Вода под мостом

Автор:  Ampaseh

Номинация: Лучший авторский RPS по зарубежному фандому

Фандом: RPS (футбол)

Число слов: 22149

Пейринг: Джейми Каррагер / Джонатон Фланаган

Рейтинг: NC-17

Жанр: Romance

Предупреждения: First time, UST, Нецензурная лексика

Год: 2014

Число просмотров: 429

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Джон спасает бездомных, а Джейми пытается спасти его от себя.

Примечания: “Water under the bridge” (английская идиома) — то, что уже произошло и чего нельзя изменить.

Ряд эпизодов дублируют «Возраст невинности».

Обложка от прекрасной 2lady_bird, большое спасибо ей и frosi.

image


«Это только лишь поцелуи, от них не будет большой беды», — думает Джейми и сам себя презирает за успокаивающую ложь. Что значит «не будет»? Если это не беда, что тогда? Встречи с поцелуями называются свиданиями, а значит, он уже неделю бегает на свидания к большеглазому пацану, который радовался, переходя из резерва в основу, и никак не предполагал, что ему будет засовывать язык в рот чертов Джейми Каррагер. Неясно даже, что из этого хуже: часть про пацана или вот та, другая.

Стоило бы мысленно обозначать его как лопоухого, любой другой на месте Джейми так бы и сделал. Или вот еще, хотя одним словом этого не скажешь: Фланно из-за выдающихся резцов смахивает на крольчонка, да еще и уши… Всё при нем. Свои крупные передние зубы он не прячет, улыбаясь озорно и искренне, — хорошо, кстати, улыбается, от этого теплеет на душе, — а еще частенько замирает с приоткрытым ртом, как делают маленькие дети, забывая, что дышать положено носом. В эти моменты вид у него, что и говорить, глуповатый, а Джейми тяжелее всего держать себя в руках. Он не может оторвать взгляд от его профиля, неправильной формы носа с легкой горбинкой, влажно поблескивающей оттопыренной нижней губы, от этой треклятой сладкой родинки в уголке рта… О зубах он совсем не думает. А глаза — они у Фланно и впрямь немаленькие, и их Джейми помнит лучше всего, потому что всегда видит, как перед поцелуем они распахиваются, становясь еще больше. Даже когда их лица сближаются, Фланно не может поверить, что это всё взаправду. Да и кто бы поверил.

Это происходит не каждый день. Почти каждый день, но все же не каждый. После первого случая в раздевалке Мелвуда все остальные разы — только у Фланно дома, в коридоре или на диване, на прощание или невзначай. Джейми старается не обставлять это как-то по-особому. В конце концов, он не за этим сюда приходит. По какой-то непостижимой причине ему нравится проводить с Джоном время, хотя их взгляды на досуг сильно отличаются, как и вкусы в музыке, да и вообще во всем, к тому же тот нет-нет да и произносит какое-нибудь заковыристое современное словечко, и Джейми злится, из всей реплики улавливая только, что он старый. И все же он дважды играет в гольф с Фланаганами, пару раз вытаскивает Джона на прогулки в парк, обыгрывает его в приставку, смотрит его любимый сериал про химика-барыгу и находит в интернете выражения, которые запоминает на слух. Не такое уж он и ископаемое. Так что те полминуты или меньше, когда он целует Джонни, держа в ладонях его лицо, гладя колкий ёжик его волос, привлекая к себе с осторожностью и разве что за плечи, — они имеют значение, но дело не только в них. Только вот иногда тот смеется над его шутками из вежливости, и Джейми замечает разницу и не может избавиться от мысли, что все происходящее Джонни, пожалуй, нравится, множество знаков указывают на это, но — даже если бы нет, даже если бы он не хотел вот этих секунд, когда у Джейми все внутри плавится от мучительного желания, он бы ему не отказал. От этой мысли в буквальном смысле тошно, Джейми сам себе противен, а еще он все чаще думает о Фланно как о Джонни, и все это скверно пахнет. «Что я вообще здесь делаю, — думает он. — С этим надо завязывать».

А потом Джонни целует его сам, среди бела дня и при всех. Хорошо, «при всех» — это на самом-то деле в пустом дворе его многоэтажки, но их могут увидеть из окон, однако он, уже отстегнувшись, попрощавшись и взявшись за ручку дверцы, вдруг врезается губами в губы Джейми, а после удирает, как нашкодивший мальчишка. Это не самый чувственный поцелуй, он больше похож на клевок, и все же Джейми, донельзя взволнованный, кружит по чужому кварталу и поминутно трет рот, то ли стирая с себя воспоминание, то ли втирая. Инстинкт подсказывает ему, что момент не доигран, и надо вернуться. Рассудок категорически против. Машина остается на соседней улице — нужно проветриться, да и во время прогулки будет время остыть, передумать. До джоновского дома пешком минут десять. Джейми преодолевает это расстояние за семь, шагая быстро и целеустремленно, чуть наклонив корпус вперед, будто пытается обогнать собственные ноги. По лестнице уже взбегает, перепрыгивая через ступеньки, и стучит в дверь отрывисто, напрочь позабыв о кнопке звонка.
— Кто? — спрашивает Джон, наверняка высматривая гостя в глазок. — Кто там?
Джейми стоит не дыша, прижавшись спиной к стене, и отчаянно надеется, что у Джонни нет привычки отпирать просто так. Потому что это небезопасно, вообще-то. Его сердце бьется настолько громко, что Джон вот-вот откроет на стук, однако тот, потоптавшись у двери и ругнувшись, уходит, и Джейми, отдышавшись немного, как можно тише возвращается на лестничный пролет.

Это самый идиотский его поступок за последние даже не вспомнить столько лет. Джейми осуждающе качает головой, не в силах сдержать улыбку. Из подъезда он выходит, сунув руки в карманы и насвистывая лучшую песню Галлахеров.

Утром он приезжает на четверть часа раньше обычного и не звонит, чтобы сказать: «Спускайся», — как у них заведено, а поднимается сам, на этот раз неспешным шагом, даже слишком степенно для себя. Джон открывает ему, держа зубную щетку. На губах у него пена, в глазах — паника, он суетливо всплескивает руками и мычит нечто невнятное с извиняющейся интонацией. Джейми не дослушивает. Втолкнув его в полумрак коридора, ногой захлопнув за собой дверь, он обнимает Джонни, наконец-то по-настоящему, прижимает к себе и целует долго, страстно, с упоением. Так, как всегда и хотел. Рот Джонни полон зубной пасты, освежающей просто беспощадно, до онемения, но Джейми не отстраняется, не останавливается. Для него это не «сейчас или никогда», это просто «сейчас». С глухим стуком падает на пол зубная щетка. Джонни издает тихие потрясающие звуки, что-то между вздохами и постанываниями, гладит по щекам и шее липкими руками, и даже сквозь два слоя ткани ощущается, что у него стоит. Вот это их настоящий первый поцелуй, а те, что были до — так, ерунда.
— Спускайся, жду тебя в машине, — говорит Джейми, насилу оторвавшись от него. — Не дергайся, ты не опоздал, это я раньше. Джонни…
— Да, — отзывается тот на выдохе, и в его голосе такое звучное эхо удовольствия, что Джейми позволяет себе на мгновение пофлиртовать с идеей о прогулянной тренировке.
— Дай попить. Твоя зубная паста… ужас.
Джон фыркает, передернув плечами.
— Ею зубы чистят, — говорит он. — А не едят.

Внешне между ними ничего не меняется. То, что происходит за закрытой дверью, не делает их добрыми приятелями. Джонни по-прежнему смотрит на него снизу вверх, да Джейми бы и не принял иного. В каждом поколении находился салага, который в шутку или самоутверждения ради начинал вести себя с ним развязно, крича: «Эй, Карра, дружище» или «Круто оторвались вчера», — и он легко ставил их на место, только Джонни не из таких. И одобрение, и критику он принимает сдержанно, не рвется в любимчики, но и изгоем сделать себя не даст. Если и есть какая-то разница с летними месяцами, то лишь в том, что он не съеживается больше, когда Джейми его касается. Ну и еще, пожалуй, есть одна вещь, которая не сразу становится очевидной. Откровенно говоря, это вообще подмечает Стиви. С каким бы серьезным, чуть нахмуренным лицом Джонни ни выслушивал замечания, эмоции он прячет не так уж глубоко, и страха среди них больше нет, а вот неподдельного огорчения теперь куда больше. В четверг Джейми высмеивает Лукаса за лень в спортзале, а в пятницу они крутят педали велотренажеров, и Стиви шепотом отсчитывает до двадцати, а потом пихает Джейми локтем:
— Гляди, гляди, — указывая на турник, где висит Джонни, и даже со спины видно, как напряжены все его мускулы. Дав себе небольшую передышку, он с заметным трудом подтягивается в двадцать первый раз, но и после не отпускает перекладину.
— Да он же ловит каждое твое слово, — добродушно усмехается Стиви. — Как ты это делаешь?
У Джейми вся кровь приливает к лицу, и он даже не помнит, чем отшучивается.

Раз такое дело, он пробует быть как-то поделикатнее, но выговаривать через раз — не метод, да и подбирать выражения не в его стиле, а Джонни и так уже слишком во многом исключение, к тому же это будет не очень-то честно по отношению к остальным. Так что Джейми в случае чего не дает ему спуску, но и хвалить старается всякий раз, когда есть повод.

Наедине все иначе. Джейми не тащит его на свежий воздух, Джонни не навязывает ему очередной блокбастер, на приставке лежит слой пыли, в замок вставлен ключ, чтобы выгадать пять минут, если миссис Фланаган снова решит навестить сына без предупреждения. Джейми проводит здесь не больше часа в день. Иногда Джон кормит его чем-нибудь, иногда они так и остаются на кухне, там тоже есть угловой диван и жалюзи задергиваются достаточно плотно. Теперь Джейми целует его с порога, и никто из них не притворяется, что хочет чего-то другого. То есть… иногда Джейми думает о большем, но если говорить начистоту, все идеи насчет мужских гениталий кажутся ему не слишком заманчивыми, хоть в раздевалке и душевых он и рассматривает Джонни там, где никогда не касается, а на себе чувствует встречный взгляд. Смешно, что на работе они видят друг друга голыми каждый день, зато дома не раздеваются ни разу, даже не задирают футболки, что уж говорить о штанах. Джейми сам устанавливает границы безопасной зоны, которые Джонни интуитивно соблюдает, что вполне объяснимо и все же довольно дико, если вдуматься. Они как парочка школьников, которым и хочется, и нельзя, и страшно, и не очень-то понятно, что конкретно делать. Кажется, в тридцать три жизнь выдает Джейми двойную порцию неловкости: и за отрочество, и за юность. Он никогда не пасовал перед новым опытом, он искал его, быстро выучив, что если девчонка дает потрогать грудь в лифчике, то скоро позволит его расстегнуть, ну и так далее. Он и мужчиной стал очень рано, потому что родился им. Сейчас же что-то смущает его в Джоне — помимо очевидного. Тот отзывчивый, порывистый, и возбуждается до смешного быстро, если Джейми посасывает ему мочки ушей, однако что-то с его реакциями не так. Он бывает таким смелым, когда заводится, прижимается к Джейми пахом, чего тот себе никогда не позволяет, и ему даже, кажется, нравится это — что Джейми чувствует его эрекцию, что Джейми знает. Один раз, когда они лежат на диване, переплетясь ногами и руками, и дыханием, Джонни сжимает его колено своими, и Джейми в ответ понемногу двигает бедром туда-сюда, как бы давая прокатиться на нем, и это, черт возьми, горячо — настолько, что он уже готов отправить на свалку концепцию безопасной зоны и положить руку Джонни на ширинку. Однако тот вдруг, запинаясь, говорит, что сейчас вернется, и уходит в ванную, — и хотя за плеском воды не слышно, что он там делает, ни для кого это не секрет. А на следующий день он тихий и зажатый, каким не был и летом, и Джейми не знает, как к нему подступиться. Они пьют чай добрых минут сорок. Ничего не происходит. Зато в прихожей Джонни толкает его к стене с решимостью, похожей на злость; Джейми попадает затылком аккурат в выключатель, и свет гаснет, но кажется, что это в глазах темнеет. Джонни напористый, целует его с жадностью — в губы, в подбородок, в кадык, гладит по груди, залезая пальцами под ворот и между пуговиц, вжимается всем своим по-мужски сильным, по-юношески угловатым телом, и вот это точно подростковое свидание с провожанием до двери и поцелуем напоследок, который растягивается на полчаса, потому что другого они не могут себе позволить, потому что…

Как только Джейми складывает два и два, он, запрокинув голову, щелкает выключателем в обратную сторону.

— Ты спал с кем-нибудь, Джон?
Джонни щурится, глядя куда-то в стену поверх чужого плеча.
— Конечно, — отвечает он. — Тыщу раз.
— С парнями тоже?
— Нет, только с девуш… ками.
«О нет-нет-нет-нет», — панически проносится в голове у Джейми, он цепляет куртку с вешалки и чуть было не уходит в одном кроссовке.
— Я сделал что-то неправильно? — напряженно спрашивает Джонни, протягивая ему второй. Он явно расстроен.
— С тобой все в порядке, — пыхтит Джейми, завязывая непослушный шнурок. «Это я все делаю неправильно».
Уже в дверях Джонни окликает его и смотрит прямо в глаза:
— Карра. Я соврал.
— Я знаю, — отвечает он. — Утром как обычно.

Той ночью он почти не спит, глядит в потолок и гоняет мысли по кругу. Нескольких часов слишком мало, чтоб разобраться в том, что не поддается осмыслению на протяжении месяцев, что переворачивает всё вверх тормашками и в любой момент способно пустить его жизнь под откос, но кое-что, буквально две вещи, Джейми для себя решает. Первое — это надо закончить, но не таким образом, будто забраковывая Джонни за неискушенность. Так поступать с ним он не имеет права. И второе — дальше поцелуев у них не зайдет. Он и раньше это знал, но предполагал, допускал, позволял себе фантазировать… Нет. У Джонни должен быть нормальный первый опыт, а нормальный — значит не с ним.

После они немного сбавляют обороты: реже видятся, меньше времени уделяют друг другу, возвращают в меню DVD, а еще Джейми раз за разом поднимает тему, на которую и сам-то говорить не хочет, но ему необходимо напоминать об этом прежде всего себе, словно так джоновская девственность овеществится и ляжет между ними мечом из легенд.
— Ты разве не должен сейчас… не знаю. Знакомиться с кем-то? Где вы это делаете теперь, в интернете или на дискотеках, по старинке?
— Чтобы заняться сексом? — уточняет Джонни, и Джейми испытывает много всего сразу, поскольку, как ни странно, впервые слышит из его уст слово «секс». — Мне спешить некуда, пусть все идет своим чередом. На каждый горшочек найдется своя крышечка.
— Это кто так говорит? — не удерживается от укола Джейми. — Твоя бабушка?
Джонни широко улыбается:
— О, ты знаком с моей бабушкой?

Он действительно не комплексует, для Джейми это удивительно. Спокойно рассказывает про свою девушку — одна у него все-таки была. Провстречались все старшие классы, а потом разбежались. По ее инициативе. Она сказала, в колледже у нее не будет времени на отношения, и им надо двигаться дальше, бла-бла-бла… Джон не дурак, он все понимает. Но он не в обиде. Они до сих пор друзья.
— Сколько ты был с ней, два года?
— Два года, — кивнув, повторяет Джонни и раздосадованно выворачивается из-под руки, что гладит его по щеке. Не то чтобы Джейми жалеет его. Не только это, хотя да — большинство из тех, с кем Джонни дружит в клубе, за два года успеют обрюхатить подружку, съехаться и изменить ей с проституткой, снимая себя на видео. Но кроме сочувствия есть еще кое-что, чересчур сентиментальное, если описывать словами, однако в такие моменты Джейми смотрит на него и видит то, чего не видят другие — нечто прекрасное.
— Мы пытались вообще-то, ясно? — хмуро говорит Джонни. — Но потом она сказала, что передумала, и начала плакать. Что мне оставалось делать…
— Бывает, — соглашается Джейми, перемещая ладонь ему на плечо для одобрительного похлопывания. — Знаешь, я бы съел чего-нибудь. У тебя осталась вчерашняя запеканка?
Вчера была паста, и он это помнит, но надеется таким образом переключить Джонни, рассмешить, а когда это не срабатывает, приходится пощекотать его и огреть диванной подушкой. Строго говоря, достаточно было просто пощекотать, но Джейми предпочитает действовать наверняка.

И все с тех пор выравнивается, постепенно возвращаясь на старые рельсы, и Джонни снова время от времени после поцелуев скрывается в ванной, уже не так стыдясь своих естественных, в общем, потребностей. А однажды и Джейми стоит в уборной, пребывая в некотором замешательстве: удовлетворять себя в джоновской квартире вдвойне неверно, весь смысл их остановок в том, чтобы дальше ничего не было, но ведь буквально за стенкой Джонни сжимает в кулаке свой член — и эта картина сметает барьеры, подгоняя Джейми к разрядке.

Все действительно идет неплохо, потому что, в сущности, как раз-таки не идет, пока одно слово не пускает снежок с горы, и это слово «нетронутый». Черт знает, почему Джонни вскидывается от него, как от оскорбления — вообще-то, это довольно остроумный каламбур насчет двигателя. Они обсуждают, какую Джону брать машину, когда он сдаст на права, но его реакция заставляет Джейми забыть суть шутки.
— Меня трогали, — с вызовом говорит Джонни.
Повисает пауза. Джейми слышит шум крови в ушах и чувствует глухое раздражение от одной лишь мысли, и этого внутреннего протеста одномоментно становится так много, что, не успев остановить себя, он спрашивает:
— Где?
«Господи, да что я, в самом деле, — в смятении думает он. — Еще бы на кукле попросил показать».
Джонни облизывает губы, встает из-за стола, огибает его и взгромождается на стул Джейми, то есть, на самого Джейми, седлая его бедра.
— Здесь, — говорит он, двинув тазом вперед, а потом прижимается грудью к груди. — И здесь.
Формально они не переступают черту, пока еще нет, руками Джонни держится за спинку стула, а Джейми гладит его по спине и плечам, в той самой безопасной зоне, но ладони, замирающие на пояснице, надавливают на нее с явным призывом, и Джонни придвигается еще ближе, еще тесней, неприкрыто трется об его живот и бугор на джинсах, так что черта все же остается позади. Джейми оказывается зажатым между стулом и тяжелым разгоряченным телом, ему нечем дышать или он просто забывает это делать, вместо этого с остервенением целуя шею Джона, вылизывая ямку между его ключиц, стискивая его талию, буквально насаживая на себя. Все это черт знает что такое, как будто не наяву, и он готов поклясться, что даже джоновская кожа сейчас пахнет иначе, но в своих венах Джейми чувствует чистый восторг, и осознание бьется в нем быстрее сердца: этого, этого, именно этого, вот чего он хотел — этого. Джонни ловит его губы и негромко стонет ему в рот, вздрагивая, как от холода. Потом застывает на секунду-другую, отодвигается и говорит:
— Извини, я… Извини.

Прежде чем Джейми успевает его остановить или хоть что-то ответить, он поднимается с его колен и уходит привычным маршрутом. Джейми сидит, уставившись в одну точку, выравнивает дыхание, успокаивается. Опустошает кружку двумя глотками. Проходит минут пять, а, может быть, и больше, во всей квартире тихо, не слышно даже воду из крана, и тогда становится понятно: Джонни не моется, не приводит себя в порядок. Он просто заперся в ванной и ждет, когда Джейми уйдет.

— Ну, я пошел, — говорит он уже из прихожей преувеличенно бодрым голосом, и в голову вдруг лезут всякие глупости: вдруг Джонни его не слышит, а что если с ним там что-нибудь приключилось, а можно ли оставлять его одного… Прямо в уличной обуви Джейми проходит по коридору до запертой двери, за которой даже нет света, и останавливается.
— Я пошел, — повторяет он намного тише. — Закрой за мной. Пока.
Это финальное «пока» — от отчаянья, лишь бы что-то сказать еще.
— Утром как обычно? — доносится из-за двери, и Джейми с облегчением усмехается.
— Да, — подтверждает он. — Не опаздывай.



***
— А этот что тут делает? — Джейми отчеркивает ногтем последнюю строчку в списке.
— У этого имя есть, — замечает Стиви и демонстрирует бровями этот фокус, когда левая недоумевает, какая муха укусила собеседника, а правая его уже порицает. Бога ради, на Джейми такое отродясь не действовало.
— Молодой он слишком, — хмуро поясняет он. — Восемнадцать всего. Ребенок, считай. Ну куда?..
— Вот и присмотришь, — уголки губ Стиви неумолимо разъезжаются в улыбке. — Ты что, отдыхать летишь, что ли?

Джейми вздыхает. Даже лучшему другу всего не расскажешь, да и нечего рассказывать. Они с Фланно, как бы это сказать… Всё. Тому, что с весны смутными позывами бередило душу, и не стоило давать ход, ересь это, затмение какое-то, но уж что было, то было. Было и прошло, кончилось, баста. Вся эта подростковая нелепица с поцелуями и так подзатянулась, а потом Джонни — не Джонни, нет, вот от этого отвыкнуть сложнее всего — спустил в штаны и ясно дал понять, что видеть Джейми не хочет. И теперь все хорошо, все как должно быть. Они встречаются на тренировках, Джейми по-прежнему подвозит его иногда, только в квартиру больше не поднимается и дни без этого не считает, а Дж… да чтоб тебя. А Фланно тоже не проявляет инициативы, и он вроде доволен, только смотрит порой — не сказать чтоб с обидой или каким-то намеком, просто смотрит подолгу. Ну, пускай смотрит. Вопреки поговорке, дырку не протрет, вот и ладно.

Стиви прав, конечно. Во время ноябрьского перерыва, когда большинство разъезжается по сборным, остальные выбираются куда-нибудь на пару дней развеяться. Стивен в коллективных поездках накануне Дня памяти участия, как правило, не принимает, поглощенный если не делами нации, то физиотерапией, но вместе со всеми выбирает направление и отель, и чартер бронирует на свое имя, так что ему ли не знать, как обстоят дела. В компании традиционно присутствует клиентура лазарета, новички и молодняк. Фланно пора приобщать, традиции есть традиции.

Джейми вздыхает снова.
— Может, мне не ехать…
— Ты чего, Карра?
— Чего, чего. Настроения ноль. Ну как можно было так облажаться со «Суонси», ведь столько шансов опять… Какой тут развлекаться. Да и ногу бы поберечь. Первый раз в жизни мышечная травма. Знаешь, что это значит?
— Что ты чертов везунчик, — криво усмехается Стиви, из последних семи месяцев отыгравший всего один и умудрившийся подхватить инфекцию прямехонько в голеностоп. — Соберись, старая ты калоша. Свозишь ребят в Мадрид, тогда и приходи плакаться. Я буду во-он на той симпатичной кушетке. Каждый, знаешь ли, день.

Конечно, Стиви прав. Нельзя фокусироваться на ерунде, когда через пару лет таких поездок у Джейми уже не будет. Он награждает Стиви благодарным подзатыльником и забирает у него список.

В самолете он прикидывает: Лукас с Фабио, Хендо с Энди, Фланно с Шелви, Брэд со Спиро… ему, значит, достанется Хосе Энрике. Что ж, не Стиви и не Сами, однако не худшее соседство. Однако у стойки ресепшна, раздавая всем электронные ключи и анкеты постояльцев, Джейми начинает волноваться — все идет не по плану. Его соседа уводит из-под носа Фабио, Хендерсон неожиданно объединяется с Лукасом, Брэд и Шелви весь полет провели в какой-то увлекательной беседе и, видимо, не наговорились, Спиро заполняет документы за себя и Энди… Когда у Джейми остается последний ключ, на него смотрит лишь Фланаган с робкой улыбкой и чемоданом в руках.

— Что, вытянул короткую спичку? — хмыкает Джейми. — Кто последний, тому и жить с Каррой? Ни покурить тайком, ни в клуб на всю ночь не забуриться. Орет, храпит, всех строит и спать заставляет по стойке смирно.
— А, так ты знаешь Карру, — светски отвечает Фланно.
— А то.

Больше они практически не разговаривают, наспех разбирают вещи и спускаются к ужину. Там Джейми понемногу расслабляется, привычно лавируя в потоке взаимных подколок, и списывает давешнюю мрачность на погоду: стоило ли тащиться за границу, если за окном те же пятьдесят два градуса и туман, спасибо, что без дождя. Впрочем, завтра и послезавтра будет тепло, а если прогноз и врет, тут хотя бы хорошо кормят. Ест он с большим аппетитом, хотя, садясь за стол, не испытывал голода, и налегает на вино. Оно молодое, почти не пьянит, от него лишь тело наливается приятной тяжестью, а в голове легко, и больше не кажется, что два дня бок о бок с тем, кого отучаешься называть ласково — это настолько скверно.

Вернувшись в номер, он уступает Фланно право первым сходить в душ, а сам заваливается на кровать и тут же понимает, что уже не заставит себя встать. Душ может подождать и до утра, одежда может остаться и на тумбочке, покрывалу ничего не сделается на полу, а свет выключит Джонн…атон, вот и говорить с ним не придется, и замечательно…

В первый момент после пробуждения Джейми кажется, что он на выезде со Стиви. Кровать справа аккуратно заправлена, даже тесемки покрывала по углам завязаны на трогательный двуухий бантик, хотя в этом нет ни капли смысла — скоро горничная придет менять белье, но поди переупрямь этого… Стоп. Джейми подскакивает, вспомнив, где он и с кем, и с этого ракурса замечает под соседней подушкой прямоугольник алюминиевой фольги, в котором рельефно угадываются не один, а сразу два или три… Да сколько ж их там?! Он инстинктивно тянет руку, чтобы проверить, тут же отдергивает ее и практически слышит, как окружающая реальность трещит по швам.

Вот так так! Девять дней радиомолчания по всем частотам, а теперь заявился с резинками. Сбежал от родителей и решил уйти в отрыв.

Джейми мечется по номеру как ошпаренный, сгребает свои разбросанные вещи, стараясь даже не глядеть в сторону джоновской постели, в которой тот, очевидно, собирается сегодня… Но почему сегодня, почему здесь, он же живет один, причем не первый месяц, разве не удобнее было бы дома… Черт! Ну что за чертов мальчишка! Ведь все же уже пошло на лад, с чего ему вдруг приспичило, и как он вообще представляет… Может, и порнушку голубую посмотрел, с него, предусмотрительного, станется. Не собирается Джейми его трахать. Не собирался никогда и не будет. Не настолько у него крыша поехала, чтоб присовывать пацану в зад. Он бы и с женщиной не стал — грязно, противно и никому не в радость, достаточно один раз промахнуться, впечатлений на всю жизнь. Кем надо быть, чтобы хотеть такого?!

Несколько пригоршней холодной воды в лицо помогают успокоиться и думать трезвей. Фланно его выставил — молча, но однозначно. Между ними теперь ничего, и оба это прекрасно понимают. Номер они делят по чистой случайности. Фланно привез с собой презервативы. Вывод? Может, он запасливый, и у него с собой еще фонарь, рыболовные снасти, годовой запас соли и шерстяные носки. А, может, старшие ребята понарассказывали ему о своих приключениях в подобных поездках, — все же Джейми никого не сажает на цепь, — и Фланно теперь тоже надеется кого-то подцепить. Каникулы, алкоголь, парни, девчонки, уна сервеса пара белла сеньорита, пор фавор. Здесь он не обычный подросток, а гость, иностранец с сексуальным акцентом. Джейми, по крайней мере, не раз слышал такое о себе. Вечером компания молодежи слиняет-таки в клуб, Хендо найдет себе кого-нибудь, Энди найдет восьмерых, ну и Фланно один не останется.

Интересно только, как он протащит случайную подружку в номер в обход Джейми — честно попросит предоставить им часок-другой или повесит носок на дверную ручку? Хотя это же приличный отель, а не студенческий хостел, какие носки. А в остальном Джейми совершенно не касается то, что Фланно намерен стать мужчиной с какой-нибудь испанкой. Если только… Девять дней в таком возрасте — большой срок, многое могло случиться, но и это тоже не его, Джейми, дело.

— Карра, ты чего такой? Кошмар приснился?
— Ага, — отвечает Джейми, приглаживая все еще влажными пальцами волосы, которые следовало бы причесать, прежде чем выходить из номера, но что уж теперь. — Будто «Эвертон» финишировал в таблице выше нас.

Джонни, заприметив его с дальнего конца стола, улыбается как ни в чем не бывало, кивает и чуть ли не машет приветственно. И он Джон, пора бы уже уяснить это, не самая сложная вещь на свете.

День до обеда проходит как-то незаметно. Погода и впрямь исправилась, тепло и сухо, они даже решают немного прогуляться. Мадрид красивый город, от него не устаешь, и пусть Джейми бывал здесь уже не раз, он бы с радостью посмотрел все заново, однако на Пласа Майор голень напоминает о себе. Договорившись со всеми встретиться уже на месте, он остается в одном из маленьких ресторанчиков, заказывает чашку кофе и — по привычке — газету, рассматривает фотографии в «Марке» и думает, а что если у Фланагана тут знакомая. С интернетом такое теперь вполне возможно. Подруга по переписке. Так еще говорят?

После обеда они идут в бильярд, где Джейми раскидывает всех, как щенков. Он, вообще-то, не ас, просто неплохой игрок, но сегодня ему везет. Геометрия траекторий кажется на удивление простой, когда голова забита всякой всячиной. Погруженный в свои мысли, он в кои-то веки не торопится наносить удар и не пытается исполнить что-то поэффектней, а когда бьет, то бьет наверняка, и шары будто сами спешат спрятаться в лузы. Проигрывает Джейми только одну партию, пара на пару, потому что Фланно слишком хорошо знает, как ставить руку — то есть, нет надобности его учить, встав за спиной чуть ближе необходимого, помогая отводить локоть и целиться. Не надо всего этого. Он умеет.

В боулинге Джейми не рискует, сидит за столиком, отпускает саркастические замечания и пьет, что тоже своего рода риск. Замедляется реакция, притупляется боль, в какой-то момент воображаешь себя Суперменом. Вот почему с травмой нельзя пить — есть опасность усугубить, сделать себе только хуже. Неужто Фланно не понимает этого? Конечно, откуда ему… С высоты своего возраста Джейми видит картину целиком: вот это правильный выбор, а это — нет, это Фланно десять лет спустя, с хорошей девушкой и без тягостного груза на душе, а это он же, скрывающийся от друзей, издерганный, запачканный. «Еще скажи, больной и бездомный», — сам себя укалывает Джейми, приканчивая пинту большим глотком, и сразу машет официанту, чтоб повторил. Он знает свою норму, знает также, что уже ее превысил, оттого и надумывает всякий бред. Говорят, первый опыт может стать определяющим, а того, кто у тебя первый, запоминаешь на всю жизнь. Кто знает, кто знает. Важно сделать все правильно, это да, подготовиться, отрепетировать даже, может быть, чтобы вовремя сказать: «Я буду бобы с цыпленком». Но имя своей первой женщины Джейми не помнит. Не помнит цвет ее глаз, волосы и черты лица представляет как-то смазанно, словно за мутным стеклом. Ее фамилию, сколько ей лет, что она любит на завтрак, от чего смеется и от чего плачет — такого он и вовсе никогда не знал. И ничего, живет как-то без этого знания, нормально справляется, хотя в свете последних событий так не скажешь — только поди пойми, происходит ли это с ним без причины, или оно зрело давно и ждало своего часа. Едва ли Фланно будет счастливее, если женится на своей хорошей девушке, заведет с ней пару ребятишек, и вот тогда-то его и накроет. От таких вещей удачным дебютом не подстрахуешься, кому как не Джейми знать про обманчивость преимущества на старте — в своем первом матче он забил гол. Вот так вот вышел и забил, и все говорили: «О, этот парень далеко пойдет». Ну, так и вышло, но мяч если и попадал в ворота, то чаще в свои. Дело ведь не в том, Роузи или Руби. Если б от этого Фланно перестал быть Джонни, стоило бы поискать ее через школьных друзей, — а с выпивкой до ужина пора притормозить.

Чтобы не сделать хуже, надо чувствовать, что тебе больно.

Джейми поднимается, тяжело опираясь о стол обеими руками, идет в туалет и умывается несколько раз, а потом просто подставляет голову под кран.

Когда он возвращается, кое-как высушившись бумажными полотенцами, все уже перемещаются в бар ради матча, и у Джейми появляется это свербящее чувство, будто он забыл что-то важное, бумажник или ключи, или поставить машину на сигнализацию. Он даже роется в карманах, убеждаясь, что ничего не пропало. Здравомыслия, должно быть, вот чего ему недостает. Но раз он ищет его в штанах, это уже дурной знак.

Габон с Бразилией не самая привлекательная вывеска, просто-напросто единственная, и играют они ровно так, как и должны играть Бразилия с Габоном — быстрый гол и босса-нова колыбельная. Самым увлекательным в матче становится то, что его откладывают из-за проблем с прожекторами. Ну что тут скажешь, Габон. Игра из тех, о которых ленивые писаки стряпают отчеты заранее, добавляя потом лишь несколько цифр. Даже Лукас с Фабио устают прикидываться, что не скучают, а вот Джейми как раз не прочь поскучать. Интересно будет послезавтра, но послезавтра тут им будут уже не рады, да они и не останутся так надолго.

В перерыве завязывается вялый спор о перспективах игры на «Уэмбли» и шансах Португалии в стыковых, но мнения у всех созвучны, что неудивительно, и спорить оказывается не о чем. Джейми отвлекается, заметив вытянувшиеся лица Энди и Шелви, которые уставились на Фланагана. Тот чинно пьет свое пиво. Наверняка отпустил только что очередную шуточку и держит лицо, пока эти олухи не купятся. Ей-богу, к его чувству юмора надо попривыкнуть. Он отправляет в рот тапас, поднимает глаза на облапошенных друзей и, не переставая жевать, расплывается в этой своей озорной улыбке, а Джейми замирает, пораженный тем, до чего Джонни красивый. Он раньше о нем так не думал, не этим словом. Забавный, старательный, застенчивый немного, похожий на игрушку из зеркал и цветных стекляшек, которые при повороте каждый раз складываются по-новому. Тот, к кому до странности тянет.
Фланно, перехватив его взгляд, вопросительно дергает подбородком и беззвучно спрашивает: «Что?».
«Я психую каждую минуту, когда ты рядом», — отрешенно, устало думает Джейми и отвечает, так же одними губами: «Ничего».
Тогда Фланно улыбается снова, теперь ему одному.
Или Джейми много о себе думает. Вообще, с ним случается, он против полумер и полутонов. Отец вбил в него с детства: если быть, то быть первым.

Бразилия во втором тайме решает больше не забивать. Лукас сует соседям под нос смартфон со свежеприсланной фоткой сына, Спиро укладывает голову на сложенные руки и желает всем спокойной ночи, Энди и Хендо заговорщически переглядываются, а Джейми озаряет вдруг, словно молнией, что Фланно с ними не уйдет. Спокойной ночи, ночи, ночь. Они первый раз провели вместе ночь, вот оно что, он просто слишком быстро вырубился. А сегодня будет вторая, потому-то и… Не было ни случайностей, ни коротких спичек, Джонни вызвался сам, и презервативы под его подушкой — для Джейми. И сам он тоже.

Схлынувшая волна былой тревоги оставляет после себя мусорные опасения, что Джонни не понравится, и больше он с ним не захочет, но Джейми не позволяет себе даже додумать эту мысль — взрослый мужик, уж справится как-нибудь — и топит ее в пинте «Альамбры».

Она лишняя, наверно.
Точно.
А и хрен с ним.

Дальше время ускоряется, закручивается в вихрь: конверт со счетом, зеркальная стена лифта, темнота коридора… Джонни не успевает включить свет, лишь восклицает что-то неразборчивое, оказавшись придавленным к стене. Джейми трется об него бесстыже, даже непристойней, чем сам Джонни тогда, на стуле. Вот так, горячечно думает он, и буду тебе засаживать. Ну что же ты. Сам же хотел по-взрослому. Джейми движется рывками, удерживает его за плечи и втрахивает в стену, одурманенный, пьяный, совсем потерявший голову, пока до него не доходит, что Джонни не откликается, просто стоит не шелохнувшись, и сердце у него колотится, как у воробья.

Черт.
Черт, черт, дьявол… А что если… А вдруг это не было планом, вдруг… При аварии разбить стекло молотком. В случае пожара — горите. Две ночи рядом, а он ведь пристает к нему почти месяц, в гости напрашивается и всякое… Может, презервативы Джонни выложил на крайний случай. На такой вот, как сейчас.

Тяжело дыша, Джейми застывает на месте. Ну не шарахаться же, в самом деле, сделанного уже не воротишь. Слюна горькая от подступающего похмелья, мысли не лучше.

Зачем ты позволяешь мне так много, ты что, нимб на мне увидел, с тобой так нельзя, ты же один на миллион, разве ты не знаешь?

Джейми говорит ему что-то, сам не понимая, что, и уходит в душ.

Раскаяние грызет его вовсю, но он знает, что это лишь начало. Завтра, на трезвую голову, станет еще хуже. Ну надо же было так… Ясно ведь тебе сказали: уходи домой и больше не суйся. Он делает воду погорячей, насколько может вытерпеть, а потом выкручивает смеситель в обратную сторону и сцепляет зубы, чтоб не заорать. Минут десять контрастного душа, и он будет в норме. В полоске зеркала отражается красное, помятое, словно изжеванное лицо с розоватыми белками глаз.
— Ты свинья, — жестко говорит Джейми, поворачивается к отражению спиной и видит сквозь стену кабинки Джонни. Зажмуривается до белой вспышки, смаргивает воду, однако тот никуда не девается, так и стоит посреди ванной в чем мать родила и смотрит на него в упор.

Джейми, помедлив, все же выключает воду и отодвигает створку.
— Рано ты, — говорит он. — Я еще не закончил.
— Пустишь меня? — произносит Джонни, словно и не услышав.
— Что, сейчас?.. — уточняет Джейми, а в животе словно что-то обрывается. Джонни молча кивает в ответ и неловко залезает внутрь. Он выглядит чуть замерзшим и основательно напуганным, и уши у него, как всегда, краснеют от верхушки к мочке, и румянец стекает по шее на грудь так, что даже видны границы. Джейми включает воду, водит мочалкой по этим розовым пятнам, бездумно смотрит, как струи уносят мыльную пену в сток, как короткие волосы Джонни мигом прилипают к голове, как капли повисают на стрелках ресниц, и тот часто-часто моргает, стряхивая их. И как у него встает. Воочию Джейми этого прежде не видел, и зрелище его завораживает.
— Ты зачем пришел? — спрашивает он. Выходит грубовато, но так тоже нельзя, он ведь не железный.
— За этим, — отвечает Джонни, слепо обнимает его за шею и целует крепко, настойчиво, раскрывая рот Джейми своими губами.

Он так целуется, будто и манит, и дарит, и обещает, водит по губам и деснам лишь кончиком языка, посасывает осторожно, пробует на вкус, — за это и умереть не жалко.
— Эй, эй! — зовет он, успевая поймать Джейми, когда тот поскальзывается, качнувшись навстречу. — Я не могу тебя снова вырубить.
— Размечтался, — усмехается Джейми, догадавшись наконец выключить воду, а дальше они косолапо перетаптываются, размещаясь в пространстве кабинки, наклейка на двери которой просит заходить только по одному. В итоге Джейми устраивает Джона на встроенном сиденье, а сам усаживается перед ним на корточки, но тут голень простреливает болью, и приходится несколько поменять позу.

Джонни сидит напротив него, широко расставив ноги, такой раскрытый, возбужденный, несмотря ни на что доверчивый — Джейми хочет пообещать ему, что не напрасно. Он гладит его щеки, плечи, руки, раскрытой ладонью проводит по внутренней стороне бедра, вверх и вниз, шалея от того, что еще никогда не трогал его так откровенно. Придвигается ближе, губами собирает с ключицы капли воды, зарывается носом в излучину шеи — запах здесь сладкий, точно патока. Джонни хныкает сдавленно и обхватывает рукой свой член, пробормотав:
— Прости…

Джейми отклоняется и берет его за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза.
— Перестань извиняться, понял? — говорит он. — Передо мной тебе извиняться не за что. Если клуб подведешь или ногу мне сломаешь, тогда можно. А когда мы с тобой вдвоем, когда вот так, чтоб я от тебя больше такого не слышал. Ты все хорошо делаешь, — добавляет он мягче, после того как Джонни кивает в знак понимания. — Ты погляди, кого ты стесняешься — я ж на коленях перед тобой стою.
Джонни все еще мнется, приоткрывает рот, и взгляд его от волнения делается бегающим.
— Карра… а ты когда-нибудь… с кем-то еще из наших…
— Нет. Никогда.
— А вообще?.. Ну, с другими людьми… было?
Джейми обеими руками гладит его голову и спрашивает в ответ:
— Тебе плохо со мной?
— Нет, — оторопевает Джон. — Почему?.. Мне, нет. С тобой здорово. Ты такой… Я просто…
— Ну так не тащи сюда других людей. Тут только ты и я. Побудь со мной.
— Хорошо, — выдыхает Джонни и принимается ласкать себя, быстро и с силой, истосковавшись по прикосновениям. — Давай ты тоже, ладно?
Вместо ответа Джейми целует его взасос, сначала родинку у губ, потом сами губы, и сжимает пальцы на своем члене. При движениях кулаком вверх он смазанно задевает джоновскую мошонку, пачкает ее каплями выступающей смазки, но не отстраняется, а наоборот, свободной рукой обнимает за плечи, притягивает к себе, слушая хрипловатое дыхание, вздохи и скользкие стыдные звуки, с которыми Джонни дрочит.
— Я хочу тебя, — не в силах сдерживаться больше, шепчет Джейми. Это не просьба, это просто — есть. — С ума схожу… Кончи со мной, Джонни, как тогда кончи, давай, ну же… Можно.
Джонни, со стоном откинув голову, звучно стукается затылком о стену.
— Ну тише, тише, — инстинктивно бормочет Джейми, подрагивая от накатывающего удовольствия, и спускает мгновенно, как только его касается чужая рука.

Они сидят какое-то время, уткнувшись друг в друга, пока не становится холодно, а колени Джейми не сообщают ему, что ребристый пол им никогда не нравился. Прежде чем подняться, он переключает подачу воды на душ со шлангом и обмывает себя и Джонни, рукой намыливая его живот, яички и обмякший член, и отчужденно удивляется уверенности собственных движений. На ощупь ничуть не отвратительно. Кто вообще придумал, что должно быть? В этом мальчике ничего отвратительного нет.

Джонни осоловевший, притихший, однако в комнате на него опять что-то находит, и он начинает суетиться: разбирает кровать, теребит пояс халата и перекладывает с места на место трусы и футболку, в которых спит. В конце концов решается и уходит переодеваться в ванную, что с учетом их профессии очень глупо, а в свете последних событий — просто идиотизм. Джейми собирается было выговорить ему, но решает, что на сегодня достаточно, — к тому же его сброшенный на пол халат Джонни уносит тоже, это хоть какой-то повод, — и молча откидывает угол одеяла, когда Джон приходит обратно.

Хотелось бы обойтись без неловкости на утро, чтоб никто не притворялся, будто ничего не было, и Джонни от него больше не прятался, и он не прятался сам от себя.
Это все можно сказать словами, но так — проще.

Джонни гасит свет и устраивается рядом. Кровать, просторная для одного, для двоих слишком узка, но поместиться можно. Влажные джоновские волосы щекочут нос, пока Джейми обнимает его, губами касается шеи, ровно под линией стрижки, и как никогда чувствует свое сердце — этот мокрый тугой беспокойный комок в груди, который гоняет кровь.

А Джонни вдруг встает и уходит.
Джейми даже не успевает ничего сказать, его только окатывает разочарованием и немного — обидой, а тот уже возвращается со своей подушкой, ложится как лежал и заново укладывает на себя его руку.

На пустой кровати Джонни остается початая плитка шоколада с округлыми продолговатыми дольками.



***
— Ты останешься? — спрашивает Джонни, глядя на него через плечо, и не перестает улыбаться, даже когда Джейми отрицательно качает головой.
— Нет, я ненадолго. Забежал пожелать тебе спокойной ночи.
— А я вот… уже лег, — говорит он, словно извиняясь за то, что на часах нет еще и восьми. Джейми забирается к нему под одеяло как есть, только наспех стягивает кроссовки, носком об пятку, а ветровка остается висеть в прихожей, дверь в которую он отпер собственным ключом.
Комфортно умостившись в его объятьях, Джонни отжимает «паузу», и черный парень предлагает своей подружке сыграть один на один: «Я забиваю, ты раздеваешься».
— Что смотришь? — спрашивает Джейми, глядя в экран, и как бы невзначай мелкими поцелуями прокладывает путь по шее вниз к плечу, насколько позволяет горловина джоновской футболки. Тот вздыхает и поводит лопатками.
— Любовь и баскетбол.
— М-м-м.
— Смотри, это доктор Форман.
— Да, точно.
— Ты знаешь, кто это?
— Я кто, по-твоему? — Джейми символически пинает его коленом под зад и одновременно прикусывает кожу на шее, не в наказание, просто. — Он встречался с Тринадцать.

Девчонка на экране целит в кольцо, не смущаясь того, что на ней сверху лишь простой черный лифчик, этот факт лишает концентрации только ее приятеля. Молодец, девочка, Джейми поставил бы на нее. Джон говорит, что взял диск в прокате, там новый консультант, и он пока не знает его вкусы, поэтому насоветовал разного. Настенные ходики негромким мелодичным звоном отмечают новый час, и Джейми вспоминает вдруг, сам не знает, к чему, как у Алекс после рождения первой дочки была манера называть Стиви папочкой, так, словно он отец не только Лили-Элле, но и ей. Стыдно было бывать у них в тот период. Алекс вплывала в гостиную в шароварах невозможного цвета и томно говорила: «Мы ждем, когда папочка уложит нас спать», — а Стиви неловко улыбался жене и гостям, но прежде всего — жене, и если Джейми что-то смыслил в улыбках Стиви, тому нравилось происходящее, и еще как. Понять его сейчас ничуть не проще, чем тогда, однако потаенной, от самого себя скрываемой частью Джейми чувствует, будто нарушает какое-то первородное табу с этим домашним мальчиком, просто прикасаясь к нему, грея ладони под его футболкой, заставляя ежиться и поджимать живот. Чувствует, знает и все же наслаждается этим так, что захватывает дух.
— А он говорит: вам с вашей девушкой идеально подойдет. А я говорю: она, вообще-то, не особо любит кино. В каком-то смысле это ведь правда… Знаю, знаю, не надо было так. Сам не понимаю, зачем, как-то вырвалось. А он говорит: ну вот это-то ей точно понравится.
— А? — до Джейми постепенно доходит, что все это время Джонни говорил, и только потом — смысл сказанного.
— Он как будто знал, что никакой девушки нет. Мне показалось, он надо мной прикалывается. Не хотелось ему уступать.
— Правильно. Зачем вообще связываться с прокатом, не проще через «Нетфликс»?
— Там же живые люди, — с укоризной отвечает Джон. — С ними можно поговорить, обсудить… Они посоветуют… Я всегда так делаю.
— Посоветуют, как же. Вон тебе уже посоветовали.
— А что такого… Кино ничего. — Джонни тут же пускается в рассуждения, оправдывая этого парня из проката. Так похоже на него. — Может, он серьезно. Я сам сказал: мне бы что-нибудь такое, чтоб вечерком в постели посмотреть. Наводит на мысль… Кто в постели смотрит кино один?
— Тот, кто берет его в прокате.
— И потом, это же не мне, — по его голосу слышно, что если он не улыбается, то вот-вот улыбнется. — Это моей девушке.
— Фланаган, — очень спокойно говорит Джейми, вжимаясь в него пахом посильней, — ты зарываешься.

Тот вдруг начинает ржать чуть не до икоты, вертится как ужаленный и острыми локтями дважды проверяет ребра Джейми на прочность. Ребра выдерживают, они и не такое повидали.
— Ты не… Я не… Нет! Нет! — сквозь смех объясняет он. — Не ты! Как ты вообще такое подумал.
Джейми гладит его от груди к животу, утихомиривая.
— Кто же тогда? — спрашивает он. Выходит как-то натянуто.
— Я, — просто отвечает Джон и прогибается немного, пуская его руку ниже.

Дальше они смотрят кино как ни в чем не бывало, даже перебрасываются репликами, а Джейми скупо ласкает его, то сквозь ткань боксеров, то забираясь под резинку лишь кончиками пальцев, а то и вовсе проходясь ладонью мимо. Может, он и не умеет готовить, но подогреть — на это он способен, и чтобы истомить Джонни есть еще полчаса, но смысл игры не только в этом. Им обоим так проще. Джейми уверен, это не только его бзик: Джону тоже легче, если они в процессе разговаривают и шутят, и делают вид, что ничего особенного не происходит, он тогда даже на ощупь другой. От этого происходящее не становится менее особенным. Зато им не приходится думать, что же, собственно говоря, происходит. Они не друзья и уже точно не просто одноклубники, но и не любовники в том смысле, который Джейми привык вкладывать в это слово. Неопределенность, думает он, вот что их обоих еще больше сбивает с толку. Вот отчего в койке он вспоминает причуды чужой жены, а Джонни воображает себя собственной девушкой.

— Жарко, — говорит Джон, потягивается до хруста и, поерзав, выбрасывает из-под одеяла скомканную футболку, а трусы спинывает куда-то в изножье. Джейми растирает его сосок между большим и указательным пальцами, показывая, что принял сигнал, а когда Джонни бессильно запрокидывает голову, целует его в висок, где волосы мокрые от пота. Ему тоже жарко, и по спине уже течет, но он упрямо не раздевается, боясь, что если снимет пуловер, то следом избавится от рубашки, джинсов, обещаний и чувства долга, и этой ночью уже никуда не уйдет. К тому же есть что-то в том, чтобы обнимать Джонни, который теперь совсем голый, и быть при этом полностью одетым.

Джон поворачивает голову и с закрытыми глазами подставляет полуоткрытые губы, ищет, просит. Замедлившись, дразня его всего секунду, Джейми гадает, настанет ли тот день, когда он попросит словами, когда будет говорить, что с ним сделать. От накатившего возбуждения он стискивает зубы так, что те едва не крошатся.

Чужой член ложится в руку до того легко и уже привычно, что если Джейми и удивляется чему-то, то тому, что не удивляется. Упругая плоть и гладкая кожа, и выпуклая венка, и быстро выступающая из щелки влага — все это… Приятно, да. Вот правильное слово, «приятно». На самом деле, доставлять удовольствие тому, кому природа выдала сходный набор, куда проще, это большой секрет человечества. Женское тело и его точки слишком загадочны. За двадцать лет Джейми так и не смог запомнить, где одна, и найти, где другая. Тут же он знает, где сжимать, где надавить, а где касаться исключительно нежно, хотя он не самый нежный парень на земле, да что там — его регулярно просили быть поделикатней, посдержанней. И он приспособился. Радости в том, чтобы постоянно умерять себя, мало, — с поднятым ручником далеко не уедешь, — но он приспособился, считая, что просто создан для другого: в футболе нельзя быть слишком увлеченным, ты берешь все, ты отдаешь все, иначе никак.
— Карра, — шепчет Джон, толкаясь ему в кулак, и заводит руки за спину, шарит вслепую в районе ширинки.
— Честное слово, ну хоть бы в койке мог и по имени, — ворчит Джейми.
— Я запутаюсь тогда, — возражает Джонни и ахает удовлетворенно. Только тогда Джейми понимает, что перестарался. Опять. Его хваленое приспосабливание барахлит все чаще, а Джонни не останавливает вовремя. Впрочем, нет, все наоборот — Джону нравится так. Его кожа странновато устроена: он откликается не только прикосновения, но и на обещание прикосновений; сколько раз Джейми замирал у его уха, дотрагиваясь лишь дыханием, и тот реагировал даже на такое, до мурашек, однако иногда ему будто бы нужно чуть больше, чтобы почувствовать. Джейми не любит быть грубым, ненавидит быть грубым с Джонни, но подчас его просто ведет, а потом он видит эти пунцовые уши или припухшие губы, или покрасневшую кожу вокруг зацелованных сосков, или жаркие отметины на плечах и шее — и его ведет еще сильнее, это порочный круг.

Оставив возню с неподдающейся «молнией» джинсов Джейми, Джон наконец поворачивается на другой бок, чтоб лечь к нему лицом, и из-под сдвинувшейся подушки выглядывает улика в пестрой обертке.
— И что это такое? — вопрошает Джейми.
— Это? Это… Оно уже было здесь, когда я пришел.
— Хорошая попытка.

В упаковке только одна палочка «Твикса», и Джейми успевает выхватить ее первым, но Джон, отказываясь признавать поражение, вцепляется в нее зубами, и так они тянут ее в разные стороны, пока подтаявший шоколад не заставляет Джейми сдать позиции. Или это ловкие джоновские руки, которые добираются до цели. «Молодежь, — думает Джейми, размягчаясь вместе с конфетой, что держит. — Им бы всё да сразу…» Тогда он из чувства протеста проталкивает палочку глубже: на, мол, ешь, раз так хотел. Не настолько глубоко, чтоб Джонни подавился, но эффект неожиданности срабатывает, и тот, отплевываясь, разжимает зубы. Дальнейшее, Джейми готов в этом поклясться, происходит само собой. Остановиться удается, только когда он понимает, что Джонни дрочит ему в том же ритме, с которым в его рот вторгается палочка «Твикса». Чертыхнувшись, Джейми отпускает ее и, нахмурившись, просит:
— Не надо так, Джонни.
— Не буду, — маловразумительно обещает он, зажевывая всю палочку в один присест. Его полные губы почти целиком коричневые, как в помаде, тот еще видок. Джон вытирает их тыльной стороной ладони и тут же облизывает ее.
— Не всё, — подсказывает ему Джейми. — И так не всё. Дай я. Порнография какая-то.
— Это спортивная драма, — изрекает Джонни. — Умная. Сексуальная. Возбуждающая. Нельзя пропустить. Да уж, аннотация как у порно.

Джейми не сразу осознает, что это текст с конверта диска. Ах, точно, кино.

— К двадцати пяти ты разжиреешь, — грозит он, вытирая щеки Джонни краем простыни, и его руку, и свои пальцы, и пульт, потому что какая уже разница, в шоколаде тут буквально всё. — И посадишь печень. И заработаешь диабет.
— Я и тебе оставил немножко, — сообщает тот, нимало не пристыженный, и радостно вываливает шоколадный язык, весь в крошках разжеванного печенья. От верхних зубов к нижним тянется нитка карамели.
— Гадость какая, — пытается протестовать Джейми, но его тут же глазируют. Приходится не раз сглотнуть слюну, прежде чем рот Джонни отмывается от этой приторности, становясь намного вкусней.
— Сладкий и гадкий, — говорит Джон, и смех у него самый что ни на есть коварный.
— Откуда в тебе всё это? — качает головой Джейми.
— Я так думаю, это сделали на фабрике, — глубокомысленно отвечает тот. — Потом я скормил автомату два фунта, чтоб это купить. Потом выиграл в честной борьбе и съел. И теперь оно во мне.

«Сыграем, — настаивает экранная девушка. — Одна игра, ты и я».
«На этот раз на что?» — экранный парень недоумевает, и в ответ ему раздается куда менее решительное, тихое:
«На твое сердце».

— Фу! — не выдерживает Джейми.
— Фу-у! — хором с ним восклицает Джонни и даже разворачивается вполоборота к телевизору, чтобы выразить ему свое мнение лично. — Фу-у-у! Моей девушке не понравилось, определенно.

Часы показывают, что им осталось не больше десяти минут, и Джейми переключает его внимание на себя, широко проведя ладонями от плеч к пояснице, напоследок царапнув ягодицы короткими ногтями.
— Ух ты, — выдыхает Джонни. — А можно еще?
На этот раз Джейми ведет ногтями вверх, куда медленней, стараясь быть осторожным, но Джонни так льнет к нему и дышит прерывисто, и глаза у него невозможные, когда он шепчет:
— Еще…
Может, для них двоих нет нужных слов, оттого что нет и нужды, думает Джейми и делает то, чего избегал прежде — он подчиняется.



***
Келли замечает первым.

Фактически, первым замечает Джейми и сразу отворачивается, зная, что сейчас начнется, а уже следом Келли орет:
— Эй, эй, эй, глядите-ка! — чем присваивает все лавры.

Ровные длинные царапины на джоновской спине выцвели до розового цвета, но они все еще видны, хотя почти наверняка перестали быть выпуклыми, различимыми на ощупь. Разве что кожа на них теперь суховата. Джейми страстно желает удостовериться, а еще нырнуть с головой в свой шкафчик и провалиться в ад, где ему самое место.

Вокруг свист, улюлюканье и одобрительные возгласы.
— Фланно, блядина ты эдакая, — с чрезвычайной нежностью говорит Келли. — Ты когда успел, кобель? Неслабо она тебя отделала, горячая киска.
— Фр-р-р-р, — соглашается Хендо. — Миау!
Обычно при этом он еще изображает рукой кошачью лапу — Джонни далеко не первый, кто заявляется в раздевалку со следами бурной ночи.

— Ты чего, осуждаешь? — спрашивает Стиви с полуулыбкой, косясь из-за соседней дверцы. — Кое-кто забыл, что значит быть молодым.
— Забудешь тут, — вздыхает Джейми, пока Джон отбивается от расспросов и во всеуслышание заявляет, что это была не его девушка. Тут же девушка становится чужой, мгновенно трансформируясь в жену, и вот уже кто-то пытается переделать фамилию Джона в «Терриган», а проходящий мимо Рахим поднимает раскрытую ладонь. Джонни в ответ показывает ему «фак», но Рахиму, в общем, все равно — он даёт «пять» и об это.

— А что с лицом тогда? — Стиви не проведешь.
— Бесит меня рожа твоя, вот что, — миролюбиво отвечает Джейми. — Смотреть не могу, с души воротит.
— Эх, как же я по этому буду скучать, — улыбается тот.

— Твоя, не твоя, ты не отмазывайся! — тем временем возмущается Келли. — Эта пташка сорвала твой цветок, и ты даже друзьям ее не представишь? Где твои манеры, Джонни-бой!

Непонятно, знает ли он, о чем говорит, или это всего лишь удачная догадка.

— Да пошел ты, Келлс, — флегматично огрызается Джон. — Пошел ты! Это у меня не в первый раз.

Должно быть, никто, кроме Джейми, не видит в его словах истинный смысл, поскольку Джонни говорит именно то, что имеет в виду.



***
Он лежит на волнах, он полностью расслаблен, настолько, что перестает чувствовать границы собственного тела. Это — счастье. Тихое, абсолютное. Редкое для него состояние. Джейми умеет быть счастливым — оглушительно, взахлеб, смешиваясь с толпой, однако не растворяясь, не так. Энергия постепенно наполняет его, и этого счастья уже слишком много, чтобы просто наслаждаться им, — им надо дышать, кричать, выпустить из себя, им полны легкие, кожа, каждый волос, боже, до чего хорошо. Оно вышвыривает Джейми на поверхность, и он просыпается.

Ощущение восторга притупляется, но не спадает, у него появляется центр, смысл.
Джонни сосет ему, причем безо всякой опаски, весьма активно.
Джейми рассеянно гладит его по макушке, а потом распахивает глаза от осознания: Джонни. Сосет ему.

— Джонатон! — гаркает он, возвращая себе голос.
— Патрик, — через пару мгновений отзывается Джонни, выглядывая из-под одеяла, уже согнав с лица рефлекторный испуг.
— Что?
— Ты так сказал это… Таким тоном обычно говорят: Джонатон Патрик Фланаган… Вот. Что-то не так?

Все не так. Все, черт побери, не так.
Джейми коротко треплет его по щеке и садится резко, сразу спуская ноги с кровати.
Сам он делал такое, уже дважды, и хотел бы попробовать еще. Честно говоря, от собственных желаний дискомфорта больше, чем от процесса. В целом это… неплохо. Вроде как даже приятно само по себе, но главное, конечно, Джонни — его реакция, его удовольствие. Джейми пока не знает лучшего способа поделиться с ним тем, чем хотел бы. Так что да, он для себя сделал выбор.
Но — Джонни… Джейми и представить не мог, он никогда бы не попросил его об ответной услуге, и думать-то такими категориями гнусно.

Джон огибает кровать и присаживается на корточки прямо перед ним.
— Джонни…
— Что, настолько плохо? — улыбается он безмятежно, уверенный в обратном. Еще бы нет, все так очевидно.
— Не нужно, — говорит Джейми и инстинктивно закрывается рукой, чувствуя себя глупее некуда. — Ты не должен.
— Почему? — пожимает плечами Джон. — Мне хочется.

У Джейми, видит бог, есть что ему ответить, у него вообще много слов.
«Ты сам не понимаешь пока, чего хочешь», — вот такие, например.
«Тебе всего восемнадцать», — уже набило оскомину.
«Как я могу разрешить тебе то, что запретил бы своему сыну», — святая правда.
«Как я могу запретить тебе, я же тоже хочу, Джонни, я так тебя хочу», — снова, увы, правда.

Осторожно, словно не желая спугнуть, Джон убирает его ладонь, враз потяжелевшую от слабости, и заменяет ее своей. Придвигается, наклоняется, лижет широким движением от основания вверх…

Джейми упирается руками в матрас и запрокидывает голову, отсчитывая дюжину за дюжиной, пока в затылке не начинает ломить, а перед глазами не плывут темные пятна. Затем опускает взгляд.

Водораздел, если можно его так назвать, проходит по линии скул или кончику носа: выше Джонни смешной, сосредоточенный, весь такой важный, аж до складки на переносице. Ниже… Сексуальнее Джейми не помнит ничего, а может и не видел вовсе. Джонни быстро устает, или для него это игра, но он пробует по-разному: выпускает, работает только рукой, размазывая по стволу слюну и выступающие капли смазки, складывает губы в заглавную «О». Они сейчас такие яркие. Джейми наблюдает зачарованно, как между ними исчезает и появляется его член — не весь, даже головка не полностью, от силы дюйм. Прикосновения легкие, вскользь, почти случайные, но каждое чувствуется сполна, и от этого незнания, будет ли сейчас глубже, будет ли теснее, ощущения лишь обостряются. Пустит ли Джонни его в себя, примет ли.
Джейми безостановочно поглаживает его висок, расчесывая пальцами волосы.
— Мальчик… — выдыхает он, не сдержавшись.
Джонни трется щекой об его ладонь и ласкает себя, не скрываясь, не зная стыда, оно и правильно.
— Как лучше? — спрашивает он, и даже сейчас, за пеленой похоти, Джейми улавливает в его голосе растерянность. — Как тебе больше нравится?
Он хотел бы помочь Джонни, правда хотел бы, но…
— Я не знаю, — честно отвечает Джейми.
«Мне нравится, когда ты это делаешь».
«Мне нравится, что ты это делаешь. Со мной. Вот и все».
— Когда ты говоришь, как надо, от этого… не знаю. Я привык уже.
— Будто бы я постоянно тебе такое говорю.
— Вообще, да, — широко улыбаясь, заявляет Джонни, и от его улыбки эта ситуация становится более нормальной, что ли, уютной какой-то.

Джейми делает глубокий вдох, водит пальцем по джоновским губам, выдыхает и нажимает на них своим членом, чуть проталкиваясь внутрь.
— Сожми плотнее, — говорит он. — Только, чур, не зубами. — Джон смеется, Джейми чувствует на себе воздух из его ноздрей. — Глубоко не надо… вот, да, так, хватит. Так и… да.
Джонни удерживает его колени разведенными, надавливая на них чуть сильнее, чем требуется. Это порочный, беспутный жест, от которого у Джейми густеет кровь, и он дышит надсадно, не зная, остановиться ли, продолжать ли, может, уже слишком поздно, а Джонни быстро-быстро щекочет его головку кончиком языка и обсасывает ее, будто она сахарная. Джейми и не знал раньше, до чего нежный у него рот, словно и не целовал никогда. Джон берет его за руку, ту, свободную, кладет себе на голову с другой стороны, сжимает своими поверх и смотрит выжидающе, а после делает движение вперед. И назад. И продолжает смотреть.

Джейми вздрагивает короткой сухой судорогой удовольствия, встряхивается по-звериному, выжидает лишь секунду, удостоверяясь, и берет то, что ему вручают — ответственность. Власть. Он не отпускает себя, входит по чуть-чуть, следит, чтобы Джонни не закашлялся, и это отрезвляет, но в то же время натягивать его на себя так непотребно сладко, просто голова кругом. «Я же имею его в рот, — думает Джейми горячечно. — Твою-то мать». Правое плечо Джонни ходит ходуном, он весь немного пошатывается, почти не открывает глаз, а когда все-таки смотрит вверх, взгляд у него до того ясный, что глаза кажутся светлее обычного. В какой-то момент он смыкает губы, обхватывает ими туго и втягивает в себя член с таким отчаянным рвением, что это немного больно, кожа уже слишком чувствительна. Джейми зовет его по имени, шепчет, успокаивая, пока не понимает: пусть, ладно. Джон замирает на мгновение, дергается раз, другой и расслабляет рот, отдает его — мягкий, покорный, теплый. Джейми движется в нем, упираясь то в язык, то в нёбо, стараясь удерживаться от искушения взять целиком, и это всё тяжелей, а потом чувствует, как Джонни снова ритмично сжимает его губами, и низ живота сводит обещанием спазма.
— Я кончу сейчас, — тихо предупреждает Джейми, а когда Джонни не понимает или не слышит, отстраняет его сам, направляя член в сторону, чтобы даже случайно не попало ему на лицо.

Джонни дышит ртом, будто забыв его закрыть, смотрит на прозрачные капли на внутренней стороне чужого бедра. Приблизившись, задумчиво слизывает одну и следом забирает последнюю, с головки, едва притрагиваясь, очень бережным, целомудренным поцелуем.

Джейми затаскивает его на кровать, вжимает лбом себе в грудь, дважды звонко целует куда-то над челкой.
Джонни показательно двигает челюстью, словно пытается вправить на место, разминает ее, зевает и бормочет нечто вроде «ава-ава-ава».
— Доброе утро, — наконец произносит он.
— Доброе, — соглашается Джейми.

Минуту спустя Джонни уже спит.



***
Они не договариваются об этом, но Джонни никогда не звонит и не пишет первым, лишь отвечает на сообщения. Разговоры у них короткие, без «Нет, ты первый клади», и в эсэмэсках тоже все по делу — Джейми интуитивно воздерживается от любых, особенно интимных, подробностей и всякой ерунды, хотя она нет-нет да вкрадывается в переписку пожеланиями спокойной ночи или вроде того.

Когда Джонни, собиравшийся было проводить его до двери, умудряется задремать, пока Джейми одевается, расталкивать его жаль, но уходить молча невежливо. «Ты заснул, я не стал тебя будить и ушел. Джей Си», — пишет Джейми на цветном стикере и тут же сминает его в руке. Джонни и так догадается, что произошло, он вообще сообразительный малый. «До завтра. Джейми», — пробует он заново, но забраковывает и этот вариант тоже. К чему переводить бумагу на очевидное, да и неужели не ясно, кто писал, если в квартире были только двое? Помаявшись пару секунд, Джейми наконец понимает, что нужно написать — то, что он сказал бы Джонни сразу после его пробуждения. «Привет», — пишет он, складывает записку пополам и устанавливает на соседней подушке. С тех пор Джейми оставляет послания почти каждый раз, когда бывает здесь: «Ой-ёй» в пустом батареечном гнезде пульта, «Помой меня» зубной пастой на заплеванном зеркале, «Скажи “сыр”» около розетки с зарядным для айфона, «Поздравляю» в рулоне туалетной бумаги, «Хороший день, солнце светит» в коробке с чайными пакетиками или «Нет» в сахарнице. Они все короткие, обезличенные, ни обращения, ни подписи, будто бы Джейми избегает их, как преступник, затирающий после себя отпечатки, но дело не в том, что он не доверяет Джонни — доверяет полностью, хоть и уверен, что тот его записки не выбрасывает. Может, хранит в пустой коробке из-под обуви, может, даже нумерует, — у него какой-то пунктик на цифрах, иногда он даже считает что-то вслух, — но не станет использовать их против Джейми и другим не позволит.

По утрам, если нет времени подняться, Джейми дважды, коротко и требовательно, жмет на клаксон: «Спускайся. Жду», — а днем всегда возвращается к знакомому подъезду.
— Я попробую заехать вечером, часиков, скажем, в семь, — говорит он, глядя на Джонни, но не дает себе взять его за руку, а вместо этого сжимает рычаг селектора. — Я позвоню. Не жди меня, займись чем-нибудь полезным.
Едва он трогается и огибает дом, ему тут же хочется позвонить и спросить, чем именно Джон занят.

«Сдай на права», — регулярно подзуживает его Джейми, хотя безропотно возит Джонни не только в Мелвуд и обратно, но и по делам в течение дня, если может, конечно. Ему не в тягость. Положа руку на сердце, его ситуация устраивает едва ли не больше, чем Джона — у них есть причина видеться каждый день, проводить время наедине, разговаривать, молчать, перешучиваться, просто быть рядом. Но ему кажется странным, что Джонни не рвется обзавестись собственными колесами при его-то возможностях. Он ведь не похож на этих бестолковых миллениалов, которые всю жизнь готовы прожить под крылом родителей, и хотя его уютная, с душой обставленная квартира куплена не без их помощи, каждый месяц Джонни исправно платит за нее взносы, и из кружки с надписью «Мистер» пить никому не позволяет, даже Джейми. «Это для хозяина дома», — степенно объясняет он, пододвигая ее обратно к себе, а Джейми, шутливо менявший местами их чай, посмеивается над ним, но услышанным остается доволен. Сам он в этом возрасте снимал квартиру пополам, чтобы бухать с друзьями и водить к себе девиц посговорчивей, так что у Джонни в любом случае более достойные мотивы. Пусть просто не останавливается на достигнутом и садится за руль. Впрочем, раз поговорив на эту тему серьезно, они сходятся на том, что для сдачи экзамена зимние дороги не годятся, поэтому в качестве компромисса до весны Джонни будет самостоятельно осваивать теорию. Теперь в дороге Джейми, бывает, учит его на примерах, объясняя, пропускать им или ехать, поворачивать или ждать, когда перестраиваться, какой сигнал включать и что означает тот или иной указатель. Случаются и вопросы на внимание: кто прав из окружающих машин и пешеходов, кто ошибается, но это просто — прав всегда один конкретный водитель. Джонни тоже зачитывает ему задачки из электронного учебника, если только не отвлекается на очередной забавный факт.
— Забавный факт, — возвещает он. Возможно, это у него такая подписка или приложение в смартфоне. — У меня был хвост.
— Ага, пушистый, милый такой, — легко соглашается Джейми. Он адаптировался к джоновским чудачествам и гордится этим, ведь их, бог свидетель, немало. — Тебе очень шёл. Зря больше не носишь.
— …до рождения. До девятой недели, — с осуждением уточняет Джонни. — У тебя тоже был. Но твой-то, конечно, был мускулистым.
— А то! Как сейчас помню — качаю я свой крутой хвост, и вдруг он как отпадет…
Джонни заливается смехом, Джейми и сам хохочет, на миг запрокинув голову. Кто же не любит, когда его шутки удаются.
— Пять, — отсмеявшись, сообщает Джонни.
— Что опять за телемост с космосом? — ворчит Джейми, еще недостаточно отчаявшийся раскусить этот орешек, чтобы спросить напрямую.
— Что такое телемост? — вопросом на вопрос отвечает Джонни, и вот сейчас он уже наверняка издевается.



***
Лишь увидев, чье имя высвечивается на экране звонящего телефона, Джейми понимает, что что-то стряслось. Так и есть — Джонни с плохо скрываемым волнением в голосе спрашивает, может ли он приехать прямо сейчас.
— Ого, — только и может выдать Джейми, увидев причину. Точнее, все три причины, которые копошатся в коробке из-под тостера, застеленной одним из джоновских свитеров.
— Вынес, вот, мусор, — криво улыбается Джонни. — А там они… Ветеринар сказал, им уже неделя. То есть, с кем-то ведь они жили неделю, представляешь? А потом вот.
Джейми терпеливо выслушивает его рассказ — когда Джонни взволнован, он не частит, а наоборот растягивает паузы, то и дело приговаривая «ну и вот». Итак, коробка была на улице, по счастью бродячие псы не успели к ней первыми, и ранние заморозки именно сегодня сменились потеплением, к тому же внутрь вместе с тряпкой кто-то положил и бутылку с теплой водой.
— Пожалел, называется, — в этот момент мускул на его щеке начинает подрагивать, и Джейми понимает — да Джонни же зол как черт. Он хочет успокоить его, что есть специальные места, где найденышам обеспечат необходимый уход, но, оказывается, приезжавший доктор уже сообщил это, даже оставил визитки. На всякий случай. А также одну бутылочку с витаминизированной смесью, но их же трое — получается, кормить по очереди, а это неудобно, ну и вот, и смеси этой надо с запасом, она бывает сухая, но лучше, наверное, сразу жидкую, потому что обычное молоко им нельзя, от него будут болеть, а в приютах для животных подходящей кошки нет, которая бы недавно родила. То есть, в одном есть, но у нее своих восемь. А тут еще трое, куда ей. Ну и вот.
— Погоди, — до Джейми наконец-то доходит, — ты что, собираешься их оставить?
Джонни дергает плечом и отводит взгляд.
— Не насовсем, только пока не вырастут. Мне нужно знать, что у них все в порядке. Если сейчас, просто с рук на руки… От них уже один раз отказались. Я, слушай… Я все понял, что он мне сказал. И по телефону мне еще наговорили, я даже записывал. И почитаю еще, если что, есть же интернет… Мама тоже говорила: как ты будешь один, ты же стираешь белое с цветным. Я справлюсь. Просто в магазине доставка только завтра, а мне надо сейчас. Ты можешь забрать? Пожалуйста. Там все оплачено. Но если ты не можешь, я позвоню еще кому-нибудь, ничего… Ну что ты смотришь на меня, как тот доктор… Тоже не веришь, что я сумею?
— Джон, это тебе не игрушки, — строго говорит Джейми. — Они же живые. Самоутверждаться на поле будешь. Давай адрес, я отвезу их в приют.

Пятью минутами позже он спускается к машине с адресом зоомагазина и перечнем заказа на фамилию Фланаган, смутно чувствуя, что его только что обвели вокруг пальца.

В магазине он забирает все, что заказал Джонни, звонит ему, чтобы узнать, не надо ли чего еще, а потом по-приятельски болтает с продавцом, посвящая его в детали — вдруг подскажет что-нибудь путное. Как и следовало ожидать, тот говорит, что дела плохи: котят нельзя отлучать от матери так рано, без нее они даже облегчиться не смогут, да и иммунитет у них пока никакой, любое переохлаждение — и привет. Джейми мрачнеет, заранее жалея прежде всего Джонни, но вопреки здравому смыслу набирает покупок еще на два пакета: клетку — «домик», как настаивает продавец, но если смотреть правде в глаза, это клетка, только как бы детская, и когтеточку, которая как раз-таки вылитый домик, если не жилой комплекс, и даже мячик, хотя на нем написано, что он для комнатных собак, но еще на нём герб «Ливерпуля», так что пусть будет, на удачу.

Когда он возвращается, котята все еще не выглядят умирающими. Похожими на крысят, большеголовыми, тонколапыми, слепыми, нелепыми — да, но нелепыми живчиками. Дымчатый, покачиваясь, ползает, прижав пузо к дивану, и его дрожащий хвост торчит, как маленькая антенна. Рыжего Джонни методично наглаживает куском ваты, и еще час назад Джейми бы решил, что это какая-то глупая игра.
— А ты знаешь… — начинает он ехидно, но тут же замечает у дивана полиэтиленовый пакет с использованными, пятнистыми комьями ваты. — А, да, ты знаешь.
Джонни не без хвастливой нотки говорит, что кормить их — плевое дело, да и остальное тоже, почти и не противно. Ну, самую малость. А еще у них теперь есть имена.
— Это Шэнкс, — представляет он рыжего, потом указывает на того, который неустанно шустрит по дивану: — Это Раши. А это… — он подсаживает на ладонь третьего, светло-серого с белой манишкой, и тот продолжительно и скрипуче пищит, раззявив розовую пасть.
— Не-ет, — тянет Джейми, а Джонни, подтверждая его худшие подозрения, улыбается до ушей и несколько раз кивает.

Вся эта история, если стряхнуть с нее сусальную шелуху, заставляет Джейми задуматься. Джонни не играет с сентября. Казалось, он переносит это относительно легко, но, очевидно, нет. Кто-то скажет, что переживать тут не о чем, Джон просто слишком рано начал. Кто-то, но не Джейми, конечно же. Что значит «слишком»? Самому ему пришлось ждать до двадцати, однако он видел, как в восемнадцать люди дотягиваются до самой высшей планки, поднимая ее еще на деление вверх. И он знает наверняка — когда бы ты ни попробовал впервые вкус настоящей игры, тебе его не забыть, он будет разжигать голод и гнать вперед. Разумеется, Джонни переживает. Он ведь не из тех, кто рад ничего не делать, лишь бы раз в неделю получать большой чек.

Джейми мог бы заметить это и раньше, порасспрашивать, хотя толку-то говорить о таком, все равно что топтаться на мозоли. «— Ты как? — Нормально», — вот и весь разговор. И все же он корит себя, что с этой конспирацией проморгал очевидное.

О них с Джонни болтают, это понятно, он же ему теперь почти как личный водитель. Просто досужие разговоры про опеку и воспитание молодежи, ничего такого, что могло бы повредить. И всё же Джейми преследует ощущение, что все знают, и оттого он старается лишний раз не смотреть на Джонни, не касаться, если не должен — не выделять его, короче говоря, а в обращениях делать тон посуше, ну хоть иногда. Беда в том, что враль из Джейми никудышный, и за какую бы стратегию поведения он ни брался, любую доводит до абсурда.

Джонни сейчас нужна поддержка, а не алиби.
А если кому потребуется укоротить язык, так с этим навыком у Джейми проблем нет.

Теперь он, махнув рукой на показное равнодушие, делает то, что должен — наставляет Джонни, то прямо, то исподволь, то наводящими вопросами давая понять, что каждый через такое прошел, и расстраиваться из-за этого не стыдно, ведь оно, пожалуй, самое сложное, с чем приходится сталкиваться за карьеру. Это, а еще восстановление после травм. Все поражения, незабитые пенальти, удаления и автоголы пережить проще, как жгучую первую боль, изматывает только чувство собственной ненужности, неполноценности. Просто не давай ему влезть в твою голову. Это заблуждение. Как и крылья за спиной после первого успеха, как и иллюзия собственной бесконечной крутизны, как и медные трубы. Голова должна быть на плечах. Ты сам, вот что реально. Твои показатели сегодня. Завтра будут реальны завтрашние, вчерашние уже история. Главное — иметь крепкую голову.
— У меня крепкая.
— Да уж, я помню, — усмехается Джейми.

Однако и здесь он втапливает педаль в пол и сам чувствует это. Верно, он не утешает Джонни, он на него давит, подстегивает, но кого и когда вытаскивали из кризиса похлопывания по плечу? Ребята в команде начинают шутливо сочувствовать Фланно, подбадривать: мол, крепись, — и это они отнюдь не про листки с составом. Джейми известно, что они думают: якобы особое его расположение — скорее повинность, чем награда. Немного обидно, но по большей части верно. Ну а что еще он должен говорить Джонни: «Терпи, терпи, терпи, жди»? Он что, Евангелие? Или вот: «Твое время придет», — выражения глупее Джейми не слышал. Время приходит и уходит, чтоб оно стало твоим, его надо брать. Не в смысле околачивать тренерский порог, это последнее дело, а работать на износ.

То, что Джонни произносит однажды в ответ, звучит не так уж плохо, тем более в его голосе нет вызова. Он лишь напоминает, что у него уже есть отец. И все же за его мирным тоном, за полуулыбкой Джейми угадывает непроизнесенное: «Кто ты такой, чтобы мне указывать?».
— При всем уважении к твоему старику, — странновато говорить такое о том, кто старше тебя от силы лет на десять, — он тебя может научить только тому, как не облажаться. — Джейми и впрямь проявляет к Джону-старшему уважение, добавив «не». — На твоем месте я бы послушал меня.

Наверное, именно тогда стоит притормозить, но Джейми, как обычно, упускает момент.

Он ведь не требует от Джонни невозможного, лишь подходит к нему со своей меркой, спрашивает с него по всей строгости, ждет от него многого — всего, — а потом еще толикой больше. Он беспокоится за Джонни, вот и все.

И постепенно это начинает раздражать.

Джейми вспоминает себя, оставленного за бортом — на что он готов был пойти, чтоб вернуться в обойму, и на что шел, и ему кажется, что Джонни не старается. Старается, но недостаточно. Вкалывает, но не лезет из кожи вон. Делает все, что может, но не все, что должен. Отвлекается на пустяки, изображает из себя Армию Спасения, сбивая режим, а мог бы это время обернуть себе на пользу. Да и Джейми тратит время зазря, переживая за другого, как за себя. Оказывается, нервов на это уходит вдвое больше, ведь на сей раз переломить ситуацию не в его силах, сколько бы он ни пытался вмешаться. Можно подумать, у него мало поводов для нервотрепки, чтоб взваливать на себя еще и джоновские. Все чаще Джейми высаживает его у подъезда и не заходит следом, все чаще Джонни выслушивает его окрики на поле, но поступает по-своему, и заканчивается это довольно неприглядной сценой в раздевалке, после того как кое-кто, возомнивший себя самым умным, всю двусторонку игнорирует Джейми, будто его нет. Что ж, Джейми напоминает, что он есть, черт побери, и делает это громко. Срывается он вполне осознанно, сливая накопившуюся досаду и усталость от бессилия, и кричит на Джона, в лицо ему швыряя все претензии за сегодняшний день, все его ошибки и помарки, которых не случилось бы, если б он делал, что ему говорят старшие, если бы, мать его, прислушивался, а не прикидывался глухим пнем. Джейми спохватывается лишь на фразе: «Хотя с такими-то ушами…» — замолкает, но все же договаривает до конца, раз начал. Так звучит даже значительней, когда последние слова повисают в тишине.

На полдороги в душ он слышит за спиной предсказуемое бормотание, что если Фланно и оглох, то от вечного ора, однако предпочитает не оборачиваться ради еще одной свары. Он уже до донышка пуст.

Откат наступает быстро, как и всегда.
Закрыв глаза, Джейми подставляет лицо струям воды, чтобы те отхлестали его жесткими каплями и смыли все дурное, успокоили. Он, конечно, ляпнул сгоряча, но тут ведь не воскресная школа. Соперники с Джонни церемониться не будут, он еще наслушается и про тюрьму, что по нему плачет, и с кем спит его мать, так что обвинения в уродстве покажутся самым мягким. Да что там чужие! Джейми регулярно слышит, как и свои в дружеских перепалках говорят Джону куда более едкие вещи, только вот в чем штука — они ему не… Они с ним не… Они не Джейми, в общем. Тут лишь один человек за этими ушами бегал как привязанный и гладил их, и шептал в них всякое, а потом перед всеми их высмеял, ну кто он после этого.

В раздевалке Джонни уже нет.
Кенни, с которым он едва не сталкивается в коридоре, ничего не говорит, едва поджимает губы и качает головой.

Широкими шагами Джейми пересекает парковку до чужой машины, гадая, куда теперь, к ювелиру за безделушкой в бархатном футляре или в «Бут Рум» за двойной порцией мороженого. Ему давно не приходилось извиняться, он уже забыл, как это делается.

Джонни не выглядит грустным или пребывающим в ярости, он даже не удивляется, у него вообще довольно равнодушный вид.
— Келлс меня подвезет, — говорит он, и разве что в том, как поспешно он вцепляется в ручку двери, есть некая эмоция. Келли, стоящий по другую сторону авто, подтверждает его слова, и Джейми посещает трусливая мыслишка отозвать Джонни в сторону и поговорить без свидетелей, но что сделано на людях, должно быть исправлено на людях — так, наверное, будет честно.
— Слушай, насчет твоих ушей… Я не имел в виду, что они плохие. Они…
— Большие, — спокойно роняет Джонни.
— Большие, да, но это же хорошее слово? Большой клуб, большая игра, большой опыт…
— Большой член, — подсказывает Келли и тут же округляет глаза, словно сам не понимает, зачем влез между молотом и наковальней.
— Послушай Келлса, — соглашается Джейми. — Он дело говорит.
Джонни, подумав, кивает и открывает машину, готовясь сесть.
— Подожди. Я знаю, ты злишься, и это хорошо, что ты злишься. На злости лучше играется. Завтра ты сюда приедешь, только чтобы меня размазать и загнать мне все слова обратно в глотку. И ты не станешь каждый раз метаться при забеганиях и обоих отпускать дальше, чем на три ярда, потому что в итоге… — он переводит дыхание, заставляя себя умолкнуть. — За это прощения не прошу. Но про уши… я был неправ, — тихо заканчивает Джейми.
— Э-э, я своими большими ушами, кх-кх, что-то не расслышал конец, — практически мямлит Джонни, вполовину не такой дерзкий, каким хочет быть.
Хочется заорать на всю округу: «Мне жаль, ясно?!».
— Правда, извини, — вместо этого произносит Джейми. — У тебя славные уши. Мне нравятся.
Келли обалдело крутит головой, переводя взгляд с одного на другого — мол, что это вообще только что было? Красный как маков цвет Джон чрезмерно долго откашливается, а потом протягивает руку:
— Все нормально, проехали.
Голос у него на этот раз, в противовес виду, уверенный, и рукопожатие тоже.

Или же Келли не рассказывает парням об этом эпизоде, или преподносит его не в тех красках, но все окончательно укрепляются в мысли, будто Фланно в их отношениях жертва, что парадоксальным образом помогает Джейми перестать так считать самому.

Наконец-то поймав на себе косые взгляды, которых он ждал и опасался так давно, Джейми вдруг перестает ощущать их вовсе. Его больше не заботит, что о нем — о них — думают и что могут подумать, что просочится сквозь неосторожный жест, что видно в замочную скважину. Он не понимает, меняется ли сам или что-то вокруг, просто чувствует эту стремительную перемену, от нее даже дышится легче.

В зале он подходит к Джонни, когда тот, размявшись перед жимом лежа, навешивает на гриф дополнительные «блины», и взглядом спрашивает, нужен ли партнер. Тот моргает в ответ: да, не помешает.
— Что у тебя сегодня?
— Три по двенадцать.
Кивнув, Джейми придвигает тумбу, приносит из угла медбол, помогает стянуть гриф со стойки и только на пятом повторе светски интересуется:
— Как твои коты?
— Карра передает привет, — натужно отвечает Джонни.
— Я держу над тобой двести двадцать фунтов, — напоминает Джейми, получая улыбку в ответ. Это неправда, Джон сам над собой их держит, а он — подстраховка, которая на девяносто девять процентов не пригодится. И на сто процентов не подведет. — Джонни, локти.

Между подходами они перекидываются медболом, и, отсчитывая про себя с двенадцати до одного, Джейми изучает перевернутое джоновское лицо, непривычное в таком ракурсе, особенно с высоты в два дополнительных фута.
— Ты хоть спишь? — мягко спрашивает он.
— Конечно. Только раз за ночь просыпаюсь. Да уже и не просыпаюсь, — Джонни коротко смеется, — уже как-то так, на автопилоте… Зомби-Джон.
— И на сколько ты будильник ставишь?
— Что?
— Ночью.
— А-а… Есть там у меня один будильник…
— Я думал, три.
— Три, но срабатывает только один.
— И вот так всю жизнь, — ворчливо замечает Джейми, слезая с тумбы.

Дальше они молчат, и молчание становится таким густым, что его можно мазать на хлеб. Но напряженности в нем нет, это хорошее молчание. Его попеременно отмеряют то ровные шумные выдохи, то звонкие удары мяча, и кажется, что где-то слоем ниже диалог про будильники все еще идет — может ли Джейми навестить их сегодня, ждали ли они его вчера. От напряжения на лбу у Джонни вздувается вена. Он плавно, но при том естественно, не напоказ облизывает верхнюю губу и надолго закусывает нижнюю.
— Что встает без ног? — гогочет приседающий с гантелями Чарли.
— Отъебись, — бросает Джейми, даже не поднимая головы.
— Отвали, — хором с ним отвечает Джон, а когда завершает цикл, возвращает штангу на стойку, но сам остается лежать на скамье и, глядя снизу вверх, добавляет: — Солнце.
— А по-моему, часы.
— Нет, часы без ног ходят.
— Знаешь, он ведь, вообще-то, про другое, — усмехается Джейми, решив не уточнять, что часы и встают частенько, всегда делая это предательски.
Чарли, доказывая его правоту, кричит:
— Фланно, в следующий раз приклей его к ноге!
Очевидно, про другое, — со сдержанной иронией соглашается Джонни, начисто игнорируя оклик. — Но это неправильная отгадка.
— Ну солнце так солнце, — покладисто говорит Джейми.

— Он тебе нравится, да? — несколькими днями спустя спрашивает Стиви. Лицо у него любопытное и по-доброму лукавое, как и всегда, когда он заранее знает ответ. Ну да Джейми и не думает юлить, мол, «Кто?» или «С чего ты взял?», или «Ты на что намекаешь?».
— Да, — отвечает он просто. — Хороший парень.
Стиви кивает:
— Да, мне тоже.
Разговор на этом заканчивается, но мысленно Джейми возвращается к нему снова и снова, ошеломленный тем, что сказал чистую правду. За всеми встречами тайком и занятиями черт-те чем, конфликтами и примирениями, записками, сомнениями, находками под подушкой он впервые находит время признать, что Джонни ему по-человечески нравится.

Только их зимние куртки можно счесть похожими, да и то у Джейми черная, а не коричневая, и свою он носит без капюшона. Среди добродетелей Джонни нет отходчивости — он раскаляется подолгу, но добела, и столько же остывает. Они совсем разные, но в то же время одинаковые сердцевиной, нутром, сутью — Джейми видит это, как и темные от бессонницы веки Джонни, его хмурое лицо наутро после поражения, к которому он даже непричастен. Сейчас в моде позитивное восприятие, гуттаперчевая психика, все оправляются от провалов, словно отскакивая на резинке, но Джонни ненавидит проигрывать всей душой. Это выжжет его дотла через пару десятков лет, однако это же и лучшее в нем, даже более притягательное, чем улыбка или родинки. Есть несколько вещей, которые Джейми не прочь бы изменить (джоновскую страсть к шоколаду, например, или его плей-лист), но их, честно говоря, не так уж много, и когда он видит Джонни в футболке своего фонда, то знает — тот на правильном пути. И он сможет защитить его, что бы ни случилось.
— Ничего, что я дома ее ношу?
— Я принесу еще, если надо. А откуда она у тебя?
— С твоего благотворительного матча.
— А, точно… Ты же играл. Ты же играл?
— Вышел вместо тебя.
— Верно, верно… — Джейми пытается восстановить события в памяти, но сдается. — Я не помню.
Сам-то момент он помнит прекрасно: в руках бокового табличка с его номером, сейчас его будут менять, судья свистит, указывая на точку… Такое сложно объяснить, это просто инстинкт: ты видишь мяч, видишь ворота, спину в синей футболке, вспоминаешь свои полудетские мечты… Мяч, цель, траектория, удар, цвет, герб, «больше никогда», бам, гол.
Джейми помнит и как выбегал из-за спины Якубу, и как забивал Брэду, и как менялся, окрыленный празднованием второго, никем не ожидаемого пенальти. Одного лишь вспомнить не может, словно это была другая жизнь, где Джонни еще не было места, однако он уже был.
— Хороший был автогол.
Заложив руки за голову, Джейми поправляет:
— Лучший.

Что же до музыки, то в айподе у Джонни есть и приличные вещи, но Джейми услышал достаточно, чтобы ввести правило: кто за рулем, тот и выбирает музыку. Чаще всего они вообще обходятся без нее, заполняя тишину разговором, но иногда что-нибудь звучит как фон. В раздевалке же все ставят своё по очереди, и Джейми каждый раз поражается тому, что включает Джонни — энергичную до агрессии электронщину с жестким ритмом и текстами приторными и искусственными, как клубничная жвачка. Он даже начинает усматривать в этом определенную логику: не все ищут в музыке свое отражение, кому-то нужен и противовес, плюс к минусу, минус к плюсу, так это, кажется, работает по законам физики. Сам он предпочитает хорошие песни, мелодичные и со смыслом, которым хочется подпевать и не стыдно это делать. Джонни же замечает, что его такая подборка настроила бы скорее на сон, чем на матч, а в песнях, что он слушает, тоже есть смысл. Может, Джейми просто не способен его понять. Он разве что язык не показывает к концу фразы, критик желторотый.

Джейми принимает вызов.
Они договариваются до конца поездки менять айподы, выбирая треки наугад. Джонни, скрестив пальцы на обеих руках, загадывает вслух, чтоб выпали «Coldplay», а Джейми надеется на старину Спрингстина, но обоим не везет. Хотя это еще как сказать. «Here Comes The Sun» — не самая глубокая песня «битлов», чего в ней разбирать, и все же это «битлы», так что они просто слушают ее и оба непроизвольно улыбаются. А когда Джонни пытается опротестовать свой слепой выбор, Джейми сразу понимает, что выиграл. Приходится вынести шесть минут долбежки по ушам, однако за них Джейми с наслаждением оттачивает свое остроумие на скрытом смысле текста из одной строчки, где единственным более-менее значимым словом является «бери», а все остальное — возгласы, заикание и смех.
— Это про августовские бунты, — говорит он. — Постой-ка, нет, это же трансферная политика «Сити». Оу, ну вот теперь я вижу, точно, они же о королевской свадьбе поют! Бери ее в жены, Уильям, ай, хэй, ха-ха-ха.

Видно, карма все-таки существует, и она настигает Джейми мгновенно, выбирая и из его плей-листа самую неподходящую песню. Она одна из его любимых, и ее никак не назовешь пустой, хотя от многократных повторений слова немного поистерлись, но сейчас они заново наполняются смыслом, и Джейми крепче сжимает руль.

— Да, это я могу понять, — задумчиво говорит Джонни.

Всё началось с поцелуя. Как же оно могло прийти к такому? Это ведь был просто поцелуй.

— …или нет, — добавляет он, дослушав до конца. — Мистер Оптимизм? Я бы никогда… Скорей уж, Мистер Паранойя. Странная песня, правда?
— Разве?
— Да. Мрачная, но так заряжает, это странно. И она как из кусков, целиком я ее не понимаю.
— Ну так подумай еще.
— Фильмы — чтобы думать. Книги — чтобы думать. Песни — для настроения, чтобы чувствовать. Чтоб расслабляться.
— Давай, расслабь меня, — насмешливо говорит Джейми, подразумевая, что очередной клубный бит — та еще музыка для релаксаций, однако звучит это чересчур двусмысленно, и атмосфера в машине сразу меняется.
На первых же тактах девица предлагает попрощаться с жизнью, и Джейми, возмущенно фыркнув, полагает, что снова выиграл. Впрочем, оказывается, речь идет о знакомой жизни, а поздороваться надо с жизнью своей мечты. Сказать прощай прежнему и отправиться навстречу всему, что ждет, держа в уме свою цель, то есть место, где чувствуешь себя как никогда живым, где становишься спичкой, которая рождает свет. Джейми уже готов признать, что для поп-песенки текст очень даже ничего, пока не начинается припев.
«Никто не делает этого лучше тебя, — настойчиво уверяет его девица. — И это так приятно, но с тобой еще лучше, да, именно с тобой».
— А, ну это просто, — говорит он, искоса поглядывая на Джонни. — Я знаю, о ком это.
— Вот как?
— Ты тоже знаешь.
— Вот как, — повторяет Джонни, стушевавшись.
Джейми позволяет себе помучить его еще одним долгим пристальным взглядом, а потом говорит:
— О Луисе. Ты видел его обводку? Фантастика! А как он забил с центра поля, видел? Если повторит в матче, приятно будет, не то слово. С Торресом, конечно, было неплохо, но с Луисом…
В приступе хохота Джонни сгибается пополам, и от того, чтобы приложиться лбом о бардачок, его удерживает только ремень безопасности.



***
К месяцу котята начинают есть самостоятельно и продолжают набирать вес, хотя каждый уже вдвое тяжелей себя коробочного. Крупнее всех Шэнкс. Он еще и самый пушистый, оттого и кажется больше остальных, но это не обман зрения — Джонни еженедельно взвешивает их на кухонных весах. Джейми считает, все потому, что Шэнкс лентяй: он только и делает, что дрыхнет на спинке дивана, а весь его дневной фитнес сводится к тому, чтобы украдкой перебраться Джонни на голову. Вообще, он проворачивает это довольно ловко, раз — и уже там. Раши же назвать ловким язык не поворачивается даже у ветеринара, флегматичного индуса с глазами навыкате, которого можно было бы счесть приятным мужиком, если б он не сюсюкал со зверями и не был потомственным эвертонцем. Он дипломатично зовет Раши исследователем. Исследователем, блин, чего? Джейми видел однажды, как тот подрался сам с собой, пытаясь умыться. Да уж, кличка ему подходит идеально. Любопытно все-таки устроен человек: столько лет прошло, и Джейми давно представляет ненавистные прежде цвета, он даже сердце словно перековал, но стоит ему услышать «Иан Раш», как внутри начинает роптать запальчивый подросток.
— Ты непослушный мальчик, — монотонно твердит Джонни, сидя на корточках перед лотком, а посаженный туда преступник будто кивает, на самом-то деле следя за грозящим ему пальцем и время от времени порываясь его сцапать. — Непослушный. Ты должен ходить сюда сам. Сюда, а не на пол. Понял меня, Раши?
Джейми даже успевает заснять несколько последних секунд на телефон. Что ж, по крайней мере, о рождественской открытке для Иана не нужно беспокоиться.

Главный же номер, разумеется, откалывает Карра. Когда она подло оказывается девочкой, Джейми даже не удивлен.
— Патриция, веди себя прилично, — внушает он, поднося ее вплотную, почти нос к носу. — Ты же леди.
Эта усатая морда верещит ему в лицо нечто явно неблагородное и на Патрицию не откликается.

Раздевалка в восторге от новостей, хотя часть о новоявленной мисс Шэнкли все единодушно пропускают, сосредоточившись на том, что Фланно наконец-то дал сдачи. Открыто, в глаза пошутить про киску Карру осмеливается, конечно, только Стиви, на что Джейми отвечает ему: кто не попал в пантеон, тот пусть захлопнет мявальце и завидует молча.

Самым же удивительным для Джейми оказывается, что Джонни управляется с ними уверенно, порой машинально, что лучше слов говорит о сноровке. Он как будто непрерывно держит их в поле зрения, при этом не уделяя особого внимания, и никогда не раздражается от их потребностей или проделок. Не при Джейми, по крайней мере. А еще, как всякий тренер или многодетный родитель, он старается блюсти нейтралитет, но, как и всякий тренер или многодетный родитель, терпит неудачу. Готов он признать или нет, его любимица Шэнкс, и это бы разбило пару серых сердчишек, умей их обладатели наблюдать и делать выводы. Джейми не ревнует, о чем речь. Это был бы глупо, не так ли? Просто он хочет разобраться в причинах такого выбора. Шэнкс самая смирная, и когда вычешешь ее щеткой, она прямо как с картинки, ну и что с того? Любят же не за красоту. Воркующий котодоктор называет ее и душенькой, и сахарком, и лапушкой, но так же он обращается и к Патриции, а Джонни с нескрываемым удовольствием за ним повторяет. Надо же, ведь еще месяц назад Джейми и вообразить не мог, что кто-нибудь при нем скажет: «Карра, ты просто куколка», — и после все выживут. Как не мог и угадать в себе способность взвизгивать. Да он до сих пор отказывается признать, что издает такой неприличный звук каждый раз, когда облюбовавшая его макушку Шэнкс принимается вить из его волос гнездо.
— Массаж, — не моргнув глазом объявляет Джонни, увлеченный телевикториной с вопросом на сто тысяч, и Джейми грозится отыскать в его ненаглядном комке шерсти щелку для монет.
Как ни странно, ее тонкие коготки, едва к ним попривыкнешь, ощущаются весьма недурно и даже умиротворяют.
— Так я скоро облысею.
— Это вряд ли.
— Я уверен, однажды она меня оскальпирует.
— Хм-м…
— Или… Она будет отвлекать внимание, — Джейми прерывается, чтобы зевнуть, — а оскальпирует Патриция.
— А вот это может быть. А шартрез — это оттенок красного или зеленого?
— Я думал, это вино, — бормочет он, засыпая.
Вскидывается Джейми в испуге, что прошло часов восемь, и он всюду опоздал, стряхивает с себя не пойми откуда взявшихся котов, которые засидели его как мухи, и прикорнувшего рядом Джонни, — однако часы показывают, что спал он всего полчаса. Согнанная Патриция недовольна; она предпочитает решать сама, когда и кому позволять себя гладить, и если ей кажется, что пришло время дать ей немного ласки, то оно, черт вас всех раздери, пришло.

И правда, а кого Джонни было выбирать. Шэнкс к тому же единственная, кто может играть с мячиком, если катнуть его несильно, остальные удирают от него под диван, а Раши еще и заваливается на бок, не вписавшись в поворот. Он вообще безголовый идиот. Патриция же довольно мила на свой, кошачий манер, пока сыта, согрета, а главное — пока спит, но чуть что не по ней…
— Ну и мерзкий же у нее характерец.
— Вовсе нет, — возражает Джонни. — Она просто не позволяет о себе забыть.

В следующий раз, когда Джейми просыпается тут, позади действительно восемь, если не девять часов на подушке. Он ночует здесь крайне редко, слишком хлопотно искать предлоги, и Джонни, словно в компенсацию, каждое их общее утро пытается сделать особенным. От воспоминаний, как он будил его в первый раз, Джейми до сих пор бросает в жар.
— Откуда?.. — хрипловато спрашивает он, потирая глаза. Дурацкий вопрос, это квартира Джонни — ну конечно же здесь есть столик для завтрака. Крампеты, на которых оплавляется тертый сыр, пахнут просто волшебно, а уж кофе — Джейми не может устоять. Он бы начал утро с похода в уборную, чтобы умыться и отлить, или даже в обратном порядке, и это определенно не его завтрак, но жест оценить он способен. Его давно не баловали.
Прикончив полкружки кофе, он удовлетворенно цокает языком.
— А это котам отдай.
— Ты что, им такое нельзя.
— Нам тоже.
— Будешь что-то другое?
— Запаришь мне овсяные хлопья с отрубями? И смузи, если что, тоже сойдет. С малиной или… Да любой.
— Хочешь хлопья с отрубями? — удивляется Джонни.
— Хочу яичницу из трех яиц с беконом, хорошо прожаренным, чтоб хрустел. И вот эти оладьи, — перечисляет Джейми, глядя, впрочем, только на Джона. — И горячий шоколад со сливками. А буду отруби.
— Спасибо, Джон, что сделал мне кофе, — вздыхает Джонни.
— Спасибо, Джейми, что заботишься о моем здоровье, — не остается в долгу Джейми.
Джон улыбается светло:
— Спасибо, Джейми.
Хочется заставить его повторить, чтобы распробовать эти слова прямо с его языка.

— Эй, и кстати, — кричит Джейми на выходе из ванны, еще не отняв от лица полотенце. — Не кофе, а зеленый чай. На заметку.
— Но кофе тоже! За полчаса до тренировки! Сжигает жиры! — отзывается Джонни в промежутках между шумом блендера. — И еще забитым мышцам…
— Да, но это если черный кофе.
— Черный — горько и невкусно.
Джейми, приблизившись к нему со спины, обнимает его поперек туловища, захватывая и руки, желая сказать: «Ты такой ребенок», — но с учетом их ночи это прозвучит отвратительно.

Под подушкой на разворошенной кровати остается записка: «Отличный кофе».

Уже в машине он размышляет над тем, как донести до Джонни, что важны любые мелочи, что хорошие привычки так же сильны, как и плохие, что с его данными нужно заставить тело работать на себя, делать ставку на стабильность, а у него не всегда будет такой обмен веществ, как сейчас — да он у него уже не такой, как он думает… Тут же Джейми отвлекает мысль, а когда, собственно, его успели так выдрессировать? Как сказать, как сказать… Да так и сказать, как есть. Но нюанс вот в чем — ему мало быть услышанным, теперь ему нужно не стать отвергнутым. Не в личном плане, просто силой Джонни не продавишь, это они уже проходили.
— Чего ты улыбаешься?
— Вот загадка, — говорит Джейми, глядя на дорогу. — Два игрока. Один очень талантливый, от природы. Техника, скорость потрясающая… Конечно, не с неба упало, но, как говорится, у него дар. И другой — этот просто способный. У него хорошие данные, выше среднего. Во многом он лучше остальных. Но… Кто из них должен больше трудиться?
— Вопрос с подвохом, — подмечает Джонни.
— Угу.
— Напрашивается ответ, что второй.
— То есть который?
— Бесталанный.
— Я не так сказал. Смотри… Давай для простоты назовем их…
— Рахим и Джон, например, — хладнокровно предлагает Джонни.
— Майкл и Джеймс, например, — в тон ему произносит Джейми.
— Гм… Я бы сказал, Майкл. Майкл должен трудиться больше, потому что… Это как в притче. Нельзя зарывать свой талант. — Джейми хочет уверить его, что Майкл — рабочая лошадка, каких еще поискать, однако покусывает щеку изнутри, чтобы дать Джонни высказаться. — С другой стороны, Джеймс… Если он будет уступать, то проиграет. И даже если будет идти вровень, то…

Джонни переходит на полушепот, бормоча себе под нос про разность исходных данных, и даже ладони над коленями поднимает, строя лестницу из двух ступеней.
— Я не понимаю, — наконец сознается он. — Как считать их максимальную нагрузку, она одинаковая?
— Допустим.
— Тогда Майкл всегда будет лучше.
— Вопрос был не в этом.
— Да, но… Ты же к этому? Работать каждый должен, это понятно. Но если у кого-то потенциал выше, а работаете вы поровну, то что еще тогда?
Следя за «дворниками», Джейми скупо улыбается.
— Подумай и сам мне скажи. До вечера подождет.
— Ладно, — посопев, Джонни спрашивает вдруг: — А Джеймс, эм… Он не должен считать, что он Майкл?
— Нет, — категорично отвечает Джейми. — Он всегда должен помнить, кто он. Майклы нужны каждой команде, но кто когда хотел бы команду Майклов? Разве что рекламщики. Джеймсом быть круто, между прочим. Это тебе не какой-нибудь Гэри.



***
Зимой у Джонни открывается аллергия на брюки. Он списывает все на Раши, который взял привычку вскарабкиваться по людям, нанося урон и одежде, и коже. Однако голые ноги тому не кажутся подходящими, он запоминает это после двух весьма болезненных — для Джонни, естественно — экспериментов, и с тех пор понятие «домашнее трико» заменяется на «домашние трусы». Джейми сетует, что давно не видел Джонни одетым. Его определенно смущает вид джоновских голых ног, которые он, кстати сказать, видит каждый день и более обнаженными. Они совершенно не изящные, с мускулистыми икрами и массивными коленями, контуром близко не напоминают песочные часы и покрыты сетью тонких корост и уже подживающих розовых царапин. Волосатые к тому же. На щиколотках выдающиеся круглые косточки, на бедре сзади крупная родинка, а когда Джонни невзначай почесывает задницу, то виден синяк от недавнего, весьма неудачного падения на чужую бутсу. Как Раши игнорирует эти ноги, как мимо них вообще можно пройти спокойно, Джейми отказывается понимать.
— Я больше не смогу здесь есть, — опираясь ладонями о столешницу позади себя, задыхающимся голосом обещает Джонни.
Потом к этому добавляется «Не смогу здесь мыть посуду» и «Не смогу в ней стирать» — что ж, если он такой щепетильный, ему остается только переехать. Не то чтобы он в самом деле возражает. Возражал бы, не стал бы в просьбах надеть на себя что-нибудь слышать призыв снять все остальное, как будто у Джейми настолько плохой английский.

— Забавный факт, — говорит Джонни, уткнувшись в экран айфона. — Мужчина думает о сексе каждые семь секунд.
— Забавный бред, — поправляет Джейми.
— В среднем человек спит двадцать один год. Четыре с половиной года ест и пьет. Полгода едет… А в остальное время каждые семь секунд?.. На что мы тратим свою жизнь, — сокрушается он с такой серьезностью, что Джейми смеется в голос.
— Сказал тот, кто в субботу вечером будет, как старая дева, сидеть у телика с тремя котами.
— Я буду смотреть бокс. Ты тоже будешь.
— Но без котов.
— Не вижу, почему это преимущество, — возражает Джонни, а потом зачем-то говорит: — Раз. — Джейми сперва кажется, что это снова галиматья с подсчетом овец или чего-то там, однако Джонни продолжает: — Два. Три. Четыре, — медленно, будто отсчитывая секунды… Секунды. Ах ты, плут!

Сексом они не занимаются, но чем-то ведь занимаются, и каждый раз, когда Джонни кончает, это как награда, как подарок. От него не услышишь: «Ничего, мне и так понравилось», — да его и спрашивать не приходится. Порой, уже без паники, отвращения или стремления отстоять собственную мужественность, Джейми гадает: а если Джонни предложит ему себя, что тогда? Сможет ли он отказаться? Только вот с чего бы ему предлагать. С ним Джонни балуется, а переспит с кем-нибудь другим. Конечно, он же так молод, у него есть интерес к интимной сфере, и пусть он не озабоченный подросток, но ведь подросток все равно. Вот он и пошел с первым, кто поманил — так Джейми себе это видит. А то, что с мужчиной… Ну, все же с другим человеком интереснее, чем с собой. Когда Джонни попробует женщину, это все останется далеко позади и постепенно сотрется из памяти. Джейми стискивает обод руля так, что белеют костяшки пальцев. Потом — не прямо завтра, а когда придет время, когда мысль о Джонни в постели с кем-то другим перестанет быть непереносимой, у того не должно остаться лишнего багажа. Помнят ведь матчи, а не тренировки. Поездки, а не то, как грели мотор.

— Семь, — заканчивает Джонни и, наклонив голову, с любопытством косится на него. — Се-емь…
— Нет, — сурово отвечает Джейми, надумавшийся о сексе на полчаса вперед.
— А я да, — говорит Джон, смущенно откашливается, и вдруг вспоминается некстати, что под зимней курткой, под всей одеждой у него на боках рубчатый след от резинки трусов.

— Расскажи секрет, — как-то раз просит Джонни.
«Ты мой секрет», — думает Джейми.
— От любопытства ко… — он осекается, решив, что поговорка неуместна. — Какие секреты, я открытая книга. Что именно ты хочешь знать?
Джонни пожимает плечами.
— То, что ты хочешь мне рассказать.
И Джейми рассказывает. Тогда и потом, уже без понукания. Много всего, включая то, чем не гордится. Смешное, поучительное, повседневное, разное. Ему кажется, Джон поймет. Может, не сейчас, а когда повзрослеет.

Он даже привозит его на пешеходный мост в Бутле, соединяющий буксирные тропы вдоль канала между Лидсом и Ливерпулем. Не то чтобы нарочно, но Джонни после тренировки просит отвезти его не домой, а к родителям, семейные дела, и как раз оказывается по пути. Вид здесь отнюдь не сногсшибательный, ради монументальности можно было бы поехать в Каннинг-доки, а за романтикой — на Манн Айленд, тамошний мостик через канал особенно хорош в ночной подсветке. Тем не менее это особенное для Джейми место, его энергетическая заначка. Сначала он запрещал себе бывать здесь в дурном настроении, приходя только с легким сердцем и улыбкой на лице, а потом мост стал работать на него. Консервировать хорошее самочувствие — трюк довольно простой. И об этом Джейми рассказывает тоже.

Кирпичные стены вокруг расписаны граффити. На прежних, деревянных перилах даже было выцарапано перочинным ножом его имя. Потом их сменили на чугунные, и больше он не пытался оставить свой след. Не только потому, что вырос. Он ходит сюда много лет, зимой, весной, осенью, в разную погоду, чаще один, но иногда, как сегодня, с кем-то, и лишь вода — она как будто всегда одинаковая. Джейми мужает, матереет, на висках, вон, уже седина, и в его жизни всегда что-то движется, как иначе, за уходящий год и вовсе… Да. А этот непритязательный мост, красная кирпичная кладка и камни мостовой не меняются. Что-то, независимо от него, сохраняет свою первозданность, в этом Джейми обретает успокоение. Как говорится в молитве о спокойствии, то, что можешь изменить, меняй, а то, что не можешь, прими — хорошо сказано. Разглядывая профиль Джона, Джейми пытается цитировать ее наизусть, но точная формулировка никак не идет на ум, и он сдается:
— Посмотри в интернете.
Джонни как белый лист, ему нужны только правильные слова, и Джейми хочет остаться в его памяти наставником и героем, а не тем, кто сбегает из его спальни, на ходу подтягивая штаны.

Уходить от него всегда непросто. Потому что стандартные формулы для прощания — «Ну, я пошел» или «Увидимся завтра» — давно исчерпаны, и их просто-напросто недостаточно, чтобы выразить то, что на душе. Глядя на Джонни, подпирающего плечом коридорную стенку, Джейми думает: я хотел бы дать тебе больше, но не могу, и ты знал, на что шел… Это предельно честно и одновременно бесчестно, так что Джейми произносит иное:
— Я сейчас уеду, потому что должен уехать. Но я хотел бы остаться, — а потом неожиданно для себя прибавляет: — Поехали со мной?

Он вдруг отчаянно хочет, чтобы Джонни согласился, и одновременно надеется, что тот откажется. Это деловая встреча, но неформальная, чужое присутствие там вызовет некоторое недоумение, не более того, и все же, наверное, будет лучше, если он сошлется на котов или начнет расспрашивать, куда они, надолго ли, что надеть…

Джонни подхватывает с крючка свою куртку, и Джейми взглядом подсказывает, что джинсы тоже не помешают.

И как-то так случается, что Джонни перестает быть запертой частью его жизни с четко определенными границами, как темная кладовка под лестницей. Уезжая от него, Джейми все равно о нем думает, не то чтобы постоянно — так, от случая к случаю. Например, видя елку на площади, наряженную огромными сверкающими снежинками, вспоминает, что природные снежинки уникальны, двух одинаковых нет — факт, который понравился бы Джонни, хотя он наверняка и так знает. Или, не задумываясь, кладет в тележку супермаркета не два, а три шоколадных адвент-календаря. Потом колеблется, не выложить ли последний, но оставляет как есть. Он вспоминает о нем так часто, что Джонни постепенно входит в его метаболизм. С дурной зависимостью его не сравнишь, он по природе своей не тот. Может, тогда он — нечто само по себе хорошее, от чего, однако, в силу некоторых причин нужно воздержаться? Скажем, плам-пудинг. Каждый год, если расписание позволяет отметить Рождество за семейным столом, приходится себя ограничивать, и вот стоит он, облизываемый синими язычками пламени, и пахнет гвоздикой, имбирем и бренди, и всем его можно, а Джейми нельзя. Но кто-то из домашних или друзей обязательно начнет уговаривать: да ладно, ты же его обожаешь, ну попробуй кусочек, немного не повредит, мы никому не скажем.
Ты же так его любишь.
Нет, вздор. Джон человек, нельзя равнять его с едой, хотя сам бы он, вероятно, не был против.
— Если б тебя сравнили с рождественским пудингом, ты бы обиделся?
— Первое, — принимается обстоятельно отвечать Джонни и даже загибает пальцы для наглядности, — смотря в каком смысле. Коричневый, как пудинг? Рыхлый, как пудинг? Второе — смотря кто сравнивает. Третье — а речь о вкусном пудинге?
— Ты тупой? — жалостливо спрашивает Джейми.
— Тупой, как пудинг? — недоумевает Джонни со скрытой веселостью. — Как можно обижаться на такое, в этом даже смысла нет. Какая-то шутка из восьмидесятых?

На рождественской вечеринке Джейми с порога видит Алекс, а ведь, кажется, уговор был, как и всегда — без жен. Наверное, все меняется. Впрочем, что значит «наверное»? Все поменялось. Раньше он был в восторге от этих вечеринок, с удовольствием выбирал костюм, хотя, стоит признать, Ридиан был шедевром, остальные уже так, ширпотреб. Раньше они со Стиви штрафовали тех, кто повторялся с нарядом. В этом же году то ли голова занята другим, то ли он утратил искру, спекся, и ему действительно пора на покой, но Джейми совсем не до маскарада, и он всерьез подумывает снова прийти Халком. Костюм все равно лежит в гараже. Ладно, он ведь уже не мальчик, чтоб радоваться маскарадам. Это вот Джонни — у него раньше рождественских вечеринок с командой не было, прошлогоднюю-то отменили. Ему придется по душе. И эта мысль через пару транзитных приводит Джейми к синей маске, нарукавникам и парику с косой. Потому что Джонни нравится этот фильм, он и Джейми заставил посмотреть, и это, кажется, было первое кино, которое он ему скормил, сейчас вспомнить сложно. Продавец еще по доброте душевной пытается выучить его паре слов на На’ви, для пущего сходства, но у Джейми нет способностей к языкам, так что умения щериться хватит для настоящего оматикайя. Аватар уже был в позапрошлом году, даже двое, но это всё же оригинальнее Халка, к тому же можно будет прийти и сказать: «Помнишь, ты говорил, у меня был хвост? Вот, я его нашел».

Но все идет не по плану, и пока Джейми таращится на безукоризненно причесанную Алекс, к нему подваливает подкопчённая прямоходящая ящерица, скорее черная, чем зеленая. А вслед за ней Джонни в тунике, подпоясанной веревкой, и накидке с капюшоном.
— Н-да… — тянет Джейми, изучая его горб и искусственный, будто выкаченный из орбиты глаз. — Вот зря ты не посоветовался, я ведь, между прочим, однажды…
Тут он замечает, что Джонни кивает как болванчик и пофыркивает от сдерживаемого смеха, а у ящерицы даже гребень трясется, когда она протягивает ему баллон взбитых сливок.

Вот оно, значит, как. Стало быть, это не костюм Квазимодо.

— Стиви, вылезай из ящерицы, — весело велит Джейми, задаваясь вопросом, как давно они все это планировали.
— Это дракон, — вмешивается подошедший Даниэль, и тон у него такой, словно он сам драконий костюм и шил.
А миссис Джеррард оборачивается на зов.
— Ба! — Джейми хлопает себя по бедрам. — Дай угадаю, Алекс одевала девочек и тебя нарядила заодно?
— О, Карра, привет, а почему без костюма? — парирует Стиви.
— Нет-нет, и не думай, что у тебя прокатит прошлогодняя шутка. Гони пятерку за повтор. Стой, позапрошлогодняя. Тогда десятку.
— Мартин, классный динозавр, — демонстративно переключается Стиви, и они все, Даниэль и Джонни, и Джейми, и словацкая рептилия, орут в ответ:
— Это дракон!
— А, хорошо, отлично, — Стиви несколько огорошен таким напором. — А я Леголас. Вот лук.
— Верни волосы жене и уши Фланагану, — зубоскалит Джейми, довольный тем, что одной фразой уел сразу двоих. Серьезно, Джонни же не думал, что такое сойдет ему с рук? — Пойдем выпьем, блондиночка.

Вечеринка оказывается отличной, самое то, чтобы развеяться. Пепе, переодетый Фредди Меркьюри, фотографирует всех подряд и ради снимка требует, чтобы Стиви и Келли встали ближе друг к другу. Джейми так и не уясняет, кого изображает Келлс, — вроде, какого-то азиатского супергероя, — но розовый кудлатый парик делает его похожим на Ники Минаж.
— Ближе! Еще ближе! — командует Пепе. — Не влезаете в кадр, еще ближе! Эх, всегда любил лесбийское порно…
— Он еще и поцелует его, если попросишь, — усмехается Джейми.
Что правда, то правда, Стиви и трезвому не слабо, а сейчас и подавно. Пьяные люди ведут себя по-разному, алкоголь, как говорят, будит истинную натуру. Забиякам лишь бы ввязаться в спор, а если в ход пойдут кулаки, так еще лучше — отец Джейми под хмельком именно такой, буйный. А Майки, если перебирает, делается подозрительным, обидчивым, замыкается, норовит отсесть ото всех в уголок. Стиви же раскрывает для человечества свои объятья, становясь сентиментальным до ужаса, и прежде чем захрапеть на заднем сиденье такси, он будет елозить мокрыми губами по твоей шее: «Дружище, я так тя люблю…». Джонни, кажется, из его породы — он смеется даже больше обычного и флиртует напропалую, насколько может флиртовать человек со стеклянным глазом на резинке. По крайней мере, ему весело, и он ни с кем не пытается выяснить отношений. Он вообще редко повышает голос, и Джейми никогда не слышал, чтоб он кричал — от гнева, от боли, от испуга. От удовольствия тоже нет. Но, может быть, когда-нибудь…

Джейми сталкивается с ним в дверях туалета и сначала пытается разминуться, потом наоборот не пропустить, а затем ловит за рукав и спрашивает:
— Знаешь, чего тебе не хватает для твоего костюма Карры?
— Стриптизерши из торта! — просияв блудливой улыбкой, отвечает тот.
— Я вижу будущее, — замогильным голосом говорит Джейми, и Джонни начинает хихикать. — Торта там нет. А стриптизерша синяя, и не особо она раздетая. Наверное, потому что мужик. Не повезло тебе, парень.
Джонни смеется, а после спрашивает с живым, жгучим интересом:
— Ты трахнулся с ней тогда, на сцене? Или имитировал? — и даже срамное словцо звучит от него не похабно, а так, что волоски на руках встают дыбом.
Джейми, ухмыльнувшись, оттягивает языком щеку и обещает:
— Твоя имитировать не будет.

Самые грязные, самые возбуждающие четыре слова, которые он хочет услышать сейчас, это: «Пожалуйста, отвези меня домой». А еще лучше: «Отвези меня домой, Джейми».

На его плече оказывается тяжелая рука и ворох розовых нейлоновых кудрей.
— Не оставишь свой номерок, сладенький? — воркует Пепе. Либо его Фредди познал свою женскую сущность, либо лысина из зависти требует красть парики. — Так бы и съела тебя.
— Двадцать три, — невозмутимо отвечает Джейми. — Звони в любое время, дорогуша.



***
Под треск новогодних фейерверков Джонни исполняется девятнадцать, и, став на год старше, он начинает печься о возрасте, ничего смешней и придумать нельзя. Вот, например, сидит и заполняет что-то вроде теста, «Двадцать до двадцати», комментируя отмечаемые пункты:
— Пообщаться с иностранцем — есть, увидеть море — есть, лишиться девственности — есть.
Джейми громко хмыкает.
— Ничего мне сказать не хочешь?
Воззрившись на него, Джонни удивленно и не без яду отвечает:
— Спасибо, Джейми?
— Тьфу ты, нет, — морщится тот. — Я имел в виду, ты мне другое рассказывал.
— С тех пор много воды утекло.
— Не думаю, что это считается.
— А чем это тогда считается?
— Ну, не знаю, ты у нас прогрессивный, какое для этого слово есть? Петтинг? — неуверенно предполагает Джейми. — В наше время говорили: валять дурака, тискаться, обжиматься, ла… Кхе-кхе…
— Есть слова «оральный секс». «Оральный петтинг» — такого нет.
Когда Джонни говорит так, бесстрастно, лениво растягивая слоги, этим он маскирует обиду. Джейми уверен, что один конкретный водитель прав, а один конкретный пассажир ошибается, но это всего лишь дурацкий онлайн-тест, не стоит того.
— Ладно, ставь галочку. Что там дальше, попробовать героин?
— Погладить тигра… Хм… Технически, нет, но у меня почему-то такое чувство, что да.
— Я выпорю тебя, — грозит Джейми, боковым зрением ощущая на себе и взгляд, и всю его многозначительность.
— А что ты сделал на прошлой неделе, когда Раши обоссал твой ботинок?
— Во-первых, это была Патриция…
— Во-от! А как ты это определил? — веселится Джонни. — По запаху?
— Лужа была снаружи, а этот идиот сидел внутри и орал, забрался, а выбраться не смог. И потом, когда я его вытащил, он наутек не бросился, значит, виноватым себя не чувствовал. А эта стерва сразу зашипела, когда я ее за шкирку поймал.
— И?
— Но ты же сам говорил, что бить их нельзя, а языка человеческого они не понимают.
— Ты нашипел на нее тоже! — торжествующе припоминает Джонни.
— Но ты же сам…
Джон останавливает Джейми, успокаивающе похлопав его по колену.
— Погладить тигра — есть.
— Серьезно, выпорю.
— Хорошо, тогда «Попробовать садо-мазо и всякие там разные извращения» я тоже вычеркиваю.

Дома Джейми, вспомнив об утреннем разговоре, с недовольством думает, кто вообще составляет такие тесты, призывающие подростков жить половой жизнью и контактировать с хищниками? Может, им там еще рекомендуют передоз и прыжки с крыши? Джонни разумный парень, едва ли он ориентируется на подобную чепуху, и все же он сказал, что ему осталось четыре из двадцати, и теперь есть чем заняться в этом году. Джейми находит тот тест, просто из любопытства. Никаких «садо-мазо и всяких там разных извращений» в нем нет, а прыжок есть, но с парашютом. В целом же на вкус Джейми это пустой, бессмысленный список. «Прогуляться под дождем без зонта» — серьезно? Писал кто-то явно не из Англии. Там нет пунктов про образование или приличную работу, есть только довольно размытое «Найти любимую профессию», и на том спасибо. Джейми пытается прикинуть, какие шестнадцать Джонни вычеркнул, но то ли он называл не всё, то ли что-то не сходится. Положим, в «Съесть в одиночку коробку конфет» Джейми уверен. А вот в «Полюбить всем сердцем» — не особо. Всем сердцем, ну и ну. Да до двадцати оно еще продолжает расти, пока того всего сердца и нет, чтобы с него спрашивать. И все же, если галочка напротив строки стоит, она может походить на букву «J» — Джейми одновременно желает и боится этого.

Толстопопые клубки на лапах становятся двухмесячными котами-тинейджерами, уши у них растут быстрей головы, и теперь они все точно Фланаганы — Джейми реабилитирует шутки на деликатную тему, это ведь не в упрек, да и потом они с Джонни вроде как квиты. Ветеринар говорит, что еще три-четыре недели стоит прикармливать смесью, а затем оставлять только корм и прививать, но в целом все трое готовы к самостоятельной жизни. С тех пор Джонни, не занимавшийся этим ранее, как он утверждает, из суеверия, начинает обзванивать родственников и друзей, а еще — и вот это странно — ворчать на котят. Он повторяет, что наконец-то не придется пылесосить каждый день, и можно будет не прятать обувь, и как же он устал спать вполглаза, опасаясь, что вот-вот кого-то раздавит, и мама будет счастлива, она замучилась его подменять. Джейми пару раз говорит:
— Ого, я и не думал, что у тебя столько накипело, — а когда до него доходит происходящее, просто помалкивает.

У Брэдли двое маленьких детей, у дяди Пола ревнивая сиамка, у кузины Эйприл аллергия на шерсть, а с родителями живет старина Бакстер, который давно не гоняется за кошками, но все же рисковать не хочется. Тогда Джонни вешает у ворот Мелвуда объявление. Там регулярно толчется молодежь, желающая получить фото на память. Есть профессиональные охотники за автографами, которые являются сюда как на работу, есть туристы, часто бывают пары с детьми — словом, место неплохое, чего не скажешь о тексте объявления, гласящего, что здоровые котята, две девочки и мальчик, приучены к лотку, обращайтесь к Джону, телефон такой-то.
— Это никуда не годится. Все равно что о тебе написать: у него на месте руки и ноги, и он кое-что умеет.
— А как бы ты обо мне написал?
— Я… — хватанув ртом воздух, Джейми останавливается. — Речь не об этом, мы же не тебе подыскиваем хозяев. Сосредоточься.

Джонни привлекает в помощники всю раздевалку, и Хендо удачно вспоминает каламбур из «Улицы Сезам», призывающий подарить себе маленькое пушистое Рождество, только вот беда — зимние праздники остались позади.
— Дайте местным котишкам шанс, — подмигивает Келли.
— Засужу за плагиат, — ласково обещает Джейми.
— Однажды кошка, навсегда кошка! — воодушевленно предлагает Стюарт. — А я не понял, во что играем?

Конечно, Джейми готов поделиться своим слоганом, а также парой задумок, если Джонни попросит, но это его миссия, так что пусть действует сам. К тому же идеи Джейми далеки от идеала. Первая — стандартный путь, давление на жалость. В паре фраз рассказать их историю, назвать сиротками, добавить, что они очень ждут верных друзей, что-то в таком духе. Старо, однако всегда работает. А вторая — разыграть карту с именами. Иан не откажется сфотографироваться с тезкой, тут главное зафиксировать Раши хоть ненадолго. Шэнкс можно усадить на памятник. Ну а Патриция — что ж, она и так отирается на его коленях чуть ли не ежедневно… Соглашаться на такое — значит признать свою с ней в некотором смысле тождественность, это несколько унизительно, подколок будет — не оберешься, но была не была, Джейми согласен, если надо. Изъян этого плана в том, что Джонни не хочет шумихи. Парни сразу предлагают написать, что котята выращены игроком «Ливерпуля», от желающих тогда отбоя не будет, с руками оторвут, еще и заплатят, — но он отказывается.
— Я футболки раздаю от себя, — объясняет он по дороге домой. — А они не от меня, они сами по себе. Пусть они не за это нравятся.
— А за то, что к лотку приучены, — не удерживается Джейми. — Ты хоть покажи их, чтоб понравились.

На следующем объявлении к телефону некоего Джона добавляется большая цветная фотография и девиз их клуба, даже не переиначенный. Зачем он там вообще нужен, знает только сам Джон, но в целом смотрится хорошо, хотя имена приляпаны как попало, да еще и все с маленькой буквы, в любом копицентре сделали бы лучше. И Раши, конечно же, лежит на спине, задними лапами сдирая с себя бант, зато Шэнкс с Патрицией позируют, как две английские королевы.
— А ведь найдутся люди, которым и этот приглянется, — говорит Джейми, разглаживая рукой лист, пока сохнет клей.
— Помоги им Господь, — соглашается Джонни.

Первой забирают Патрицию. Неудивительно, эта горластая зассанка еще и урчит, как новенький «Харлей». Джейми приезжает — не попрощаться, еще чего, да и не проконтролировать, просто у него выдается свободное время, и он как раз неподалеку… Ровно в пять тридцать он из машины наблюдает, как в джоновский подъезд входит симпатичная молодая пара, а в пять тридцать пять входит туда сам. Кажется, Джонни не очень-то доволен, что Джейми перетягивает все внимание на себя, а еще от фотографии с Патрицией отвертеться-таки не удается, зато Джейми знакомится с ее новыми подчиненными и надеется, что его улыбка вышла достаточно зверской.

Раши достается какая-то чудачка из Корнуолла, Гарриет, «можно просто Хэтти», программист, переехала полгода назад, живет одна и сильно заикается. Джонни говорит о ней довольно много, в основном беспокоясь о двух вещах: чтоб ее арендодатель не пересмотрел пункт договора насчет животных и чтоб она сама не передумала. Он даже добавляет ее в твиттере, и только тогда его отпускает — Хэтти на аватар ставит свою фотку с котом, а ник меняет на «Мама Раши». И еще она оказывается намного моложе и привлекательнее, чем Джейми предполагал: круглое лицо, острый подбородок, светлые волосы, немного испуганный, но оттого трогательный вид. Маленькая девочка, потерявшаяся в большом городе. Лет на пять, а то и на десять старше Джонни, однако кому-кому, только не Джейми заявлять: она, мол, для тебя старовата.
— Ты не хочешь ее, ну не знаю, пригласить куда-нибудь? — растерянно спрашивает он.
Джонни мотает головой:
— Нет, нет. Она думает, я маньяк.
— Это с чего бы?
— Да неловко вышло… Она хотела похвалить мою квартиру и спросить, сколько я плачу за аренду, и начала: у вас такие бо-бо-бо… Бо-бо… Ну я и сказал: большие уши? А она имела в виду комнаты. Н-да… И я сказал: у меня все большое. Чтобы как бы все в шутку… Очень неловко вышло. А знаешь, — задумчиво добавляет он, — я только сейчас вспомнил. Когда она обращается к Раши, то совсем не заикается.

Претендентов на Шэнкс Джонни отвергает одних за другими: у этих дневная работа, у тех сын-дошкольник, вдруг он станет таскать ее за усы, а он наверняка станет, а славная пожилая леди слишком уж пожилая, не ровен час… Когда он пишет очередной вежливый отказ, забраковав дом из-за крутой лакированной лестницы, это все начинает походить на фарс.
— Она может упасть и свернуть шею. Ничего смешного!
— Оставь ее себе.
— Нет, — твердо говорит Джонни. — Меня нет по полдня, и еще выезды, не могу же я маму вечно напрягать. А ей нужно внимание. И свой дом. Я просто его еще не нашел.

И он находит. Мистер и миссис Филлингэм недавно проводили младшего сына в колледж, теперь дом кажется им опустевшим. Они даже подумывали об усыновлении, но решили, что с малышом им не совладать, а вот кот вполне по силам. Джонни сначала приходит к ним в гости сам, а потом самолично привозит Шэнкс, в переноске и с мячиком, чтобы в новой обстановке у нее было что-то знакомое. Он торчит у них так долго, что ожидающий в машине Джейми начинает опасаться, как бы Филлингэмы не усыновили обоих.

На удивление, Джонни выходит с улыбкой на лице и, сев в машину, принимается в красках рассказывать, как все прошло, однако постепенно его голос гаснет, и на середине какой-то фразы он отворачивается к окну и замолкает. Они, как и было запланировано, едут в приют для животных, отдать те немногие вещи, что не разошлись в качестве приданого. Джейми увлекается беседой с администратором, расспрашивает ее о работе центра, о волонтерах, меняется контактами, а Джонни просто ставит пакет на пол и молча выписывает чек.
— Хотите, я вам тут все покажу? — любезно предлагает она.
— С удовольствием, — отвечает Джейми, бросает короткий взгляд на Джонни и добавляет спешно: — Но в другой раз, идет?

— Чем займешься сегодня? — спрашивает он, когда они снова оказываются в машине.
— Не знаю. Лягу спать. Может, в приставку поиграю.
— Кажется, я в настроении выиграть у тебя пару матчей.
— Да, хорошо, — безучастно отвечает Джонни и снова молчит.
Джейми, нахмурившись, пожевывает губами и барабанит указательным пальцем по рулю.
— Аргентина, — наконец выдает он. — Или Тайланд.
— Что?
— Там есть контактные зоопарки, где можно погладить хищников. Не всяких там пони и уточек. Львов, медведей. Тигров. И не только погладить, покормить даже. Что? Не ты один лазаешь в интернете. Еще в Майами есть. Вот, кстати. Это пока секрет, но поговаривают, что летом на предсезонку поедем в Штаты. Там, в Вирджинии, прошлой осенью родился тигренок, и с ним давали сфотографироваться за пятьдесят баксов. Вдруг еще один будет. И не говори мне, что тигрёнок тигром не считается, он ведь даже называется: тигр-ёнок…
— Что? — кажется, Джонни в шоке.
— Что, что, — передразнивает Джейми. — Может, твой тигр еще не родился, вот что! Подожди до лета, а пока не суйся в клетки и не прыгай с крыши, сделай одолжение, — заканчивает он так сварливо, словно Джонни вконец утомил его своими суицидальными наклонностями. Тот начинает несмело улыбаться:
— Если подождать, все становится лучше.
— При Стиви такого не ляпни, — хмыкает Джейми, думая о девятнадцатом титуле, а потом думает совсем о другом, и щекам становится горячо. — Это был простой способ, — продолжает он, желая отвлечься. — А вот сложный… Если вдруг летом не выгорит, можно сходить на гольф. Когда там открытый чемпионат? Ты же любишь гольф… Не знаю уж, что Тайгер Вудс о тебе подумает, когда ты начнешь его гладить, но…

Джонни, который должен был рассмеяться еще давным-давно и оборвать этот поток ахинеи, наконец-то издает смешок, больше похожий на всхлип, и вдруг хватает его за запястье.
— Джейми, Джейми, — бормочет он. — Джейми…
— Да чего тебе? — потрясенно отвечает Джейми с полным ощущением, что сердце сейчас разломает ему грудную клетку.
Джонни не отвечает, понемногу ослабляет хватку, потом убирает руку, но выше обшлага остается тепло от его пальцев.

Ни в какую приставку они, конечно же, не играют. Как только Джейми включает ее, Джон, уже переодевшийся в домашнее, перестает слоняться по дому в поисках пятого угла, подходит, жмет на «выкл» и за руку уводит Джейми в спальню. В сгущающихся сумерках, когда глаз ежесекундно вынужден подстраиваться под убывание света, лицо Джонни тоже меняется, плывет. Он выглядит решительным, собранным, юным, потерянным, взрослым не по годам. Он выглядит уставшим. И раздеваться начинает без промедлений.

Секс, чтобы забыться — почти как секс на злости, не худшая терапия, хотя к близости имеет мало отношения. После него пусто. Нельзя одну пустоту замещать другой, никакого смысла.
— Подожди, — останавливает его Джейми, помогает распутаться в наполовину стянутой футболке, продеть голову обратно в вырез. Привлекая к себе, гладит от лопаток к пояснице. Столько раз он винил себя в том, что использует Джонни, и вот впервые Джонни намеревается использовать его. Нет. Джейми готов помочь, он здесь именно для этого — просто не так. Если у них мало времени, это не значит, что надо спешить. Он гладит спину Джонни, пока та не становится мягче, податливей, и только тогда сам медленно задирает подол футболки. — Можно, я, — говорит Джейми. Не спрашивает, впрочем.

Больше, чем видеть Джонни в своей футболке, он любит только снимать ее с него, это как привилегия.

— Полежи со мной, — тихо просит Джонни. — Просто… рядом.
— Конечно, — так же тихо отвечает Джейми.

Раздетые, они лежат на неразобранной кровати поверх стеганого одеяла, лицом друг к другу. Такое случается не в первый раз — обычно в это время Джонни дрочит им обоим своей рукой. У него длинные пальцы, крупная ладонь, оба члена помещаются в нее, а Джейми целует его, гладит щеки, указательными пальцами придерживает за ушами, большими — под подбородком. Порой отстраняется, всего на долю секунды, чтобы взглянуть на Джонни, запомнить его зажмуренные глаза, открытый рот, запрокинутое лицо, полное жадного ожидания.

Обычно все так, но сейчас они просто смотрят друг на друга. Джейми костяшками пальцев водит по его скуле. Джонни едва уловимо улыбается, или это опять игра света. Он худой, нескладный, уже раздался в плечах, а мускулы пока не рельефные, похожие на скрученные веревки под кожей. Его тело не назовешь совершенным, и все же Джейми доставляет удовольствие рассматривать его: впалый живот с аккуратной выемкой пупка и синие вены под полупрозрачной кожей на сгибе локтя, и небольшие светло-коричневые соски, которые от прикосновений, а иногда и пристальных взглядов, темнеют и сжимаются так сладко, что хочется немедленно взять каждый в рот.

И ему приятно от того, как Джонни смотрит в ответ. Он давно уже не прячет глаза, и сейчас взгляд у него открытый, прямой, ласковый, в нем даже что-то наподобие гордости. Ему определенно нравится то, что он видит. Джейми приходит в голову, что ведь Джон, наверное, считает его красивым, и он чувствует себя до глупости польщенным.
— В две тысячи втором наша школа выиграла Кубок Мерсисайда, — неспешно, будто нараспев произносит Джонни, беря его за руку и переплетаясь с ним пальцами. — Почти все ребята в команде были из академии. Ну, многие. И Питер, наш тренер…
— Я помню, — с неожиданностью для себя говорит Джейми. — Я вручал кубок.
Он действительно помнит, это был воскресный апрельский день, солнечный, но с сильным ветром. Пришлось надеть кепку. И еще, кажется, он был с похмелья и жалел, что дал Питеру Бруксу обещание.
— Да. Мы все подходили к тебе, а Питер стоял рядом и подсказывал, как кого зовут. А ты каждому, как взрослому, жал руку и говорил: «Поздравляю». Парни еще на трибунах тебя заметили, говорили: смотри, смотри, там Карра. Ты так оделся, чтоб тебя не узнали, но мы узнали все равно. Питер еще до матча намекал, что будет особенный гость. Я всю ночь не спал. Думал, что если мы выиграем, я попрошу автограф прямо на футболку. Надеялся, честно говоря, что это будет Стиви.
— Ну прости, что разочаровал, — ворчит Джейми.
— Не надо извиняться, — серьезно отвечает Джонни. — Мы ведь договаривались.
— Да брось, я же шучу. Ты к чему вспомнил-то? Это что, первый раз, когда ты меня увидел?
— Нет. Я ходил на матчи. И годом раньше ты с отцом фотографировался, я с ним рядом стоял. Правда, от меня на фото одна голова… Мама снимала, переволновалась. Просто вспомнил, и все. Это смешной случай. Я шел в шеренге и повторял про себя, чтобы не сбиться: «Спасибо, не подпишете ли мою футболку? Спасибо, не подпишете ли мою футболку?». А Питер оговорился, или ты не расслышал, не знаю, но ты сказал: «Поздравляю, Джо». И я все забыл.
— Малыш, это вообще не смешной случай, — с сочувственной полуулыбкой говорит Джейми и прикусывает язык. Что за телячьи нежности? — Черт, извини, — ах да, это ведь тоже под запретом. — Ч-чёрт!..
Джонни смеется от души. Ну что ж, теперь зато смешно.
— Ты обиделся тогда?
— Нет. Автограф я потом через Питера выпросил. И пообещал себе, что однажды ты будешь знать мое имя.
— Как ты себе это представлял? Идете вы с компанией по городу, а навстречу я, и ты мне: «Здорово, Джейми», а я тебе: «Как дела, Джон»?
— Да, как-то так.
— Прости, что опошлил твои детские мечты, — говорит Джейми, тоже враз посерьезнев и вновь нарушая уговор.
— Мечтал я на Марс слетать, — рассудительно отвечает Джонни. — А это была цель. Почему опошлил?
— Ну, потому… Ты хотел, чтоб я игру твою заметил. Может, надеялся, что мы и вместе сыграем, станем друзьями. Едва ли ты мечтал о том, как я буду тебя портить.
— Когда портят, это становится хуже, — замечает он. — Я так не чувствую.
Спохватившись, Джейми придвигается ближе и обнимает его:
— Нет, конечно, нет. Это просто выражение такое.
Джонни коротко кусает его за губу — видимо, все-таки мстит, а потом они просто целуются, сначала медленно, неглубоко, почти с ленцой, но постепенно все лихорадочней и жарче. Закинув ногу ему на бедро, Джонни трется членом о живот, и если добавить немного любриканта, будет совсем хорошо. Так они тоже делают иногда, без рук. Ощущения не столь острые, зато нарастают постепенно, и в этом есть вызов, есть доля рисковой неуверенности, а еще Джонни настолько близко, от лодыжек до плеч кожа к коже, словно вплавляется в него, жаждет стать одним целым, рехнуться от него, такого, можно. Джейми однажды в порыве перевернул его на спину. Больше не повторял, потому что тогда спустил мигом, как будто это он здесь мальчишка нецелованный. Просто понимать, что Джонни, разгоряченный, желанный, готовый, лежит под ним с раздвинутыми ногами — этого оказалось слишком много.
— Возьми, — шепчет Джонни ему в рот. — Возьми с тумбочки, не хочу поворачиваться.

До флакона на тумбочке тянуться далеко, приходится перегнуться через Джонни. Тот ерзает, пытаясь облегчить ему задачу, укладывается на живот, и Джейми случайно проскальзывает членом между его ног. Тут же пытается высвободиться, но ему не удается — Джонни уже, заведя руки за спину, вцепляется в его бедра.
— А давай так?
— Ты уверен? — севшим голосом спрашивает Джейми, пульс пускается вскачь, и тут он понимает, что это буквальное предложение. — То есть, прямо так?
— Ну… да? Просто попробуем… Я вдруг подумал… — бормоча еще что-то, уже совсем неразборчивое, Джонни спихивает его с себя, засовывает под живот подушку, устраивается поудобней и замирает. — Вот так. Думаешь, будет нормально?
— Ноги шире, — отзывается Джейми, не узнавая свой голос. Джонни смотрит на него несколько настороженно, но подчиняется без возражений. Джейми, подогрев любрикант в ладони, смазывает изнутри бедра Джонни, неторопливо, тщательно; руки его заметно дрожат. — Теперь наоборот сдвинь, — командует он и ложится сверху, чуть медлит и наконец устраивает свой член между джоновских бедер, прямо под ягодицами. Это все кажется немного нелепым, и там слишком свободно, но тут Джонни спрашивает:
— Хорошо? — и сжимается.
— О бля-адь, — стонет Джейми. — Не ты, извини…
Джонни тихонько смеется под ним:
— Двадцать четыре.
— Да что ж ты считаешь все время? — спрашивает Джейми, остановившись, потому что ему сейчас нужна передышка, несколько секунд, чтоб дать себе попривыкнуть. — Когда я глупость говорю?
— Нет, то, что я пересказать не могу никому, а хотел бы. Ты весь вечер прощения просишь, и даже за то, что выругался. Ты!
Вместо ответа Джейми склоняется и щекой, на которой за день отросла щетина, жестко проводит Джонни по уху, и тут же, не давая опомниться, широко лижет оставшийся горячий след. А потом царапает снова. Теперь уже Джонни издает гортанный стон и дергается под ним, непроизвольно сдавливая его собой еще крепче, и в нем так хорошо, так тесно, будто и вправду — в нем. Джейми никогда не было мало того, что между ними. Джонни может так думать, он, вероятно, оттого все и затеял, — но это неправда, не мало. Однако Джейми представляет себе, не может не представлять их первый раз, каким бы он был. В фантазиях Джонни принимает его легко и радостно, он влажный и скользкий, как Джейми и привык, и сейчас все именно так, все в точности так, только лучше, потому что эти ощущения реальны. Все слишком по-настоящему, чтобы не быть настоящим.

Джейми приподнимается на руках, чтобы видеть, как его член ритмично входит между джоновских ног, а потом, сполна насладившись зрелищем, ложится на Джонни, подминает его под себя и берет так, как брал бы — нет, без всяких «бы». Он стискивает его колени своими и, подхватив под плечи, натягивает на себя с каждым толчком, но Джонни подается навстречу и сам, напрягает и расслабляет бедра, выгибает спину и бьется под ним от прикосновений колючего подбородка к беззащитной спине. Вновь приподнявшись, Джейми сминает его ягодицы и кончает долго, сокрушительно, твердя:
— Еще немного… да… еще немного…

Он вспоминает, что совсем забыл позаботиться о Джонни, но, перекатив его на спину, понимает, что беспокоиться не о чем. Ну конечно, восемнадцать — уже девятнадцать, но без разницы — лет. Кончить можно, даже чихнув. На подушке остается липкое пятно сырости, все еще твердый член Джонни весь покрыт семенем, как и живот, и волосы на лобке. Джейми касается его губами, слизывает несколько мутновато-белых капель, целует первую встретившуюся родинку и говорит негромко:
— Спасибо.
— Не-а, — внезапно отвечает Джонни. Уже стемнело, и выражение его лица неразличимо. Отсюда, снизу, видны лишь блестящие глаза и полоска зубов. — Благодарят за услугу или одолжение. Я не для тебя это делаю.

Джейми совсем не хочется препираться, лень даже требовать, чтоб тот перестал ему перечить. Он задумчиво, кончиками пальцев гладит его бедра, растирая по ним свою сперму. Сложно припомнить, чтобы чье-то тело вызывало в нем трепет, а уж тем более тело изученное. Джонни же, откликаясь на ласку, запускает пальцы в седеющие волосы на чужой груди и легонько почесывает, как… тигра за ушами, например. Джейми усмехается пришедшему на ум сравнению, переводит взгляд вверх, и белизна потолка становится его листом бумаги, всеми его записками за последние дни и недели. Их нет, он не оставляет их больше, не может придумать ничего, кроме: люблю тебя, люблю тебя, я тебя люблю. Узоры в калейдоскопе не повторяются, не возвращаются прокрутом назад, и вода под мостом всегда разная, каждую секунду это уже другая, новая вода. Единственное, что остается в ней неизменным — твое отражение. Ночь в одной комнате и утро в одной постели, и когда Джонни оделся им на маскарад, и назвал в его честь котенка, и первый раз назвал его по имени, — и никто из них этого не забудет. Первый раз…

— Я сплю с тобой уже три месяца, — изумленно говорит Джейми.
— Дождь очень мокрый, — соглашается Джонни. — А когда он замерзает, это снег.
— И я, мне кажется… — Джейми замолкает. Не дай бог Джонни в ответ скажет: «Двадцать пять». Хотя он, скорее, спросит в своей манере: «А когда узнаешь точно?» — и придется отказаться от этого «кажется». В девятнадцать позволительно путаться в собственных желаниях, в тридцать три же пора бы определиться, кто ты и чего хочешь. Даже лучший из людей определился. Но этим он передаст Джонни следующий ход: вот он я, что будешь делать со мной? Пока не время, решает Джейми, и так много событий для одного дня. Кое-кто неглупый сказал ему, что все становится лучше, если подождать. — И, мне кажется, я все равно иногда совсем не понимаю тебя, — договаривает он, а в конце добавляет для верности: — Джон Фланаган.