе противники договорились заранее. Манрик, по-прежнему в трауре, отмалчивался, с прищуром глядя на Алву. Дик заметил, что граф Савиньяк тоже не сводит с него глаз.

А маршал, казалось, понемногу приходил в благодушное настроение. Хуан, бесшумно скользя вокруг стола, разлил вино и замер у стены с самым невозмутимым выражением лица. Дик едва удержался от того, чтобы подмигнуть ему.

Лионель посмотрел на свет на «Слезу» в своём бокале и произнёс:

― Предлагаю выпить за победу Талига и за полководца, который её добыл.

Алва ухмыльнулся и молча поднял свой бокал. Дик почти не почувствовал вкуса вина. Он пожалел, что не сел так, чтобы видеть одновременно и Алву, и Манрика.

Потекла неспешная светская беседа, но Дик молчал: он не смог бы говорить об одном, а думать о другом. Алва был весел или только изображал веселье? Дик бросил бы вопросительный взгляд на Хуана, но, как назло, для этого пришлось бы повернуться вбок, и Алва неминуемо заметил бы их перемигивания.

В конце концов Дик сделал вывод, что Алва обманул его и продолжает притворяться. Если ему хорошо в их компании, почему вместо него говорит виконт Валме? Он, конечно, справляется, ухитряясь поддерживать разговор. Но всё же…

Дик переглянулся с Манриком, потом с Лионелем. Не может быть, чтобы они не заметили того, что заметил он! И Дик окончательно уверился: Алва с ними лишь затем, чтобы они ничего не заподозрили. Конечно, раньше одно только его присутствие кружило людям голову, они видели красоту маршала, они восхищались или ненавидели ― и оставались слепы. Но теперь рядом с Алвой был Дик, который подозревал в себе не поддающиеся описанию умения и силы, и Алва не мог утаить от него свои истинные чувства. Под взглядом своего оруженосца маршал постепенно становился словно чистейший горный хрусталь ― Дик невольно улыбнулся пришедшему на ум сравнению.

Ужин продолжался, а Дик всё думал.

Позади него отворилась дверь.

― Соберано, к вам Его Высокопреосвященство кардинал Сильвестр, ― доложил Луис. ― Прикажете пригласить?



***



Забыв обо всех своих размышлениях, Дик так и примёрз к стулу. Кардинал решил навестить Алву! Словно знал, что здесь собрались все, кому он дорог!

Дик тут же мысленно выругал себя за глупость: ведь Манрик рассказывал ему, что у кардинала полно прознатчиков. Разумеется, ему донесли, кто приехал в дом Алвы.

Впервые Дик видел Сильвестра так близко. Тот появился в дверях и с улыбкой окинул взглядом собравшихся.

― Добро пожаловать, Ваше Высокопреосвященство! ― весело сказал Алва. ― Не желаете ли присоединиться к нашей скромной трапезе и отведать хотя бы вот этого удивительного надорского кушанья? Герцог Окделл утверждает, что это называется варениками и вполне съедобно. Разве что не предполагает вина.

Некстати Дик сообразил, что Алва опять притворяется. Не мог же он никогда не слышать о надорской кухне. Дик разозлился: сейчас, когда нельзя глаз спускать с хитрого кардинала, Алва его отвлекает всякими глупостями!

― С удовольствием, господин Первый маршал, ― откликнулся Сильвестр, тяжело подходя к столу и поднимая руку в благословляющем жесте. Лицо его так и лучилось добротой и умиротворением, но Дик догадывался, чего стоит эта доброта. Наверняка Сильвестр явился по его душу!

Сжав зубы и глядя на кардинала, который усаживался на любезно подставленный ему Алвой стул, Дик поздно вспомнил про Манрика. Он скосил глаза ― тот стиснул в руке кружевную салфетку и побледнел. Ничего хорошего это не предвещало.

Дик растерялся, понятия не имея, как уследить за Алвой и кардиналом одновременно, присмотреть за Манриком и самому не попасться в ловушку. Эмиль улыбнулся ему, и у Дика стало полегче на душе. Может быть, если что, на растерзание кардиналу его не отдадут…

― Зря вы отзываетесь так о достойном народном блюде, ― проговорил Сильвестр, останавливая свой взгляд на злополучном кушанье. ― Пожалуй, я попробую.

Мысленно Дик пожелал ему подавиться. Манрик, похоже, тоже.

Обстановка тут же стала чинной и скованной. Только Их Величеств не хватало, вспомнил Дик, стараясь не перепутать от волнения свой прибор. Хотя это волновало его меньше всего.

Алву и Дорака эр Август называл двумя крылами зла. Теперь Дик точно знал, что маршала можно считать кем угодно, но только не бездушным чудовищем. А Сильвестра? К тому же интересно, может ли настоящее зло лакомиться варениками?..



***



Кардинал как раз расспрашивал Алву и Эмиля о нравах бириссцев, беседа вошла в прежнее русло, но Дик был уверен: ни от кого не укрылось, что они с Манриком не сказали ещё ни слова. Да и Сильвестр явился не затем, чтобы послушать рассказ о камнях и козлах. Но зачем? Присматривается к нему, Дику?

Уйти было невозможно. Не хватало пропустить что-то важное, да и потом от выполнения своего плана он отступать был не намерен. Проклятый кардинал, не мог явиться в другой день!

Вспомнив, что в запале сказал Алве, будто связи Сильвестра ему ещё пригодятся, Дик окончательно приуныл. Для того чтобы воспользоваться этими связями, нужно войти к Дораку в доверие, а какое может быть доверие между кошкой и мышкой?

Дик глотнул ещё вина, не разбирая, что именно пьёт, и покрылся холодным потом: эр Август говорил, что за один стол с Сильвестром не сядет, ― может, он был не так уж неправ в своих опасениях? Зачем кардиналу герцог Окделл, который осмелился пойти против его воли?

В этот момент Дик почувствовал, что Манрик осторожно толкает его под столом коленом.

Стараясь, чтобы это было незаметно, Дик повернул к нему голову.

― Следи за лицом, ― едва слышным шёпотом произнёс тот и сделал вид, что заинтересовался спелой грушей в вазе.

Дик постарался стереть с лица какое бы то ни было выражение, поймал изумлённый взгляд Валме и понадеялся, что выглядит не очень странно.

― Выигранная война значит очень много, ― говорил кардинал, чинно сложив руки на столе. ― Мне ли говорить вам, господа, что Талиг становится сильнее с каждой победой?

― Лично я совершенно согласен с вами, Ваше Высокопреосвященство, ― подхватил Валме. ― Сам собираюсь на следующую войну, если она будет.

― Война будет, ― спокойно кивнул Алва и пригубил ещё вина. На мгновение его взгляд остановился на Дике, скользнул по Манрику. Выручать их из неловкого положения он явно не собирался.

― Вопрос в том, на юге или… на севере? ― глухо продолжил кардинал и вдруг бросил быстрый взгляд прямо перед собой. ― Что по этому поводу думает герцог Окделл?

Дик едва не подавился сам. Он не думал ни о какой войне, он думал только о собственных делах! Сильвестр, благожелательно улыбаясь, смотрел на него, ожидая ответа.

Пожав плечами, Дик сказал как можно более равнодушно:

― Я не занимаюсь предсказаниями, Ваше Высокопреосвященство.

Он не очень понял, почему Валме на секунду прикрыл лицо рукой, но догадался, что сказал что-то не то. Манрик под столом коснулся его колена, чуть сжал, но Дик не смог решить, был ли это жест предостережения или поддержки.

― Вот как, ― произнёс кардинал. ― Я, как видите, тоже. Однако будущее можно не только предсказывать, на него можно влиять, господин герцог.

Его глаза, только что полуприкрытые, теперь смотрели на Дика внимательно и цепко. Не очень-то приятно было почувствовать себя насаженной на булавку бабочкой в коллекции придирчивого сьентифика, и Дик занервничал сильнее.

― Возможно, ― сказал он. ― Может быть, у вас это и получается. Не могу, правда, сказать, хорошо или плохо…

Шпилька вышла неудачной, но при мысли о том, что Сильвестр причинил боль Манрику, Дика начинала душить слепая ярость.

― А у вас? ― вернул шпильку кардинал.

― Пожалуй, неплохо, ― признался Дик. В этот момент у него появилась ничем не объяснимая уверенность, что он может убить Сильвестра, если захочет.

― Но я, по крайней мере, не вмешиваюсь в то, в чём ничего не понимаю… ― как бы про себя произнёс Дорак, и Дик понял, что это угроза. Старый змей! Привык плести свои интриги и говорить намёками ― да и то сейчас постарался высказаться яснее, чтобы даже Дик понял!

― Не хотелось бы вас оскорбить, Ваше Высокопреосвященство, ― заговорил Дик, и даже улыбнулся от переполняющей его злости, ― но ваши неявные угрозы в данном случае бессмысленны. И вы не Адгемар, чтобы так юлить, как сейчас. Адгемар, кстати, плохо кончил, не хотелось бы вам того же. Так вот учтите: если посмеете угрожать кому-то, кто мне дорог, особенно генералу Манрику или господину Первому маршалу, ― с вами случится то же самое.

― Прошу простить, я не очень хорошо помню, что именно случилось с Адгемаром, ― с безмятежной улыбкой ответил ему кардинал, ― но я постараюсь учесть ваше, бесспорно, серьёзное предупреждение.

― Адгемар провалился сквозь землю, ― без улыбки напомнил Дик.

Сильвестр поднялся.

― Что же, благодарю за угощение и приятную беседу, ― сказал он. ― Рокэ, надеюсь увидеть вас на завтрашнем приёме. Надорское блюдо весьма… интересно.

Двери закрылись за кардиналом, и Дик понял, что все смотрят на него.

― Господин герцог, ― простонал Валме, ― никогда, слышите, никогда не выбирайте себе дипломатическое поприще!



***



Отсмеявшись, Алва вытер выступившие слёзы и пригласил всех в кабинет. Дик плюнул на приличия и сел на пол у ног Манрика. Если не считать визита кардинала, всё шло по плану, оставалось надеяться, что остальные не забыли, что он говорил. Он надеялся ещё, что Хуан стоит за дверью и внимательно слушает, что происходит в кабинете. Просто на всякий случай.

Алва снова взял гитару, спел протяжную кэналлийскую песню, потом ещё одну и расслабленно откинулся в кресле.

― Можно сказать, что мы отлично отметили победу, ― заметил Лионель. ― Хотя, конечно, это не идёт ни в какое сравнение с нашими попойками лет двенадцать назад…

Дику показалось, что рука Алвы, лежащая на струнах, слегка дрогнула.

― Ну, разумеется. Это у Ричарда всё впереди, верно, Ричард?

― Не могу вам ничего обещать, монсеньор, ― вежливо ответил Дик. Сам он едва притронулся к своему бокалу, собираясь оставаться трезвым и смотреть во все глаза.

― Спойте ещё, герцог, ― тихо попросил Манрик. Дик поднял голову. Манрик не смотрел ни на кого из них ― только в яркое каминное пламя.

― О чём вам спеть? ― так же тихо откликнулся Алва. Его рука поднялась и снова прижала струны, не извлекая никаких звуков.

Дик готов был поклясться, что в этот момент все находящиеся в комнате, особенно те, кто вернулся с войны, подумали об одном и том же.

― О смерти, ― ответил вместо Манрика Валме, вновь из легкомысленного повесы превращаясь в серьёзного и даже мудрого человека.

― О смерти… ― повторил Алва и тронул струны. ― О смерти…

Песня опять была на кэналлийском, и Дик не понимал ни слова. Он сидел с закрытыми глазами, сжимая в руке почти полный бокал, и слушал, различая в звоне струн звон клинков и шёпот волн.

Тем резче для него прозвучал немелодичный сбитый аккорд. Дик широко распахнул глаза. Алва прижал струны и смотрел в пустоту.

― Росио? ― вопросительно позвал Эмиль.

― Уходите, ― глухо приказал Алва. ― Уходите все. Я больше не хочу видеть никого из вас и тем более слышать заверения в вечной дружбе.

Началось! Дик быстро переглянулся с Лионелем. Понимает ли он, не отступит или сейчас бросит Дика одного на растерзание Алве?

― Вы совершаете недальновидный поступок, монсеньор, ― сказал Дик, стараясь держаться поувереннее.

― Не вам об этом судить, господин герцог, ― зло ответил Алва. ― Кстати, если вы не возражаете, я, Рокэ Алва, властью, данной мне королём Талига…

Дик сорвался с места, разлив вино на ковёр.

― Вы не смеете! ― во весь голос рявкнул он. ― Вы не смеете, монсеньор, настолько откровенно, да ещё и в присутствии уважаемых дворян Талига расписываться в своей неспособности выполнить клятву по отношению ко мне!

― Вот как? ― ядовито переспросил Алва. ― Я имею право отпустить оруженосца тогда, когда сочту, что он усвоил всё, чему я его научил. Вы не согласны?

― Не согласен! ― заявил Дик. ― Вы ещё ничему меня не научили. Я отказываюсь от вас уходить! ― Голос его дрожал от обиды. В самом деле, раз избавившись от него, Алва не упустит возможности и вовсе вышвырнуть его за дверь!

― И потом, ― продолжал Дик, ― если я уйду, а с вами что-то случится, я никогда этого себе не прощу!

Изумлённые взгляды были прикованы к нему; Алва гневно сверкал глазами, но, что удивительно, молчал.

― Я предупреждал тебя, что твой оруженосец окончательно обнаглел, ― заметил Лионель, невозмутимо допивая вино.

― Всего лишь узнал, как постоять за себя, ― вступился за Дика Манрик. ― Не хотелось бы в чём-то обвинять вас, господин Первый маршал. Тем не менее мы собрались здесь не для того, чтобы вы выгнали нас, когда вам это заблагорассудится.

― Ну как я сразу не понял… ― протянул Алва. ― Ричард решил помочь страждущему, но не справился сам. Что он вам про меня наговорил? Дайте угадаю, ― Алва взглянул на Дика: в глазах его была злость. ― Что я устал жить, что я одинок, что мне нужна помощь, опора и вечная любовь, потому что великие тоже люди, ― и прочую чушь в стиле Дидериха. Я прав, юноша?

― Нет, монсеньор.

― Так что же?

― Я сказал, что вас что-то гложет.

― Мы с вами уже обсудили этот вопрос.

― Вы отказались отвечать. Теперь я требую ответа в присутствии ваших друзей, ― твёрдо сказал Дик. Лионель сделал неопределённый жест и вопросительно взглянул на Алву. Ну конечно, он просто не поверил, только решил посмотреть, как Алва будет отчитывать своего оруженосца за излишнюю заботу!

― Господа, если вы здесь только из любопытства, то я могу признать, что зря рассчитывал на вашу поддержку, ― добавил Дик. ― Вы просто не хотите видеть, что господину Первому маршалу грозит опасность.

― Я не вижу опасности, ― сказал Савиньяк.

― Кроме него самого!

― Вы весьма мило обсуждаете меня в моём присутствии, ― заметил Алва, ― однако я не понимаю, чего вы, Ричард, добиваетесь?

― Чтобы вы рассказали нам, что у вас за беда, ― повторил Дик. ― И не говорите, что мне показалось, не говорите, что справитесь сами. Я настаиваю, я ваш оруженосец и отвечаю за вас. Даже если вы не хотите брать на себя никаких обязательств по отношению ко мне.

― Росио, он прав, ― заметил Эмиль. ― Ты зря артачишься. Если что-то есть, нужно рассказать.

― Монсеньор слишком горд для этого, ― фыркнул Дик. ― Он летит против ветра к недосягаемым вершинам… Его хранит сам Леворукий, куда нам до него! Наверняка его проблема касается таких сфер, куда простым смертным заказан ход, что-нибудь, тянущееся в глубь веков или за пределы этого мира, ― как же может быть иначе…

Взглянув на Алву, Дик едва не отшатнулся, до того жутким показался ему взгляд его эра. Мгновением спустя Дик понял, что то был не гнев, не ярость и не желание убить на месте ― то был ужас.

Непобедимый Рокэ Алва боялся.



***



Дик сидел у кресла на полу и обеими руками держал узкую ладонь своего эра. Алва не возражал; похоже, он вообще не замечал прикосновения. Не замечал он и присутствующих, словно для себя одного пересказывая историю своего путешествия в Гальтару. И Дик как наяву видел потёртую плиту с гальтарскими письменами…

Алву никто не перебивал, и позже Дик не мог вспомнить, раздался ли за это время в кабинете хоть один посторонний звук. Кроме разве что скрипа двери, когда вошёл Хуан и стал слушать вместе со всеми не таясь.

Дик узнал, что был прав тогда, на берегу Рассанны, предположив предательство, ― удар, от которого Алва не смог оправиться. Женщин нельзя убивать, но если бы Эмильенна Карси сейчас оказалась в этой комнате… Думать дальше Дик просто боялся.

Когда рассказ окончился и Алва замолчал, всё так же глядя перед собой, Дик только сильнее сжал его руку. Он знал, что остальные за его спиной потрясены не меньше, чем он сам, и ждал, пока кто-нибудь скажет хоть что-то.

― Рокэ, ― неуверенно произнёс Марсель, ― вы точно знаете, что это проклятие… оно есть?

― У меня нет оснований не верить, ― ответил маршал и опустил взгляд на Дика. ― Там было ясно сказано, что род Борраска проклят. Смена фамилии не помогла. Те, кого я подпускаю к себе близко, либо предают меня, либо умирают. Простите, я не хочу вам ни смерти, ни… ― он замолчал.

― Многое сходится… ― задумчиво промолвил Лионель. Дик догадался, что граф уже сопоставил все имеющиеся у него факты. Вот бы и ему так уметь…

― Не может быть, ― простонал Эмиль. ― Росио, ну почему ты молчал?! Почему?!

― Возможно, потому, что рядом не было столь храброго и настойчивого юноши? ― усмехнулся Алва, но руки у Дика не отнял. ― Что, теперь вы довольны, получив желаемое?

― Это всё же лучше, чем ничего не знать, ― заверил его Манрик.

Алва криво улыбнулся, глядя на него поверх плеча Дика.

― Иногда я даже завидую вам всем, господа. Ну что же, вы победили…

― Мы не сражались, ― перебил его Валме, а Дик ограничился укоризненным взглядом.

― Вот почему ты не хочешь жениться, ― добавил Эмиль.

― Потому что полагаю трусостью перекладывать тяжесть проклятия на моего потомка, ― Алва равнодушно пожал плечами. ― Карты раскрыты, господа, но я не думаю, что вы ждали именно этого.

― Не ждали, ― признался Дик. ― Но ведь что-то с этим сделать можно?

― Обращаться к знахарям, гадалкам? ― хмыкнул Алва. Его ладонь выскользнула из рук Дика, оцарапав перстнем. Дик поднялся и обернулся к остальным.

― Мы должны помочь эру Рокэ, ― нахмурившись, объявил он. ― Я прекрасно знаю, что Хуан не слишком доверяет мне, а эр Лионель не любит генерала Манрика, но здесь мы должны забыть все свои разногласия.

― Похвально, юноша, ― ответил Алва, глядя на него снизу вверх. ― Вы знаете, как расправляться с мистическими сущностями и снимать проклятия? В тексте, который я разобрал на той плите, было сказано, что последний из рода Борраска будет четырежды предан и подвергнут неправедному суду. Один раз уже был, остаётся только дождаться остальных…

― Суд тоже четырежды? ― уточнил Валме. ― Придраться к формулировке можно всегда.

Алва устало прикрыл ладонями глаза.

― Разумеется. Но не думаю, что это что-то изменит. Не знаю, как вы, а я бы просто оставил всё как есть. Или забыл бы на вашем месте.

― Чтобы это проклятие настигло вас совершенно неожиданно? ― возмутился Дик. ― Вы сами говорили, что будет война. Хотите оставить Талиг на произвол судьбы?

Алва отнял ладони от лица и иронично взглянул на него:

― Когда это вас стала волновать судьба Талига?

― С тех пор как я решил, что сначала нужно показать всяким адгемарам их место, а потом ― строить великую Талигойю, ― нахмурился Дик. ― Итак, господа, я предлагаю разработать план действий по спасению эра Рокэ…

На самого Алву он решил не смотреть, пока не договорит.

― Сразу могу сказать, что у нас есть возможность придраться к словам, ― быстро сказал Валме. ― Уж не обессудьте, но я не слишком верю во всякие такие вещи… ― он неопределённо повёл рукой, ― и потому могу предложить исключительно приземлённый способ решения проблемы. Не думаю, что формулировка «будет четырежды предан и подвергнут неправильному суду» предполагает, что всякий раз проклятый будет находиться на грани жизни и смерти.

― Однако я бы на всякий случай привлёк сюда все источники, в которых говорится о древнегальтарском периоде, ― добавил Манрик. ― В отличие от вас, господин Валме, я всегда подозревал, что мир не ограничивается только тем, что мы видим и о чём знаем.

― Кто-то упрекал меня в излишней романтичности, ― фыркнул Дик, который успел порядком понервничать за сегодняшний вечер. ― Итак, нам нужны библиотеки всех, кто здесь собрался. У меня ничего не осталось, ― признался он, сделав мысленную заметку обыскать на всякий случай весь замок. Вдруг что-то найдётся?

― Есть ещё библиотека в Алвасете, ― промолвил Хуан и отвернулся. Наверняка обиделся, что обожаемый соберано не доверил ему свою тайну.

― Предлагаю поговорить об этом завтра, на свежую голову, ― сказал Эмиль. ― Тем более что Росио уже спит.

Дик обернулся и обнаружил, что это в самом деле так.



***



Нести Алву в спальню поручили Манрику. Дик сделал бы это сам, если бы у него хватило сил поднять взрослого человека. Вместо этого он только стащил с Алвы сапоги, разумеется зная, что тот спит чутко и понимает, что с ним делают.

Лионель следил за Манриком, как выискивающий добычу коршун, наверняка подозревал, что он способен навредить, и это вызвало у Дика только улыбку.

― Уж не возомнили ли вы себя умнее, чем вы есть, господин герцог? ― спросил Лионель, когда Дик вернулся в кабинет.

― Возомнил, ― признался Дик. Слишком многое в последнее время ему удавалось, и удавалось хорошо.

― Дикон, это плохо, да ты и сам знаешь, ― добавил Эмиль. В кабинете повисла неловкая тишина.

― Я самонадеян, ― согласился наконец Дик. ― Но я предпочитаю следовать своим принципам.

― Каким же, позвольте полюбопытствовать? ― уточнил у него Валме.

Дик слабо улыбнулся:

― Я ещё не все их обдумал, но один точно заключается в том, что я не позволю причинять боль тем, кого люблю.

― Юношеский пафос, ― проворчал Манрик, явно смущённый тем, что входит в число упомянутых персон.

― Может быть, ― согласился Дик. Он не пил весь вечер, но сейчас ему хотелось напиться, почувствовать, как кружится голова, и забыть обо всех бедах. ― А ещё я беру пример с эра Рокэ и стараюсь не обращать внимания на правила. Это трудно.

― Это мы имели честь лицезреть сегодня, ― сказал Валме. Он сидел в кресле и, покачивая ногой, всматривался в пламя камина. ― И не думайте, герцог, что вы остались один. Тем не менее я прекрасно понимаю, как вам тяжело.

― Мне не нужны никакие заверения, ― не слишком вежливо оборвал его уставший Дик. ― Прошу вас не обижаться на мои слова, ― они всего лишь искренни. Время позднее, пожалуй, мы с Лео пойдём спать.

Манрик, который стоял неподалёку от него, вздрогнул; Дик только потом понял, что его длинный язык опять сыграл с ним злую шутку. Осталось только добавить, что спать они будут в одной постели. Однако им пожелали спокойной ночи со всей возможной вежливостью. Дик вышел в коридор, отлично зная, что Валме и Савиньяки ещё долго будут разговаривать, обсуждая произошедшее, но сейчас ему вовсе не хотелось об этом думать.

― Ты молодец, ― сказал Манрик в тёмном коридоре и взъерошил ему волосы. ― Придд не сделал бы лучше.

― Да, а сколько бумажек мне пришлось сжечь, прежде я всё придумал, ― запротестовал Дик. ― Лео, не считай меня слишком умным. Я же почти ничего не знаю, ― потерянно добавил он.

Дверь кабинета отворилась за их спинами, озарив коридор тусклым светом. Вышел Хуан со свечой в руке.

― Спасибо, дор Рикардо, ― проникновенным шёпотом произнёс он. ― Спасибо.

Дику не нужно было уточнять за что.


Эпилог


Хуан внёс поднос с ужином и неодобрительно взглянул на Дика. По его мнению, оруженосец хозяйничал в кабинете своего эра, забыв обо всех приличиях. Не спасало даже разрешение Алвы не ютиться с документами в кресле, а занять его место.

Дик отложил потрёпанную тетрадь и сквозь зубы поблагодарил Хуана. Домоправитель орлиным взором окинул кабинет, словно выискивая, где Дик мог что-то испортить или переставить, и, не найдя, вышел.

Наспех прикончив ужин, Дик снова взялся за работу. Он даже завёл себе отдельную папку, куда складывал всё, что могло ему пригодиться, и за пару месяцев эта папка порядочно распухла.

В ней лежало длинное и пространное письмо Эйвона Ларака, который писал Дику о том, что Надору весьма помогло избавление от налогов, но при этом не приводил никаких цифр; лежала торопливая записка от Эмиля; письмо герцогини Мирабеллы; приглашение от Его Высокопреосвященства, на которое Дик смотрел с затаённым ужасом; приглашение от эра Августа, восьмое или девятое за месяц; пара строк от Манрика ― обещание приехать вечером; большой лист бумаги с планами на будущее; черновик письма к вдове капитана Арамоны; краткое донесение Хуана о числе надорцев в столице; выписки из книг о древнегальтарском периоде; вычисление количества пороха, которое требуется для взрыва горных пород; письмо виконта Валме о преимуществе гранитных скульптур перед мраморными; длинное и полное раскаяния письмо маркиза Эр-При, который, по-видимому, ещё не знал, что он уже герцог Эпинэ; пахнущая цветочными благовониями записка Лионеллы Манрик, письмо матушки, которое он получил тогда в Тронко, а прочёл только в Олларии…

Иногда Дику казалось, что он тонет в бумажном море, хватается за всё, не успевая ничего. До его отъезда в Надор было всего четыре дня. Алва уже держал путь в Кэналлоа, и оставалось уповать на то, что забрезжившая возможность избавиться от проклятия подарила ему надежду. По крайней мере, в последний месяц Дик не слышал от него злых насмешек в свой адрес. Тем страшнее было думать, что проклятие истинно, и однажды Дик вольно или невольно станет предателем…

Хуан, вернувшись, принёс потрёпанный конверт ― письмо от Клауса Коннера, ― и стал снимать нагар со свечей. Дик прочитал послание и откинулся в кресле, переживая крах и ощущение собственного бессилия. Старая ведьма уже месяц как была мертва и не могла ничего сказать о древнем проклятии.

Мысленно Дик перекраивал свой план, то и дело путаясь и переставляя местами пункты.

Приехать в Надор, попросить счётную книгу, объявить о будущих поисках драгоценных камней, забрать Айрис… нет, сначала поругаться с матушкой… или с дядей Эйвоном… потом спросить у Нэн, что она знает о проклятиях… нет, это с самого начала спросить, а счётная книга потом. И поискать, не осталось ли в замке старинных книг. Затем, уже с сестрой ― назад. Не забыть забрать отцовский обручальный браслет… Представить Айрис ко двору, а там, если удастся завтра договориться с Сильвестром… если он его не отравит… интересно, если под ногами кардинала однажды разверзнется мостовая, это можно будет считать проявлением воли Скал? И поймёт ли это сам Сильвестр?

К библиотеке Приддов можно подобраться только через Валентина, но тогда придётся сказать бывшему однокорытнику часть правды. Соврать, что прокляты Окделлы, он должен поверить… Только вот получится ли у Дика придумать историю поубедительнее?

Что-то коснулось его волос, невесомое и почти неощутимое, словно села бабочка. Конечно, здесь же ярко горят свечи, вот и налетела всякая мошкара… Нет, какая мошкара, ведь сейчас глубокая осень, даже дороги замёрзли, поэтому он и должен скоро ехать в Надор!

С трудом подняв голову, Дик сонным взглядом окинул незаметно вошедшего Манрика. Хуана в кабинете уже не было.

― Лео, ― охнул Дик, поднимая голову со столешницы и морщась: спина затекла ужасно. ― Лео, что ты здесь делаешь?

― Я же обещал приехать вечером, ― попенял ему Манрик и безошибочно подцепил из груды листов свою записку.

― Прости, я забыл, ― повинился Дик. ― И уснул.

― Я вижу, ― миролюбиво ответил Манрик. ― Завтра поедем на прогулку, и не спорь.

― У меня впереди долгая прогулка, ― вздохнул Дик и потянулся. ― Ещё успею полюбоваться окрестностями. Разрубленный Змей, теперь я понимаю, почему Алва хлещет вино, как воду, ― от усталости!

Манрик подошёл к окну, отодвинул штору и стал смотреть в темноту двора.

― Это будет очень глупо, если я скажу, что буду скучать?

― Я скажу тебе то же самое, ― ответил Дик. ― Обещаю вернуться как можно скорее.

― Разумеется, господин герцог, ― фыркнул Манрик.

Дик подошёл к нему, обнял за пояс, уткнулся лбом ему в спину.

― Всё забываю спросить: кто тот человек, который в тебя стрелял, и что с ним сделали? Ты же ездил в Багерлее узнать, так?

Манрик ответил не сразу.

― Он военный, его подкупили. Он оказался жадным до денег. Разумеется, тех, кто его подкупил, не нашли, а его сошлют на каторгу. И, сказать по правде, я этому рад.

― Я тоже, ― вздохнул Дик и шутливо прихватил зубами чёрную ленточку, которой были стянуты в хвост рыжие волосы, только что щекотавшие ему нос. Сам он носил зелёную.

― Господин герцог, вы позволяете себе совершенно возмутительные вещи, несовместимые с дворянской честью, ― серьёзно сказал ему Манрик. ― Я буду вынужден вас вызвать.

Дик обнял его крепче и выпустил ленточку.

― Не говори так, ― попросил он. ― Я же пугаюсь.

― Хорошо, не буду, ― пообещал Манрик и, обернувшись, ловко схватил его в объятия. Дик неуверенно оглянулся на стол Алвы, затем на кресло возле него. Потом перевёл взгляд на шкуру чёрного льва, расстеленную у камина.

Оставалось всего четыре дня, и тратить время понапрасну он не собирался.

Штора упала обратно, закрыв вечернюю темноту с горящим возле ворот фонарём и медленно вьющимися вокруг него белыми мотыльками.

Конец