Солнце нации и мое

Автор:  МамаЛена

Номинация: Лучший ориджинал

Фандом: Original

Бета:  Talka13

Число слов: 8489

Пейринг: ОМП / ОМП

Рейтинг: R

Жанр: Romance

Предупреждения: Sexual harassment

Год: 2014

Место по голосованию читателей: 1

Число просмотров: 4297

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: диктатор и немного нервно

Примечания: Невнятная страна, невнятные политические подробности.Хунта.

***

Я, конечно, понимаю, что в двадцать один год не всякий сделает подобную карьеру: секретарь Самого. Это престижно, денежно, но как же тяжко! Этот самый Сам — Диктатор, Отец нации, сорокапятилетний усталый и вредный мужик. С поганым характером и хорошей памятью. По крайней мере, об этом говорит то, что все его враги умирали не своей смертью; и на похоронах каждого он торжественно возлагал цветы, утирал скупую слезу и вспоминал покойного добрым словом.

Работать на него приходится двадцать пять часов в сутки; да я даже живу в его дворце, — правда, в крыле для слуг — чтобы всегда быть под рукой. В любой момент ему в голову может прийти гениальная идея, которую немедленно нужно записать; или среди ночи вдруг станет совершенно необходимо объявить ультиматум очередному недалекому правителю. Говоря «недалекому», я имею в виду не расстояния: все умные уже давно поняли, что с нашим Дуче нужно дружить.

Я постоянно верчусь у него перед глазами — то с блокнотом, то с кофейником, то с телефоном; но, я больше чем уверен — он не помнит меня в лицо: так, очередной мальчик на побегушках. И я даже рад: тем, кого он запоминал, как правило, оставалось жить совсем немного. Впрочем, это не мешает ему шипеть, язвить и плеваться ядом, если я недостаточно расторопно подаю ему документы или ищу в блокноте нужные сведения; он, видимо, полагает, что я должен помнить наизусть всю энциклопедию, курс валют и домашние телефоны всех политиков мира.

И я почти уже помню: я не могу позволить себе потерять это место, потому что — при моем уровне допуска — потерять его можно только вместе с головой. Хотя, иногда, в пятницу поздно вечером, слыша очередное: «Зайдите ко мне», я почти всерьез обдумываю данный вариант; а, после того, как ближе к полуночи вползаю в свою комнату, он даже кажется мне вполне привлекательным.

Я многое знаю. Меня уже пару раз пытались похитить, а однажды — завербовать; но я, как понимаете, не идиот, и всегда просчитываю риски. Я не хочу, чтобы Он меня запомнил. А спасают меня вполне исправно. Пока.

Я многое знаю, и не только государственные секреты. Я знаю, например, что наш Спаситель нации и Отец трудящихся очень мало интересуется женщинами. Настолько мало, что, даже видя выходящую от него красавицу, я без труда сдерживаю понимающую улыбку: безупречность Лидера должна быть вне подозрений. А дамы, бывающие в Его спальне, молчаливы настолько же, насколько я не идиот. А то, что личный охранник ночует в апартаментах своего начальника, давно никого не удивляет: всех удивлявшихся никто никогда больше не видел.

Зато, когда на экранах телевизоров появляется его мудрое, чуть усталое лицо с грустными и такими пронзительными глазами, а бархатный тихий голос ласкает слух подданных, вся страна приникает к экранам, внимая, любуясь, — а через некоторое время происходит всплеск рождаемости. Так мы любим своего диктатора. Нежно и страстно.


И никто, кроме избранных, не знает, что глубокий голос может превращаться в шипящий, наводящий ужас шепот, слыша который бравые, закаленные в переворотах рубаки теряют сознание, а мудрый взгляд способен прожечь в вас дыру и испепелить внутренности.

И поэтому никто не решается тревожить покой Диктатора, когда, после очередного покушения, любимый телохранитель оказывается не в спальне хозяина, а на прозекторском столе морга. Дураков нет: Он не зовет, дверь заперта — жить хочется всем. Я уже говорил, что я не идиот? Забудьте. Я намного хуже, но понимаю я это только тогда, когда вижу нацеленное мне в лоб дуло пистолета, которое Он сжимает трясущейся и, почему-то, окровавленной рукой.

— Что надо? — взгляд неожиданно острый, хотя по комнате разливается удушливый запах виски.
— Дуче, вы вызывали меня? — лучший способ покончить с собой — прикинуться дурачком. Если Его что-то и раздражает (впрочем, раздражает его все), то «идиот» — однозначный приговор. Идиоты не имеют права появляться на Его пути. Они просто не имеют права жить.
— Не помню...

От неожиданности я съезжаю по двери, которую подпирал спиной. Он не помнит?.. Теперь мы оба сидим на полу, и я даже успеваю посмеяться про себя: «На высшем уровне, рядом с Отцом народа». Но тут с его запястья на бежевый ковер падает большая капля крови, оставляя некрасивое яркое пятно.

— Дуче, я могу спросить?
Он опускает пистолет, и я перевожу дыхание: это только отсрочка, но все же...
— Нет, не можешь, — равнодушно роняет он и, наклоняясь вперед, сует мне скользкую от крови бутылку: — Пей, — давлюсь большими глотками и думая только о том, как бы не вырвало на ковер: пить я не привык. Пьяниц Он не любит еще больше, чем идиотов. — Хватит, — бутылку вырывают из рук, и Он подносит ее ко рту.

Я пытаюсь отдышаться и незаметно осматриваюсь. Медикаменты в ванной, но я не сделаю даже шага: сюда никто, кроме Романа, не допускался.

— Зачем явился? — абсолютно трезвым голосом спрашивает Он, и, заметив, что я смотрю на пистолет, отбрасывает оружие в сторону, усмехаясь: для того, чтобы убить меня, ему вполне достаточно рук. Не знаю, что ответить: беспокоился, пожалел? Я, конечно, идиот, но не настолько. — Что — бросали жребий?
— Нет, мой генерал, — так его называли до его победы, Диктатором он стал уже потом.
— Значит, Вито приказал? Прекрасная замена. Раздевайся, — Он смотрит с ненавистью и болью, и я мертвею, понимая о чем он.
— Дуче...
— Что? Хороший секретарь всегда готов к услугам?
— Нет, — не знаю, как это вырвалось: секунду назад я был готов на все, чтобы выжить.
— Решил уволиться? — Он расслабленно полулежит на ковре, в двух шагах от меня, но я знаю, что не успею спастись, если ему придет желание поохотиться: Его тренер, прошедший огонь и воду морпех, едва тянул ноги после очередного спарринга, а я... — Или просто набиваешь себе цену? Ну, говори, чего ты хочешь, — под его рукой ковер уже мокрый, кровь медленно впитывается, а капли падают все чаще, и я решаюсь — на четвереньках подползая к лежащему мужчине и краснея от его презрительной усмешки, киваю. — Ну, так что?
— Позвольте, я перевяжу вас: с детства не выношу вида крови.
— Такой нежный? — Он протягивает руку и проводит испачканной ладонью прямо мне по лицу.
— Да.

Я тяну с себя рубашку, медленно, очень медленно: мне кажется, что я имею дело со львом или коброй. Никаких резких движений. Диктатор лениво наблюдает, как я раздеваюсь, и удивленно приподнимает брови, когда я отрываю полосу ткани и беру его за руку. Запястье порезано не случайно, а вполне точным и сильным движением. Вскинув глаза, я вижу предостерегающий взгляд. Да я бы и не посмел задавать вопросы. Вблизи видно, насколько он пьян, и я не удивляюсь больше тому, что мы расположились на полу. Перевязав руку, я вопросительно смотрю на него, ожидая чего угодно, но только не хорошего — это уж точно.

— В постель, — командуют мне. Я поднимаю Его и довожу до постели. — Что встал? Раздень меня.
Я вспоминаю, что я секретарь, и методично и аккуратно снимаю с него одежду, складывая ее на стул рядом с кроватью.
— Что-то еще, Дуче? — мне не хватает блокнота: руки трясутся, а занять их или отвлечь внимание нечем.
— Ложись, — приказывают мне. Я вспоминаю, что не совсем идиот, и залезаю на кровать, скинув только туфли: приказ не конкретизирован. Солнце народа усмехается и подгребает меня к себе здоровой рукой. — Завтра поговорим.

Значит, до завтра я доживу. Оптимистично. А завтра? Впрочем, в прозекторской есть еще один стол. А за дворцом — река. Спокойной ночи.

***

Как ни странно — я засыпаю. Снятся мне поезда, самолеты и фонтан на площади городка, где я вырос. Когда Он начинает ворочаться рядом со мной, я все еще слышу нежное журчание струй. Матрас прогибается и распрямляется: Он встает; шуршит одежда, и я приоткрываю глаза. Диктатор смотрит прямо на меня так, словно я стою у его стола с блокнотом, а не валяюсь в постели; которую никогда раньше не видел, да и никто не видел: кроме прислуги и покойного Романа, здесь бывает только Вито.

— Через час у меня в кабинете, — Отец нации отворачивается и идет в сторону ванной, брезгливо сматывая с запястья окровавленный кусок моей рубашки.

Через час. Сообразив, что еще успею позвонить матери, я вскакиваю — и останавливаюсь, озадаченно глядя под ноги: моя рубашка валяется на полу, перемазанная кровью, рваная и мятая. Впрочем, переодеться в чистое я тоже успею. Натянув то, что было, я выхожу из спальни и натыкаюсь на сидящего напротив двери Вито.

Вито — это наше всё: безопасность, подбор персонала, личные дела, проверки, контакты... тела, зарытые в лесу — это тоже Вито. Осмотрев меня цепким мрачным взглядом, он отворачивается и говорит что-то в микрофон. Кажется, что стол пока не нужен.

В своей комнате я понимаю, почему на меня косились слуги и охрана: я помнил про кровь на рубашке, но забыл про испачканное лицо. Решив не изменять своим привычкам, залезаю в душ — доктору будет приятно.

***

— Что у нас сегодня? — Он выглядит совершенно буднично, чуть более бледный, чуть менее раздраженный. Когда Он потянулся за телефоном, из-под манжеты показался край пластыря. И все.
Я тоже усердно делаю вид, что утро самое обычное, и все в порядке.
— Переговоры с послом Венесуэллы, Египет просит аудиенции, американский посол будет звонить в семнадцать ноль-ноль.
— Когда похороны? — Он даже не потрудился сделать голос равнодушным и холодным, и я понимаю: мои дела плохи. Он все-таки меня запомнил.
— Между Венесуэллой и Египтом. Час.
— Хорошо.

На похороны он тащит меня с собой.

Все уже смотрят однозначно: трахнутый смертник. Вито ободряюще хлопает по плечу, охрана брезгливо косится, девчонки из обслуги разглядывают с новым интересом. Еще бы, такая честь! Я едва не скриплю зубами, пока не ловлю на себе насмешливый взгляд. Надо держать лицо. Как Дуче.

Солнце нации стоит над гробом своего скромного слуги, закрывшего его собой, и равнодушно ожидает окончания церемонии, а я думаю, что надо было наложить швы: его рука двигается чуть скованно. Не задеты ли сухожилия?

— На твоих похоронах Он будет так же зевать, — шипят за спиной.
Я знаю. Я ведь даже не закрывал Его от пули — просто полез не в свое дело и переночевал не в своей постели. Я настолько неинтересен, что меня даже не трахнули; и хоть мою самооценку должна была «утешить» мысль о количестве выпитого Им виски и потере крови, но нет — не утешала.
— Я знаю.
Нет, я никогда не кончал у телевизора, слушая его голос, никогда не мечтал о нем ночью и не представлял в душе по утрам. Но вчера меня посетила крамольная мысль: если Железный Дуче режет вены и напивается, поминая Романа, может быть, он не такой уж железный? Впрочем, об этом знаю только я, а вскоре свидетелей и вовсе не останется.

***

— Поедешь со мной.

Всякий раз, слыша подобную фразу, я тянусь поправить галстук. Уже две недели, как я живу в кредит. Диктатор взял привычку таскать меня с собой даже туда, где мне быть совершенно не полагалось — по протоколу, положению в обществе, да и просто по здравому смыслу. Какой, скажите, прок от секретаря на свидании с Матерью, родившей Солнце нации, или в Совете, или на благотворительном балу? И тем не менее, меня каждый раз сажают в машину; и я не спорю, ожидая, когда, наконец, к нам присоединится Вито и предложит мне прокатится до сельвы. Но и сегодня мы снова едем вдвоем.

Действительно вдвоем: машины сопровождения выезжают со двора вслед за черным джипом Диктатора, а через вторые ворота на скромном Порше выбираемся мы. Я бы решил, что Дуче хочет прикончить меня сам, но это уже мания величия.

Впрочем, я меняю мнение, когда Он привозит меня на берег океана. Выходя из машины, я ожидаю приказа отправляться в воду, но с удивлением наблюдаю, как Диктатор сбрасывает одежду и идет по песку, слегка пиная его перед собой. Со спины он выглядит молодым и стройным, впрочем, не только со спины, как я могу судить: Он оборачивается и манит меня рукой. Раздеваюсь. Подхожу.

— Ты умеешь плавать? — кажется, имени моего он так и не запомнил.
— Да.
— Тогда плыви.

Вхожу в воду, оглядываясь в последний раз. Неплохая версия: секретарь утонул, несмотря на героические попытки Дуче спасти его. Плыву.

Руки уже ломит, берег, наверное, далеко, но я не оглядываюсь: Он плавает как дельфин, и если я не утону сам, мне просто помогут. Не стоит напрягать Дуче. У него ведь и так тяжелая жизнь.

За спиной слышится мерный плеск. Наверное я слишком долго «тону». С силой выдыхаю весь воздух и ухожу под воду. Как же трудно утонуть, умея плавать: тело сопротивляется, меня тянет вверх, легкие горят; я загребаю руками, уходя глубже, — и чувствую крепкую хватку на запястье. Меня тянут вверх, и я со всхлипом втягиваю воздух. Зачем? Я не смогу больше сам!

Оглядываюсь:
— Дуче? Я что-то забыл закончить?
Он хмыкает отчетливо и с досадой:
— На берег!

Выбираясь на берег, я уже жалею, что не утонул: руки, ноги, ребра — все болит; и я со стоном валюсь на песок, не замечая, как мои волосы сметают его с ног Дуче.

Он разворачивает меня, поддевая ногой ноющие ребра, и садится рядом:
— Ты даже не похож...
Пожалуй, и сегодня меня тоже не трахнут.
— И слава Богу! — вырывается у меня.
Он прищуривается:
— Даже так?
— А я имею право голоса? К чему тогда везти меня в пустынное место?
— Чтобы утопить, как котенка? — предполагает он.
— И почему же я еще не утонул?
— Я придумал кое-что получше, — Он наклоняется надо мной, и я понимаю, что был не прав: меня все-таки сегодня трахнут. И, кажется, я ничего не имею против.

***

Возвращаемся мы молча. Песок въелся, кажется, во все самые недоступные места, а из волос мне его вытряхивал лично Великий и Справедливый. Такая честь. Похоже, мне удалось угодить Диктатору: его морщины разгладились, чело не туманят тяжкие думы; и я надеюсь пожить еще немного. Впрочем, по возвращении домой я понимаю, что вряд ли мне это удастся: у нас новый телохранитель — накачанный, светловолосый, этакий Джеймс Бонд — очень похожий на покойного Романа. Ночью меня к Диктатору не зовут.

Просыпаюсь, недоумевая, откуда в постели песок: я же целый час не вылезал из ванны, коротая вечер в компании бутылки. Голова ноет, под глазами круги; до начала рабочего дня — полчаса. Выругавшись, быстро привожу себя в порядок, поесть не успеваю, но в девять ноль-ноль стою у двери в кабинет с блокнотом наперевес. Неслышно подходит Вито.

— Подожди, там у него Соло.
Соло? Новенький.
— Роман всегда успевал убраться вовремя, — бурчу я.
— И ты, — соглашается Вито.
— И я, — но, я, похоже, все-таки, не успел.

Дверь хлопает; новичок вываливается сонный, помятый; видит Вито и вытягивается в струну.
— Полчаса на все, — цедит цербер и толкает меня в спину: — Твой выход, мальчик.

Вхожу. Лицо Диктатора непроницаемо, но я привык различать тончайшие оттенки. Зол, недоволен. Неудовлетворен? Расхлебывать мне.

— Ты пил, — сквозь зубы, как Вито.
— Простите, Дуче.
— Ты что, решил, что тебе теперь все позволено? — холодные глаза прожигают дыры в опасной близости от сердца. Мне не больно... Больно.
— Я решил, что мне немного осталось, и нужно попробовать все.
— Попробовал? И как?
— Не слишком. Мне позвать Вито? Будет проще утопить меня в ванне. В моей крови достаточное количество алкоголя, чтобы любая экспертиза подтвердила несчастный случай; а если проделать это в ледяной воде — время смерти определить будет затруднительно.
Только не хватайся за галстук, испортишь все впечатление.
— Так понравилось тонуть?
— Не особенно. Но очередной застреленный помощник — это уже слишком. Могу выброситься из окна от несчастной любви, или вскрыть себе вены.

Зря я это сказал. На мгновение он оскаливается, и я понимаю, что умру прямо тут; и алиби будет придумывать Вито. Секунду спустя оказываюсь на полу —под коленом, давящим на грудь, и рукой, сжимающей горло. Задыхаюсь.

— Тебя найдут изнасилованным и задушенным — на свалке. Как тебе этот вариант? — горло чуть отпускают, давая возможность ответить.
— Воспользуйтесь презервативом, мой генерал, не надо оставлять улик экспертам.

На секунду рука сжимается, едва не ломая горло, но дышать я не могу по другой причине: мой рот накрывают жесткие губы. Похоже, он со мной еще не закончил.

***

Я брыкаюсь до тех пор, пока Соло не увольняют. Нет, что значит «брыкаюсь»? Я прилежно работаю, послушно остаюсь по первому требованию, подставляю... все подставляю, но Ему, кажется, мало. Он постоянно рычит и кусается — с моей шеи не сходят синяки; рубашки — только с длинными рукавами; а в бассейн для персонала я уже забыл дорогу. Что Ему нужно? Кажется, Диктатор сам еще не решил.

Я исполнителен и вежлив — и получаю в морду как раз посреди вежливого отказа остаться на ночь. Силу Он не соизмеряет. Я слетаю с кровати, ударяюсь об угол тумбочки и, напомнив, что завтра в девять визит российского посла, проваливаюсь в бездонный колодец.

Доктор сует мне в нос вонючую ватку и качает головой, не имея возможности выразить свое неодобрение иначе. Я неодет — от слова «совсем», Солнце нации — в халате на голое тело, с дурными глазами и холодным голосом палача.

— Вито! — Вито появляется мгновенно. — Унесите это в его комнату, и позови ко мне Соло.

Начинаю уплывать, в нос опять суют ватку; мальчики появляются бесшумно; доктор накачивает меня снотворным, а утром я узнаю, что Соло уволен. Хочется петь.

Лежу уже третий день: сотрясение мозга. Никто не появляется и я их понимаю: опальный фаворит опасен для окружающих, с ним нельзя дружить. Поэтому ночью, услышав шум, я не вскакиваю, а незаметно сую руку под подушку: с последней попытки переворота у нас все спят с оружием. Не успеваю: руки перехватывают; сверху наваливается тяжелое тело.

— Ну, раз ты такой капризный, тогда до утра останусь я.

Наутро доктор хватается за голову, а Солнце нации невозмутимо удаляется в ванную, прихватив свою одежду. Я лежу еще четыре дня.

***

Когда я появляюсь в столовой, все на пару секунд затихают, потом вежливо кивают и отворачиваются. Бойкот. Такое у нас уже бывало, когда одну даму подозревали в воровстве. Но почему я?

Терплю два дня, потом терпение кончается:
— Дамы и господа! — обедающие оборачиваются на мой жизнерадостный голос, и я продолжаю: — Поскольку я неожиданно был исключен из круга ваших интересов, на правах последнего желания хочу все-таки узнать суть претензий и глубину вашего негодования. Я что — что-нибудь украл? — все молчат и сверлят меня злыми взглядами. — Так что? Если вы боитесь говорить в глаза, можете прислать мне емейл, обещаю не выяснять адреса и не запускать вирусов.
— А если тебе не понравится ответ — нас тоже уволят?
Так... На меня ополчилась охрана. Это плохо. Убить — не убьют, а вот покалечить случайно...
— А кого уволили?
— Скажешь, не ты подсидел Соло?
— Я неделю валялся в комнате и о его увольнении узнал только вчера, — покривил я душой. — Персоналом заведует Вито. Какие ко мне могут быть претензии?
— Ах ты, сучонок! — Марат никогда не выбирает выражений.
Некоторые начинают пробираться к выходу, кто-то торопливо доедает, чтобы побыстрее уйти.
— Уточни, — холодно заявляю я.
— Испугался, что твоя тощая задница надоест Ему быстрее, и убрал конкурента?
— Так, джентльмены. Я понял ваши претензии, и согласен только с одной: моя задница, действительно, оставляет желать лучшего. В остальном же, уверяю вас, к увольнению и приему на работу я никакого отношения не имею.
— Более того, — раздается от двери тихий голос Вито, — даже я не всегда могу это контролировать. И если бы вы, джентльмены, потрудились задать вежливый вопрос, я бы так же вежливо ответил, что Соло предъявил фальшивые рекомендации и был уволен, как только мы навели справки. А теперь, если вы все выяснили, извольте не тратить рабочее время на посторонние разговоры.

Этого достаточно, чтобы все разошлись по своим местам. Отправляюсь к себе и я. Сегодня Диктатор на открытии нового образовательного центра и взял с собой второго секретаря: я все еще считаюсь больным и сижу в своей комнате. Когда вечером мне передают, что меня вызывает Дуче, я готов ко многому, но не к тому, что слышу.

— Ты больше здесь не работаешь.
Не хвататься за галстук! Закрепив выражение легкого удивления на лице, отвечаю:
— Прощайте, Дуче. Кому мне сдать дела? — кажется, он разочарован, и я едва не понадеялся, что это шутка, но...
— Стивену.
— Сколько мне... у меня времени?
— До конца недели.
— Хорошо.
Он с интересом смотрит на меня, и я собираюсь с силами и безмятежно улыбаюсь, но Он не дает мне уйти красиво:
— Не вздумай сегодня запираться: я вполне в силах выбить дверь.
— Конечно, мой генерал, а еще у вас есть все ключи.
Он усмехается презрительно:
— Ключи — это так не романтично.
— Моя дверь будет открыта.

Я все же сумел уйти, не согнув спину и не выпустив из-за сжатых зубов отчаянное: «Почему?». Умирать не хочется.

Ночью он приходит, как ни в чем не бывало, и принимается меня целовать, а я все не могу заставить себя реагировать.
— Внезапная импотенция? — недовольно интересуется Отец народа, сползая с меня и зажигая свет.
— Нет. Просто, в моей ситуации организм подсознательно не желает тратить лишние силы на посторонние занятия. Нервная система — такая хрупкая вещь...
— Это твоя-то? — развеселился он. — Просто признайся, что ты обиделся на меня, и теперь капризничаешь, чтобы отомстить.
— Как скажете, Дуче, — пожимаю плечами я. Кажется я в одном шаге от второго сотрясения, но — в конце концов! — в отличие от него, я не железный. — Мне пора подумать о душе, мой генерал, — мирское как-то бледнеет на фоне Вито с «документами об увольнении».
— Ах, ты готовишься умирать? Можешь загадать последнее желание, обещаю его исполнить.
Я задумываюсь:
— Я хочу, чтобы вы сказали моей матери, что отправили меня куда-нибудь за границу на много лет, и выплачивали ей пенсию. Она больна, и долго это не продлится.
— А еще кто-то у тебя есть? Девушка, юноша? О ком ты будешь жалеть?
— Я думал, что у меня есть мужчина, но, оказалось, я слишком возомнил о себе. Это бывает, мой генерал, может быть, мое «увольнение» и к лучшему.

Он долго смотрит на меня молча, что-то обдумывая, потом откидывается на подушки и говорит куда-то в потолок:
— Я тебя не увольняю. Я повышаю тебя в должности. Начальник отдела информации может позволить себе дом в столице, и работу на дому. Так что, ты здесь больше не работаешь. И не живешь.

Я медленно досчитал до десяти. Потом — в обратном порядке. Потом на латыни, греческом и арабском. Гарант законности терпеливо ждет реакции, вот только ни покрыть его матом, ни врезать по государственному лику я позволить себе не могу.

— Как неожиданно, мой генерал. Полагаю, мне следует пасть ниц?
— Можешь просто лечь на спину. Мне хватит.
— Одну минуту.

Я встаю и выхожу на балкон, постояв там немного, возвращаюсь в спальню и, медленно пройдя ее, тихо прикрываю за собой дверь. Взгляды охраны напоминают мне, что Солнце нации по обыкновению стащил с меня все, что было надето; но сейчас мне глубоко наплевать на шок в глазах здоровых мужиков и на визг идиотки-горничной, попавшейся мне в лифте. У бассейна никого нет, я усаживаюсь на бортик, свесив ноги в воду; и считаю звезды, чтобы не повторять про себя то, что хочется высказать вслух. Шаги за спиной удивляют.

Отец народа усаживается рядом, накинув мне на плечи халат, и ядовито заявляет:
— Еще раз попробуешь покрутить своей задницей перед охраной — уволю на самом деле. И что ты делал с этой дурой в лифте, что она так орала?
— Насиловал. Мне приспичило доказать себе, что я настоящий мужик.
— Доказал?
— А как же, — разговаривать не хочется, хочется утопиться. Но завтра придут сотрудницы, у них заплыв перед завтраком. Портить девушкам утро невежливо.
— Я не хотел.
У меня галюцинации?
— Простите, Дуче?
— Я не хотел тебя пугать, — рявкает Он. — Мне что — развесить плакаты с извинениями?

Представляю себе, как на главной площади, рядом с его портретом и надписью: «Вперед, за нашим Лидером в светлое будущее!» — водружают плакат: «Я был неправ», и давлюсь смехом. Выходит неловко. Он хватает меня за шкирку и спихивает в бассейн. Намокший халат облепляет меня и тянет на дно, но тут рядом рушится тяжелое тело; меня закручивает, волочет вверх; я глотнув воздуха, снова задыхаюсь: похоже, извинения только начинались. Главное — не утонуть.

***

Дом оказывается не большим, но очень светлым. Ярко-желтые стены покрывает зеленый плющ, ставни на окнах в полуденную жару не открывались, и в комнатах царит прохладный полумрак. Кабинет заставлен техникой, кресло и стол удобные, кровать Совесть и Честь выбирал лично. Настроение портит только то, что привезший нас шофер смотрит на меня, как на дорогую проститутку: в этом районе наша элита селит своих любовниц и тайных жен.

Он приезжает каждый вечер; оставляя охрану внизу, поднимается ко мне; вытаскивает из-за компа и волочёт в спальню или кухню, в зависимости от того, чего ему больше хочется. Приходящая служанка убирается и готовит; и я никогда не знаю, что за ужин нас ждет: я днями не вылезаю из-за компьютера. Работы прибавилось в разы. И ночью тоже.

Зарплата тоже выросла — вдвое, но меня не покидает гадкое чувство, что зарабатываю я ее не тем местом, каким бы следовало. Однако, стоит нашему Лицу эпохи появиться на пороге, и все сомнения выдувает из головы. Это не нравится мне еще больше, но, кажется, метаться в сомнениях поздно: мы все больше напоминаем семью, а Совесть нации как-то проговаривается мне, что только в этом доме перестает чувствовать себя идолом.

Конечно: я ведь не молюсь на него. Хотя, при всей пакостности его характера (на которую я отвечаю занудной язвительностью) в нем есть то, что привлекает любого, то, что привлекает к нему сердца всей страны, их любовь и поклонение: он надежен. Да, он собственник, но я чувствую: за свое он порвет любого, и безумно приятно — ощущать себя этим «своим». Не говоря уже о многом другом, что не менее приятно.


Почти полгода Солнце нации заходит в моем доме. Кажется, я умудряюсь не надоесть, однако, всякий раз, когда машина останавливается под моими окнами, я нервничаю, не зная, что услышу сейчас: мое «увольнение» запомнилось накрепко, а любовь к жестоким шуткам известна не понаслышке.

***

Сегодня я никого не жду. Лидер и Указатель верного пути уехал указывать его союзным странам. Саммит должен продлиться еще два дня, но под окнами почему-то останавливается машина, и в дверь звонят. Недоумевая, кого принесло в мою одинокую обитель, я спускаюсь. За дверью стоит Вито. Кажется, я уронил апельсин. Вито перешагивает его и закрывает за собой дверь, отодвигая меня в комнату.

— Вито...
— Приветствую. Как поживаешь? — он с любопытством осматривается, хотя я не сомневаюсь, что в каждой комнате этого дома установлены камеры.
— В чем дело, Вито? Я... уволен?
— Ну, что ты, мальчик, с такими талантами...Сядь, — я опускаюсь в кресло, и он садится напротив. — Я знаю тебя давно, Бен, я сам тебя нанимал, ты помнишь?

Я помню: пара суток в темном помещении с повязкой на глазах, детектор лжи, препараты, психическая атака... Я сломался не сразу. Но я сломался.

— Я помню.
— Я уверен в тебе, почти, как в собственном сыне.
— У тебя нет сына, Вито.
— Почем ты знаешь? Может быть и есть.

Я пытаюсь понять, зачем он пришел. Меня проверяли регулярно. Под воздействием препаратов я вел долгие задушевные разговоры с Вито, и потом он давал мне посмотреть записи. Но все эти полгода я был избавлен от этого. Почему теперь?

— Я не хочу тебя колоть, мальчик: сегодня вечером ты должен быть в порядке. Поэтому просто скажи мне: как ты относишься к Дуче?
Я смотрю на него, как на ребенка:
— Я люблю Диктатора, преклоняюсь перед Его мудростью и гениальностью и радостно иду за Ним в светлое будущее.
— Значит, все-таки уколы?
— Чего вы хотите?
— Ты стал занимать слишком много места, мальчик. И если тебя задумают использовать против Дуче, я сам пристрелю тебя. Не обижайся. Он стареет. Становится сентиментальным. Есть люди, которые только этого и ждут. Ты — хороший шанс для них. Так что ты думаешь о Дуче, Бен?

Я молчу. Что я думаю о Дуче? Я... думаю о нем.


— Значит, все-таки колоть, — Вито лезет в сумку. — Ну, надо же, не захватил антидот! Придется тебе досмотреть все до конца.

Я, кажется, бледнею. Несколько комбинаций препаратов имеют различное действие, но одна — вызывает из подсознания все страхи, превращая в стонущего и заливающегося слезами паралитика. В первый раз, когда мне ее вкололи, Вито слишком долго тянул с антидотом, и то, что я увидел в наркотическом бреду, едва не свело меня с ума. Второго раза я не допустил.

На мне футболка, поэтому не приходится возиться с рукавом. Я просто протягиваю руку и закрываю глаза.
— Потом переодень меня, что ли... Ему не понравится, если я буду валяться в собственной луже.
— А тебе?
— Ты думаешь, меня это еще будет волновать?

Телефон звенит неожиданно. Взяв трубку, Вито недолго молчит, говорит: «Слушаюсь», и убирает жгут и шприцы обратно в сумку.
— Иди умойся. Он сейчас приедет.

Дверь хлопнула, отъехала машина, а я все сижу в кресле, не уверенный, что смогу встать. Потянувшись, я нажимаю на кнопку (телефон автоматически записывает все звонки) и вздрагиваю.

— Вито, — шипит знакомый голос, едва сдерживая ярость. — Пошел вон оттуда. Немедленно.
— Слушаюсь, — отвечает голос Вито, и звонок прерывается.

Я всхлипываю и подскакиваю, когда телефон звонит снова.
— Да?
— Я сейчас буду.
— Я жду.

Я вскакиваю и бегу в ванну: от меня пахнет потом и страхом. Проклятье! Все-таки, чего он хотел?

***

Он входит сам: замок на двери реагирует на Его, мои и горничной отпечатки пальцев. Я жду — вымытый, собранный — и встаю навстречу:
— Дуче, — Он молча приближается и дергает меня за руку, выворачивая, явно ища следы уколов. Вторую я протягиваю Ему сам. — Вы смотрели?

Я прихожу к выводу, что Вито блефовал. Слишком явно меня пугали. Слишком глупо было поверить, что он мог забыть антидот, если, конечно, не имел приказа, но я не вижу причины, по которой меня нужно откровенно пытать. Значит проверка. «Что ты думаешь о Дуче?» И такой своевременный звонок. Все верно. Вот только в схему не укладывается глухой от беспокойства голос. Но этим лучше пренебречь.

— Я искал Вито в кабинете и включил трансляцию. Так что ты думаешь о Дуче, мальчик?
— Верните Вито, мой генерал. Он отлично знает, как разговорить меня. Только это будет не слишком приятное зрелище.
— Я знаю. Этот состав к тебе больше применять не будут. Даже в самой плохой ситуации.

Ну, конечно! Я и не надеялся, что он пропустит что-нибудь из сведений о том, кто имеет так много возможностей выстрелить в спину с расстояния вытянутой руки.

— Благодарю, мой генерал! Вы так великодушны, — я почти не ёрничал, нет.
— Я — Совесть нации и её Милосердие.
— О, да! Вы — само Милосердие, Дуче!

Язык мой — враг мой. И стоит помнить об этом, потому что взывать к милосердию в некоторых случаях абсолютно бесполезно.

***

— Так чего хотел от меня ваш цербер? — в спальне жарко, тихо шумит кондиционер, и я скидываю простыню и спихиваю с себя тяжелую руку, не дающую дышать нормально.
— У нас проблема, — голос звучит отстраненно, и я привстаю вглядываясь в расслабленное лицо.
— Проблема?
— Завтра к тебе приедет твоя дочь. Она жила с матерью в твоей тмутаракани, но мать умерла неделю назад, и ты забрал ребенка к себе.
Я все еще не понимаю:
— Моя дочь?
Он молчит, тяжело разглядывая меня.
— Моя дочь.
Рука, подпиравшая мою голову, срывается, и я ударяюсь носом о локоть Примера для подданных.
— А, чтоб!..
— Не вздумай выражаться при ребенке.
— Конечно, Дуче.
Но, почему я?
— С ней приедет няня, Вито все организует, ты можешь даже не разговаривать с ней. Нам просто нужно имя и защищенное место.
— Здесь достаточно безопасно?
— Здесь самое безопасное место в стране.
Вот как? Это требовалось переварить.
— Ее зовут Лейла. Ей — пять... Ты поможешь мне?
— Конечно, Дуче. Но, как, однако, рано я начал! И с женщиной.
— Остепениться никогда не поздно.

Вот только сегодня мне это не грозит.

***

Остальную информацию я получаю от Вито. Документы. Моя фамилия, фото матери... Красавица. Железный Дуче был влюблен? Несущественно. Девочка не знает, кто ее отец. Переступив порог моего дома, она дичится, а я не знаю, о чем говорят с детьми: у меня даже младших не было!

Через пару дней она интересуется, почему я такой молодой, и смотрит на меня вполне знакомым пронзительным взглядом.
— Твоей маме нравились молодые мужчины, — ляпаю я.
Звонит телефон. В безупречно корректной форме Вито объясняет мне, какой я идиот; Лейла задумчиво рассматривает меня и выдает вердикт:
— Мне тоже нравятся молодые мужчины.
Вито давится смехом. Отношения налаживаются.

Ребенок, действительно, никак не меняет моей жизни: няня, отдельная комната, запрет входить в кабинет, из которого я не вылезаю. Теперь я там даже сплю, потому что Дуче не приезжает. Стараюсь держать марку и веду себя обычно. Пару раз звонит Вито и приказным тоном отправляет спать в кровать, но одному там неуютно. Сплю. И однажды ночью просыпаюсь от того, что в меня вцепляются тонкие ручки.

— Папа? — днем она зовет меня Бен или мистер.
— Что, Лейла?
— Мне страшно.
— Чего ты боишься?
— Я не знаю, — она почти плачет, и я обнимаю, укачиваю, забалтываю, пока заплаканные глаза не слипаются. Подумав, укладываю рядом с собой и неожиданно быстро засыпаю.

Утром беспрестанно извиняющаяся нянька уводит девочку к себе, потом они едут в зоопарк, а меня снова посещает Солнце моей нации.

В кабинете появляется диван. Теперь Лейла спит со мной в спальне, а Дуче — на рабочем месте. Я просто нарасхват. Ребенок нравится мне все больше. С тревогой ловлю себя на мысли, что ее могут забрать так же, как привезли; а я уже привык к тому, что у меня есть дочь. Сумасшествие.

Два месяца. Отец и Защитник знакомится с дочерью и мгновенно входит в доверие. Ребенок без ума от Дуче, и постоянно трещит только о нем. Ревную. Как-то раз, в запале, требую «не баловать мне дочь», и получаю полный недоумения взгляд. Попытки извиниться пресекаются в знакомой, жесткой, но весьма приятной манере. Внимательнее слежу за языком.

Три месяца.
— Лейла, папе необходимо уехать на несколько дней. Ты не будешь слишком скучать?
Делаю вид, что не удивлен.
— Куда?
— Это по работе, я скоро вернусь, — успокаиваю я.
— А я разрешу тебе посмотреть дворец и парк развлечений. Только спроси разрешения у папы.
— А разве Дуче нужно разрешение? — удивляется дочь.
На меня устремляются два одинаковых взгляда.
— Видишь ли, Лейла, я, конечно, могу приказать ему, но будет ли это правильно? Представь, что ты не хочешь целовать свою старую тетушку Констанс, я папа говорит: «Поцелуй, или накажу». Что ты почувствуешь?
— Я обижусь.
— А я не хотел бы, чтобы твой папа обижался на меня. Он становится вредным и капризным, и с ним невозможно бывает договориться.
— Совсем, как я, — кивает ребенок раздумчиво. — Мама говорила, это характер.
— Да, характер у него не сахарный, — усмехается Дуче. Демонстративно сую в рот шоколадную конфету, облизываюсь. — Лейла, разве вы не собирались с няней по магазинам?
— Ой! — ребенок вскакивает и выбегает из комнаты.
— Съешь еще, — советуют мне.
— Не слишком сладко? Как бы не приелось.
— Пока в самый раз. А там поглядим.
— Как скажете, мой генерал.

Сую в рот еще одну конфету, и едва успеваю проглотить: рот вдруг оказывается совершенно необходим отечеству.

***

— И куда я еду?
— В Каир. Совещание глав отделов информации. Обмен опытом, общение, отдых. Четыре дня полной свободы.
— Соблазнительно. Кто поедет со мной?
— Никто.
Странно: никто не выезжает без сотрудника безопасности. Это правило.
— Что я должен сделать?
— Передашь флешку нужному человеку, и можешь развлекаться. За Лейлой я присмотрю. Информацию получишь у Вито.

***

Каир не нравится мне своей суетой и многолюдством, а может быть, я просто привык сидеть в четырех стенах? Заседания проходят интересно, новые разработки полезны; я покупаю несколько программ, собираясь проверить их дома на вирусы и жучки; нужный человек появляется на второй день, и я — вполне свободен; но по вечерам становится тоскливо сидеть в номере, разглядывая с высоты раскинувшийся под ногами суетливый город. Поэтому, когда на третий день мой коллега из России приглашает меня выпить, я с радостью соглашаюсь.

Вечер я помню смутно. То есть, начиналось все прилично: мы пришли в бар, заказали выпивку, посмотрели на девиц на танцполе, выпили еще; потом мой визави заявил, что девицы его не интересуют, и не соглашусь ли я составить ему компанию в походе в более специфичное заведение. Вняв клятвенным заверениям, что я не в его вкусе, я согласился. Мы еще немного выпили, кажется, даже потанцевали и собрались возвращаться в гостиницу. В фойе он уговорил меня выпить «на посошок». Дальше я уже ничего не помню, но, поскольку проснулся у себя в постели, один, и без характерных ощущений, с облегчением заключаю, что вечер и закончился прилично.

Русский при виде меня радуется совершенно по-дружески, и на следующий день я возвращаюсь домой, радостно предвкушая встречу с Лейлой — и Любовью всей нации.

Однако, дом встречает меня тишиной. Охраны нет, няньки — тоже, в комнате Лейлы нет никаких ее вещей, а из кабинета исчез диван. У меня затряслись руки. Плохое предчувствие? Да! Чертовски плохое предчувствие! Я тянусь к телефону, но тут завибрировал мобильный в кармане. Вито.

— Никуда не звони, сиди дома. Вечером буду.
— Лейла?.. — выдыхаю я.
— Во дворце, — он отключается.

Что случилось за эти четыре дня?

***

Вито появляется поздно. Я успеваю разобрать вещи, поработать и сойти с ума от беспокойства.

— Что случилось?

Он сует мне флешку, я вставляю ее в ноутбук и задыхаюсь, словно от удара поддых: на фото — мое запрокинутое лицо, чужие руки, незнакомая спина.

Лихорадочно листаю картинки. Вот — я танцую в баре, пьян, и это видно; вот — мы с русским в обнимку бредем по бульвару в темноте; вот — прощаемся в фойе... Картинки меняются: лифт, и меня прижимает к стене совсем незнакомый парень. Мои глаза открыты, но вряд ли я вижу хоть что-нибудь. Вот — ванная в моем номере, я уже раздет, упираюсь в кафель, подставляя себя рукам нетерпеливого партнера. Вот — постель. Тут вообще все ясно, несмотря на полумрак; и выражение блаженства на собственном лице добивает меня окончательно — я бросаю ноутбук в стену и бьюсь головой о столешницу в надежде проснуться.

— Не стоит ломать казенное имущество, мальчик... Как славно ты погулял.
— Я ничего не помню, Вито.
— Тем хуже. Ты слишком много выпил, — он нагибается, вытаскивает флешку, и вставляет ее в стационарный комп.
— Тут есть еще видео.

Медленно умираю, наблюдая, как мое тело стонет, выгибается и кончает под человеком, которого я никогда не видел.

— Перестань, — он останавливает запись. На экране застывает мой, открытый в немом крике, рот и глаза... Глаза... — Вито, я же обдолбан, как последний торчок! — ору я, тыкая пальцем в экран. — Посмотри!
Он всматривается:
— Что ты принял?
— Ничего я не принимал! Я только пил. Спиртное, не слишком много.
— Значит, первый — подсыпал, а второй работал. И что?
— Как что? Я не виноват!
— Конечно, не виноват, — кивает Вито. — И что?

Тут, наконец, просыпаются мозги. Действительно — и что? В сухом остатке — аморальное поведение за границей, пьянство, принятие наркотических веществ. Вполне тянет на официальный приговор. А вот остальное...

Снова задыхаюсь.

— Вито, Он уже видел?
— А ты как думаешь?

Киваю. Что тут думать? Исчезнувший диван вдруг становится последней каплей. Я срываюсь с места и несусь в туалет.

Возвращаюсь спокойным и собранным.
— Как Он отреагировал?
— Просмотрел с интересом. Сказал, что ты очень сексуален.
И увез дочь.
— Как это будет Вито?
Мне нужно знать.
— Что будет? Мальчишка. Он запретил тебя увольнять, дом — по документам твой, но не смей являться во дворец. Звонить только мне. В любом случае.
Это слишком милосердно даже для Сердца нации. Не верю.
— Вито, как ты думаешь, зачем все это?..
— Я думаю, скоро у нас появится новый секретарь или стюард с безупречной анкетой. Кстати, вчера мы разорвали дипломатические отношения с Эмиратами.
— Из-за меня?
— Из-за него, — он кивает на экран. — Этот тип — их суперзвезда. Какой-то певец или актер. Гордись теперь.

Горжусь. Выпрямив спину и задрав подбородок, провожаю Вито к выходу, и ломаюсь уже на пороге.
— Вито, если он все-таки решит меня... уволить, скажи мне. Я даже могу сам...
Едва не отшатываюсь, когда рука Вито треплет мои волосы. Он никогда никого не трогает. Только если бьет.
— Знаю, что можешь. Договорились.

Дверь захлопывается, и я снова возвращаюсь в кабинет. Он всего лишь забрал диван, а мне кажется, что у меня вырезали сердце. Будем жить.

***

И мы живем. Я — в ставшем пустым и уже почти ненавистном доме, Он — в сердцах и умах нации. Теперь я жадно смотрю все выступления по телевизору; прикрываю глаза, вслушиваясь в голос; и совершенно не стесняюсь камер, выгибаясь со стоном под его коронное: «Я люблю мой народ». Твой народ тоже любит тебя, Дуче. Сколько таких, как я, кончают сейчас в тишине собственных комнат? Только вот им несколько легче: они не знают тяжести твоих рук, твоего тела; им не известно, как ты хрипишь, вбиваясь в них; как умело доводишь до оргазма; как ты улыбаешься, просыпаясь; как затуманены со сна твои глаза... Наверное, я счастливчик.

Я так же много работаю, прерываясь на сон и еду, но спать почти невозможно: воспоминания догоняют меня в постели. А еще — я скучаю по Лейле.

Казалось бы — чужой ребенок, пару месяцев общения — но я привык. Или как называется это чувство, когда тянет в груди, ноет сердце, и горло сжимается, когда ты натыкаешься на забытую резинку для волос?

Я терплю почти месяц. Потом решительно сажусь в машину и еду ко дворцу. Бросив машину на соседней улице, пробираюсь переулками, игнорируя припадочно трясущийся телефон, и приникаю к ограде как раз в том месте парка, где расположена детская площадка, — и гуляет моя дочь. Наша дочь.

Она чуть подросла, и только — косички и гордый нос остались прежними; и я любуюсь, как ловко она перебирается с одной площадки на другую и катится с горки. Улыбаюсь. Охрана прекрасно видит меня, но демонстративно смотрит в сторону. На экране телефона — сообщение капслоком: «Придурок!» Спасибо, Вито, я знаю.

Сижу за кустами до тех пор, пока девочку не уводят в дом, и возвращаюсь совершенно счастливый.

Мотаюсь туда два раза в неделю — в кустах уже вытоптано место, где я стою. Охрана кивает прежде, чем отвернуться. Спасибо, ребята.

На экране: «Нарвешься на неприятности!» Конечно, нарываюсь: в саду появляется Дуче. Он идет к дочери, улыбаясь так ласково, что у меня заходится сердце. За его плечом — новый секретарь. Я даже любуюсь: все вкусы Дуче учтены — он невысок, строен и гибок; наверное, он может согнуться пополам и не почувствует неудобства. А я и вполовину не так красив, как этот новый мальчик. Почти завидую.

Дуче недолго говорит с Лейлой, и ее уводят в дом; а Совесть и Честь нации совершенно бессовестно прижимает своего нового секретаря к горке, и принимается буквально поедать, вызывая стоны и вскрики. Охрана демонстративно смотрит в стороны, а я не могу отвести глаз до тех пор, пока телефон в кармане на выдает мне надпись: «Замри и не двигайся!» Кажется, Вито взял надо мной шефство. Не двигаюсь: я же не самоубийца. Пока нет...

Но, к вечеру мое мнение на этот счет меняется. В компании бутылки и сигареты я решаю, что гораздо веселее будет подняться на крышу и покурить там. А оказавшись на крыше, вдруг задаюсь вопросом: а почему бы и нет? Действительно, чего мне ждать? Когда Вито извинится и вколет что-нибудь, и я помчусь спасаться от своих демонов к ближайшему оврагу? Можно все упростить. Допиваю скотч, затягиваюсь, подхожу к краю крыши и бросаю окурок вниз. Он мелькает в сумерках и исчезает. Третий этаж — конечно, маловато, но там — внизу — острые копья ограды, и, при должном везении, я не промахнусь. А везения мне не занимать. Раскидываю руки, задираю голову к небу — и вздрагиваю: в кармане снова надрывается телефон.

— Остановись, придурок, или я прикончу тебя сам.
— Как воодушевляюще, Вито!
— Ты не сдохнешь, упав с этой высоты, а я найду тебя в больнице и уколю твоим любимым препаратом. Так — воодушевляет?
— Дуче обещал мне...
— А кто ему скажет, мальчик? Ты хочешь, чтобы он вспоминал тебя таким?
Разговаривать, стоя на краю — неудобно, и я делаю шаг назад.
— Он уже видел меня таким. Ты же сам показывал записи.
— Знаешь, что он сказал, посмотрев?
— Что? — сердце ёкает и пускается вскачь.
— Что убьет меня, если я дотронусь до тебя хоть пальцем. Иди спать, самурай недоделанный. А лучше — иди и сделай какой-нибудь дуре ребенка.
— Иди в задницу, Вито, — сажусь обратно. У меня еще треть бутылки, и вся ночь впереди. С решением можно не спешить.

Просыпаюсь я на крыше.

***

Все болит так, что я жалею, что вчера у Вито не села батарейка. Спускаюсь вниз. Сюрприииз! Цербер сидит в моем кресле и пьет мой кофе. Перед ним пара шприцов и жгут.

— Что, так не терпится? — ухмыляюсь я, радуясь, что трясущиеся руки легко свалить на похмелье. — Или это — жест милосердия?
— Так плохо? — ухмыляется он. — Ты совсем не умеешь пить, мой мальчик.
— Наверняка я очень многого не умею, но какая теперь разница?

Сажусь и протягиваю руку — уже было.
Он деловито накручивает жгут и быстро попадает в вену. Два укола.

— Что это? — равнодушно спрашиваю я. Какая разница?
— Витамины, антипохмельное.
— Ты же обещал. Не ври, — укоряю его.
— Придурок.
— Меня столько не дразнили «придурком» со времен младшей школы. Я напоминаю тебе первую любовь?
Он фыркает.
— Приводи себя в порядок. В полдень привезут Лейлу, — я роняю чашку. Что? — Ей сказали, что ты болел — сейчас выздоравливаешь. Поэтому она побудет до вечера. Не забудь почистить зубы.

Но я уже несусь в ванную.

***

Лейла кидается ко мне в объятия с криком «Папочка!» — и я в замешательстве смотрю на шофера. Ей не сказали? Впрочем, уж шофер мне точно ничем помочь не может. Лейла болтает, пересказывая свои нехитрые новости, а я любуюсь, обнимаю и таю. День пролетает незаметно, и мы с трудом расстаемся. Я машу вслед машине, возвращаюсь в дом, собираю раскиданные подушки, приношу ноутбук, и, написав на экране огромными буквами: «СПАСИБО!», — поворачиваю его к камере, спрятанной в шкафу.

Утром надписи нет, а на ее месте красуется моя фотография: запрокинутая голова, прикрытые в изнеможении глаза, блаженная улыбка и — рука, держащая меня за горло. Его рука. Я медленно тянусь и дотрагиваюсь пальцами до экрана, прикасаясь к Его руке. Мой генерал... Экран мигает и гаснет: села батарея. Пока я включаю ноутбук в сеть, фото с экрана исчезает.



Лейлу привозят в следующую субботу с утра и забирают только вечером. Я выбрасываю сигареты и спиртное, перестаю разбрасывать вещи и переодеваюсь только в ванной. Я постоянно помню про камеры и стараюсь вести себя так, чтобы — если Дуче вдруг поинтересуется, куда он отпускает свою дочь — у Него не возникло ни малейших сомнений. И, кажется, у меня получается: Лейлу привозят теперь каждую субботу и оставляют на весь день. И с каждого воскресения я неделю не вылезаю из-за компьютера, работая, как проклятый, чтобы заслужить следующее свидание с нашей дочерью.

Услышав это «наша дочь», Вито смотрит устало и советует обратиться к психиатру. Я послушно киваю, и он добавляет:
— Это не приказ, а шутка.
— Спасибо, что уточнил.
Я полон решимости выполнить любое условие. Все это и впрямь походит на одержимость.

Ночь с пятницы на субботу мне приходится провести у компьютера: скандал на бирже спровоцировал утечку информации, и мы отслеживаем источник. Прикинув, что полноценно выспаться уже не успею, я укладываюсь на диване в гостиной и просыпаюсь от тихих шагов на лестнице. Вскинувшись, я вижу, как Лейла с няней, на цыпочках, поднимаются к себе в комнату, и слышу насмешливое:
— Отдыхай, трудоголик, — я медленно опускаюсь обратно на подушку и, крепко зажмурившись трясу головой. — Да, я тебе снюсь.
— Дуче? — Я пытаюсь встать, не уверенный, что мне это удастся, но Он приказывает: «Лежи», и я остаюсь лежать на животе, неловко вывернув шею, чтобы смотреть на Солнце нашего народа и мое. Диктатор внимательно разглядывает меня, и я замечаю, что совершенно по-дурацки улыбаюсь. А, плевать! — Какими судьбами, мой генерал?
Его брови сходятся над переносицей:
— Все так же нахален, как и прежде? Жизнь ничему не учит?
— Живи, пока жив.
— Лови любое удовольствие? — я, кажется, краснею, вспоминая видео. — И почему тогда ты все еще один? Я не интересуюсь личной жизнью своих служащих.
— У меня маленькая дочь, мой генерал, я не могу подавать ей плохой пример.
— Какого черта? — срывается он. — Зачем она тебе? Снова добраться до меня? — Он не понимает, а когда Он не понимает — он бесится, и я почти ожидаю удара, но он не бьет. Руками. — А когда ты трахался в гостинице с этим красавцем, ты не думал о плохом примере для дочери? Как это было, Бен? Тебе понравилось? — Он впервые называет меня по имени, но звучит оно хуже ругательства.
Не поддаваться на провокации!
— Я не помню. Меня накачали наркотиками.
— Эту сказку я слышал от Вито.
— Это действительно так. Я проснулся в своей кровати и не почувствовал ничего. Я даже не знал, что это произошло, пока Вито не показал мне фотографии, — ужасно хочется просить прощения, и, кажется, он ждет этого. Но в чем я виноват? В том, что попал под руку очередным спецслужбам?
— У вас были неприятности?
— Неприятности у меня всегда. Я позволил себе понадеяться, что с этой стороны их не будет, и ты блистательно опроверг мои надежды... Лейла останется у тебя на все выходные: мне надо уехать. А ты пока придумаешь, как разъяснить те причины, по которым ты так настойчиво добиваешься продолжения ваших свиданий.

Он выходит, и я пытаюсь стукнуться головой о диван, но он слишком мягок. Тогда я поднимаюсь и набираю номер:
— Вито? Нужно поговорить.

***

Вито очень предупредителен: появляется через минуту после того, как машина с Лейлой скрылась за поворотом. Мы располагаемся в гостиной, я тяну руку и чувствую укол.

— Что ж, Бен, давай поговорим...

Кажется, в этот раз он напутал с дозой: очнувшись, я не понимаю, где нахожусь. Когда в глазах проясняется, я замечаю знакомые обои и ставни, распахнутые ради ночной прохлады.

— Вито?
— Ты отрубился посреди разговора, доктор взял у тебя кровь на анализ и велел отдыхать.
— А работа?
— Тебя подменят.
— Ты все успел? Когда Он приедет? Он точно посмотрит отчет?
— Скоро. Посмотрит первым делом... Ты ведь знал, что именно это сочетание тебе нельзя? Ты — долбаный самоубийца! Зачем тебе захотелось именно сыворотку правды? Решил оправдаться перед смертью?
— Ты как всегда, прав... — я решаю перевести разговор: — Что нового во дворце?
— Можешь спрашивать прямо. Новый секретарь, как мы и ожидали, имеет других хозяев. От тебя просто избавились. Считай, что он уволен.
— Надеюсь, Он сначала трахнет его напоследок, и только потом «обрадует», иначе у мальчика ничего не поднимется.
— Он с ним не спал.
— Что? — нет, я не верю, я же видел своими глазами. — Да он чуть не съел его прямо перед охраной!
— Бен, скажи: где ты забыл свои мозги? Их тебе вытрахали в Каире? Все знали, что ты туда таскаешься — узнал и Дуче. И твое шоу на крыше он пересмотрел не меньше трех раз. Как ты думаешь, почему тебе вдруг стали привозить ребенка?
— Мало ли. Чтобы не мешала иметь секретаря на детской горке!
— Они не спали, придурок. Дуче внезапно захворал.
— Что случилось?
Вито смотрит на меня, как на дурачка:
— Сантименты, мой мальчик. Или ты его сглазил. Все это время он спал в одиночестве. Выставил меня из кабинета и просматривал на ночь твои разговоры с телевизором.
— Вот же блин!
— А ты не на это рассчитывал?
— Нет! — огрызаюсь я, ощущая, как горит лицо. — Я надеялся заполучить тебя!
— Я староват для тебя, мой мальчик, — смеется он.

Вошедший доктор долго и нудно рассказывает, что он обнаружил в моей крови, и даже моих скудных познаний в химии хватает, чтобы понять, что коктейль во мне вполне взрывоопасный. Вито хватается за голову:
— Ты так ненавидишь меня, что решил сдохнуть, чтобы Диктатор пристрелил меня лично?
— Прости, Вито. Но за столько месяцев? Все уже должно было вывестись из организма.
— Остатки этой дряни держатся больше трех месяцев, я слышал о таком. Если потом добавить еще дозу — пациент отбросит копыта в течение трех дней.
— Так что, я умру?

— Я бы на твоем месте не стал торопиться, — тихо, но очень внушительно — как умеет наше Солнце. — Ты еще не объяснил мне, зачем тебе Лейла.
Вито исчезает без единого звука.
— Мой генерал.
— Уймись, мальчишка, сегодня меня это не развлекает. Что за представление ты тут устроил? — кажется, он посмотрел отчет.
— Я просто хотел... — красноречие впервые коварно изменяет мне. Глаза напротив лишают всякой воли, и я все-таки говорю это: — Простите меня.


— Не верю ушам! Пожалуй, мы спишем это на слабость и наркотики, — усмехается он. — Кстати, ты знаешь, в поездке я неожиданно встретился с твоим внезапным партнером. Хочешь послушать?

Он включает диктофон: «...мне приказали, фотограф был готов, парень уже не соображал ничего. Ему всыпали такую дозу, что я даже не успел ничего сделать: он кончил почти сразу, мы еле успели снять видео; потом пришлось ему вколоть еще что-то, чтобы он хотя бы не закрывал глаз и мог стоять... Нет, ничего не было. Обычный шантаж. Откуда я знал, кто его заказал? Думал — жена».

— И что ты скажешь?
— Вот ведь, как бывает: думаешь, что у тебя был феерический секс, а на деле оказывается, что все это тебе приснилось, — когда я понимаю, что несу, сказанного уже не воротишь. Совесть нации хватает меня за горло — и я с готовностью вытягиваю шею, чтобы ему было удобнее.
— Так зачем тебе наша дочь? — Он замечает, что оговорился, и чуть ослабляет хватку.
— Потому что она — наша дочь. Душите, мой генерал, я слишком устал, да и вы только вернулись. Не будем тянуть время.
— Ну, если ты настаиваешь... — Он наклоняется очень близко и касается моих губ своими. — А на счет феерического секса — думаю, когда ты поправишься, его будет даже слишком много.
— Я многое видел в жизни, мой генерал, но сексом меня, пожалуй еще никто не запугивал. Я сдаюсь. Вы победили.
— Не бойся, Бен, тебе понравится...

Он наконец целует меня, и я понимаю: да, мне понравится. Мне уже нравится, как его руки стягивают с меня одежду, нетерпеливо готовят, слишком сильно удерживают. Он никогда не желает ждать. За его плечом я вижу, как Вито зажимает рот возмущенному доктору, вытаскивая его из комнаты, и улыбаюсь. И, кажется, кричу. И выдыхаю громко и рвано, когда, врываясь в меня, он поднимает голову:
— В постели можешь звать меня Алан.
— Слушаю, мой генерал.

Надеюсь, у меня будет время привыкнуть...

Комментарии

indiscriminate 2017-02-05 15:36:02 +0300

Какой восхитительный все же текст. И как жаль, что почти ничего нет в сети. Мамо, спасибо.

ГОСТ 2017-02-07 23:51:20 +0300

Автор, вы потрясающе талантливы. За вечер проглотила всё, что нашла на РСИЯ в вашем исполнении. Но как жеж мало!

Романтика 2017-03-23 20:09:34 +0300

МамаЛена, будут ли внесены миники-сиквелы к СОЛНЦУ НАЦИИ....? Жалко, если канет в Лету такое произведение. Читала не единожды. А когда недавно захотелось перечитать, ждало разочарование.