Слияние

Автор:  Kyooka Suigetsu

Номинация: Лучший авторский слэш по аниме

Фандом: Kuroko no Basuke

Бета:  Аурум

Число слов: 3548

Пейринг: Мурасакибара Ацуши / Химуро Тацуя

Рейтинг: NC-17

Жанры: Drama,Romance

Предупреждения: Hurt/Comfort, UST

Год: 2014

Число просмотров: 380

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: По заявке Kuroko no Basuke kink
4-48 Мурасакибара/Химуро. Частичная ворафилия – у Химуро новый гель для душа, который ассоциируется у Мурасакибары с чем-то съестным.

Примечания: Сайз-кинк, ворафилия

Мир полон звуков и людей. Тихий писк кассового аппарата, когда продавец пробивает на нем сумму покупки, размеренный звук считываемого штрих-кода, шорох упаковок и негромкие переговоры проходящих мимо людей. Музыка из динамиков и объявления о скидках на товар или дегустациях. Еженедельный журнал рассказывает про новый диск известной группы — Тацуя смотрит на фото невидящим взглядом. Он не двигается, застыв возле стенда со всякой букинистикой и мангой, дожидаясь, пока Ацуши обойдет магазин и выберет, что хочет. Семейная пара с маленьким ребенком огибает его, едва задев куртку тележкой, и даже не оглядывается, слишком занятая спором о том, какой вид рисовых хлопьев им стоит взять на завтрак. Тацуя перелистывает страницу, изображая чтение — он улавливает полнящие воздух звуки и шорохи, смешивает в одну кучу разговоры и музыку. Он практически не дышит. Он пытается полностью раствориться в окружающей действительности, стать ее частью.

Исчезнуть.

Современный мир поглощает человека в ворохе повседневности, и желание стать в нем невидимкой, раствориться — естественная форма защиты. Это как мимикрия.

Тацуя перелистывает еще страницу и рассеянно смотрит на рекламу апельсинового сока, занимающую почти целый разворот. На тающие в высоком стакане кубики льда, испаряющийся с поверхности конденсат.

Если бы это было возможно, ему бы тоже хотелось испариться. Просто исчезнуть. Как лед или конфеты.

Странное чувство растет внутри, заполняя и вытесняя собой все.

Это желание появилось не так давно, спустя пару месяцев после приезда из Штатов, когда новая школа, новые люди и новая жизнь полностью затянули его в себя. Именно в этот момент Тацуя понял, что начинает исчезать. Стираться из жизни, становясь кем-то другим. Не тем, кто за полгода у себя в районе стал почти легендой стритбола. Не тем, к кому частенько после школы подваливали местные парни с предложением поиграть с ними на деньги. Не тем, кто, поклявшись сам себе стать еще лучше, просто сбежал из страны, воспользовавшись первым же предлогом. Лишь бы больше не встречаться с Тайгой.

Он его ненавидит. За то, что не принимает в расчет, за нарушенное обещание, за больную вину в глазах и попытку отвести взгляд. Так Тацуя думает до того момента, пока не начинает понимать, что больше ничего не испытывает. Ему кажется, что внутри поселилось что-то темное и пустое. Это чувство растет в нем, поедая заживо.

Так продолжается уже слишком долго.

Тацуя откладывает журнал, разворачивается к подошедшему Ацуши, почувствовав его приближение на уровне инстинкта, что есть у мелких зверьков при приближении хищника. Он с любопытством засовывает нос в корзинку, смеется. Собственный смех кажется ненатуральным и искусственным. Тацуя растягивает губы в улыбке и смотрит на Ацуши снизу вверх. Пустота внутри тяжело ворочается — большая, тяжелая, тянет внизу живота и давит изнутри.

Словно вот-вот разорвет на части.

Этот мир поедает людей заживо.

Неужели никто не чувствует похожего?

Желания стереть себя.

Смотря на то, как оплативший покупки Ацуши раскрывает упаковку чипсов, Тацуя думает о странном. О том, что действительно не против исчезнуть.

Это начинается с самой первой тренировки, когда Тацуя, не привыкнув к новым кроссовкам, неудачно поскальзывается на паркете и сильно ссаживает руку. Содранную кожу неприятно щиплет — Тацуя зажимает ссадину полотенцем и кривится.

— Муро-чин, сильно болит? — Ацуши появляется сбоку, заглядывая через плечо.

— Не очень. Наложу повязку, и все будет в порядке, — Тацуя натянуто улыбается и, не сдержавшись, морщится, когда убирает полотенце — ощущения, с которыми мелкие ворсинки отлипают от оголенного нижнего слоя кожи, не из приятных. Он уже поворачивается, собирая уходить, когда Ацуши, сочувственно качнув головой, молча берет его руку и прижимает ко рту.

Горячий язык мягко собирает сукровицу, цепляя лохмотья кожи, массируя и разгоняя жар по телу так, что темнеет перед глазами. Тацуя почти теряет сознание, а когда приходит в себя, то видит мягкий рот, нежно прижавшийся к запястью, обсасывающий, вылизывающий каждый выступ, ямку, косточку. Ацуши полностью поглощен этим занятием, не видно взгляда под опущенной бахромой ресниц, а Тацуя смотрит во все глаза.

— Для дезинфекции, — улыбается ему Ацуши. Он смешно морщит нос и легко касается губами влажно блестящей кожи. — А это чтобы не болело.

Тацуя не знает, что сказать на такое пожелание, не знает, как реагировать — детская непосредственность плохо вяжется с двумя метрами роста, опасной грацией на площадке и японским воспитанием. А еще он едва держится на ногах — от острого приступа возбуждения шатает, во рту сухо. Распаренное и горячее после тренировки тело медленно остывает в прохладном воздухе коридоров, а Тацуе кажется, что он дымится. Словно оставленный на солнце кусок льда или асфальт после дождя. Ему плохо. Он с силой кусает себя за щеку, чтобы хоть немного придти в себя. Ацуши словно не замечает его состояния и широко зевает, оборачивается и смотрит долго. В его глазах немой вопрос и недоумение — почему Тацуя все еще на площадке, почему не идет в раздевалку, почему выглядит так, словно на голову ему упала наковальня, как в мультике про Тома и Джерри. Он напоминает великана из сказок. Не хватает замка с лесом вокруг и прекрасной принцессы. В каждом уголке мира найдется своя легенда, но Тацуя рос в Америке и прекрасно помнит, что в сказках, которые ему читала мама, все великаны были людоедами.

— Я сейчас.

Тацуя по привычке трогает висящее на шее кольцо и догоняет Ацуши.

Великан-людоед добро щурится и заявляет, что подождет его около медпункта, в который Тацуя вообще-то не собирался. От него веет уверенным спокойствием, в которое хочется окунуться, как в омут. Холодный воздух ложится на мокрую кожу, рука все еще ноет, и Тацуя прикрывает глаза, представляя, что было бы, если бы Ацуши сжал зубы сильней. Сладкая рвущая боль, медленно погружающиеся в мясо зубы, а потом темнота и покой, которого так не хватает ему в последние два года.

Слияние и поглощение.

Кубики льда в высоком стакане апельсинового сока.

Запах цитрусовых леденцов, которые Ацуши ел до этого, на коже запястья.

Тацуя заходит за угол и на язык пробует самого себя в том месте, где его касались чужие губы. Соленый привкус крови, пряные капли пота, сладость дешевой карамели. Горло сжимает спазмом, мелко дрожат колени — пустота рвется изнутри, ухает вниз тяжелой дурнотой возбуждения. Привалившись к стенке, Тацуя прижимает ладонь к поясу, на пару пальцев выше паха, и с силой впивается зубами в собственную руку, чувствуя, как ползет под ними раненая, оголенная плоть.

Спущенное напряжение нервно дрожит в каждой клетке тела, а белье придется застирывать. Тацуя с трудом отлипает от стены и идет в душевую, не слыша, что и кто из команды ему говорит.

Ему хорошо. Он нашел силу, способную стереть его, поглотить без остатка.

У Ацуши очень подвижный рот. Губы постоянно шевелятся, они улыбаются, складываются в скобочку, кривятся в уголках. Тацуя следит за его губами, прячась за челкой — как мелькает между ними острый кончик языка, выписывая по разноцветным палочкам мороженого причудливые фигуры, как плотно обхватывают они очередной батончик.

А потом слышится хруст, и откушенный кусок медленно, со вкусом перетирается. Так что липкие сладкие крошки остаются на коронках зубов, под языком и щеками, а влажный ком медленно глотается, проскальзывая внутрь по пищеводу. Мягкий, вкусный.

Тацуя вздрагивает каждый раз, когда видит, как дергается вверх-вниз яблоко кадыка, когда Ацуши глотает, и живот сводит, скручивая судорогой. Сладкой, томной, отдающейся дрожью на концах пальцев, пульсирующей в паху, из-за чего приходится свести колени. Но даже с закрытыми глазами он продолжает слышать хруст съедаемого шоколадного батончика. И завидует, что сейчас мягкий шоколад, а не он, катается по этому горячему языку.

Каждый обед Тацуя как приклеенный ходит за Ацуши — на крышу или в столовую, во двор или к нему в класс. Он приносит свое, лично им приготовленное, бенто и фаст-фуд, шутит про американскую пищу и дразнит, подробно рассказывая про жареные на гриле ребрышки и запеченную с лимонным соком курицу, про набитую изнутри яблоками и черносливом индейку, про истекающие темным жиром стейки с насечкой и тлеющее над алыми углями барбекю. Про ванильное суфле и закрытые пироги со сладкой начинкой, покрытые глазурью и взбитыми сливками, про заварные пончики, полные внутри нежным кремом, и мягкое мороженое с шоколадной крошкой. Он рассказывает и смотрит, как зажигается в глазах напротив голодный блеск, как быстрее движутся губы и челюсти, перетирая еду. А потом стирает с уголка рта оставшиеся крошки и соус и отправляет их в рот, сглатывая вместе с тяжелой слюной. Ацуши все равно, откровенность прикосновения его не волнует, ему больше интересно, умеет ли Тацуя готовить суфле, а у самого Тацуи в горле сухо, и внутри все горит и плавится, словно преющая начинка внутри закрытого в духовке пирога. Он улыбается, и говорит, что всегда может попробовать приготовить по рецепту, и смотрит, как Ацуши ест.

Рисовые колобки, после которых на губах остаются чешуйки нори.

Свежие овощи и хрустящий на зубах салат.

Мягкий омлет с начинкой, которую Ацуши высасывает, прежде чем сложить в рот весь ролл.

Смотря, как легко проскальзывает он в горло, Тацуя тяжело дышит. Он помнит горячую влагу рта и мягкость, с которой он скользит по коже. Он хочет почувствовать это снова. Это — и болезненную сладость, когда медленно смыкающиеся зубы оторвут кусок его плоти. Размелют его в крошку, вытянут тонкие волокна и языком вылижут косточки. Мягкий вкусный ком сам скользнет в горячее сжимающееся горло, чтобы упасть в глубокий живот. И остаться там навсегда, растворяясь в этой бездонной темноте. Там, где нет страха, неуверенности, в которой нет нужды доказывать кому-то что-то. Быть съеденным раньше, чем окружающий мир съест тебя. Идеальная защита.

Но этого не будет.

Потому что Тацуя невкусный.

Он долго смотрит на себя в зеркало — жилы и кости, бледная кожа с нездоровыми синими кругами под глазами от недосыпания. Тацуя прячет свое тело в широких белых кофтах и самому себе кажется куском рыхлого льда из морозилки. Полуфабрикат в быстрой заморозке. На фоне здоровых, пышущих жизнью одноклассниц с красивой золотистой кожей и нежным румянцем, как у спелых яблок, он кажется себе испортившейся рыбой с черной гнилью волос. Он него пахнет холодом и старым стрессом. Тацуя вымывает этот запах в душе, выкручивая горячую воду до максимума, и подолгу оттирает кожу, перебивая ментолом и морозной свежестью. Он знает, что это бесполезно, и никакие современные достижения парфюмерной индустрии, никакие яркие футболки и фальшивые улыбки не сделают его хоть немного привлекательней.

Вкуснее.

Он насквозь прогнил изнутри в тот момент, когда согласился принять проигрыш Тайги и сбежал из Штатов, и с этим уже ничего не поделать. Испорченные продукты следует выбрасывать. В Японии нет измельчителей для пищи под раковиной, и это хорошо. Избавляет от искушения опустить в темный проем руку, подставляя ее под лезвия, измельчая плоть, чтобы ее удобней было упаковать в мусорный мешок и отнести на помойку.

— Мне с тобой нужно серьезно поговорить, — хмурит брови тренер и придирчиво рассматривает его лицо. — Ты в последнее время какой-то дерганый. Слишком много лишних движений. Во второй четверти, идя на перехват, не обязательно было делать ту пробежку.

— Да, конечно. Я ошибся, — Тацуе кажется, что еще немного — и его губы лопнут, словно переспелая ягода. Расползется в стороны шкурка, показывая под собой исходящую соком красную мякоть. — Не заметил, что поблизости было кому подхватить атаку.

— Хм... ладно, но будь внимательней. Это уже не в первый раз.

«Экономь силы, не надрывайся», — читает Тацуя в глазах Масаки и думает, что пытаться спасти его уже поздно.

Он отбирает у Ацуши бутылку с водой и пьет жадно, спешит так, что зубы ударяются о пластик. Минералка отвратительно теплая, и в ней совсем нет вкуса. Ацуши мягко забирает воду обратно и тянется стереть капли с подбородка, и Тацую мутит от желания потереться щекой о его ладонь.

— Ты так подавишься, Муро-чин.

Уже. Он уже подавился. Странное желание встало ему поперек горла и мешает дышать.

Тацуя знает, что в природе есть животные, которые пожирают сами себя. Он знает, что есть такие, кто намеренно поддается, позволяя проглотить себя целиком. Огромный мир вокруг сладко облизывается, трогает его языком чужих разговоров на улице, хищно щурит желтые глаза высоток, щерит квадратные зубы плоских крыш.

В магазине, школе, в клубе он обхватывает его целиком, сжимает и пытается перемолоть в крошку. У Тацуи осталось совсем мало времени. И впервые ему страшно.

— Эй, Химуро, ты снова плохо выглядишь. Может, тебе правда сходить к врачу?

— Все в порядке, просто не выспался.

Тацуя нервно трет руку во время тренировки. Травма запястья давно прошла, но под напульсником на коже полно синеватых отпечатков зубов.

Лунные полукружья — свидетели его бесплодных попыток.

Тацуя хочет, чтобы ему было больно, но каждый вечер у него не хватает смелости сжать зубы сильнее.

Вместо этого он идет на кухню и готовит новый бенто. И тащит Ацуши в кондитерскую, намеренно пачкая пальцы в креме, позволяя потом взять их в рот, чтобы собрать сливочную сладость. Тацуя думает, что невозможно истолковать его поведение неправильно и не заметить такого пристального внимания и откровенной заинтересованности, и что все окружающие, включая Ацуши, просто игнорируют этот факт.

Ему кажется, что он сходит с ума.

Накрахмаленный воротник рубашки — как салфетка, светлая вафельная клетка брюк.

Мерзлая снулая рыбина в неаппетитных кристаллах соли, обернутая в ледяную шубу.

Тацуя выворачивает краны в душе и мерзнет под кипятком. Вода шипит, касаясь его кожи, испаряется, заволакивая все вокруг клубами белого пара. Каждый раз Тацуя надеется, что вода будет достаточно горячей, чтобы растворить его в себе. Каждый раз он выходит из душа разочарованный и с четким осознанием.

Люди не могут раствориться и исчезнуть. Поэтому ему придется жить дальше. Выживать. И перестать быть беспечным.

Вот только понимает это Тацуя слишком поздно.

— Что это? — спрашивает Ацуши, поймав его за руку и подтаскивая к себе. Ему даже не нужно вставать с дивана, чтобы лишить возможности сбежать. Тацуя нервно сглатывает, когда пальцы осторожно очерчивают отпечатки зубов на запястье, уже сходящие и свежие синяки. Он слишком расслабился — летняя жара убивает бдительность, расслабляя мозг, — и после душа забыл одеть напульсник.

— Ничего, — он пытается забрать руку.

— Врать нехорошо, Муро-чин.

— Это...

«Тебя не касается!» — хочет крикнуть Тацуя и замолкает, понимая, что если он так скажет, то снова солжет.

Касается. Еще как касается. Это все из-за тебя!

— Зачем?

В глазах Ацуши искреннее недоумение и жалость. Словно это ему больно так, что проще впиться зубами себе в руку, чтобы не кричать. Словно это его изнутри съедает непонятное чувство. Словно это в нем живет пустота, и за ним охотится целый мир. Словно это не он заронил в Тацую надежду на спасение.

Тацуя опускает голову — волосы мокрые, липнут к вискам и щекам, не занавешивают привычно глаза челкой. Он сжимает руку в кулак и говорит правду, как она есть.

— Я просто пытался понять... — он садится на корточки, сокращая расстояние между ними, заглядывая в глаза, нос к носу, — насколько я вкусный.

Ацуши вздыхает, и от его дыхания лопаются переспевшие, давно ждущие губы. Так кажется Тацуе, когда он подается вперед, уже почти ощущая вкус будущего поцелуя, когда чувствует ладонь на затылке, тянущую его к себе. Он все еще представляет себе жаркую влагу чужого рта и сплетающиеся в борьбе языки, когда его утыкают в плечо, обнимая и гладя по голове. Успокаивая и слегка покачивая.

— Люди не едят сами себя, — говорит ему в макушку Ацуши и обнимает второй рукой.

Нежность выворачивает наизнанку.

Тацуя отчаянно обнимает в ответ, жмется ближе, кожа к коже. Слишком много тактильности — Тацуя вздрагивает всем телом, когда широкая ладонь проходится по его спине, разгоняя холод и одеревенелость, и сдерживается, чтобы не запустить зубы в оказавшуюся под губами ключицу.

— А друг друга? — спрашивает он, когда ведет носом вдоль венки на шее, собирая и запоминая запах, одергивая себя от желания повторить этот путь языком.

— Это невкусно, — фыркает Ацуши.

— Я так и знал.

Пустота заполнила его, добралась даже до головы. Тацуя слышит тихий звон вместо мыслей, когда поднимает голову и, закрыв глаза, находит чужие губы. Он столько раз представлял это, что теперь не может отделить реальность от фантазии, не может даже вкус почувствовать. Только понять, что ему отвечают — пальцы в волосах сжимаются и разжимаются, с силой давят на затылок, а губы жестокие. Эгоистично прихватывают его губы, заставляют открывать рот шире, ловить их, захлебываться в дыхании, хвататься за плечи. Они горячие и жадные. Ненасытные — дурацкий эпитет сам всплывает в голове, когда Тацую не отпускают при попытке отстраниться и сделать хоть глоток воздуха.

В глазах темно и плавают радужные круги. Губы болят — Тацуя осторожно трогает их языком, проверяя, не лопнули ли?

— Все еще не вкусно? — хрипло спрашивает он и тянется, кончиком языка облизывая чужие губы.

Глаза у Ацуши темные. Голодные. Он наклоняется за новым поцелуем, и Тацуя с готовностью раскрывает рот.

— Да.

«Съешь меня».

От прикосновений и жара кожи он плывет. То, что было не под силу сделать горячей воде, с легкостью удается Ацуши.

Большие руки с силой ведут по спине, от лопаток до самой поясницы, а потом еще ниже, и сжимаются на заднице.

Текущий между ног пот похож на выступивший сок. Тацую ведет.

Поцелуи опускаются по шее ниже. Тацуя едва успевает закрыть рот, когда Ацуши кусает его за ключицу, именно так, как до этого хотел он сам. Пальцы мнут его тело, словно тесто. Бедра, задницу. Щипок за сосок — это вишенка на тортике.

Как им удается оторваться друг от друга, Тацуя не помнит. Еще он не знает, как им удается подняться с дивана. Дорога до спальни плывет в тумане. Снимая брюки, Тацуя роняет их несколько раз.

— А говоришь, что я рассеянный, — Ацуши обнимает его со спины, опрокидывает на кровать.

На вафельный корж одеяла, переворачивая на живот. Его рот проходит вдоль позвоночника, прихватывая губами каждый выступ каждой косточки. Великан-людоед добрался до лакомства, настало время обеда.

Тацуя хрипло стонет, скребет пальцами одеяло, когда Ацуши, спустившись до самого низа, вбирает в рот насколько можно его ягодицу и слегка сжимает зубы. Разворачивает лицом к себе. Тацуя протягивает руки, растирает ладонями сильную грудь, тянется, чтобы накрыть губами сосок. Он стягивает ниже белье с Ацуши и тяжело сглатывает, не в силах оторвать взгляда от полувставшего члена — с крупной темной головкой и толстыми венками, теряющимися в жесткой светлой поросли у основания. От желания взять его в рот дурно и солоно. Тацуя наклоняется, смотрит вопросительно и, не найдя возражения, осторожно обхватывает головку губами. Он не умеет прятать зубы и вообще никогда не занимался этим раньше, поэтому боится сделать больно, не так. На языке скользит нежная кожа, мелко пульсирует — Тацуя слышит тихий вздох над собой и пытается заглотить глубже, но давится, выпуская изо рта. Его собственный член болезненно подрагивает, роняет на покрывало капли смазки. Тацуя бы давно потянулся подрочить, если бы не пальцы Ацуши, по-хозяйски мнущие мошонку, гуляющие от нее до впадинки между ягодиц и растирающие по ней испарину.

Тесто готово, его уже раскатывают по смазанному маслом противню и вот-вот поставят в духовку.

Воздух полон солью и пряностью — Тацуя утыкается носом в чужую шею, пытаясь запомнить этот запах, собирает языком пот под кромкой волос, от уха ко лбу и со стоном выгибается навстречу, когда внутрь него протискиваются пальцы, двигаются резко и ритмично, растягивают мышцы.

Пирог готовят к тому, чтобы набить начинкой.

Тацуя видит вопрос в глазах напротив — затуманенный удовольствием, выжидающий, и мотает головой, целует в подбородок и крепко обхватывает за шею, поднимает ноги выше. Ему не страшно. Он так давно готовился к этому, что теперь ни за что не отступит. И не отпустит. Он уже давно понял, в чем его единственный шанс на спасение, что нужно для того, чтобы вытравить из себя пожирающее его чувство.

Ответ прост. Чтобы победить чудовище, нужно еще более сильное чудовище. Если тебя ест что-то, отдай себя тому, что сильнее этого.

Ацуши осторожен, крепко держит под поясницей, практически на весу, но Тацуя все равно не может удержаться от болезненного вскрика, когда он медленно натягивает его на себя. Рвущая на части боль наполняет горло и рот тяжелой солью, тело инстинктивно пытается уйти от неприятного ощущения, выгибается дугой. Если бы Ацуши не держал его так крепко, Тацуя уверен, его хребет бы просто переломился пополам, словно шоколадная палочка.

Ацуши делает первое движение, и становится все равно. Боль и жжение мешаются с жаром.

Пирог набивают до отказа.

Колени Тацуи почти прижаты к груди, он цепляется за плечи, тянется вверх, неотрывно смотря в лицо, на раскрасневшиеся щеки, капли пота на висках. Они медленно стекают вдоль щеки, по шее, собираются в ямке между ключиц. Подаваясь навстречу, Тацуя открывает рот и делает то, что давно хотел — прижавшись к ключице, с силой запускает зубы в твердую плоть. И слышит протяжный стон.

Тацуя плавится. Пирог вытащили из жаркой печки и разложили на чистом полотенце, а сейчас погрузят широкий нож в нежное пышное тесто и распилят на части. А потом забросят эти куски в рот, размелют в мелкое крошево, смешают со слюной и проглотят. Все, без остатка.

C влажным шлепком в последний раз ударяется плоть о плоть, когда Ацуши, вздрогнув, замирает и почти падает сверху. Тацуя делает пару резких движений бедрами, сжимая свой член, и кончает следом, чувствуя, как наполняет его внутри сперма. И скрещивает ноги на пояснице, не давая Ацуши отстраниться, обнимая за плечи. Место укуса наливается фиолетово-багровым. Тацуя трогает языком глубокие следы собственных зубов и приходит в себя.

В голове полный вакуум. Мир устоял, но нельзя сказать — остался он прежним или изменился. Пустота внутри пропала, растворилась в жаре, заполнилась близостью. Щеку трогают мягкие губы, скользят до подбородка в легком поцелуе.

— Муро-чин, все в порядке?

Тацуя слабо кивает и разжимает объятья, с неохотой отпуская живое тепло. От навалившейся вялости тяжело двигаться. Он распластывается на кровати, подкатываясь под бок к Ацуши, и старается не думать о тянущей боли в бедрах, о том, что у него едва получилось свести ноги, и все саднит, и покрывало безнадежно испорчено.

— Ты, наверное, голодный, — сопит Ацуши и недовольно потирает укус. — В следующий раз сначала поедим.

— Обязательно, — улыбается Тацуя, плавая на грани сна и яви, так что не сразу реагирует на перспективу продолжения отношений. Он резко подрывается, недоверчиво заглядывая в лицо. Ацуши понимает это по-своему и поясняет:

— Мне не нравится, когда Муро-чин пытается меня съесть.

— Больше не буду, — с облегчением обещает Тацуя, устраивая голову у него на плече.

Он переживает зря.

Современный мир пытается проглотить человека, перемолоть его без остатка. Однако люди не могут исчезать без следа. Но им нужно быть осторожными, чтобы, встретив того, кто станет им дорог, не поддаться внутренней пустоте и не отдать ей на съедение самого себя.

Так получается не у всех. Тацуе просто крупно повезло, и он это знает.