Мышь Вселенной 25

Автор:  Melemina

Номинация: Лучший ориджинал

Фандом: Original

Бета:  Rozzet, Бессмертная.

Число слов: 87911

Пейринг: ОМП / ОМП

Рейтинг: R

Жанры: Drama,Post-apocalyptic fiction

Предупреждения: POV, UST, Жестокость, Насилие, Нецензурная лексика, Отложенный оргазм, Смерть персонажа

Год: 2014

Место по голосованию жюри: 1

Число просмотров: 3868

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: История подопытных мышей на задворках рая.

Примечания: Идея текста появилась после прочтения об одноименном эксперименте. В эпиграфах использованы тексты песен группы "Тараканы" и Кошки-Сашки.




Я обращаюсь к тебе, Господи, с одной невинной и наивной просьбой: докажи мне, что ты есть.

Носок ботинка уперся в голубоватый влажный рельс, и кто-то сзади коротко дернул за руку. Ударило тугим холодным ветром проносящегося мимо поезда. Освещенные окна слились в длинную светлую полосу.
Обернувшись, я увидел спасителя – он брезгливо вытирал пальцы о куртку, словно замарался или получил слабый разряд тока. Чертов мир меня предал: подкрался незаметно поезд, притащив за собой секунду смертельного риска и металлический грохот, подобрался сзади парень из Мэндера. Я ослеп и оглох?
Верните реальность – меня спас парень из Мэндера?
Реальность вернулась быстро. Он пнул меня, еще дрожащего и ослабевшего, под колено, ноги подкосились, и мордой я полетел в рельсы, а руками зарылся в промерзший щебень.
Больно, но лучше, чем оставить на путях кишки и раскрошенные зубы. Дешево отделался.
- Эй, блядь.
Он обернулся и подождал, пока я встану и подойду ближе особой раскачивающейся походкой, всегда означавшей только одно: мы будем драться, сучонок, ты видишь это по моим глазам, распрямленным плечам и по факту – я из Генджера, и это известно всем заводским в радиусе пятидесяти километров.
- Ну и? – сказал он, дождавшись меня на осыпающемся склоне.
Об рельс я все-таки приложился, но поздно это заметил. Кровь начала заливать мне правый глаз, а левым я видел так хуево, что вместо противника наблюдал что-то вроде слабо подсвеченного чучела. Отличное начало для драки. Я протер глаз, кровь склеила мне ресницы, потекла куда ни попадя и закапала с кончика носа.
Пока я пытался продрать глаза, парень из Мэндера приподнял ногу и отпихнул меня, оставив грязный отпечаток ботинка ровно посередине пуза.
Я отвалился на спину, отдохнул, глядя в мутное беззвездное небо. Рана на лбу, чуть выше брови, саднила и дергалась, будто там засел нервный кузнечик. Лежать было даже хорошо: в спину, правда, упирались камни, под куртку задувал ледяной ветер, а в животе обосновался хороший такой кирпич, потеснивший внутренности, но лежать было все-таки хорошо – спокойно как-то.
Чет, вот как его зовут. Этого парня из Мэндера зовут Чет, и он первый демон Боца. Я часто видел его раньше и пару раз сталкивался при обстоятельствах, близких к драме: в первый раз его пиздили, а я отирался рядом, во второй - пиздили меня, и я точно помню его в окружившей меня толпе.
Помню: у него короткие красные иглы и обычно одет он, как и мы все, в тесную кожаную куртку с воротом, упирающимся в подбородок, - под нее надеваются короткие черные майки, и, если припечет, чертова кожа липнет к твоей собственной, как пользованный презерватив, - и в такие же тесные джинсы, от колена собирающиеся в тугие толстые складки.
Его лицо ничего мне не напомнило, потому что обычно его не видно – он носил маску, переделанную из респиратора химзащиты, и даже выкрасил ее в алый цвет.
Я не узнал его потому, что ничего этого на нем в тот раз не было: волосы вымытые, вместо кожанки мягкая куртка с кармашками, и под ней вроде бы даже рубашка, и никакой маски – странное у него без маски лицо…

Разница между парнями Мэндера и Генджера невелика и заключается лишь в том, что они против нас, а мы против них, и если встретил кого-то, с кем не ночевал на родном заводе, значит, это душный гондон Мэндера.

Говорят, я человек без гордости. Это так. Меня не волнует, что он так со мной обошелся – был в своем праве. Если бы не полилась кровь, я бы тоже попытался его опрокинуть, но не вышло, не сложились звезды-звездочки в мою пользу. Ладно. Главное – под поезд не попал, выдернул он меня из-под поезда…
Нащупав в кармане булавку и вспомнив, куда и зачем я перся, я побрел по насыпи вниз. Чета уже нигде не было видно – свалил, не стал добивать. Может, тоже торопился по делам, которых у парней вроде нас так много, что порой не хватает девяти ночных часов. Поначалу забавляло, а теперь начинает бесить: не гулять идешь, а будто на работу. То сделай, туда заверни, там появись. Вечно бегаешь туда-сюда и жопу некогда прислонить, и все потому, что то там, то сям вспыхивают стычки и разборки: то кальки не поделили, то бабу, то на улице не смогли разойтись, то еще какая-нибудь хуйня.
И всему этому конца-края нет, и смахивает все это на чопорные визиты вежливости, только со знаком минус. Сегодня-с мы набили вам ебало, а завтра вы придете наше бить… а если не придете, опять мы придем, чтобы закрепить результат.
Короче, бесконечная возня, никакой личной жизни.

Сунув руки в карманы, я шел по переулкам, привычно огибая зоны повышенной опасности, куда в одиночку соваться смысла не было. Обходил и драки, которые обычно слышно издалека, и так старался дойти до завода без приключений, что в итоге заполз почти под самые окна длинного, с хренову реку длиной, дома, и шагал вдоль него до тех пор, пока какая-то падла не выплеснула на меня сверху что-то теплое и воняющее тухлятиной.
Как можно так поступить с человеком, который полчаса назад налаживал связь с Господом? Оскорбительно. Меня всегда это раздражало: идешь себе, полон дум и душевных переживаний, слепок яйцеклетки Вселенной, кончик иглы, на котором устроилась тысяча ангелов, и все они пляшут вальс… и обязательно кто-нибудь либо доебется, либо вот мусором обдаст.
Озверели вы, люди, вот что я вам скажу.
Не приходило ли вам в голову, что, прежде чем метать мусор, желательно бы поинтересоваться: не погружен ли ты в душу свою, парень?
Не погружен ли ты в нее так, что не видишь вокруг ничего, и только бредешь, еле переставляя ноги бренного тела?
И, услышав ответ «да», вы должны посторониться и вежливо пропустить, спрятав мусор за жопу. Это обычная человеческая солидарность, понимание, если так понятнее.
Ну а если нет никаких дум, то швыряйтесь, чем хотите.


Чертыхаясь, я выбрался на тускло освещенную дорожку и нарвался на патруль бесов. Обычное дело: я сам когда-то патрулировал район и правила знал.
На меня смотрели трое – с явным узнаванием во взглядах, с нерешительностью: действовать как обычно или пропустить? Решили не пропускать. Из тройки выделился парень с глазом, по которому кто-то явно прошелся заточенной пряжкой ремня, и оттого этот глаз съехал куда-то в мякоть щеки, перевернулся и оброс комковатым мясом.
- Стой, - с оттенком дружелюбности сказал он и пожал плечами, мол, сам понимаешь…
- Стою, - согласился я, смахивая с рукава жирные капли протухшего бульона.
- Кого из наших знаешь?
Я промолчал.
Парни за спиной проверяющего тоскливо переминались с ноги на ногу.
- Лезвие знаешь? Мита знаешь? Крейдера знаешь? Каина знаешь?
Из четырех названных имен одно было вымышленным, одно принадлежало ублюдку из Мэндера. Дурачок бы поспешил ответить, что всех знает и находится под покровительством и защитой каждого. Я кухню эту давно и прочно знал, но не было у меня настроения им отвечать, поэтому стоял и молчал, глядя то на перекошенную шрамом морду проверяющего, то на длинные тени, лежащие у его ног.
Проверяющий подождал немного, потом сказал неуверенно:
- Риплекс, дело есть дело. Ты сам в патрулях ходил…
За его спиной зашептались и тоже подали голос:
- Тебе помочь чем?
Кривоглазый тоже вдруг обратил внимание на мою рассеченную бровь и обрадовался.
- Кого наказать? – деловито осведомился он. – Сейчас пойдем или рейд собирать?
Я подумал немного и отрицательно покачал головой. Одно дело – лично разобраться с Четом, другое – натравить на него этих мелких бесов, горящих желанием выслужиться. Во втором случае и сам мудаком прослывешь, и кашу можешь такую заварить, что потом не расхлебаешь.
Бесы явно расстроились и снова начали переминаться с ноги на ногу.
- На вашу долю дел хватит, - утешил их я и потопал дальше.
Они меня не удерживали.

Запахи смешались: ржавое железо, мазут, кислая химия. Над прямыми и плоскими крышами домов висела мятная луна, изрисованная пыльными узорами. Силуэт Генджера приближался, выплывая из-под луны тушей доисторического обитателя морских глубин. Труп старого завода возлежал на окраине, выброшенный на берег цивилизации. Десятки вышек угрожающе кренились. Путаница колючих проволок и комья желтоватой стекловаты – выбрызнутая из тела завода плоть и кость, его мельчайшие клетки – рамы и арматура, металлические прутья и короба; его обгоревшая система жил – рельсы с чередой вагонеток.
От взгляда на рельсы меня слегка тряхнуло.
Неразрушимая внимательная тишина. Я пошел вдоль вагонеток, оставляя легкие отпечатки подошв в тонкой цементной пыли, кое-где пробитой каплями засохшей крови.
В красной ободранной коже завода со скрипом раскрылся проем, и я вошел в него, оказавшись под сводами цеха, укрепленного толстыми балками, словно ребрами.
Наверху кто-то напевал. Песенка дурацкая, детская, но жуткая в повторе местного страшного эха: оно не раздавалось гулко, а мерзко пришептывало вслед за тобой, словно невидимый карлик с выбитыми зубами.
Крейдер пел:
- Глотку перерезали ему, и на свалке тело закопали…
Карлик вторил, пришептывая:
- Закопали…
- Мертвый в дом пришел он и сказал: «Мама, разве вы меня не ждали?»
- Не ждали… - прошептал гнусным голоском карлик.
- Мать ему тогда и говорит: «Мы сынок, конечно, тебе рады…»
- Только денег нетуна гранит, только денег нету на ограду! – подхватил другой, сильный голос Мита, умельца драть глотку.
Карлик поперхнулся и загудел.
Я поднимался по лестнице, считая узкие шершавые ступени.
- Ты с отцом нас больше не тревожь – возвращайся ты назад в могилу…
Эти песенки никогда не меняются: в них постоянно убивают и умирают, предают и посылают на хуй. А в конце обязательно звучит мораль, наставляющая беса или демона на путь истинный: в песнях обычно советовалось отомстить, наказать или грохнуть, чтобы не терять честь и гордость.
Хреновые рифмы резали мне слух – я-то знаю, что такое настоящие стихи, - но все же в этих песенках было что-то привлекательное даже для меня; все их знали и пели.
Я не исключение, бывало, тоже подвывал.
Мит, увидев меня, приветственно поднял два пальца, но песню допел. В конце мертвому парню предлагалось угондошить своих родителей, утащить их на свалку и сообща закопаться, чтобы семья воссоединилась.
- Кто тебя потрепал? – угрюмо сказал Крейдер.
Перед ним на развернутом листе железа стояла череда мятых баллончиков, и он вытирал пальцы о серую тряпку.
- Потом, - сказал я, разглядывая баллончики. – Оранжевый есть?
Крейдер кивнул и показал. Я поплевал на обе ладони, подставил, и он вылил мне в них порцию густой яркой пены. Потерев руку об руку, я выставил себе иглы по-новому – прежние примялись и полиняли, а волосы у меня уже порядочно отросли, и я терпеть не мог, когда они болтались без дела. Иглы получались отличные – высокие и плотные, пена быстро подсыхала и твердела, а смешанная со слюной держалась дольше, чем полагалось.
- Замути-ка мне, - сказал Мит, подставляя голову.
У него были короткие светлые волосы ежиком, и иглы получались так себе, не иглы, а иголки, но я все равно старательно растер ему по башке пену и вытер руки о тряпку. Ладони остались липкими и оранжевыми, и я их попытался вылизать, но мерзкий химический вкус быстро отбил охоту наводить чистоту.
- Принес? – спросил Крейдер, вспомнив о нашем уговоре.
Я вынул из кармана булавку.
- Толстая? – с сомнением спросил Крейдер.
- Я такими же раньше бил.
- Смотри сам, - согласился Крейдер, забрал у меня булавку и поджег под ней короткое пламя зажигалки. – Сядь сюда, поближе. И не дергайся.
Мит облизнулся и пристроился за моей спиной – любопытный, падла.
- Так и будешь таращиться?
- Ты же не хуй бьешь.
Возразить было нечего.
- Ты бы снял кольца, - посоветовал Крейдер, продолжая калить булавку, - мешать будут.
Я пощупал языком теплый влажный металл моих колец – два с правой стороны губы: одно гладкое и тесное, второе шершавое и посвободнее. Не хотелось мне с ними возиться, да еще и грязными руками.
- Бей слева – не будут мешать.
Крейдер пожал плечами, обошел меня кругом, примеряясь, и сказал:
- Голову запрокинь. И пасть не захлопывай раньше времени.
- Ага, - сказал я и открыл рот, запрокинув голову.
Надо мной навис любопытствующий Мит, и Крейдер отодвинул его в сторону одной рукой.
Сухие жесткие пальцы провели по моей губе, нащупывая точку, потом деловито пробрались в рот и ощупали губу и изнутри. Крейдер наклонился, глаза у него стали внимательными.
- Ему пробили… четыре дырки… - снова напел он.
- И он скончался от сифака! – подпел Мит.
Блядь, подумал я, и сжал пальцами расползающуюся обивку старого табурета, - стало больно, очень больно, но терпеть я умел и потому только задышал почаще, через нос.
Крейдер глянул мне в глаза и одобрительно кивнул.
- Осталось застегнуть, - сказал он через вечность и принялся что-то вертеть у меня во рту.
Наконец-то послышался легкий металлический щелчок – булавка, прошив мою губу, замкнулась.
- Ну? – спросил Крейдер, убирая руки.
Я потрогал языком еще горячую металлическую нитку.
- Бубнить опять буду, - неразборчиво ответил я.
- А ты молчи, - сказал Крейдер, поворачивая мою голову к окну и любуясь своей работой. – Зачем тебе разговаривать?
Он потрогал ранку на моем лбу и спросил:
- Так кто тебя отделал?
- Упал, - односложно сказал я, страдая от боли в губе и надеясь действительно помолчать хотя бы пару часов.
Мит задумчиво пощупал ухо, словно ища на нем свободное место для пробоя, не нашел и вздохнул.
- Очухивайся, Риплекс, - сказал он, - у нас дела-делища.
- М-нэ, - ответил я.
- Наш торжок с Шестой линии принялся впаривать кальку Мэндеру.
- Который Буббит, - уточнил Крейдер.
- Который Буббит, - повторил Мит. – Жадный он, не нужно было через него канал проводить… теперь вот – и как ему без почек жить?
Он снова задумался, состроив скорбную морду. Иногда мне казалось, что Миту и впрямь кого-то жалко, но это была дешевая иллюзия – ему не было жалко никого, даже себя, и потому он так часто переходил черту.
- Проще говоря, - подытожил Крейдер, сгребая баллончики с пеной в рюкзак, - Буббит нашу кальку сбывает Мэндеру и считает, что никто не догадается. Бесы подтянутся на Шестую через полчаса – Мэндер наверняка постарается отстоять торжка и прибрать его к рукам.
- М-ня…
- Ты с нами пойдешь? – спросил Мит. – Разговоров там не потребуется.

И я пошел. Повлекся по призыву судьбы и ночи, то и дело проводя языком по распухшей губе и снова провалившись в думы-думушки.

Давай поговорим начистоту, Господи. Ты что-нибудь обо мне знаешь?

Мы приперлись на Шестую и зависли у подъезда торжка, который был заранее оповещен о необходимости отхватить пиздюлей, и потому все никак не решался выйти, но нас это не тревожило. Буббит знал, что если не наберется смелости и не выползет, мы запросто сломаем дверь его квартиры, и можно будет складывать новую песню о трагической гибели семьи жадного ублюдка, впаривавшего кальку кому не следует.
Он обязательно выйдет, деваться ему некуда.
Бесы поджидали уже давненько – они сбежались первыми и теперь стояли плотной бормочущей толпой, перекидываясь короткими фразами и обмениваясь сигаретами. Их было человек сорок, и изредка подтягивались новые небольшие группки. Среди них я узнал незадачливый патруль с Кривоглазом во главе. В эту ночь им все-таки выпала возможность отличиться.
Я пригляделся к бесам: все они были одеты в эти наши курточки с прямыми воротниками и высоко подшитыми карманами, отчего руки в них можно было держать, только растопырив локти в разные стороны, и в джинсы, хорошо закрепленные ремнями.
Только ботинки у всех были разные: попадались и кеды на дутой тяжелой подошве, и короткие военные «груши», и спортивно-уличные «пинки» со шнурованной высокой поддержкой и высунутым почти на полметра «языком» - такие мне тоже нравились, но носил я обычно не их, а жесткие «танки» с титановыми вставками в носах и титановой чашкой на колене. Шнуровались они аж в четыре ряда, со всех сторон, и дополнительно закреплялись целой обоймой ремней. Их было проще неделю носить, не снимая, чем снять и надеть хотя бы раз за день, но зато сносу «танкам» не было, и они очень здорово защищали ноги – но только спереди, как я уже убедился в эту ночь.
Вооружены наши бесы были тоже хорошо, грамотно вооружены: цепи, обмотанные вокруг плеч, тускло поблескивали, пальцы хрустели в перчатках со вшитыми подшипниками, легко вращались в руках умельцев короткие и длинные голубоватые металлические трубки с залитой свинцом серединой.
На мне тоже болталась цепь, но скорее для виду, чем для пользы. Драться мне не хотелось – берёг свежий пробой.
Среди толпы я разглядел и несколько боевых малышек: у всех на головах громоздились разноцветные пучки и гнезда, вместо джинсов они носили короткие кожаные шортики, натягивая их на яркие плотные лосины. Малышки пользовались особым оружием: за спиной, в подшитой к вороту петле, свернут был длинный хлыст, на кончик которого привязывалась увесистая гайка.
Лица малышек ярко выделялись в темноте: мода на белоснежную пудру и растянутые помадой до ушей клоунские рты задержалась надолго. Мордочки у большинства были симпатичные, а одна выглядела просто дьяволицей, так туго замотав волосы на затылке, что уголки глаз приподнялись к вискам. Я даже подумал – подойти, что ли… но вспомнил, что еле бормочу, и задвинул эту идею.
Мит и Крейдер шагнули в подъезд, намереваясь поторопить напуганного торжка Буббита, за ними по короткому жесту потопали пять-шесть бесов.
Я остался стоять в сторонке. Мне было не до воспитательных бесед, да и хотелось поторчать на улице – воздух стал неожиданно свежим и приятным, наверное, ветер нагнал его с Вселенной 24, где до сих пор растут деревья, а летом даже высаживают цветы. Если мне не изменяет память, некоторые из них таращатся на мир разноцветными глазками даже в это время, в поздний конец осени. Стойкие ребята эти осенние цветочки.
Пока я размышлял о цветочках, ко мне пробрался Кривоглаз и пара его балбесов, одинаковых, как яйца.
- Дело будет серьезное? – важно спросил он.
Я молча облизнулся.
- Уделаем, - утешил один из балбесов. – У Мэндера сейчас неразбериха, им будет сложно.
- Неразбериха? – переспросил я, старательно выговаривая «р», и прозвучал, как генерал на войне: «Неррразззбе-ррриха?».
- Некоторые люди говорят, что от Боца сваливает его первый демон.
- Чет? Куда?
В голове не укладывалось. Куда можно свалить? К нам, в Генджер? На хрен он нам сдался. Или снова в бесы и патрули?
Отдельно от правил жило только старшее поколение – наши родители. Они тихо гнили в своих небезопасных квартирках и тихо воспитывали нас – бесов и демонов ночных улиц, а некоторые из нас, в свою очередь, уже обзавелись собственными детьми и принялись обучать их порядкам и законам, и подрастала нам на смену пока еще малочисленная и сопливая, но уже все понимающая братия.
Я хочу сказать, что выйти из порядка невозможно – просто некуда. Не бывает такого, чтобы кто-то добровольно куда-то вышел. Такой человек не пройдет ни один патруль, его никто не защитит и не поддержит, и ни один торжок не продаст ему кальку.
- Говорят, он многим недоволен и есть еще недовольные, - уклончиво сказал балбес, - и потому они это… того.
Я знал Боца, и тоже был бы им недоволен, если бы пришлось постоянно ошиваться поблизости. Этот парень краёв ни в чем не видел, и по этой же причине я не стал бы с ним связываться и свое недовольство выражать.
Балбес порылся в карманах и протянул мне смятую пачку с «Биннерс» - лучшими сигаретами этого года. Я сигарету взял и сунул в правый угол рта.
- И чего ты мелешь? – прошипел Кривоглаз, глядя куда-то мимо меня. – Вон он, Чет, никуда не делся…
Теперь я узнал его без всяких. Он выставил красные короткие иглы, напялил маску, сделанную из респираторов химзащиты, валяющихся на наших заводах в избытке. Такие маски отлично защищают от удара в зубы, но никто, кроме Чета, не носит их постоянно. Чет сменил мягкую рабочую куртку на обычную нашу кожанку, а спортивные «пинки» на такие же «танки», как и у меня, но он где-то урвал модель с шипами, торчащими по бокам подошвы, а мне таких не досталось.
По обеим сторонам от него шагали демоны Боца: Ледынь – никто не мог выговорить его настоящее имя и звали, как придется, то Лёдом, то Льдом, то Леднем, - и Каин, оба с неопределенным выражением лица. Я сразу понял, отчего: за ними довольно неспешно и угрюмо волочились штук двадцать бесов, самых мелких и невдалых, как будто специально среди дебилов набирали.
Они и оружием не торопились светить, хотя я видел блеск цепей и металлических дубинок, но какой-то скрытый был этот блеск, неубедительный.

Плохи этой ночью дела Мэндера, подумал я и обернулся: на втором этаже у подъездного окна маячили какие-то тени. Судя по тому, что Мит и Крейдер задержались, Буббит все-таки выполз и сейчас сдавал под расчет весь оставшийся у него запас кальки.
Дело, значит, ложится на мои сильные плечи, вот оно как.
Я даже навстречу шагнул, и Каин, высокий и черный парень в мотоциклетном шлеме, с готовностью повернулся ко мне. Ледынь глянул нерешительно, а Чет невозмутимо отправился дальше, оставив меня за своей спиной, и остановился перед нашими бесами.
- Демоны есть? – спросил он глухо, но отчетливо.
Бесы все, как один, повернули бошки ко мне, будто они ромашки, а я утреннее солнышко.
- Я тебя и не заметил, Риплекс, - снисходительно сказал Чет, делая вид, что прозрел и сожалеет о том, что с размаху дал под зад моей безукоризненной репутации.

Это был заход к одному из негласных правил: если на твоей стороне нет перевеса, постарайся сохранить своих бесов в целости и сохранности, а сделать это можно одним-единственным способом, и он меня к нему вел прямой дорожкой.
У меня была причина с этой дорожки свернуть: чувствовал я в себе небольшой надломчик, трещинку с волосок, через которую устрашающими темпами испарялась моя уверенность в себе. Несколько часов назад Чет уложил меня на обе лопатки, как курицу в духовку, и я все еще не оклемался.
И он тоже это чувствовал и потому бесстрашно подходил все ближе и ближе, пока не уперся лбом в мой лоб – для этого ему пришлось наклониться.
Не поверите, но от него пахло то ли шампунем, то ли одеколоном.
Я смотрел в его глаза: пережженные кальками, они были не розоватые, как пузо новорожденных мышей, а мелово-белые в черную крапину – так перегорает радужка карего цвета.
У меня сожжен был только левый глаз, и то не окончательно: осталась от прежней зелени какая-то неопределенная почти салатовая муть, а правый держался молодцом и оставался зеленым, как и полагалось.
Глаза – важный показатель. Судя по всему, Чет так же двинут по калькам, как и мои папочка с мамочкой, да и все старшее поколение, не научившееся жить во Вселенной 25. Такое редко бывает среди младшего поколения: мы здесь выросли и не нуждаемся в иллюзиях, но Чет, видимо, в них нуждался…

За моей спиной шумно пыхтел Кривоглаз, бесы замерли, и в тишине с треском раскрылось окно второго этажа, оттуда по пояс высунулся Мит и проорал:
- Ты супергерой, Чет?! Решил сплясать с Риплексом и прикрыть задницы своих ублюдков?
«Ублюдки» недовольно зашевелились. Их хоть и было меньше, но они все же чего-то стоили и приготовились это доказать.
- Перемах! – объявил Мит и захлопнул окно.
Наши бесы и бесы Мэндера, услышав его, тут же растянулись в кольцо вокруг меня и Чета.
Каин с Лёдом тоже отступили.
Мы остались стоять в центре и, пока бесы не принялись орать и греметь, успели еще перекинуться парой фраз.
- Можем спокойно разойтись, - сказал Чет, - сбережешь свою задницу.
- На каких условиях? – спросил я, терзая зубами булавку, чтобы дефект речи казался моей прихотью.
- У Буббита оплаченные Мэндером кальки. Отдаете их – расходимся.
- Отсосёшь.
Ничего больше я ответить не мог. Чет сам должен был понимать, насколько идиотскую затею он мне только что предложил. Эти кальки – наши, и дело не в деньгах, а в том, что это наш канал, и я его налаживал, я его провел на территорию Вселенной 25, и в мои планы не входило делиться кальками с Мэндером, сколько бы они за них ни платили.
Он все еще прижимался лбом к моему лбу, и я смотрел в его глаза снизу вверх. Между нами стало теплее, потому что оба мы дышали тяжеловато: он - из-за маски, а я - потому, что дышал раскрытым ртом, так легче было.
- Пе-ре-мах!
- Пе-ре-мах!!!
- Пе-ре-мах!!!
Бесы быстро поймали ритм и к выкрикам добавили дробный, нарастающий стук металлическими дубинками об асфальт или просто тяжелыми подошвами ботинок: для этого они выставляли вперед одну ногу и с силой припадали на нее.
От таких сходок, бывало, асфальт разбивался в крошево.
Они перемешались: где наши, где не наши, уже не разобрать.
Это и был единственный выход из тяжелой для Мэндера ситуации: если дерутся демоны, бесы держатся в стороне и не цапаются между собой.
Правило, сохраняющее нам уйму людей, - их все-таки нужно беречь, ресурс ограниченный и восстанавливается долго.
Мит наметанным глазом сразу понял, к чему Чет ведет, и объявил перемах, а я-то надеялся отвертеться…

Мне пришлось за секунду перекроить себя: ну да, он меня завалил, но я был напуган и слаб, а теперь-то что меня останавливает? Ровным счетом ничего.
И я ударил первым, одновременно сдергивая с плеча цепь, уложенную правильными кольцами в выемках ремней.
Ударил и тут же разбил себе руку о твердые обводы маски – Чет даже не попытался увернуться, зная, что из этого выйдет.
Даром все-таки мои старания не прошли: он пошатнулся, а я одинаково хорошо действую обеими руками, поэтому поберег правую, а левой, обернутой у запястья плотными металлическими кольцами, ударил снизу, под его подбородок, туда, где маска прилегала плотно, но была тонкой, как кожа дешевых ботинок.
Он потерял два шага, и я попер вперед, не давая опомниться. Моя проблема в защите: я плохо обороняюсь и плохо держу удар, меня легко отключить. Пока Чет позволяет мне нападать, все карты-козыри в моих разбитых руках.
Но нашла коса на камень: он быстро закрылся, выставил перед собой скрещенные руки, плотно прикрытые щитками под тканью куртки, и только изредка отмахивался короткими ударами, которые в боксе называют джэбами, и каждый из них попадал в цель. Я огреб и в нос, и в ухо, и даже по многострадальной губе, отчего тут же залился пузырящейся кровью.
Дело привычное. Мне достаточно было одного хорошего шанса, и шанс этот можно поймать, пока Чет зажался в агрессивной обороне.
Он внимательно следил за моими ногами, но никак не мог уловить закономерность движений: Мит не зря сказал «сплясать с Риплексом», он знал, на что похожи мои драки. Я прыгал туда-сюда молодым козлом, ни на секунду не останавливаясь, вертелся кругом, мельтешил и не давал противнику сосредоточиться.
Чет мог сколько угодно стучать мне по лицу, но пока не мог поймать меня на одном месте, удары получались чувствительными, но смазанными – такими не опрокинешь.
Наконец ему надоело, он раскрылся и начал давить, сдуру решив, что цепь на мне болтается только для красоты.
Она и впрямь давно уже болталась, царапаясь об асфальт, и я поймал момент, быстро подтянул ее, свернул петлей и поймал Чета под колено.
Хотите проверить, как это действует, - найдите какого-нибудь дурачка и повторите прием, если вам не жаль дурачкова затылка. Удержаться на ногах шансов мало, в драке – никаких.
Чет попытался, но не смог. Завалился на спину, приложившись головой об асфальт с таким звуком, с каким из грузовых вагонов поездов выбрасывают на платформу ящики с плотными брикетами киселя.
Мне показалось, я услышал влажный «пум-п» его мозга, плюхнувшего об черепушку.
На секунду самому нехорошо стало.

Господи, ответь мне: ты знаешь, что такое боль? Бывает ли тебе по-настоящему больно? Я хочу сказать, не так больно, когда в душе что-то ворочается и свербит, а когда в башке взрывается завод соляной кислоты?

Бесы примолкли, а я опустился на одно колено и протянул руку, чтобы расстегнуть чертов респиратор. Мне казалось несправедливым – сегодня Чет спас меня, и нехорошо будет, если я в ответ его прикончил.
Отстегнув маску, я наклонился ниже и услышал затрудненное жесткое дыхание. Лицо Чета залила белизна почище, чем белизна мордашек наших напудренных малышек. Выступила мучительная гримаса, сжатые губы почти не выделялись, ударившись в какую-то блеклую синеву.
Он смотрел перед собой, но явно ничего не видел – зрачки странно расширились, распахнутые глаза застыли, как мраморные.
Крови не было – я проверил, проведя рукой по асфальту.
- Отсосал, - коротко, почти шепотом сказал я, и он меня услышал, потому что медленно, с трудом облизнулся.

В это время кто-то из особо азартных бесов не удержался и сунул в зубы ближнему своему. Толпа заколыхалась, сначала нехотя, а потом забурлила, как крутой кипяток в кастрюле.
Я услышал суховатый, с хрустящим звонким надломом, голос Лёда – он что-то орал, пытаясь навести порядок. Каин торопливо протиснулся вперед и тоже присел на корточки над Четом. Мы оказались слишком близко, и я ощутил давление его ненависти, поэтому поднялся и отошел от греха подальше. Не хватало мне еще в этот вечер сцепиться со всеми демонами Боца по очереди.
Отойти-то я отошел, но сразу влип в очередную передрягу: на меня навалился какой-то бес, тяжелый и жирный, как засаленный ватный матрас, и вцепился мне в шею. На него, оценив ситуацию, прыгнул сзади Кривоглаз, размахивая толстым металлическим прутом, и засветил ему этим прутом чуть повыше уха. Матрас отвалился, Кривоглаз споткнулся и врезался головой мне в живот, спаситель хренов.
Блядство, подумал я, ну теперь пошла жара… и никто это не остановит.

Снова открылось окно второго этажа, и через подоконник медленно, пронзительно визжа, перевалилось скрюченное тело. Оно темным пятном мелькнуло в воздухе и брякнулось на дорожку перед подъездом, заерзало, отвратительно хрипя.
В окне показался Мит. Поглядев вниз, он сплюнул и объявил, широко улыбаясь:
- Вот и все!
Он выглядел, как блядский ангел: красивый и свеженький, лицо у него было такое, что глаза против воли к нему липли, словно пчелы на намазанную медом тарелку, и фонарь подсветил его сбоку, расписав желтый нимб над его головой.
Кто-то в азарте еще махал дубинками и прыгал, но большинство замерло, опустив руки.
Буббит корчился на дорожке, похожий на червяка, на половину тельца которого поставили тяжелый ботинок.
Он нелепо дергал плечами и вертел головой, а ноги лежали ровно и неподвижно.
Всего три метра высоты. Ему просто не повезло.
Глава 2.
Теплый белый песок мягко рассыпался под ногами. Прозрачная волна обдала меня по колено. Преодолев ее сопротивление, я улегся, подтолкнул себя в глубину. Золотистые пузырьки воздуха взмыли вверх, к изумрудному небу с колыхающимся солнцем. Через несколько минут показалось дно, тоже белое, с оттенком карамельного крема. Взметнув маленькую тучку, я нащупал в песке шершавую крепкую раковину и потянул на себя. Она неохотно подалась, выпрыгнула, как мяч, и раскрыла нежно-розовый зёв с плоским языком.
Парочка искристых рыб метнулась прочь от моей тени.
Я попытался улечься, но вода упорно выталкивала меня обратно, к дрожащему сквозь толщу светилу. Я расслабился и позволил ей избавиться от меня: белые пляшущие огни зажглись под веками, морской ветер крепко хлестнул по влажной коже. От берега повеяло сладким кокосовым ароматом, и я поплыл назад, держась на волне и чувствуя, как она перекатывается под животом…

Мы потеряли торжка Шестой, Седьмой и Восьмой линии – родители Буббита приняли решение его усыпить, чтобы не мучился сам и не маячил перед другими со своим переломанным хребтом. Из этого следовало, что нужно было найти нового торжка, и на этот раз не идиота.

Влажные следы быстро высыхали на песке. Пробежал передо мной краб, похожий на красную мышку с ювелирно-хрупкими клешнями.
Зеленая масса леса смотрела фиолетовыми глазами орхидей. От них тянуло пряным запахом…

О Чете ничего не слышно уже месяц. Его тоже могли усыпить. Усыпили ли его? Или он жив, но ни к чему уже не пригоден и лежит где-нибудь по уши в своем дерьме?

Мой сказочный берег заволновался и принялся таять. Кальки не терпят мыслей о реальности. Хочешь насладиться ими в полной мере – забудь обо всем.
Я попытался, но не смог и вылетел из иллюзии самым мерзким образом: с треском в башке и болью в глазах, будто мне туда стекла натолкли. Левый глаз я поберег и закапал всего две капли, он болел и чесался меньше, а правый захотелось выцарапать и выкинуть на хрен.
Завозившись в желтоватой ванне, баламутя ржавую и уже остывшую воду, я на ощупь добрался до крана и дернул рубильник. Слезы текли градом, горячие, как лава. Сунув голову под кран, я скрипел зубами и вынужденно рыдал, пока вымывались остатки кальки.
Блядские иллюзии, вы того не стоите. Сколько раз я зарекался развлекаться подобным образом, но стоит мне заскучать, стоит только жизни стать чуть-чуть однообразнее, и я даю себе поблажку: забираюсь в ванну и беру с собой темный флакончик с крышечкой-пипеткой.
Каждый раз я считаю, что делаю это в последний раз, и каждый раз проклинаю свое решение.
Мои глаза, а… кажется, на этот раз я ослепну.
Не ослеп. Прошло пять мучительных минут, слезы перестали литься, раскаленные угли в глазницах погасли, и только слипшиеся ресницы и небольшое кружение напоминали о пережитом.
Я выбрался из ванны, наскоро вытерся жестким полотенцем и глянул в зеркало: вурдалак.
Давай уж решай: или убирайся в иллюзии насовсем, или прекращай это дело… никакой золотой середины.
В благородном порыве я вывернул на пол ящик стола, набитый темными пузырьками, сгреб их все в охапку и раскрыл окно, намереваясь метнуть коллекцию калек на асфальт с многометровой высоты. Так, чтобы ни одна стекляшка целой не осталась.
Сырой ветер впился мне в брюхо, я сложил кальки на диванчик и пошел искать свитер.
Согревшись в свитере, я закрыл окно и задумался: можно выкинуть их все, но толку? Как я буду справляться с родителями? И будто проблема только в моих, домашних кальках. Захочу – возьму у любого торжка, захочу – попрусь за ними во Вселенную 24.
Проблема в том, что я захочу.
Сложил я их обратно и запер ящик на ключ. Прислушался: тишина. Родители тихонько сопят за стенкой, лежа на полу в позе двухголового мутанта, зверя с двумя спинами. У обоих глаза залиты каплями, оба неделю не мылись, и кто-то из них не так давно наблевал на пол кисло пахнущую лужу.
Запах загустел и пробирается даже в мою комнату, так что надо у них форточку открыть, что ли…
Пространство квартиры пробил настойчивый звонок. Типовой звонок типового гадюшника. За дверью оказался Кривоглаз, которого я недавно сам назначил на место Буббита торжком трех западных линий.
В последнее время он стал моим основным развлечением, потому что примотался ко мне, как шнурок к ботинку.
Я его не расхолаживал и даже занялся его видом: посоветовал нацепить на морду широкие очки, которых на заводе была полная коробка – на стенах сохранились еще изображения, где рабочие в комбинезонах и этих очках, закрепленных на затылке, пилили и резали металл. Стекла очков были желто-дымчатыми, и под ними отлично уместился и спрятался идиотский шрам. Из попытки поставить Кривоглазу иглы ничего не вышло – у него оказались мягенькие и пушистые волосы. Как пену ни намазывай, все равно получалось так, будто ему яичница на башку приземлилась.
Я вспомнил старое и выставил ему сложную фигню-платформу: это когда виски поднимаются вверх, а с затылка волосы зализываются вперед, и получается ровная коробчонка, похожая на праздничную упаковку конфет.
Спрятав шрам и обрядившись в мои старые и порядком потасканные, но все еще классные шмотки, Кривоглаз проникся ко мне доверительной любовью, а я в ответ слил его бесовскую сущность, задвинув в торжки. Он не стал возражать. Сообразил, что лучше быть торжком при демоне, чем безымянным бесом без особых перспектив…
Я сам назначил ему время, и вот он приперся, пылая энтузиазмом, а я напрочь про него забыл и был совсем не рад.
- Я за кальками, - сообщил он.
- У меня нет.
Из комнаты за моей спиной донесся хорошо поставленный отцовский голос:
- Кайл! Прекращай болтать с друзьями! Ты мешаешь мне работать!
Наверняка мнит себя прежним занятым и умным инженером, сидящим в уютном кабинете и кропающим чертежи…
- Завали ебало! – выкрикнул я, не оборачиваясь.
Он умолк.
Кривоглаз глядел на меня с отчаянием.
- Ладно, - сдался я, - помню-помню… сегодня за ними и двину. Как раз помылся. Пересечемся вечером возле центральных ворот.
- Во сколько?
- Вечером.
И дверь закрыл.

Прогулка во Вселенную 24 – какое-никакое, но развлечение, хотя и не особо веселое. Не любил я туда таскаться. Слишком много суеты. Сначала вымыться. Потом нацепить шмотки из тех, что там прилично носить. Потом тащиться к пропускному пункту: три дня лесом, три дня полем. Потом шататься по Вселенной 24, боясь лишний раз перднуть, а то потом триста листов испишешь кривым почерком, рассказывая, зачем, почему и что имел в виду, и то не факт, что отмажешься… набрать калек – пожалуй, самый интересный этап, потому что они все разные, и я люблю выбирать иллюзии, чувствуя себя ценителем вин или каким-то музейным работником-экспертом.
Все эти минусы и условные плюсы перебивают плюсы безусловные: во Вселенной 24 есть деревья и цветочки, и я люблю их рассматривать, люблю шум листвы. Во Вселенной 24 продают много сладкой еды и недорого. У нас здесь перебои с сахаром, углеводы подаются в виде макарон, остальная еда почти вся белковая, мясо и рыба в разных вариациях.
Отправляясь за кальками, я обычно притаскивал с собой назад килограммовый пакет кругленьких мучных штучек с начинкой из сгущенки и столько же умудрялся сожрать на месте. Пробовал фруктовый мармелад, рассыпчатый шоколад, холодные пирожные из печенья с глазурью и мороженое.
Демонов я всегда угощал. Мит от сладостей становился сам не свой. На него находила какая-то дрожь, и дай ему пакет с килограмм – слопает все, и не смей даже руку протянуть – обязательно уебёт, а он в плохом настроении меньше трех зубов за раз не выбивает.
Потом оправдывается: не знаю, мол, что на меня нашло, жру и остановиться не могу…
Крейдер тоже сладкое любит, но не показывает виду и всегда деликатно берет пару штучек и медленно жует, будто это настопиздевший ежедневный десерт, а не пирожные из Вселенной 24.
Я натянул обычные серые джинсы и короткую дутую куртку, служившую мне подушкой: все постельное белье пришлось выбросить, когда избавлялся от чесотки. В этих мягких глупых шмотках я выглядел лет на пять младше и ощущал себя на пять килограммов легче. «Танки» сменил на спортивные высокие кеды, поразмыслил – снимать ли кольца с пробоев, и не стал возиться, ко мне на пропускном привыкли, не обратят внимания.
Я оказался прав, никто на пропускном на пирсинг даже не взглянул. Проверили пропуск, загнав его в узкую зеленоватую щель, подержали обе руки на прохладной пластинке, сравнили отпечатки и кивнули, мол, вали.
Мне порядком осточертело сидеть на клеенчатых стульях, ожидая, пока все эти деятели очнутся, закончат гонять чаи и займутся моей персоной, поэтому из пропускного я вылетел птицей и попал в синюю трубу, залившую меня густым дымом с запахом стрептоцида.
Помялся немного там, ожидая, пока камера удостоверится, что я не тащу с собой никаких опасных болячек, и не раскроет шлюз.
Шлюз наконец-то раскрылся. Позади остался казенный пункт с драным линолеумом и матерными словами, нацарапанными на стенах, а впереди показались розоватые башни и стены Вселенной 24.
Они были художественно освещены дневным солнцем, словно золотым лаком облиты, и громоздились друг на дружке, смахивая на кучевые облака.
Висели длинные мосты, над ними – зеленоватые своды. Запах тут же сменился: я отдышался от стрептоцида, моментально забыл густые миазмы солярки, мазута и ржавчины и вдохнул чистый, подкрашенный легким цветочным ароматом воздух, триста раз на дню прогоняемый через фильтр-вышки… вон они, похожие на поставленные торчмя карандаши, серебрятся и переливаются.
Вселенная 24 расположена впритык к двадцать пятой, но с самой высокой крыши нашей вселенной этих башен и вышек не разглядеть: это зрелище экранируется, и нам видны только строительные пики, согнутые заводские маяки и буровые установки, которые на самом деле находятся не здесь, не у нас, а на побережье, но с помощью оптической иллюзии призваны создавать горизонт двадцать пятой вселенной.
Девяносто процентов населения двадцать пятой понятия не имеют, как выглядит двадцать четвертая, хотя до нее рукой подать и разделены мы только многокилометровыми швами железнодорожных путей, пролегающими ровно посередке.
Кое-где через рельсы можно перебраться в два захода, но чаще всего граница непреодолима – где-нибудь да снесет скоростным или, того хуже, зажмет в узкий коридор между двумя бешено мчащимися поездами и разорвет на лоскутки.
Впрочем, даже если суметь переползти на другую сторону, то упрешься в плотные защитные текстуры, а те только тронь – начисто отрежут руку или что ты там к ним потянешь…
По нескольким узким ступенькам я спустился вниз и тут же привычно приладил шаг к местной затее: ходить полагалось только по вычерченным на асфальте желтым и голубым траекториям. Желтые пути вели направо, голубые налево, и я уже давно не путался, а поначалу терялся и оказывался в тупиках, откуда не выберешься, если не пройдешь весь путь обратно до исходной точки.
Благодаря этим художествам люди в двадцать четвертой не толпились и не растягивались по улицам, а топали друг за другом, затылок в затылок, как гусаки.
Вот и я потопал, выбрав небесно-голубую линию и стараясь не вылезать за ее границы.
Сразу под пропускным начинались густонаселенные квартальчики. Я называл их Отшибом, хотя на самом деле звались они то ли Спящими, то ли Сонными… оба названия им подходили.
Здесь ютились в крошечных квартирках огромных домов-ульев, одинаковых, как балбесы моего Кривоглаза. Светленькие улочки ничего не выражали, магазины торговали только жратвой, а станция надземки выглядела как граненый зеленый стакан.
Деревьев здесь не было и быть не могло, но газоны имелись – их устилали искусственным травяным ковриком.
Я направился к станции, стараясь не оглядываться по сторонам, хотя привычка требовала настороженности, приходилось быстро перестраиваться: здесь мало кто обращал внимание друг на друга, и на меня никто не поднял глаз, а я хоть и следил, но старался особо не дергаться.
Внутри станции плавала аквариумная прохлада, я уперся в край очереди и застыл. Над головами изгибался экран, с которого четко, с паузами и расстановкой, девушка с залитым белым пятном лицом и плоским торсом, обработанным по правилу беспола, сообщала:
- Дневное время. Пятнадцать часов тридцать две минуты. Температура плюс пять градусов. Ветер северо-западный. Дневное время. Пятнадцать часов тридцать три минуты…
До эскалатора я добрался, когда она дошла до сорока двух минут. Эскалатор тоже не терпел толкучки – он был узким настолько, что очередь гусаков и тут вынуждена была торчать друг за дружкой и пялиться в затылок впередистоящему.
Передо мной сверкала чья-то лысина. Позади кто-то тоненько, с присвистом, дышал и вонял горькими духами.
Я терпеть не мог «бутербродные» поездки и еле сдерживался, чтобы не отодвинуть всех этих лысых и вонючих локтем, чтобы расчистить себе место и не ощущать гнусного давления чужих тел.
Эскалатор закончился, и снова встала очередь, на этот раз на поезд. Линии на полу разъединялись на ветки, ведущие к входам в вагон. Я улучил минутку и быстро переметнулся на линию, где людей стояло поменьше.
Это движение наверняка зафиксировали камеры, но я уже не мог торчать на месте и ждать.
Ума не приложу, как они все это терпят.
Пару минут я ожидал, что явятся парни в синей форме и докопаются, с чего это мне пришло в голову нарушать очередь – они тут на каждый чих требуют сочинения длиной в двадцать листов, - но мне повезло, и никто не явился.
Забравшись в вагон, я уселся на место, к которому вела стрелка, и принялся считать станции. Вышел на пятой и с облегчением выбрался наружу, на подвесную полупрозрачную платформу, испещренную знаками-путеводителями.
Отсюда до хранилища калек рукой подать. Миновать пару кварталов и завернуть за синее здание с вывеской «Культурный центр» - там показывали скучные фильмы, где у каждого актера вместо лица красовался белый блин, а сюжет сводился к короткой истории о правильном поведении в городе и всем вытекающим оттуда радостям.
Однажды, года три назад, мне повезло попасть на странный фильм, о котором впоследствии я ничего не смог услышать или узнать. Он был не о Вселенной 24, а о нашей, двадцать пятой Вселенной, и показывались там хорошие драки, и хотя кровь намалевали зеленой, а после ударов не оставалось синяков, но что-то в этом было… родное и правильное.
Фильм назывался «Приручите собаку», и все актеры были в собачьих масках-головах, за которыми не разглядеть лиц. Меня повеселили ляпы: например, родители «собак» изображались умными, утомленными людьми, страдающими за будущее своих детей, а сами «собаки» - честными и принципиальными борцами за место под солнцем, но… но там были настоящие хорошие драки, и за это я закрыл глаза на остальную бредятину.
Обойдя «Культурный центр», я оказался у темных высоких дверей хранилища и нажал на кнопку вызова. Камеры мигнули, провернулись с легким жужжанием, и дверь подалась.
Внутри хранилища меня встретил Пейпи – хилый очкарик в зеленоватом халатике с провисшим хлястиком. В руках Пейпи держал папку с уймой прибитых к ней бумаг.
- Добрый день, - сказал он и потащил меня по коридору, семеня кривыми ножками. – Сколько сегодня берешь?
- Что возьму – все мое.
- Верно, верно, - закивал он, - но для отчетности…
- Штук сто возьму.
Он меня побаивался. Смотрел быстро и искоса, боясь задержать взгляд даже на секунду, топал бочком, остерегаясь повернуться ко мне спиной. Я его давно знал, и он меня видел далеко не в первый раз, но все же втягивал голову в плечи и старался побыстрее со мной закончить.
- Выбирай.
Полки камеры, где хранились кальки, обдувало холодным ветерком, и я натянул перчатки, которые прихватил с собой.
- Новенькое есть что-нибудь?
- Новенькое? – переспросил Пейпи. – Посмотрим… Немного. Разработали вот «Райский сад».
- Что это за дерьмо?
- Это… это калька, собранная по мотивам представлений людей о рае, - сказал он и стрельнул быстрым печальным взглядом.
- А что там? Пробовать не хочу, глаза вытекают. Расскажи сам.
Пейпи задумался, сглотнул, дернув кадыком, и предположил:
- Покой, умиротворение. Хорошая музыка и красивые пейзажи.
- Хлам, короче, - подытожил я, представив себе нудную иллюзию под бренчание расстроенного пианино. – А поинтереснее?
Я спрашивал и одновременно собирал темные бутылочки в рюкзак, внутри которого вшиты были маленькие кармашки, похожие на гнезда для патронов, но пошире.
Отбирал знакомые кальки: «Мирный дом», «Семейный отдых», «Поездка в горы» - все, что полюбилось нашим родителям и без чего они никак не могли обойтись.
- А что тебе интересно? – вдруг спросил Пейпи.
Я задумался. Что мне интересно? Драки есть и в реальности, футбол, который я любил с детства, тоже. Что еще бывает интересного в этом мире?
- Война какая-нибудь, - неуверенно ответил я.
- Война? – удивился Пейпи. – Ты говоришь – война?..
- Ну да. Пострелять хочу.
Пейпи смотрел на меня с бессильным укором.
- Таких калек никто делать не будет, - сказал он, - и ты молчал бы…
- Мамашу свою заткни, - посоветовал я, спрыгивая с очередной полки, - а меня затыкать – дорого обойдется, уразумел?
- Здесь есть охрана, - горделиво вытянулся Пейпи, а глазки его забегали.
- В жопу ее себе засунь. – Меня несло. Каждый раз, когда кто-то пытался научить меня жить, меня несло так, что остановить могло только чудо. – Ну! Зови охрану, уёбок. Пока они сюда добегут, я тебе печень через пасть выну и заставлю сжевать.
- Кайл, - печально сказал Пейпи и протер очки. – Извини, пожалуйста. Я не хотел тебя задеть.
Это и было чудо. В этой Вселенной люди спокойно давали задний ход, и против такого приема у меня не было оружия. В нашей Вселенной слова обратно никто не брал, поэтому и говорились они обдуманно и с полным осознанием последствий; здесь же любой мог ляпнуть херню, а потом извиниться как ни в чем ни бывало, и я не понимал, что в таком случае делать.
Замять? Получится, что вроде как поддался, проглотил обиду. Навалять? Неловко.
Короче, я смешался.
- Извини, - повторил Пейпи, наблюдая за мной, - я забылся, забыл, что разговариваю с демоном.
- Последний раз, - пробормотал я и снова полез на полки.
Ладно, хрен с ним, бывает. Главное – он понял, на кого полез, и быстро спрыгнул с темы, чтобы сберечь свою задницу. Это он молодец. Хотя и жалкий.
- Вот еще новинка, - после долгого молчания сказал Пейпи, протягивая мне пузырек с яркой блестящей крышечкой. – Не хочешь попробовать? Визуальный ряд небогатый, а эмоциональный очень интересен.
Я посмотрел на этикетку. «Первая любовь». Он издевается, что ли?
И все же что-то заставило меня протянуть руку и молча забрать у него пузырек, а он тут же сделал пометку в своих бумажках и сделал вид, что ничего необычного не случилось.
Очкарик попал в точку. Любовь и вся сопутствующая херня, кроме секса, конечно, никогда меня не касались. Я как то бревно в лесу: не чувствую ровно нихера и потому не мог удержаться от любопытства.
Будь что будет, пусть ослепну к чертям, но... Попробовать-то надо.

До вечера еще было далеко, и делать в двадцать четвертой Вселенной мне больше было нечего, но дико хотелось курить, и я знал место, где можно было без опаски пустить дым в небо.
Волочась по улицам с позвякивающим рюкзаком, я выискивал легкие трещины несовершенства – развлечение у меня было такое: вот слегка покосившаяся вывеска, вот сколотый край бордюра, вот наклоненный заборчик…эти мелочи нужно было высматривать, они ловко маскировались под всеобщее благоустройство, но были обречены. Пройди я тут завтра – и не будет ни скола, ни вывески, ни чуть заваленного заборчика.
Почти невидимые парни в серых комбинезонах работают быстро, сметая с лица города любой прыщик, и даже намека на него не останется уже через несколько часов.
Топать пришлось долго. Зоны паркового отдыха – редкость в городе, и обычно они пустуют, потому что для отдыха отведены определенные часы, и, хотя никто не запретит прийти в парк пораньше или позже, это не приветствуется и может послужить причиной для заполнения сотен анкет.
Я - гость в этой Вселенной и не привязан к графику работ на благо города, но все равно рисковал, пробираясь по исключительно желтым дорожкам среди низко нагнувшихся веток искусственных насаждений.
В парке пахло вымытым пластиком и озоном, в центре его тихонько ворочался теплый фонтанчик. Обойдя фонтанчик, я пролез под художественно опрокинутым пластиковым бревном и выбрался на посыпанную опилками полянку, неплохо защищенную от чужих взглядов, но тоже оборудованную зоркой камерой.
Здесь можно было покурить, дав себе двадцать минут форы: местные полицейские патрули обычно не заглядывали в парк в неурочное время, и я десять раз успею слинять, прежде чем они сюда доберутся.
Я оказался не один такой умный. На низенькой скамеечке, согнувшись, сидел Чет и тупо смотрел на зажатый в руке стаканчик с мороженым.
На нем была светлая рубашка с распахнутым воротом и помятыми манжетами, узкие черные джинсы, подвернутые над голенями, и короткие ботинки с рядом широких красных шнурков – я таких никогда не видел, не шнурки, а целые ленты. Все-таки умел он находить редкие вещи – я таким не отличался, хотя очень любил все необычное.
Его оболванили, и волосы только начали отрастать коротким плюшевым ковриком. Шея и затылок из-за этого смотрелись беззащитными и слабыми, как у инвалида.
Он повернулся, и я снова удивился: как же быстро я привыкаю ко всему, что происходит вокруг. Пара часов среди людей с цветными глазами - и выжженные кальками глаза Чета уже кажутся мне диковинкой.
По-хорошему, не нужно было мне к нему подходить. Надо помнить о правилах даже на территории, где они не действуют, и нехер мне любезничать с демоном Мэндера, но я этот момент позорно слил, потому что вдруг обрадовался – его не усыпили, он жив и вроде даже в сознании.
А еще сыграло чувство превосходства: я уложил этого парня и имел право великодушничать.
Он слегка подвинулся, когда я сел рядом. Хлынул на нас холодный северо-западный ветер, и я чуть не подавился дымом закуренной сигареты. Меня и в куртке-то перетрясло, а Чет даже не шевельнулся, хотя рубашка облепила его, словно разом вымокла в ледяной воде. Еще и мороженое держал, идиот. Давно держал, видимо. Оно уже растаяло и потекло: белые густые капли сползали по его пальцам, тяжело отрывались и плюхались вниз, на ровненькое покрытие из желтых опилок.
Я докурил, выбросил сигарету под ближайший пластиковый куст и мороженое у него забрал. Он отдал его так спокойно, будто для меня и покупал.
Запрокинув голову, я быстро сжевал мятый стаканчик, брызнувший во все стороны. Облился на хрен весь: шея, руки, рукав куртки – все было уделано липким этим дерьмом, и зубы ломило от холода.
Руки я вытер о джинсы, рукав о другой рукав, послюнявил ладони и потер шею, и слипся весь, как ебаный ванильный леденец.
Чет, повернув голову, смотрел на меня со странным выражением.С каким – я так и не въехал, но потом он поднялся, сунул руки в карманы джинсов и процедил сквозь зубы:
- Блядь…
Столько отвращения он в это короткое словечко вложил, что я его понял, но злиться было лень. В конце концов, кто из нас победитель? Я победитель, а ему только и остается, что пыхтеть от ненависти.
- Хули ты тут делаешь, демон? – спросил я, облизывая пальцы. – У тебя разве хорошая наследственность? А по морде и не скажешь.
Он повторил это свое «блядь», но уже другим тоном, и снова сел.
- Ты себя со стороны хоть раз видел? – поинтересовался он.
- А что, плохо выгляжу?
- Как полный ублюдок.
Этого я уже терпеть не стал и пнул его в колено. Он тут же развернулся и засветил мне в ухо, вложив немало силы, аж в башке зазвенело.
Вынырнув из ремней рюкзака, я обеими руками вцепился в скамейку и отпихнул его ногой, целясь в солнечное сплетение. Чет задохнулся и побелел, но успел сдернуть меня вниз, и мы завозились в опилках: он - молча и не дыша, я – дыша и упорно брыкаясь.
В этот-то распрекрасный момент нас и застал ебаный полицейский патруль, явившийся сюда по картинкам с всевидящей камеры.
Нас с трудом растащили: на долю Чета пришлось двое балбесов в синей форме, на мою один, и я, пользуясь относительной свободой, успел разбить ему губу, а потом меня тоже скрутили и поставили на колени.
Парень в форме провел по лицу рукой и уставился на кровь с таким удивлением, будто и не знал, что она существует.
Меня уложили мордой вниз, рядом повалили Чета, а над разнесчастным тяжелораненым полицаем закудахтали в два голоса: и больницу предлагали, и обезболивающее, и обеззараживающее и вообще, вели себя так, будто я ему голову отрезал, и она на волоске болтается.
- Это ничего, - утешил в итоге один из полицаев, - это он еще не разошелся в полную силу, здорово ты его придержал.
- Дебилы, - шепотом сказал я и закашлялся: пыль от опилок набилась мне в рот и нос.
Чет посмотрел на меня с немым бешенством и ничего не сказал.
Потом нас подняли за сцепленные за спиной руки-ручонки и затолкали вперед головой в стерильный кузов патрульной машины. Там были две скользкие полки-лавки и хренов фонтанчик с питьевой водой, и больше ничего - ни окошка, ни решеточки.
- Ничего с нами не случится, - сказал я, пытаясь засунуть голову под струйку фонтанчика: на меня налипла всякая дрянь, примагниченная остатками мороженого. – Я сто раз к полицаям тут попадал. В жопу нас расцелуют, напишем объяснительную и все.
Машину качнуло, я ебнулся об стенку и сел на полку от греха подальше.
Не знаю, почему, но мне хотелось Чета успокоить. Я каким-то левым чувством ощущал его неуверенность: в этом мире он явно был новичком и опасался всего, дрожал, как котенок, взятый в теплую квартиру, и не решивший еще, где надо срать – на коврике или под ванной, и боящийся совершить роковую ошибку, за которую его вышибут пинком под зад.
Потом я много думал над этим моментом и пришлось признать: Чет был первым человеком, чувства и ощущения которого я понял.
Он все еще глядел на меня, как на бешеную собаку, и вдруг спросил:
- У нас не заберут пропуск?
- Нет.
- Внимание. Ваши разговоры записываются, - проговорил приятный голос динамика откуда-то из-под потолка.
- Почему?
Я задумался.
- Мы не особо для них опасны, - сказал я наконец, - мелкие нарушения не в счет, они им даже нужны, чтобы изучить причину. Видел, как здесь все устроено? И все равно неполадки выходят, но местные изворачиваются и врут, не объясняясь – научены. А мы… меньше боимся, что ли. Говорим, как есть. Они наши объяснения используют, чтобы своим потом яйца отстригать. Понял?
Он неопределенно качнул головой.
- Ебанутая система, - сказал я. – Ну смотри… я сегодня трижды нарушил эти сраные правила: на станции надземки очередь перебежал, очкарика до смерти напугал, курил в парке. Они бы меня все равно вечерком взяли – каждый шаг видели, но ждали чего-то посерьезнее, потому что на все эти очереди-окурки я им уже три тома расписал, и вроде поняли. А на драке меня впервые берут, любопытные же. Им хочется объяснительные почитать, что, зачем, да как. И пока мы делаем что-то, что их интересует, пропуска останутся у нас. Ну если только палку перегнем и кончим кого-нибудь, тогда заберут - определенно.
- Внимание, - снова щелкнул динамик, - ваши разговоры записываются.
- Блядь, завались.
И ласковый женский голос действительно умолк.
- Перестали записывать? – с интересом спросил Чет через пять минут.
- Нет. Перестали нас доебывать предупреждениями. Заботятся о комфорте. Ты совсем ничего из их системы не знаешь?
- Знаю, - упрямо сказал Чет, - но не все.
- А я все знаю, но ни черта не понимаю. Это ненадолго, - снова повелся я на странное чувство сопереживания. – Выйдем через пару часов и даже за шоколадками успеем зайти.
- Я не люблю сладкое.
Потом повисла тишина. Говорить было особо не о чем.
Машина легонько и плавно катилась, спеша к центру исследования агрессивного поведения – находился он в полной жопе.
Мне стало неловко, и я подхватил свой рюкзак, который полицейские аккуратно погрузили следом за мной, и нащупал в нем прохладную бутылочку.
- Кальку хочешь?
Чет отказался, но потом все же спросил:
- А что за калька?
Я посмотрел на бутылочку и замялся.
- Дай посмотреть. - Он вынул у меня из рук бутылочку и прочитал название. - «Первая любовь»? Нет, такого мне не надо.
Я забрал кальку и снова сунул ее в рюкзак.
- А я бы попробовал. Редкость же.
Поднял голову и увидел, как он на меня смотрит: впервые не с отвращением, а с проблеском интереса.


Успех бьет в голову - так было всегда,
А неудача прямо в сердце,
И то, что не убивает тебя,
Лишь делает железным.
(с)


Глава 3

Привезли нас в центр изучения агрессивного поведения и вежливо выгрузили, старательно отконвоировав до дверей. Центр этот внутри смахивал на детский садик или пансионат. Все выкрашено голубенькой и желтой краской, все в картинах и лоснящихся искусственных растениях. Тихонько гудят кондиционеры, свежевымытый пол мягко поскрипывает под ногами.
Здесь не было ни одной запертой двери, куда хочешь, туда и врывайся, я знаю, я в свое время тут побегал.
Отвели нас прямиком к Спартаку, моему старому знакомому, любителю покопаться в чужих мозгах и неплохому, в целом, мужику.
Он указал нам на два низеньких, расплывшихся мягких кресла, а сам присел на краешек стола, сложив руки на колене и дружелюбно глядя пронзительно-синими, почти алюминиевыми глазами.Лицо у него было молодое, гладкое, с мужественной челюстью, а волосы, подстриженные коротким шлемом – толстые и серебряные.
- Садитесь, садитесь, - сказал Спартак, почти не разжимая губ.
Я забрался на спинку кресла – так можно было смотреть ему прямо в глаза. Расстилаться почти у самого пола в мягких складках плюша мне не хотелось.
Чет вовсе остался стоять.
Спартак слез со стола, обошел его и выдвинул два обычных крепких стула. Я перебрался на один из них, и Чет тоже сел, держа спину выпрямленной, а плечи напряженными.
- Пропуска, - негромко сказал Спартак.
Я тут же выцарапал пропуск из кармана и отдал. Чет, помедлив, положил рядом свой пропуск, и я заметил, что они разные. У меня черный, отливающий зеленью, у Чета – ярко-красный.
- Так. Начнем с тебя, Кайл, дадим новичку время освоиться.
И он отошел к стене, уже начавшей демонстрировать мой сегодняшний день с начала прибытия во Вселенную 24.
- Мы об этом уже говорили, но давай еще раз повторим, - сказал Спартак, безмятежно глядя, как я – я на экране – перебегаю из очереди в очередь. – Почему ты не остался стоять на своей линии?
- Потому что рядом стояла линия, где почти не было людей.
- Ты торопился?
- Да нет…
- Ты простоял в предыдущей очереди почти пятнадцать минут, почему не стал стоять в следующей?
- Сказал же…
- Стоп, - прервал он меня. – Давай уточним. Очередь на входе в станцию формируется для того, чтобы избежать толпы и беспорядка. Очередь на платформе формируется не только поэтому, но и из соображений безопасности пассажиров в зоне прибытия поездов. Почему ты всегда начинаешь нарушать правила там, где дело касается безопасности?
- Я вообще об этом не думал.
- Кайл, - терпеливо сказал Спартак, - мы это уже проходили: ты всегда думаешь и всегда знаешь ответ. Не затягивай, пожалуйста.
- Ладно. Пока я торчал у входа и на эскалаторе, меня эти чертовы ублюдки давили со всех сторон, я такого не люблю, поэтому перебежал.
- Что ты не любишь?
- Мне не нравится, когда меня жмут.
- Что ты не любишь?
- Людей не люблю.
- Хорошо, - сказал он и сменил кадр.
С первым нарушением мы разделались на диво быстро.
Вторым нарушением оказался бессмысленный диалог с трусишкой Пейпи. Я посмотрел запись и сидел молча. Что тут было объяснять?
- Почему ты так себя повел?
- Этот псих сам виноват.
- Почему ты так себя повел?
Спартак мог повторять один и тот же вопрос до сотни раз – проверено. Лучше отвечать напрямую.
- Он пытался меня заткнуть.
- Что ты при этом почувствовал?
- Я почувствовал, что ему нужно сломать нос, чтобы не лез в чужие дела.
- Почувствовал, Кайл.
Я молчал.
Спартак остановил картинку, повернулся ко мне и заглянул в глаза.
- Раньше закончим – раньше уйдешь, - сказал он. – Ты знаешь, что я от тебя требую. Подсказать?
Он надо мной низко наклонился, меня аж в дрожь бросило: к Спартаку я привык и злости на его вторжения не ощущал, но когда он вот так надо мной нависал, я начинал дергаться: сердце колотилось быстрее, губы сохли.
Чет, до этого наблюдавший за допросом с вялым интересом, вдруг подобрался и стал внимательнее.

- Кайл, ты знаешь, что персонал, с которым ты общаешься, действует по специальным инструкциям и не причинит тебе вреда. Ты знаешь, что мы обучали их взаимодействию с тобой, и все-таки нашел повод придраться. Что случилось? Если ты ответишь, мы исправим инструкции, и больше такого не произойдет.
Он вдруг опустил глаза и дотронулся до воротника моей куртки.
- Мокрая. Если хочешь – сними ее.
Я пощупал воротник, отодвинув его руку. Воротник впитал воду из дурацкого фонтанчика и действительно был хоть выжимай.
Спартак выпрямился, я полез из куртки, обдумывая вопрос.
- Мне не понравилось, что он пытался мне условия ставить, - нехотя признался я. – Приказы раздавал: типа, молчи тут, блядь…
- Что ты чувствовал?
Я свернул куртку и положил ее на колени. Чет опустил глаза и сложил пальцы рук в плотный замок.
Затрещал слабенький звонок вызова. Спартак отвлекся, взглянул на наручный экран и вышел в коридор, плотно задвинув за собой дверь.
Мы с Четом остались сидеть в неловкой тишине. Я влетел на тупиковый вопрос и понимал, что теперь дело затянется - пока я не выдавлю из себя устраивающего Спартака ответа, мы с места не двинемся.
- С какого хуя ты ржешь? – сердито спросил я.
Чет, разглядывая узоры на желтом полу, спокойно улыбался.
- Ну ты даешь, Риплекс, - сказал он и откинулся на спинку стула.
Его выжженные глаза оставались неподвижными и невыразительными, но от улыбки показались легкие морщинки на переносице и выступили треугольные ямки на щеках. Странное это зрелище: лицо улыбается, а глаза мертвы. Я привык видеть его серьезным и даже думать не мог, что так может получиться: наглая у него морда…
- Что? – переспросил я.
- Ты перед ним на задних лапах пляшешь. Боишься его? Или…
- Заткнись.
- Что ты чувствуешь? – спросил Чет, доверительно наклоняясь ко мне. – Чувствуешь, как твоя репутация демона сливается в задницу? Каково ощущение?
- Отвали.
- И все? – спросил он. – А как насчет подраться? Или не здесь? Не при нем?
Я еле сдержался. Вот ублюдок же, а ведь я его еще и утешать пытался…
- Слушай, демон, - сказал я придушенным от ненависти голосом. – Думай, что хочешь, но я сегодня отсюда уйду, а ты останешься, и он тебе все мозги выебет - сутками будет ебать, понял? Наизнанку вывернет и скажет, что так и было. И будешь ты неделями потом башкой об стену биться, раз такой гордый. А насчет репутации – посмотрим. Мы с тобой в двадцать пятой не раз еще встретимся, и я тебя каждый раз буду убивать, блядский ты недоносок…
- Выберемся отсюда – проверим, - пообещал Чет.
- Тихо, - сказал Спартак, почти неслышно вернувшийся в комнату. – Остыли оба.
Это был правильный ход, и мы притихли по привычке: Крейдер и Боца сказали бы те же слова и тем же тоном.
- Продолжим, - сказал он, выждав полминуты. – Кайл? Что ты чувствовал?
- Злость.
- Тебе было обидно?
- Да. – Плевать мне, что думает Чет, я хотел покончить с этим поскорее.
- Хорошо. Теперь вы нужны мне оба.
Спартак развернулся к нам, прислонившись к столу, скрестил руки на груди. Он внимательным долгим взглядом оценил Чета, который снова уставился в пол, и добавил:
- Чет, мне нужно твое содействие. Вдвоем вы быстро объяснитесь, и я вас отпущу. Давайте начнем с того, что вы оба имеете в вашей Вселенной определенный статус. Вы равны и не подчиняетесь один другому, и вам нечего делить между собой. Из чего возник конфликт? Чет?
Чет медленно покачал головой.
- Я не буду ничего объяснять, - твердо сказал он.
Спартак перевел взгляд на меня:
- Кайл?
- Нам есть что делить.
- Точнее.
- Мы не равны. Кто-то слабее. Кто-то должен подчиниться.
Чет бросил на меня короткий хмурый взгляд и прикусил губу.
- Кайл, ты с нами давно, - сказал Спартак, - и прекрасно знаешь, почему мы допускаем тебя на свою территорию, и почему ты нам так интересен. Ты можешь думать, что твои мысли мало что значат, но для нас они бесценный материал. Ты развиваешься и меняешься, у тебя очень гибкая психика, и перестраиваешься ты моментально, но есть вещи, на которых ты стоишь с самого детства и не собираешься их менять, и я хочу знать, почему именно эти установки для тебя так важны. Ответишь?
- Отвечу.
- Для тебя важно быть сильнее?
- Да.
Спартак кивнул Чету.
- И для тебя тоже?
- Я не буду отвечать, - ответил он, упорно не поднимая глаз.
- Придется тебе задержаться, - сказал Спартак. – Надеюсь, разговор будет интересным. Кайл, тебя я понял. Можешь идти.

Спартак отпустил меня, наказав написать отчет по всем нарушенным правилам. Я вышел из его комнатки, свернул по коридору налево и сел корпеть над отчетом. Их я написал уже кучу, и знал, что от меня ожидается.
Привалившись на низкий столик, я исписал круглыми голубенькими буквами пять листов, разъяснив все, что считал нужным разъяснить, сунул листы в прозрачный лоточек приема и вышел на улицу, натягивая на ходу промокшую куртку. Меня никто не останавливал, и я потопал, чувствуя колкую неприятную тяжесть. Не нравилось мне, что эти двое выдворили меня, будто третьего лишнего. Я обещал Чету, что мы быстро выберемся оттуда, но не вышло… Впрочем, он сам влип в неприятности, а я чужие проблемы не решаю.
Быстро вечерело: зажигались огни тротуаров и улиц, линии-указатели светились фосфорическим светом. Над Вселенной зеленело холодное осеннее небо, бледная луна нависала над мостами.
Застегнувшись, я побрел к пропускному, держа в голове коротенький маршрут, по пути которого располагался хороший магазинчик с множеством сортов шоколада.
Шоколад шоколадом, и все хорошо обошлось, но на душе было паршиво. Чет походя дал мне пинка, но не понимал, что сам стоит на краю пропасти и свалится вниз от одного неверного движения… а я просто отойду в сторонку, потому что наученныйуже, умный. По логике все так, но я чувствовал его правоту: да, я боялся Спартака. Боялся, потому что тоже был когда-то такой гордый, как Чет сейчас, и тоже ничего не собирался говорить, и в итоге меня так поимели, что вспоминать не хочется.

Повторений я не хочу. Не выдержу. У всех есть предел, и Спартак под ручку довел меня до моего предела, а за ним открылась бездна, куда я заглянул однажды и чуть с ума не сошел.
В пизду такую жизнь.

От меня не убудет, если я расскажу, что обиделся на Пейпи или дал в нос полицейскому потому, что он дурак и не защищался. Никак эти беседы со Спартаком на мой статус или репутацию не влияют, плевать…
Спартак говорит: я моментально перестраиваюсь, но есть то, чего я не хочу менять. Это правда. Есть вещи, на которые у меня просто рука не поднимется…
В магазинчике я купил двадцать штук шоколадок и одну распечатал сразу. Мятная зеленая плитка с лимонной желейной начинкой – мой любимый сорт.
Я шел по пустой в это время улице, кусая шоколад, и пытался переключиться на мысли повеселее, но неизменно возвращался к одной: сколько времени Спартаку понадобится, чтобы привести к бездне упрямого Чета, и что после этого с Четом случится?
Выбросив у пропускного обертку от шоколадки и вытерев руки о джинсы, я решил забить на все это большой и толстый хер, отвлечься и заняться чем-нибудь полезным. Например, покидать на поле мячик.

Этим я и занимался следующие четыре дня. Отсыпался днем, а вечером вытаскивал Кривоглаза на поле – желтоватый глинистый пустырь, обведенный покосившимся сетчатым забором, и кидал с ним мячик. Мячик этот сохранился у меня с незапамятных времен, был потертым и грязным, но все еще крепким и сбалансированным.
Одно из моих сокровищ, которых осталось совсем немного.
Кривоглаз, хоть и пялился одним оком в землю, а вторым в небо, ловил отменно, и мне нравилось проводить в этой нехитрой забаве долгие ебанутые вечера, когда и делать нечего, и мысли горят огнем: каким вернется из двадцать четвертой Вселенной демон Мэндера, решивший показать характер перед долбаным специалистом по агрессивному поведению?

Таким, каким когда-то вернулся я? Таким же опустошенным и конченым, шарахающимся от собственной тени? А вдруг все пойдет не так? Вдруг Чет окажется сильнее и выстоит? От этой мысли у меня в глотке царапало.
Я был такой смурной, что Мит не мог не заинтересоваться.
- В чем дело? – спросил он. – Подхватил что-нибудь?
- Не-а, - ответил я, подумал и ляпнул, что вызвался отломить Чету башку, а его все нет и нет, сгинул в двадцать четвертой, и не появляется.
Зря ляпнул. В итоге Мит кому-то спизднул, и через пару дней появилось общее мнение, что я жду-не дождусь, чтобы отмудохать Чета, что это дело всей моей жизни и больше я вообще ни о чем думать не могу.
Вся Вселенная об этом гудела.
- А что Чет там делал? Он тоже по наследственности?.. – спросил Мит.
- Хуй его знает.
Хорошая наследственность – пропуск в двадцать четвертую Вселенную.

Не могу ручаться за достоверность истории, но дело вроде бы обстояло так: при переселении людей из вселенной во вселенную кто-то пожалел детей и выбил для них право вернуться обратно – при условии хорошей наследственности и поведения.
Затея чудовищно глупая, на мой взгляд, но я поначалу ей интересовался и спрашивал Спартака о подробностях, но он впадал в туман и облачность, и в конце концов мне надоело в этих туманах блуждать.
По его словам, предполагалось, что если все пойдет гладко, то мы, дети с хорошей наследственностью, в конце концов сами выберем, где нам проживать. Короче, кислород нам не перекрыли, а лишь слегка подкрутили вентиль. Это называется – гуманность, сказал Спартак. У детей должно быть будущее.

Я – один из выживших перспективных детишек, которых остались единицы, и память моя сохранила смутные ранние воспоминания о прежней жизни в одном из Сонных или Спящих районов Вселенной 24. Помнил я оттуда только незначительную херню. Помнил, как однажды разбил голову, слетев с качелей и вписавшись в бордюр. Помнил детские считалки про кроликов, жующих чужую капусту, помнил стихи, записанные в книгах, - мне читали их на ночь. Помнил, что отец вечерами чертил что-то на наклоненной доске, низко опустив белую яркую лампу на длинной гибкой ножке. Он тогда носил квадратные очки, и я надел их как-то, и мир поплыл, а меня затошнило. Помнил спрятанные от меня пакетики с леденцами, и как хоронил воробья в детской песочнице, и что мне однажды дали подзатыльник за нехорошее слово «чёрт», и что я облил белую майку компотом и выкинул ее из окна, и что соседская девочка подарила мне свой выпавший зуб, и еще – как меня однажды ударило током…Это все пролетело мгновенно. Потом был переезд. Его предварили скупые сборы. Вещи были собраны лишь самые необходимые, в два чемодана. Все нужное для жизни ожидало нас в соседней Вселенной: и квартира, и мебель, и посуда.
Мы оставили дом и мой тайник с завернутыми в бумажки редкими стеклышками синего и оранжевого цвета. Мне ничего не разрешили взять с собой, но я вцепился в мяч и не отдавал, скрутившись вокруг него улиткой. Выл, по-моему. Выл как сирена.

В итоге мяч переехал со мной, и теперь я кидаю его Кривоглазу, который бежит спиной вперед, старательно пялясь в низкое серое небо и вытягивая вверх руки.
Сбоку на бетонном широком блоке сидели два Кривоглазовых балбеса, которых я называл Яйцами из-за их схожести. Правое и Левое Яйцо – они оба внимательно наблюдали и время от времени давали Кривоглазу советы, куда бежать и куда тянуть лапы, чтобы мой мячик поймать.
Они меня задолбали, и я предложил им не вякать, а выйти и сыграть.
Яйца переглянулись и выползли на поле, и вот уже трое принялись бегать туда-сюда, по очереди принимая пасы. Левое Яйцо отличилось тем, что умудрялось хватать длинный пас, который Кривоглазу и Правому Яйцу никак не давался.
- Да ты прям ресивер, - сказал я ему, и Яйцо зарделось и смущенно заулыбалось, пыхтя от усердия.

Начал накрапывать мелкий колкий дождик, но от наших курток валил пар, и в них стало так душно и неудобно, что один за другим мы разделись и свалили их в кучу, оставшись кто в чем: я в тонком свитере с обрезанными под плечи рукавами, Кривоглаз в драной майке, а Яйца в коротких камуфляжных футболках, тоже одинаковых.
- Распасуемся? – предложил я, когда надоело кидать через все поле. – Короткими, с пробежкой…
Мы немного покрутились, пасуя друг другу и лихо закладывая повороты в начинавшей размокать глине, но без противника было скучно, а играть двое против двоих – неинтересно.
В разгар распасовки Кривоглаз остановился, тронул меня за плечо и сказал:
- Риплекс.
Я обернулся. На том же бетонном блоке, где недавно грелись друг об дружку Яйца, сидел Каин, старательно вытягивая дым из промокшей под дождиком сигареты, а за ним толклось с десяток бесов Мэндера.
Яйца быстро сориентировались и исчезли – дернули за подмогой. Кривоглаз остался со мной и пошел к бетонному блоку следом, отставая на пару шагов, как и положено бесу.
Каин поднял черные глаза, припрятанные в длиннющих прямых ресницах, выбросил сигарету и поднялся.
Я с ним дел особо не имел и знал о нем мало: носились вокруг него темные слухи, но слухов вокруг нас носилось столько, что верить им было глупо. Говорилось, что он никогда не пользовался кальками, что малышки обходят его стороной, потому что он не может кончить, если не сломает девочке руку или не выбьет челюсть, и что в остальном он хладнокровен и спокоен до идиотизма.
Все это могло быть правдой - глаза у него не выжжены, и не было с ним никогда постоянной малышки, несмотря на его внешность и привлекательный статус демона.
- Шваль убери, - сказал Каин. – Я своих не подтягивал.
Его бесы действительно остались торчать позади, и я в ответ отпустил Кривоглаза, и он отошел в сторонку, забрав с собой мяч.
- Я замена, - коротко сказал Каин, когда мы остались одни. – Не нужно накалять обстановку, Риплекс. Бесы с ума сходят, когда слышат, что демоны Мэндера и Генджера планируют перемах, и дело затягивается. За четыре дня стычек было столько, сколько за месяц не набиралось. Крейдер в курсе, Боца в курсе. Давай перемахнемся и закончим с напряженкой. Принимаешь замену?

Я быстро окинул его взглядом. Высокий и тощий, но сильный. Прямой, как столбик: узкие бедра, узкие плечи. Хрен разберешь, чего от него ждать. Я никогда не видел его в драке, но догадывался, что он не просто так вызвался на замену Чету.
- Почему замена? – спросил я. – С тобой мне делить пока нечего.
Каин поджал губы, глянул куда-то в сторону.
- А тебе именно Чет нужен?
- Ты причину замены поясни, я подумаю.
- Это решение Боца и Крейдера, потому что бесы за вас воюют.
- А-га, - сказал я. – Бесы воюют...
Бесы Мэндера топтались у забора. Позади меня тоже уже образовалась кучка: Яйца привели с десяток ребят, выхваченных с уличных патрулей.
Я подумал немного. Каин, ожидая ответа, вытянул из пачки новую сигарету и закурил, прикрывая ее ладонью.
- Мне нужен Чет, а не ты, не Лёд и даже не Боца. Плевать мне на вас, мои с ним дела – это мои дела и его. Но я могу принять замену – на моих условиях. Дай-ка мне твоими порулить. Ради благого дела. Не бойся, не обижу.
Каин сплюнул, посмотрел на меня из-под неровно обрезанной челки и дал своим бесам отмашку молчать и вникать.
- Бесы, - повысив голос, позвал я, и они все насторожились. – Кому там покоя наши с Четом дела не дают? Всем?.. Охренели вы, патрули-патрульные… какого хуя вам неймется?
Неймется. Все они были готовы отстаивать своего демона и не могли удержать энтузиазм. Примерно так и высказались в неразборчивых восклицаниях. Тогда я пошел сначала в один конец поля и провел там в размокшей глине глубокую черту подошвой ботинка, потом в другой, и там проделал то же самое.
- Вон там! – надсаживаясь, чтобы все меня расслышали, выкрикнул я. - Очковая зона. Не ржать! Там и там – справа и слева. Это вот центр. Сюда смотри, рыжий, блядь! Потом будешь сто дурацких вопросов задавать, если все сейчас проморгаешь.
Каин отодвинулся, и я прочертил центр.
- Правила! Для дебилов! Простые, как таблица умножения на два! Пятеро в центр. Сюда. Вы – линия защиты. И вы тоже. Выкинь палку, дебил… встань сюда… Я и Каин – за линиями защиты, за нами еще пятеро. Становитесь как хотите. Считаем только тачдауны! Это когда мячик в очковую зону принесли. У вас два варианта – пас или пробежка. Играем без даунов! Даун – это продвижение по полю к очковой зоне, даун, а не то, что ты подумал… Я играю за себя – Каин и Мэндер заЧета, заменой. Кто просрал, тот и мудак. Побросали оружие, бесы! До пяти тачдаунов!
- Если мы выиграем, то перемаха не будет? – додумался Каин.
- Да, будет считаться, что Чет меня победил и в зад отымел, - ответил я. – Если наоборот, то… наоборот. Демон сказал! Все слышали?! Ты в футбол играл когда-нибудь?
- Играл.
Он сообразил наконец и принялся стягивать куртку, под которой обнаружилась шикарная вещь: плотная, исполосованная вертикальными молниями жилетка с толстыми витыми шнурками и ярким белым принтом, изображающим крест, воткнутый в раскрошенный череп какого-то бедолаги. По бокам тянулись надписи хуй-разбери-поймешь, и выглядело все это отменно.
- Судья нужен, - вспомнил я, таращась на эту жилетку. – Могу своего поставить. Кривоглазого.
- Блядь, спасибо, - отозвался Каин, - не нужен нам твой кривоглазый судья. Нашего ставим.
- С какого хрена?
- Ты играешь за себя, а мы за другого демона. Судья должен быть наш.
- Протрезвей. Не буду я играть под судейством беса.
- Ты только что своего беса предлагал.
Мы уткнулись в тупик, и затея развалилась бы за считанные секунды, потому что и Каин уже прижал меня плечом, и я уперся в землю покрепче, чтобы не свалиться в грязь от первого удара, но все разрешилось странным образом.

Раздвинув бесов, на рыжее глинистое поле выбрался Чет собственной персоной: в маске и с остро поставленными иглами, в красной куртке и «танках», самоуверенный и спокойный, будто и не трепал его Спартак в центре изучения агрессивного поведения… я после такого выглядел намного хуже.
Бесы примолкли, а он подошел ко мне, наклонил голову и уперся лбом в мой лоб – как и в прошлый раз. В выжженных глазах тихонько светился предвестник большого пиздеца, и меня вдруг тряхнуло от неприятного предчувствия и плотного жаркого комочка, застрявшего в солнечном сплетении.
- Риплекс, - глухо шепнул Чет. – Демон сказал, да? А судить игру буду я.
- Выждала ворона, пока собака сдохнет?
- Да просто мимо проходил.
- А за себя сыграть не хочешь?
- Ты принял замену.
- Правила хотя бы знаешь?
- Прослушал. Неважно. Ты играешь за себя, я за себя сужу твой матч. Как ты там сказал? Если проиграешь, то будет считаться, что я тебя опрокинул и в жопу выебал, да?
Возразить было нечего. Демон сказал.
- Сочтемся, падла, вот увидишь… сочтемся, - ответил я, пытаясь отвернуться, и его маска скользнула по моей щеке, расцарапав кожу. – Ладно. Где там мои Яйца? Левое! Иди сюда, Яйцо… помнишь, что я тебе недавно говорил?..

Я отошел в круг своей новоиспеченной команды, куда помимо Яиц и Кривоглаза вошли семеро патрульных с ближайшей линии. У меня было двадцать пять секунд, чтобы объяснить им стратегию игры и всего пять тачдаунов в запасе, чтобы спасти свою многострадальную репутацию.
Только мы сомкнулись в круг, как тут же забубнил Кривоглаз:
- Это ни на что не похоже, Риплекс, - шепотом сказал он, - Мэндер тебя засудит на первом же нашем тачдауне. Вот увидишь.
- Не отвлекай. – У меня и без того мозги в кипятке варились, а тут еще Кривоглаз со своим нытьем. – Левое Яйцо, сюда слушай. Ты хорошо ловишь – пробирайся им за спины и хватай длинный пас. Правое, бегай с Левым и не дай ни одной суке к нему прикоснуться. Патрульный… тебя как зовут? Ёж? Мотайся поблизости от Левого. Левый, если тебя зажмут, пасуй Ёжику. Если все пойдет не так, как я сказал, делайте по-своему, но пробивайтесь к зоне – с мячом, блядь! Остальной патруль – вы линия. Центр, бери мяч, я буду сзади тебя. Кто-кто… ты центр, самый толстый же…
- Риплекс, не надо этого делать, - гнул свое Кривоглаз, - это бесполезно. Откажись. Это хреновый расклад. Тебя потом ничто не спасет.
Я обернулся и увидел, что Чет сидит одинешенек на сером и мокром бетонном блоке, положив подбородок на согнутое запястье, и раскинув ноги в блестящих от дождя ботинках. Белыми глазами таращится на меня, как блядское привидение из шкафа.
Страшный, сволочь, когда не улыбается.
- Топай домой, Кривоглаз, - сказал я, разворачиваясь обратно. – Вали. Демон сказал.
Он выпрямился, растерянно глянул на меня, а потом быстро зашагал прочь, резко поводя плечами. Отсылать преданного игрока в самом начале – невеселое решение, но если бы он продолжил давить мне на нервы, я в итоге раскис бы, потому что положение и впрямь было аховым, и я еле-еле держался.

Демон сказал, демон сказал… что-то разболтался сегодня мой демон. Не к добру это, блядь.

- Игра!

Я сразу увидел, что с моей линией беда – парни подобрались, как назло, легкие, да еще и обутые в лысые подошвы, и держаться-то держались, но плавно съезжали назад под натиском линии Мэндера. И все-таки, пока Каин не раскачался и не разобрался, что делать, я успел отдать длинный пас промчавшемуся через левую сторону Яйцу, а тот - отдать его Ёжику прежде, чем грохнулся вниз башкой, придавленный каким-то мэндеровским патрульным, видимо, в футболе шарившем.
Ёжик удивительно быстро дочапал до очковой зоны, и Чет объявил тачдаун, нисколько не удивившись.
Я тоже быстрому успеху не удивился и не обрадовался. Башка у Каина работала что надо, и ему позарез нужна была эта ошибка, чтобы сообразить, что делать дальше.
Он взял тайм-аут, сказал пару слов своей линии и вернулся обратно.
- Игра!
И вылезла во всей красе слабость моей линии. Линия Мэндера быстро развела ее по сторонам, открывая проход Каину, а он, прихватив с собой того самого прошаренного патрульного, сбил меня с ног прежде, чем я успел отдать пас.
Мелкий дождь все сыпался, и я оказался весь заляпан глиной, и гудели придавленные ребра.
Таким образом мы просрали атаку и одну из хороших стратегий – с такой линией, как у нас, нечего было и думать повторить подвиг Каина.
- Игра!
Пасовать Каин не стал и отдал мяч кому-то из мелких и шустрых бесов, а тот снова ринулся по центру, норовя проскочить через разъехавшуюся нахуй линию.
Мы с Правым тоже умудрились его пропустить, и парень добежал до очковой зоны, как мышка до норки.
- Тачдаун! – сказал Чет.
Я злился на себя за то, что так урезал правила, и на поле за то, что оно было в два раза меньше, чем полагается. С такими правилами и полем получалось, что мы не в футбол играем, а в пинг-понг.
- Игра!
Мэндер снова нападал, и Каин пошел тем же путем: отдал мяч шустрому, а линия начала открывать тому проход, через который он в итоге и просочился. Я уже проклял все на свете, но вдруг Правое Яйцо совершило простую и гениальную вещь – он просительно протянул ладони навстречу бегущему шустрику, и шустрик на полном автомате вложил мяч ему в руки.
Я глазам своим не поверил.
- Тайм-аут! – заорал Каин, и шустрый бес замер в испуге, понимая, что этот тайм-аут объявлен по его душу.
Линии нехотя расцепились.
Напряжение стояло убийственное, но бесы все равно начали потихоньку улыбаться, хотя некоторые уже вытирали бегущую из разбитых носов кровь и потирали намятые бока.
- Рефлексы в норме, - подытожил Правый.
Он тяжеловато дышал, но тоже улыбался.
- Ну ты гений, - сказал я и хлопнул его по плечу. – Второй раз не пройдет, даже не пытайся. Распасовываемся.
Каин все таки не удержался и сунул шустрому в зубы, тот отошел, шатаясь, и прилег на землю, закрыв голову курткой.
Атака перешла к нам, и я уже не пытался пасовать длинным, а отдавал мяч то Левому, то Правому Яйцу, то Ёжику, которые метались вокруг меня, как мошки у лампы, и успевал отдать его, хотя Каин все время действовал одинаково – валил меня через просевшую линию.
Я раз пять приложился о ледяную, туго сбитую глиняную почву, и хрипел на все лады, но таким образом мы протащили еще один тачдаун, и Каин решил сменить тактику, снова запросив тайм-аут и собрав команду вокруг себя.
Чет кивнул мне, и я подошел.
- Мне даже делать ничего не придется, - сказал он, - вы в защите сами сливаетесь.
- Ну так будем играть нападение, - сердито сказал я и вернулся на поле.
Дальше начался кавардак. Яйца сцепились с патрульным Мэндера у очковой зоны, пять раз передали мяч друг другу и закончили тем, что снова слили его патрульному.
- Мэндер в нападении! – выкрикнул Чет.
Это было неправильно. Игру надо было останавливать, как только мяч перешел из рук в руки, но Чет промедлил и остановил ее только тогда, когда мяч снова оказался у их патрульного.
И понеслась. Мы действительно проседали по защите. Линия лопалась пополам ровно в ту секунду, когда я пытался отдать пас, и меня раз за разом роняли на землю, и Чет объявлял нападение Мэндера.
Я пытался выставить возле себя Яйца, но тогда некому было отдавать длинный пас, а короткие распасовки больше не проходили: Каин понял, как их остановить, и вис на моей правой руке, не давая сделать бросок.
Мы не считали очки, потому что на поле не было ворот и не было возможности разыгрывать дополнительные, мы считали тачдауны, и через пятнадцать минут Мэндер вел со счетом четыре – три. Им оставалось сделать последний, и тайм-аут запросил я, отчаянно пытаясь придумать хоть что-то, чтобы спасти свою шкуру.
Подавлены были все. Время улыбок прошло. Линия тяжело хрипела, согнувшись и опираясь руками на колени. Они были в крови и грязи, струйки дождя размывали на лицах извилистые дорожки. Ёжик – патрульный с талантом к коротким пасам – устал донельзя, и у него дрожали руки. Яйца тоже приуныли, а Правое еще и огребло от кого-то в висок, и свинцовая бледность расплылась по его щекам. От меня валил пар, с голых рук вода чуть ли не испарялась. Свитер прилип к спине, мокрые джинсы - к бедрам, и я больше не мог двигаться свободно. Плечо ныло, и поднять руку выше головы я уже был не способен, да и плевать было на это: мне все равно не давали пасовать, мы постоянно сидели в защите, и Чет не давал нам из нее вылезти.
- Не волнуйся, Риплекс, - сказал Ёжик, - все бесы будут знать, что Мэндер нас засудил.
Они меня, блядь, уже утешать начали!
- Плевать, - сказал я, - линия, не стойте столбами. Опрокиньте их. Беритесь за руки, ноги, жопы и тяните на себя. Ебнетесь вместе с ними – неважно. Через кучу Каин быстро не перепрыгнет. Яйца…
- Мы поняли, - сказали Яйца хором, - мы сделаем.
- Хорошо. Вы братья, что ли? А зовут как?
Яйца оказались братьями, и звали их Сид и Син. Сид – Левое, и ему я был безмерно благодарен, потому что вся наша жалкая игра держалась на моем умении отдавать длинные пасы и его умении делать все: и бегать, и блокировать, и ловить. Он не был ресивером, я ошибся. Это был отличный тайт-энд, и я бы ему значок за старания выдал, если бы у меня был такой значок.
- Риплекс! – позвал меня Чет, наблюдавший издалека за нашим отчаявшимся сборищем, похожим не на совещание игроков, а на хоровод инвалидов, вылезших из помойной ямы.
Он был судьей, и мне пришлось подойти, хотя глаза б мои его не видели.
- Покури, успокойся, - насмешливо сказал он, когда я подошел ближе, оставив своих бесов за спиной: линия сразу же уселась на землю, переводя дух.
Я отказываться не стал. Он распечатал пачку «Биннерса», протянул мне, и я вынул из плотного ряда белую с синими полосками сигарету.
Зажигалки у меня не оказалось – просрал где-то на поле, и Чет поднялся, сунул руку в карман джинсов и достал свою. Мокрыми пальцами два-три раза безрезультатно выбил слабую искру.
- Прикрой.
Я шагнул вперед и наклонился, сложив ладонь так, чтобы защитить огонек от дождя и ветра.
Пламя занялось и погасло. И тогда Чет сделал страшную вещь: он положил руку мне на спину и притянул к себе, как малышку в парном танце, и я на секунду оказался с ним в каком-то плотном куполе тепла, ощутимого настолько, что волоски на руках дыбом встали.
- Ты весь мокрый и горячий, - с легким удивлением сказал Чет.
Я распаниковался, но виду не показал, прикурил от наконец-то вспыхнувшей зажигалки и медленно высвободился, настороженно оглянувшись.
Никто на этот короткий эпизод внимания не обратил. Мои бесы разминались и приводили себя в норму, бесы Мэндера занимались тем же самым, но, в отличие от моих, выглядели радостными, и только Каин, стоявший в сторонке, смотрел в нашу сторону в упор и задумчиво кусал шнурок, свисавший с капюшона его жилетки.
- Игра! – крикнул я, поспешно затягиваясь.
Спину жгло, будто меня пнули ботинком с титановой шипованной подошвой. Ветер донес слегка приглушенный голос Чета:
- Мэндер в нападении!

Даже сломанные часы
Дважды в сутки бывают точны.
Так и мы с тобой совпадаем
Случайно и как будто бы
(с)


Глава 4.
Мы вернулись на поле, и моя линия снова уперлась ногами в землю, а я встал позади, глядя в черные глаза Каина, скрывающие все его подлые задумки.
Игра близилась к концу, и я на секунду пожелал стать экстрасенсом: что меня ждет? Пас? Пробежка? Ч-черт…
Мяч хлопнул, ударившись о ладони патрульного, и он рванулся с места, прикрываемый Каином и каким-то громилой, отколовшимся от линии защиты Мэндера: это был классический таран, простая формация, подобная лому в руках пьяного раздолбая. И снова я отметил башковитость Каина – он перестраивал игру по своему вкусу и интуитивно выбирал самые действенные решения.
Если бы Генджеру доставалось нападение, я бы тоже рано или поздно провел такой таран…
- Перехватить его! – выкрикнул я, срываясь с места, и Левое Яйцо кинулось вперед меня, но вдруг затормозило, будто в пучок гадюк вляпалось.
Патрульный с мячом тоже встал, как вкопанный.
За спинами линии Мэндера появились двое: неспешной походкой по полю шествовал сам Боца собственной персоной, и чуть позади него топал Лёд, помахивая голым мокрым прутиком.
- Остановить игру! – запоздало подал голос Чет и поднялся.
Я обернулся.
С другой стороны поля так же медленно, вразвалку, подходили Крейдер и Мит, а за ними плелся Кривоглаз.
Мит сиял, как утреннее солнышко, широкой улыбкой обещая сказочный пиздец. Его глазищи излучали нежность и любовь, от которых под солнечным сплетением холодело.
Крейдер был мрачен и в упор смотрел на Боца.
Оба дьявола были чем-то схожи: квадратные и приземистые, но Боца выглядел потрепаннее – у него была манера одеваться в какие-то безразмерные свитера с плетеными косами, широкие штаны, подрезанные под колено и не убранные в ботинки; да еще и правое ухо ему кто-то отгрыз почти под самый корень. Поверх свитера навязаны были в три ряда увесистые цепи – по одной на каждом плече, и переплетались они у него на груди, застегнутые небольшим замком.
Крейдер смотрелся внушительнее и проще одновременно: он держался в стиле, выводил синие твердые иглы, зататуировал шею и руки, и в любую погоду подворачивал рукава куртки почти по локоть, показывая татуировки-лезвия, картинно располосовавшие кожу и обнажившие красноватую плоть и сухожилия. С ворота его серебристой куртки ссыпался тяжелый дождь стальных колец и цепей, но оружием они ему не служили. Он предпочитал действовать хлыстом, убранным сейчас в голенище ботинка.
Сложно было их сравнивать: Боца напоминал мне кусок серой замшелой скалы, а Крейдер – электрический разряд, и все равно много схожего проступало через внешние различия.
Бесы-игроки почтительно расступились, пропуская дьяволов и их демонов.
Я остался стоять на месте, Чет и Каин подтянулись поближе.
Несколько секунд висела тишина. Мит скалился, Лёд непонимающе таращился на него – веселья этот парень не одобрял.
- Чья идея была? – негромко спросил Боца.
- Моя, - сказал я.
- Я согласился, - сказал Каин, наклоняясь и сбивая с джинсов комья глины.
- Я тоже согласился, - ответил Чет.
Боца сделал быстрое характерное движение ладонью: словно пытался остановить ветер. Это у него то ли нервное, то ли привычка.
Потом он отстегнул дужку замка, с длинным шипящим звуком сдернул цепь с левого плеча и коротко взмахнул рукой. Я сам из всех видов уличного оружия выбрал цепь и поэтому дергаться не стал – сразу просек, на кого атака направлена.
Каин огреб первым: моментально вспухли на его щеке и шее бордовые округлые пятна. Он еще не успел дотронуться до лица, а Боца уже сматывал цепь.
Мне захотелось отвернуться, не смотреть на эту чертову показательную порку, но нельзя было. Я сам накосячил, и у Крейдера было полное право унизить меня перед бесами таким же манером.
Крейдер не шевелился, а Мит запрокинул голову и рассмеялся. Его такие вещи всегда забавляли.
- Чет, - сказал Боца.
И снова потянулся к замку.
Чет стоял поодаль, повернувшись к нему боком, и мерно ударял ботинком в упругую расползающуюся глину. Боца выпустил цепь на длину руки: она закачалась маятником.
Вправо-влево… вправо… и вдруг прямой стрелой ринулась к Чету, и он цепким движением перехватил ее и дернул на себя. Я увидел, как брызнула кровь: лопнули подушечки пальцев, но Чет не сразу отпустил звенья, еще несколько секунд держал их в кулаке, а потом уронил на землю.
- Будешь пытаться меня при бесах полосовать, - глухо сказал он, - забудешь, как спать спокойно.
Я слышал, что у Чета с Боца проблемы, но не думал, что все так плохо.
Да никто не ожидал такого. Бесы - те вообще замерли, будто их от розетки отрубили.
Боца повел себя на удивление бесстрастно. Он смотал цепь, медленно закрепил ее на груди и обратился к Крейдеру, напрочь проигнорировав выпад Чета.
- С моими все. Со своими сам разберись, - бросил он и потопал прочь.

- Крейдер, - сказал я, когда мы отошли подальше, почти до края поля, где влажно поблескивала сетка продавленного забора. – Крейдер, я не думал, что так обернется.
- Ты вообще не думал, - сказал Крейдер, и Мит снова захохотал.
- Да ну…
- Тебе тоже не мешало бы в зубы сунуть, - добавил Крейдер угрюмо. – Еле сдержался.
- Почему тогда не…
- Потому что.
- Видел, как Боца с Четом обосрался? – встрял Мит. – Вот потому и нет.
- Ты мне не доверяешь, что ли, Крейдер? Думаешь, я полез бы с тобой в перемах?
- А ты сам как думаешь? – спросил Крейдер, останавливаясь и глядя на меня сверху вниз: все эти взгляды сверху меня порядочно заебали, хоть подпрыгивай. – Я вот не знаю, чем дело закончилось бы. Ты ненадежный, Риплекс. И ненормальный. Кому еще пришло бы в голову решать проблемы футболом - что это за хуета, тебе обычных методов не хватает? С таким подходом – чего от тебя ожидать? Ты хоть понимаешь, что у тебя ставкой в этой игре было? Не понимаешь? В следующий раз соберешься делать пробой – приглашай меня, я тебе язык к глотке пристегну. Ты проебывал свою игру, и за проигрыш тебя убили бы. Ну? Соображаешь? Нет? Бл-я-адь… Идиот. И зачем я тебя вообще в демонах держу – ты же только и годишься на то, чтобы за кальками бегать! И даже в этой теме ты умудрился накосячить и чуть не слил канал, когда сцепился с этим своим Спартаком! Короче... Иди домой и не показывайся мне на глаза, пока не позову. Мудак бестолковый…
- Есть и плюс, - заявил Мит, выслушав эту тираду, - мы теперь точно знаем, что у Боца с Четом проблемы.
- Это могут быть не их проблемы, - сказал Крейдер, - а наши. Было уже такое, когда первый демон во вторые дьяволы перебрался, и, если еще раз подобное случится, нам всем настанет полный пиздец.
- Это как так? – спросил я, шагая рядом. Если бы я убегал от каждого «вали домой, мудак», век бы в бесах ходил. Крейдер злился – его право, а мое право демона – положить на это хуй. В известных рамках, конечно.
- Ты еще тут? – покосился Крейдер. - Не трави душу – въебу ведь.
- Не хочу, хочу сказку про старые времена.
Крейдер вздохнул, пожевал губу, утыканную треугольными шипами, и посмотрел на меня уже не колючим взглядом, а обычным и даже потеплевшим.
- Это действительно старая история, - сказал он, - мы привыкли так: дьявол и его демоны, ниже бесы и боевые малышки, торжки и патруль, ну и всякая бескостная дрянь для прослойки. Это правильный, ровный расклад. А однажды получилось так: дьявол Мэндера и первый демон Мэндера цапались-цапались и мы ждали, что развалится их система к чертям, а они взяли и схлопнулись, и стало их двое, дьяволов. И у обоих демонов набралось в два раза больше, чем положено. Чем больше демонов, тем больше у них бесов, чем больше бесов, тем сильнее патрули. И в короткие сроки они так Генджер прижали, что остались нам только Семнадцатая и Восемнадцатая линия, и хрен оттуда было выйти. Остались без калек, без нихуя. Чуть не кончилось все…
- Так кончилось же?
- Да, - сказал Крейдер.
- Чем?
Даже Мит заинтересовался и перестал зевать.
- Закончилось тем, что Боца – тогда еще мелкий бес Мэндера, кинул по Вселенной инфу, что эти двое не просто так во главе Мэндера местечко поделили. Типа, видел он их в позе раком.
Мит коротко и звонко свистнул, а я насторожился.
- Убили? – спросил я.
- Да. И пока Мэндер разгребался с этой крайне хреновой историей, Генджер вернул свои позиции. Мэндер долго восстанавливался. Половину их бесов, кто был поближе к верху, слили в прослойку – за то, что всю эту херню прикрывали. Демоны тоже пострадали, потому что не сразу въехали, с какой стороны масло у бутерброда, понадеялись на авторитет, пытались выстоять и порядок навести, но бесам только ляпни про такой расклад – порвут любого. Репутация Мэндера в дерьмо окунулась по уши. Боца быстро сообразил, что путь расчищен и пролез в дьяволы, и после потихоньку как-то все назад собрал. Ему доверяли, потому что он главный разоблачитель, и он бойней, в которой дьяволов завалили, командовал. Спас честь Мэндера, короче.
- Хорошая была возможность слить Мэндер на хрен, - сказал Мит, мечтательно заводя глаза.
- Говорю же – у нас только две линии оставалось…
Я их слышал и не слышал: вроде слова разбирал, но все они просачивались сквозь жуткий холод. Слишком явственно мне вспомнился внимательный взгляд Каина и твердое движение, которым Чет притянул меня к себе.
- Риплекс?
- А?.. А почему… почему Боца поверили? Как мог бес такое увидеть?
- В этой Вселенной укромных мест нет.
- Да блядь… Это могло быть что угодно: может, перемах. Может, под кальками вместе свалились… ебать, да даже если я встал к кому-то поближе, чтобы прикурить под ветром…
- Ну если ты раком прикуриваешь, то я бы тоже задумался, - заявил Мит.
А Крейдер вполне серьезно посоветовал:
- Не прикуривай с чужих рук.
- Ебануться…
- А чего ты так засуетился, Риплекс? – вдруг спросил Мит, разворачиваясь ко мне и продолжая идти спиной вперед, закинув руки за голову. – Приметил себе чью-то задницу?
Я ему не ответил. На всякую хуйню отвечать – слов не напасешься.
- Теперь до тебя дошло, на что ты в футбол играл? - добавил Крейдер.
- Спасибо, что вмешался, - сказал я, вдруг въехав, насколько хрупким может быть мой привычный мирок, где вроде и правила наперечет знаешь, но иногда забывается, что нельзя расслабляться ни на минуту.
- Кривоглаза благодари, он умнее тебя оказался, прибежал прямиком на завод и весь расклад расписал. Иди теперь домой и сиди на жопе ровно. Пусть все успокоится.
- Я пойду, - согласился я, - но вопрос: а зачем приперся Боца?
Крейдер поразмыслил.
- Волновался за Чета, - сказал он, - в конце концов, ты мог и выиграть.


Я откололся от Крейдера и Мита и побрел домой. По улицам, каждую выщерблину которых я знаю наизусть, брел, размазывая по лицу оранжевую краску с волос, давно вымокших и потерявших всякую форму. Дождь усилился, и все вокруг превратилось в смазанную серую акварель, растекшуюся бесформенными пятнами. Разбитые фонари виселицами выныривали из тумана, чтобы немедленно провалиться обратно. Патрули тенями проскальзывали мимо, останавливаясь только для того, чтобы спросить счет: все были в курсе.
Я не отвечал, отодвигал их плечом и шел дальше.
Самое время вспомнить о боге, с которым я изредка вел беседы. Каждый раз, когда я оставался сам по себе и наедине со своими мыслями, его образ лез ко мне в голову, как образ неведомой машины, завода, распределяющего запчасти и металлы, спаивающего и разрывающего стальные тросы, переливающего зарево крови из заржавленного чана в крепкие человеческие формы-фигурки.

Господи, что во мне такого, что настойчиво толкает меня на путь смерти?

Я иду один, совсем один, и мой мяч остался в руках Кривоглаза, а страх – в руках Вселенной 25, и ничего мне больше здесь не принадлежит.
Я, наверное, устал. Или просто дождь…
Дома я застал неприятную картину – в моей затемненной и полупустой комнате на полу сидела мать и царапала ящик с кальками, как кошка царапает пакет с сырым мясом.
Я походя двинул ей в бок ногой, она отвалилась и затихла.
- Сто раз говорил – не лезь сюда, блядь.
Она не ответила.
Я зажег тусклый свет лампы, скрытой в пыльном шарике люстры, и присмотрелся. Глаза у матери давно приобрели тот мерзкий розовый цвет, в который кальки рано или поздно выжигают светлые глаза. Если посмотреть поближе, видны будут сосуды.
Веки у нее тоже были ярко-розовыми, без ресниц, твердые и блестящие, как пластик.
Мы называли такие ожоги «розовыми очками».
Вроде бы очень болезненная штука. В общем, взвалил я мамашу на свой диванчик и отправился на кухню. Там порыскал по полупустым шкафам и нашел жестяную банку с чаем. Банок было несколько. Давным-давно мать, пытаясь наладить старую жизнь на новом месте, расфасовала в них соль, крупы и прочее дерьмо. Крупы и соль давно закончились, чай остался – я его не пил.
Заварив в алюминиевой тарелке горстку чая, я подождал немного, намочил в черной жиже полотенце, выжал и остудил его, а потом отнес в комнату и положил матери на лицо.
Такая примочка должна немного снять воспаление. Других лекарств в нашей Вселенной нет, и больниц у нас нет, и аптек… только пункты усыпления.
Оттого так много кривых, хромых и косых – заживает на нас как ни попадя или не заживает вовсе, и тогда либо сам тащишься в пункт подремать, либо кто-нибудь дотаскивает до места назначения.
Иногда травмы бывают такие, что только хватай и беги усыплять, чтобы не слышать жутких воплей боли: удивительно, как люди умудряются так орать, будто ебаные животные или… поезда, не вписавшиеся в поворот.
Примостив полотенце на мамашу, я сел за стол и сложил на нем руки. Больше деваться было некуда, в моей комнате из мебели только протертый диван, стул и стол.
Дождь по-прежнему колотился в окна.
Я молча глядел на стекла, исписанные его затейливым почерком, и чувствовал нарастающую тоску.
Хандра. Мозг пуст, и нечем забить мысли: книг у нас во Вселенной никто не держал, никаких средств вещания не было, и хоть убейся, но если ты дома, то или спишь, или валяешься под кальками…
Свет погас – долго напряжение не держалось. Темнота и стук-стук, кап-кап… стук-стук…
Прошло, наверное, много времени.
- Сын, это ты? – спросила она пришептывающим голоском, снимая с лица полотенце.
- Я.
- А день какой?
- Среда.
- Так почему ты не в школе?
- Блядь, мам…
Я сдержался. Сдержался, потому что так хотелось развернуться и двинуть ей ботинком в лицо, что аж ноги свело, но у меня было правило – не бить ее больше раза в сутки, хорошее правило. На душе стало так паршиво, словно туда мазута плеснули.
Голова кругом.
Стащив с шеи шнурок с ключом, я вскрыл ящик с кальками и выдал ей пятидневный запас, и себе прихватил флакончик, потому что – иногда я не могу иначе.
Она ухватила свои кальки, прижала к груди и побрела в коридор, освободив мне диванчик.
Я пристроился на нагретое ее телом место, закинул ноги на твердый валик – этот чертов диван давно стал мне коротковат, и спать на нем было сущим мучением, проще выспаться на заводе, там есть вполне приличные матрасы, но раз Крейдер погнал меня домой, то ничего не поделаешь…
Мельком прочитал этикетку кальки: «Первая любовь».

Как обычно – вправый глаз четыре капли, влевый – две. Сначала просто холодок и чувство, что песчинка попала, потом мир плавно отъехал в сторону, и началась калька. Визуальный ряд и впрямь был полным говном: я стоял на асфальтовой дорожке, вокруг росли какие-то жалкие кустики, блекло голубело небо. Ничего особенного, но в конце дороги-дорожки кто-то стоял, и мое сердце вдруг дрогнуло, словно ударилось о преграду, закачалось и понеслось отстукивать дикий ритм. Горло стянуло ремнем, но не больно, а так, будто я сто лет мечтал об ошейнике и дико рад был в нем оказаться.
Неловко, чего-то опасаясь, я сделал шаг вперед. Под ботинком хрустнули камешки.
Что за херня?
Я мог соображать, все понимал, но ничего не мог с собой поделать: меня и трясло, и вело, и штормило, и так все это дико переплеталось, что хотелось орать, поднять голову к небу и выть в полный голос.
Фигура в конце дорожки не стала ни ближе, ни дальше. Меня просто ждали, и я понимал – стоит промедлить, и все это растает, растает моя чертова калька-калечка, и я так и не узнаю, кто ждет меня в конце пути.
Пришлось сорваться с места, как срывался на поле, крепко держа свой потрепанный мяч.
Мелькнуло и завалилось блеклое небо, качнулись ветки кустов, и я с разгону влетел в теплый плотный купол, волоски на руках встали дыбом, я прижался лбом к его лбу, поднял глаза и вдруг вспомнил…

Никогда не пытайтесь повторить мой подвиг – я решился разорвать кальку и чуть не убился.
Иллюзия не отпускала, но я боролся с ней, заставляя свое тело вылезти из обманки. Мир вокруг меня трещал и крошился, я вслепую налетал на стены и мебель, приложился бедром о край стола, рухнул на спину и чуть не разбил себе башку об пол, и все равно вокруг болтались то небеса, то дорожка, и таяла вдали темная неразборчивая фигура, сердце рвалось в клочья – думал, сдохну.
На коленях, нащупывая рукой двери, я пополз в ванную, пару раз валился навзничь, тупо мотая головой: не соединялись никак мои миры, реальность можно было потрогать, но нельзя было увидеть, а кальку я видел всюду, но уже не ощущал.
В какой-то момент я свихнулся и перестал понимать, где я и куда мне нужно вернуться. Вдобавок во мне бушевала мучительная каша ощущений: слезы ручьями, мотор вразнос, нервы на пределе.
Как я умудрился добраться до крана и сунуть голову под ржавую холодную струйку – не знаю.
Помню, что тер глаза так, что чуть не выдавил их к чертям.
Долгие минуты отходняка: я сижу на холодном кафеле и одновременно на асфальтовой дорожке, я цепляюсь рукой за вентиль и одновременно тянусь к небу, я пропал, застрял, мне не выбраться…
Я начал орать, и голос то проявлялся, то пропадал, и когда я слышал его, мой собственный отчаянный крик, то ощущал реальность, а когда он пропадал – снова отъезжал в осколки иллюзии, и в итоге чуть не захлебнулся кашлем и холодной водой.
Не пытайтесь – я вам серьезно говорю. Не надо этого делать, нет ничего хуже, чем вот так застрять на повороте, растеряв последние мозги.

Отпустило меня только через час. За это время я затопил всю ванную, пару раз проблевался от непрерывного кружения ебаных запутанных миров, и долго еще сидел в лужах воды и рвоты, боясь шевельнуться, чтобы все не началось заново.

Выпотрошенный и еще дрожащий, я кое-как умылся и повозился с тряпкой на полу, типа вытер.
Пришлось переодеться. Нацепил истертую водолазку, когда-то бывшую темно-зеленой, но вымоченную потом в отбеливателе, и оттого теперь пятнистую, с подтеками цвета хаки, и короткие, чуть ниже колена, вельветовые джинсы оттенка кирпичной пыли. В эти джинсы я еле втиснулся – старые они были, вытертые, когда-то крепкий вельвет осыпался, как труха осеннего дерева.
На бедре они лопнули, пришлось стягивать шов тремя здоровенными булавками, и все это трещало на мне и рвалось, но я забил. В перемахи в таком виде встревать все равно не собирался, а собирался залезть на подоконник и допить то, что заварил в алюминиевой миске, чтобы хоть немного прийти в себя, отмочив мозги в черной заварке, от которой ощущение, что набиваешь рот неспелой горькой хурмой.
С миской в руках я заполз на подоконник и обнаружил, что ночь на дворе: обычная ночь с выкриками и свистом, с далеким гулом голосов и мертвечиной улиц, оставленных патрульными в сомнительной тишине редкого одиночества.
Типовые постройки, высаженные по принципу домино, влажно блестели. Цементные заплаты на их боках казались лишайными высыпаниями.
В квартире стояла тишина: родители ушли в кальки, и я был все равно что один, и потому расслабился, глотая остывшую заварку. Посматривал за окно: в небо выкатилась ущербная луна, ее свет отлакировал глубокие черные лужи.
Так бы и заснул носом в миску, если бы не стукнулся в стекло камешек. Хорошо так стукнулся, аж рамы дрогнули. Еще немного – и высадил бы к чертям. У меня снова сердце подпрыгнуло, но теперь от неожиданности, а потом я высунулся и увидел, как топает по лужам Чет, разбрызгивая мутную воду тяжелыми ботинками.
Чет не поднял головы и не посмотрел наверх, но не мог же он случайно, сам не заметив, запустить булыжник в окно второго этажа? В мое, блядь, окно.
Я спешно натягивал куртку и думал: Риплекс, прекрати, не делай этого, Риплекс, блядь, остановись…
Проблема в том, что я много по каким поводам думал то же самое, но поступал обычно поперек.
Выскочил на улицу, хлопнув рассохшейся старой дверью, и пару секунд соображал: если он вызывал меня, то куда мог пойти дальше? Это должно быть место, известное нам обоим. Какое?
Доперло быстро. Я вообще сообразительный, а если надо решать что-то в спешке, то просто гений.
По Двадцатой линии я скатился чуть ли не кубарем, а потом придержал коней и заныкался в тени развалин старого вокзала - окна-окошечки, крест-накрест серыми досками…
Продрался через дыбом стоявший старый ломкий бурьян и вырулил к насыпи и рельсам – здесь Чет выдернул меня из-под поезда, и здесь он ждал меня в эту ночь, глядя в упор белыми мертвыми глазами.
Я быстро окинул его взглядом – никаких признаков того, что разборка с Боца переросла в перемах.
Целый, как молодой огурец.
Хрен знает, что должно было произойти. Я сам уже не понимал, зачем приперся.
Чет молча поманил меня. За его спиной темнел вагон длинного товарного поезда. Они часто останавливались здесь, чтобы переждать встречный. Взявшись обеими руками за ржавые скобы, он подтянулся и забрался на крышу вагона. На секунду вырисовался четкий и черный распрямленный силуэт, а потом пропал. Я полез следом. Вымазался в мерзкой слизи, наросшей на простоявший под дождем состав, ткнулся коленом в прогибающуюся крышу: джинсы угрожающе затрещали, и я поспешно спрыгнул вниз, чтобы не развалились к чертям, пока я тут пыжусь…
Спрыгнул и оказался зажат в узком коридоре между двумя поездами: они стояли параллельно друг другу, парочка железных червей, преодолевших сотни километров.
- Здесь самое широкое место, - сказал Чет.
Ширины набиралось полметра.
Запах креозота, мокрого щебня, ржавчины и одеколона или мыла. Редкий в нашей Вселенной запах, вряд ли кто-то, кроме меня, сможет понять, чем это несет от Чета, а я похожего нанюхался в двадцать четвертой Вселенной и на какой-то из этих ароматов даже аллергию схватил – чихал как проклятый.
Я стоял и смотрел на Чета – фигуру, замытую оседающим туманом, и хрен знает отчего снова накатило долбаное ощущение кальки. Снова забилось сердце, оказался на горле тот самый невидимый плотный ошейник, через который воздух проходил рваными сладкими кусками, и ослабели колени, и все нахуй поплыло куда-то.
- Эй, - сказал Чет спустя несколько секунд прямо мне на ухо.
Я полулежал в узкой щели между поездами, виском уткнувшись в рифленую ступень вагона, коленом – в осыпающуюся дорожку щебня, и не скатывался только потому, что Чет держал меня под правую руку, и то ли вверх тянул, то ли наоборот, вниз укладывал – я так и не разобрался.
- Калька, - пробормотал я, тычась лбом в грязную ступеньку, - калька какая-то… злая…
- Злая? – переспросил Чет. – А ты в ней? И ходишь?
- Я ее разорвал.
Чет даже не нашелся, что сказать. Все мы знали, чем может закончиться разрыв кальки: мозги утекали только так, все пробки перегорали, и оставался не человек, а павиан с жопой вместо головы.
Он попытался оттащить меня от вагона, но я почему-то вцепился в ступеньки и не давался, и тогда Чет пнул меня под ребра, и я свернулся, как потревоженный еж.
В голове прояснилось.
- Ты чего хотел-то? – спросил я, отдышавшись и кое-как встав на ноги.
- Пару фраз кинуть, но при условии, что дальше тебя не уйдет.
- Дальше меня не уйдет.
Я любопытный.
- Демон сказал? – прищурился Чет.
- Демон сказал.
- Ты видел, что сегодня было на поле, - проговорил Чет, вынимая из кармана куртки пачку сигарет. - Мне не по душе правила Мэндера. Я хочу сменить завод.
- Хуйня.
Я даже не удивился. То, что он сказал, было такой чушью, что нечего удивлялку тратить.
Чет как-то странно посмотрел на меня - с прежним отвращением, а ведь я уже забыл про этот взгляд и привык к обычно-мертвому, застывшему безо всякого выражения.
Нужно было сразу же насторожиться, но я почему-то остался спокоен, и вместо опасения внимательно всмотрелся в его обнаженное без маски лицо.
Внешность у Чета была выделяющаяся, но выделялась не красотой, как у Мита, не темной притягательностью, как у Каина, а чем-то страшным – не уродливым, если вы понимаете меня, а страшным. Я не зря его с привидением сравнивал.
Призрачный он был какой-то, намертво, наглухо призрачный. Все линии четкие, но выражение их хрен схватишь; глаза большие и рысьи, но мертвые; губы правильно очерченные, с уголками, слегка опущенными вниз, и почти неподвижные.
И все это постоянно менялось, всплывало, уплывало, исчезало и путалось.
Такое не объяснишь, но просто представьте: вылили на голову ведро крови, и кровь ползет себе по лицу, и так катятся капли и стекают ее струйки, что видно то светлый раскрытый глаз, то кончик языка, трогающего губы, то исчезает все разом и остается только влажная алая маска, то снова выплывает открытый взгляд под мокрыми слипшимися ресницами, то белеют скулы и не видно ничего больше, то показывается блестящая кромка зубов.
Калейдоскоп, ч-черт.
Жуткий тип, короче.
Только улыбался он славно – появлялись на щеках треугольные ямочки, и вся эта призрачная херня слетала с него одуванчиковым пухом, но улыбался он редко.

- Помоги мне в этом, - добавил Чет, прикусывая сигарету.
- Зачем?
- Просто помоги, - повторил он.
- Не будет такого, остынь, - решительно ответил я. – Не было никогда и не будет.
Лязгнули за моей спиной стокилограммовые колеса, плотно стоящие на мокрых путях. Состав дернулся, напрягся и задрожал.
Показалось, что вернулась болтанка в мозгах, но все оказалось проще – второй поезд тоже потянулся прочь, поначалу медленно, но уже угрожающе.
Я постарался плотнее упереться ногами в щебень и застыть ровно посередине узенького коридора. Если зацепит хотя бы за рукав – потащит дальше и размажет по насыпи. Бывало такое, и не раз. Главное – не дергаться.
Чет тоже оценил начавшееся движение поездов, быстро вытянул половину сигареты и сбросил окурок под колеса, принявшиеся не катиться, а мелькать.
Грохот и железный, тяжкий гул нарастали, меня дернуло потоком ветра – еле устоял.
Между мной и Четом расстояния было в полшага, и он шагнул вперед, крепко обнял, сомкнув руки на моей спине. Прижался прохладной щекой к моей щеке, виском – к виску, и я почувствовал легкую влажность его волос.
Коридор между несущимися поездами превратился в дергающийся и громыхающий ад.
Страх навалился – я пытался съежиться, чтобы не зацепило, и Чет, словно чувствуя, сжимал меня крепче, будто сминал. Руки, плечи, бедра – все сковало – я хотел бы превратиться в травинку и расти тут, блядь, в полной безопасности, а вместо этого казался себе распухшим и огромным, торчащим во все стороны, а поездам этим ни конца, ни края, как назло…
И калька, чертова калька снова навалилась на мой потрепанный сегодняшним вечерком мотор: я дышал еле-еле и опустил голову, лбом уткнулся в холодное плечо Чета, точнее, в куртку ему уперся, куда-то под подвернутый воротник, рот раскрыл и хрипел, как старый пес.
Та-да-дум-там… та-да-дум-там… Ветер подталкивал нас обоих, только шевельнись – схватит за спину цепкой железной лапой и потащит по рельсам, размалывая и кроша. Та-а-а-да-а-дум!

Господи, наведи тишину и порядок в этом мире. Можно просто тишину.

Бог исполнил мое желание. Все стихло, вдали мелькали четыре качающиеся огонька, тум-там-дум… все глуше и глуше. Последний порыв ветра хлопнул Чета по спине и унесся вслед поездам.
- Я тебе, - прошептал Чет мне на ухо. – А ты мне…
Он меня не отпускал, мы стояли, как два хуя в бане, у всех на виду: товарняки угнали к перевалочной, и ни черта вокруг – ни стены, ни забора!
- Риплекс, угомонись, - сказал Чет, когда понял, что я вырываюсь не для того, чтобы протянуть ему руку и скрепить навеки дружбу демонов. – Не надо сейчас перемаха – сбегутся же все, кому не лень… давай разойдемся тихо.
Я отступил.
- До скорого, - сказал Чет, спускаясь по насыпи. – Хотя… подожди.
Он остановился и посмотрел на меня снизу вверх – наконец-то снизу вверх, и улыбнулся: появились на щеках треугольные ямки.
- Риплекс, а ты сам как на это дело смотришь? Если откинуть все правила, просто скажи – хочешь меня в демоны Генджера? Ты же один – с Митом не спелся, с Крейдером тоже не в контакте. Бродишь туда-сюда, ищешь кого-то. Может, нашел? Не зря же я в Генджер напрашиваюсь.
Не понравилось мне что-то в его вопросе, что-то царапнуло, и я решил тему немного разъяснить.
- Если ты из Мэндера уйдешь, тебя наши не примут, а свои порвут.
- Я знаю, - сказал Чет.
- Вот и вали на хуй.
Чет потер лоб рукавом.
- Переключись-ка, Риплекс, - сказал он. – Ты умеешь. Представь на минутку, что нам все можно, и ответь.
Это было несложно. Мне пары секунд хватило, чтобы выбить из башки правила и последствия, и ответ приплыл на тарелочке.
- Не-а, - сказал я. – То есть – нет, не хочу. Я в нормальном контакте и с Митом, и с Крейдером, для интереса хватает. А с тебя один интерес – перемахнуться. Перебежишь на нашу сторону – никакого интереса не останется. Короче, нет. Бывай, демон.
- Бывай, Мультик.
Третий нож в спину за один ебаный день.
Мультик – это я. Мультирефлекторный агрессивный подтип. Сокращенно – Мультик. Так называл меня Спартак, когда я еще был маленьким и глупым и не видел смысла ни в своем имени, ни в погоняле демона.
Изначально, правда, я был Триплексом – так окрестил меня Крейдер, но неблагозвучное «трип» напоминало об адских приходах дешевой синтетической наркоты, которую нам давно перестали поставлять, и буква «т» сама по себе отвалилась.
Херня это все. Дело в другом. Дело в том, что я отошел подальше и обнаружил, что одна из булавок на джинсах расстегнулась и впилась мне в ляжку, провалившись в мясо на сантиметр, а я даже не почувствовал…

Чет вышел с другой стороны насыпи и направился к вокзалу, а там, в перекрещенных тенях забитых досками окон, его поджидал Каин, невидимый и почти неподвижный.
Он с самого начала торчал в заброшенном здании, и я, оказывается, мимо него пропорол, когда добирался до рельсов, но ничего не заметил.
Откуда я все это знаю: то, что он был там, и его дальнейший с Четом разговор?
Попозже расскажу, когда дело подойдет к делу и станет ясно, откуда у меня взялся осведомитель. В то время я еще ничего не подозревал и просто перся домой, мечтая завалиться и уснуть – устал, и было мне не до размышлений.
А у них дело сложилось так: Каин закурил, прикрывая огонек одной рукой, а второй разминая распухшую шею с проступившими ссадинами от цепи Боца.
- Знает он что-нибудь? – спросил он, убирая зажигалку в карман.
- Виду не показал, - ответил Чет. – Но я бы еще попытался.
- Может, с другой стороны зайдем? – предложил Каин. – Мит у них там, лживый сучонок, с ним попроще будет, нет?
- Я сам так поначалу думал, - отозвался Чет. – И Боца так думал… но Мит поступит по правилам и сразу доложится Крейдеру, а этот промолчит.
- Уверен? Дело со всех сторон опасное. Я пока тут стоял, два патруля завернул. Если все наружу выйдет раньше времени, Боца придется тебя слить, сам понимаешь.
- Не выйдет ничего наружу. У нас здесь полно укромных мест.
Чет вынул из руки Каина сигарету, откусил фильтр и сплюнул его в сторону.
Молча затянулся пару раз, потом пояснил:
- Я Риплекса не просто так выбрал. Мне про него пару интересных слов в двадцать четвертой нашептали. Кое-что из них я понял: он живет по правилам, но это вроде совпадения. Совпадает у него в башке что-то с нашими правилами, и он слушается… но башка у него легко переключается.
- И что это значит?
- По-нашему – гондон непуганый, по-научному – мультирефлекторный агрессор, или как-то так.
- И он при этом демон?
- И он при этом демон.
- Тогда ясно, - сказал Каин и добавил через паузу: - Это я понимаю. Я другого не понял – зачем ты его трогаешь?
- А это уже мое дело, - отрезал Чет.



Слишком много ненависти.
Подумай об этом!
Никто не ищет друзей, каждый ищет врага. (с)



Глава 5
В пятницу подбивали итоги. Я снял с Кривоглаза недельную выручку, выслушал его подозрения насчет пары бесов, которые вроде бы перепродают наши кальки Мэндеру, и отправился за пособиями.
На пункте выдачи пособий прорвало какую-то трубу, и страждущие бродили по колено в горячей воде. Страждущих было штук десять и все из старшего поколения, в «розовых очках», нелепые и пугливые.
Окошко выдачи заслонили листом картона, и оттуда в ответ на мой стук донеслось раздраженное: - Трубу прорвало! Вода кругом!
Ко мне в этот момент приплыло старое кресло и принялось настойчиво тыкаться под коленку, так что в описаниях трагедии я не нуждался.
- Не дам ничего! Потом приходите! Все потом! – доносилось из окошечка.
Пришлось сдернуть картон, просунуть руку в низенькую пластиковую арку и взять распорядительницу за шиворот.
Страждущие, увидев, что окошко снова открылось, тут же выстроились в очередь.
- Двести семьдесят семь, сто тридцать, восемьсот, - продиктовал я, отпуская притихшую тетку на место.
Она нащупала позади себя дрейфующую табуретку и придавила ее задницей. Перебирая плотные рыжие карточки с номерами, покосилась на меня подбитым глазом.
- Доверенности есть?
- Нет.
- А как я тебе без доверенностей выдам?
- Как всегда.
- А если проверка будет?
- Кто тебя тут проверит?
Она вздохнула и через пятнадцать минут выдала три плотных конверта с талончиками-пособием.
Эти штуки не были деньгами, они служили чем-то вроде ракушек и бус у папуасов и годились только на обмен, да и то на всякую херню. За них можно было получить крупу и консервы, кастрюли, полотенца, банки, спички и зажигалки, мыло и булавки, ну и вещи тоже, серые и бесформенные сезонные тряпки.
Поезда с этим барахлом останавливались у перевалочной, и там можно было за талончик разжиться жратвой или зажигалкой.
Туда я и побрел, и пустой рюкзак хлопал меня по заднице. Днем улицы выглядели иначе – я щурился, потому что отвык даже от серенького слабого света. Номерные знаки домов скрипели под порывами холодного ветра, по асфальту неслись клочки и обрывки, катались пустые бутылочки калек, виднелись то капли крови, то целые лужицы, свежие и давно побуревшие.
Карта ночных сражений, и я угадывал произошедшее по ее тайным обозначениям. У дома номер двадцать семь кого-то приложили головой о бордюр: виднеются налипшие на него клочки волос. У дома номер тридцать кому-то сунули в зубы: бедолага оставил их почти все. Возле заколоченного магазина «Успех-6» снятая с кого-то куртка валяется смятой и разорванной, а крови не видно, значит, шустрый бес вывернулся из одежды и предпочел смыться.
Ну и так далее.
Патрулей днем мало, они выбираются на улицы после шести, поначалу сонные и медленные, и начинают шуршать в полную силу только после десяти.
Прохожих вообще мало. Я встретил только женщину с бумажным пакетом, полным консервных шайб, и заметил дремлющего у подъезда беса, уткнувшегося носом в колени.
Мельком проверил – не тот ли это парень, на которого жаловался Кривоглаз. Нет, не он. Просто глупый соня, не сумевший добраться до дома.
Днем он в безопасности.

Обойдя слева длинный забор, опутанный колючей проволокой, я вышел к перевалочной. Там было людно: у низкой платформы, к которой с двух сторон вели шаткие лесенки, стояла серая медлительная очередь.
Пара бесов курили у вагона, сидя на плотно набитых мешках цвета хаки. Такие вещмешки тоже можно было взять за талоны, но я давно обзавелся приличным рюкзаком, поэтому свой мешок куда-то задевал и новый не приобретал.
Я обошел очередь, и никто мне слова не сказал. Бесы побросали окурки и вытянулись.
За ними стоял вагон с раскрытым четырехугольным входом, откуда валил пар, и несло лежалой мукой и кислым хлебом. В проеме, опираясь руками на железные поручни, болтался голый по пояс Барка.
Он увидел меня и подмигнул.
- Подходи, Риплекс, - сказал он мне и повысил голос: - Очередь! Шаг назад!
Зашаркали ногами, откатились.
Барка меня хорошо знал, а я знал его. Ему нравились мои пробои, а мне – его тело, развитое и налитое мышцами, как на картинке в учебнике по биологии.
Он завидовал мне, а я ему, и мы как-то обсудили этот вопрос, валяясь на мешках с крупой в запертом ночном вагоне. Обсудили и пришли к выводу, что ему не видать пробоев – Вселенная 24 не позволит, а мне не видать такого торса, потому что его не купить ни за деньги, ни за талончики, а целенаправленно качаться я не мог по причине крайней лени.
По-правильному, не должен был Барка отдавать мне предпочтение в вопросах очередности, но он, как и все, кто взаимодействовал с нами, учился по умныминструкциям Спартака и знал, что не стоит нарушать наши правила – были и до него перевозчики, и били мы их не раз и не два.
Бесы топтались сбоку, и я вдруг одного опознал: тот самый, на кого утром жаловался Кривоглаз…
- Все как обычно, - сказал я, передавая Барке рюкзак, он кивнул и отправился набивать его консервами.
Ветер промчался по платформе, вздымая серую пыль. Холодно же, мать твою…
Спрятав лицо в воротник, я глазами показал бесу: сюда иди.
Он подошел, а его приятель остался позади. Плохой знак. Обычно тянутся оба, даже если обоих не звали, а тут дружок явно делает вид, что ничего не знает и знать не может, следовательно, в курсе и пытается отмазаться.
Сеть перепродаж могла расползтись всерьез, и значило это, что мы теряем авторитет и для своих бесов не указ.
Когда бесы начинают менять демонов и свой завод на деньги - хорошего не жди.
- Бензин есть? – спросил я у Барки, высунувшегося с моим рюкзаком.
- В гранатах?
- Да. И «дикарки» добавь пару литров.
- Где-то была… - с сомнением сказал Барка, - посмотрим…
И исчез в глубине вагона.

Бес старался смотреть мне в глаза. Обычный мелкий скот. По одежде видно – поднялся недавно, еще пару месяцев назад не был он ничьим бесом, носил серую полотняную робу и штаны на помочах, подбирал на улицах пустые бутылочки из-под калек, надеясь выцедить оттуда каплю-другую… Регулярно огребал и от наших, и от Мэндера, пинали его, гоняли с пути-дорожки и за человека не считали. Прослойка, одним словом.
Но что-то изменилось, появилась перед ним птица-удача, и вот он уже в кожаной новенькой курточке, в плотных джинсах, и морда наконец-то зажила, только шрамы остались…
А сбитые кроссовки на нем – дешевка и не по сезону. Не перебрался еще в шкуру беса полностью, но так хотелось, так хотелось, что даже кальки наши принялся Мэндеру перепродавать.
Вот такая короткая история.
«История» хоть и пыталась глядеть смело, но подленький страх из нее так и пёр.
- Это друг твой? – спросил я у него.
- А? – он обернулся. – Да.
- Иди сюда, друг.
Второй бес нехотя подполз поближе.
Серая очередь зашевелилась и принялась раздаваться, нарушая свой строй. Эти люди, вечно полусонные, почти слепые, отлично чувствовали проблемы и старались держаться подальше, и никакими консервами их не заманишь туда, где они почуяли неприятности.
Барка высунулся из вагона. Присев на корточки, передал мне и тяжелый рюкзак, и легкую пластиковую бутылочку с бензином. Бензин он сцедил неаккуратно, и бутылочка маслились в руках.
Беса-историю я прихватил за рукав и вылил бензин ему на голову, а оттуда потекло за шиворот, на плечи и на пузо. Он только жмурился и вяло отстранялся, а вот его друг заволновался по-настоящему.
- Риплекс, а в чем дело-то? - начал спрашивать он, - можешь сказать, в чем дело-то?.. мы объясним, если дело-то не в нас… может, кто-то неправильно сказал про нас, а мы не при деле? Может, скажешь, в чем дело?..
Его застопорило, он явно дергался, а бес-история облизывался и мотал головой, воняя, как целая цистерна.
- На, - сказал я ему и протянул сигарету из своей почти опустевшей пачки.
Он протянул было мокрые пальцы, но потом сообразил и отдернул руку.
- Бери, бери. Демон разрешает.
- А в чем дело-то… - снова забубнил друг.
Барка оценил ситуацию, поднялся и с лязгом захлопнул тяжелые двери своего торгашеского вагончика. Выплыло криво намалеванное красной краской слово «закрыто».
Будет подслушивать, спрятавшись за дверью. Ребята из двадцать четвертой все такие: руками в ужасе закрываются, но через пальцы смотрят…
- Бери сигарету. Ничего я тебе не сделаю. Демон сказал.
Бес-история вдруг напрягся, стиснул зубы и сигарету взял. Проснулся. Гордость проснулась или что там у него было, что позволило ему из прослойки в бесы вылезти.
- Дай ему прикурить, - сказал я другу. – Давай, блядь! Пока бензин не выветрился к хуям. Холодно же. Пусть парень согреется.
И даже зажигалку другу вручил, и тот взял ее ледяной непослушной лапой.
Потом оба беса развернулись и уставились друг на дружку, словно прощаясь навсегда, и один грыз мою сигарету, а второй тянул руку с зажигалкой. Забавно это выглядело – на платформе, под мертвым кругом часов, повисших на витых проводах, два глупых беса молча прощались друг с другом… Лирика. Шоу идиотов.
И за что рискуете, бесы? За пару хороших ботинок и плитку шоколада?

- Ну, - подогнал их я.
Замерз стоять тут, на всем ветрам открытой платформе.
Бес-история опустил глаза. С кончиков его волос капало.
Друг повернул голову и уставился на меня, как испуганная сова.
- Он же сгорит.
- Сгорит.
- Тогда я не хочу…
Бес-история молча вытерся рукавом. На друга он больше не смотрел.
- Что не хочешь?
- Не хочу подставлять…
- Подставлять?..
Зажигалку я у него отобрал, шагнул ближе и выбил белое маленькое пламя на вытянутой руке.
- Прикуривай.
Бес-история ткнулся сигаретой в огонек и затянулся. Губы у него дрожали.
- Не трясись. Мы как-то пробовали: целую пачку в лужу с бензином перекидали, так ничего и не загорелось. От зажигалки загорается лучше, но с первого раза – редко. Так что можешь спокойно курить, но до конца не добивай. Или нет - лучше выкинь. Хуй его знает, вдруг загоришься. Я в этих делах не специалист. На друга своего смотри, бес. Видел? Свой своего подставлять не хочет и не подставит. А когда ты мои – мои, блядь! - кальки Мэндеру спихиваешь, ты очень сильно меня подставляешь. Понял? Доехало? Учтешь?
И он кивал, да, понял, доехало, учтет…
- Если не учтешь и еще раз кальку налево сдашь, я тебя выловлю и сожгу к хуям. Вместе с твоим другом. Демон сказал. И выкинь ты эту сигарету наконец, что ты в нее вцепился? Говорю же – не специалист я, вспыхнешь мне тут еще…

Загрохотала дверь вагона, и высунулся Барка с двумя бутылками наперевес.
- «Дикарка», - невозмутимо сказал он.
Я забрал «дикарку», отдал ему конверт с талонами и потопал прочь, пристроив рюкзак за спину, а черную жгучую водку в ледяных бутылках – на сгибы локтя, как футбольный мяч.
На лестнице меня догнал хренов друг-поджигатель.
- Риплекс, - задыхаясь, пробормотал он, - я не думал, что тут такое дело. То есть, я знал, но не мог его сдать, понимаешь?
- Ага.
Я понимал. Был в нашей системе один существенный изъян. Нельзя сдавать своих, даже своим. Вот такой парадокс. И если у демонов есть возможность прикрыть свою жопу, запечатав слова коротким «демон сказал», и снять эту печать мог только дьявол, то у бесов не было ничего, чем они могли бы защититься от таких дурацких ситуаций.
Исключение – торжки, этим все можно, но на них ответственность за кальки, им позволяется.
А тут…
Побежал бы парень стучать на друга – бесы бы от него отвернулись, да и мы посмотрели бы косо, а не побежал – значит, сука-соучастник, и за все в ответе. Тоже радости мало.
Вот и мучаются бесы, вляпавшись в дилемму космического масштаба.
Ничего с этим не поделаешь, я сам пару раз в такую задницу попадал и выкручивался со свистом и треском. Да что далеко ходить – я и сейчас в ней.
Я пообещал Чету, что ничего никому не скажу про его безумную идею сменить завод, и это обещание жжет меня почище бензина, размазанного по роже холодным днем первого зимнего месяца…
Снять с меня обещание может только дьявол, и придется искать броду, вот потому и тащу я с собой две бутылки «дикарки» - прощупать дно-донце, выпытать пути и не поскользнуться…
- Иди давай, - сказал я бесу. – Топай, дружок, веди себя хорошо и будь счастлив. Следи за напарником, ты за него в ответе больше, чем он за себя, потому что я сказал – сожгу обоих, и в следующий раз не отмажешься, будешь под ним костер разводить, но спалишь до костей, усек?

И я отправился дальше, размышляя: странные вещи творятся у нас на улицах. Казалось бы – что может держать двух бесов так крепко, что они даже перед демоном артачатся и отказываются слушаться? Из ряда вон выходящая ситуация, и по-хорошему, обоим бы морды разбить, но за что?
Не могу я их понять.
Скажи мне Крейдер: на тебе зажигалку, Риплекс, подпали Мита, - я бы не только подпалил, но и дров набрал, чтобы уж наверняка, а то хули впустую кремнем щелкать…

Шел я и думал, трогая языком холодные кольца пробоев. Губа давно зажила, и меня тянуло проделать где-нибудь еще одну дырку. Так всегда – как только заживает и перестает болеть, меня тянет повторить. Только бить уже некуда.

Завод промерз и потрескивал, сжимался, твердел, каменел. Плотно утоптанная земля покрылась тонким слоем инея, будто крепко посоленная хлебная краюшка. Вагонетки плотно вцепились в рельсы – не сдвинешь. Рифленые ступени взвизгивали под подошвами, предательски скользили.
Отопления в цехах не было давным-давно, поэтому Мит и Крейдер жгли костер, и химический запах синего дымка притянул меня в нужную комнатку, защищенную от ветра со всех сторон выгнутыми, облупившимися стенами.
Здесь раньше была бухгалтерия или что-то вроде того. Сохранился стол на толстых, с колено в обхвате, ножках. Стол, исписанный чернильным карандашом, и с облупившимся лаком. Были тут и стулья, но мы их спалили, и натащили взамен толстых ватных матрасов.
Пара шкафов, когда-то забитых карточками с нудными колонками цифр, тоже пошли в дело, и остались от них лишь темнеющие прямоугольники на ободранных обоях синего цвета.
Остался висеть какой-то график, изображающий высоко стремящуюся стрелку, его мы еще не трогали.
Посреди комнатки трещал огонь, и Мит скармливал ему переломленные пополам тонкие дощечки от упаковочных ящиков.
Поверх куртки на нем была надета еще одна – короткая, до середины спины, с капюшоном, длинно отороченным черным мехом.
Я подергал его за этот капюшон, и Мит обернулся, сияя холодной улыбкой.
- О, черненькую принес, - сказал он, забирая у меня бутылки. – А в рюкзаке что?
- Открой да посмотри.
Мит поставил водку на стол и полез копаться в банках с паштетами, тушенкой и рыбой.
Крейдер хмуро наблюдал за мной.
- Что это было у перевалочной? – спросил он. – Не мог просто ебала им вскрыть? Обязательно было фаер-шоу устраивать?
- У тебя где-то магический шар спрятан? – поинтересовался я. – Откуда ты все знаешь?
- На вопрос отвечай.
- Это было… так было интереснее.
- Сначала истерика, потом футбол, потом бензин, - взялся перечислять Крейдер, - ты в своем уме?
- Не уверен.
- Риплекс, - сказал Крейдер, внимательно глядя на меня, - у тебя проблемы? Давай начистоту. Нельзя себя так вести просто потому, что интересно. Что у тебя с башкой? Может, ударился? Или калек перебрал?
- Влюбился он, - сказал Мит, налегая на короткий нож, впившийся в металлическую оболочку банки с консервами. – Посмотри, какие глаза ебанутые.
- Это ты ебанутый, - буркнул я, - переверни банку, порежешься же.
Мит оглядел банку, перевернул ее и снова нацелился ножом.
- Помнишь себя бесом? – спросил он, облизывая руки, по которым полилось остро пахнущее масло. – Как тебя тогда звали?

Эту историю будут припоминать до конца моих дней. Она стала своеобразной легендой Вселенной, и я уйму усилий приложил, чтобы дело забылось, но оно вечно всплывало в самый неподходящий момент.
Это случилось хрен знает когда, во времена моих первых патрулей. Завернул я зимней ночью погреться в подъезд – они тогда еще отапливались, на первом этаже каждого установлена была широкая плоская батарея, забитая пылью.
Забираешься на нее и отогреваешься – хочешь сидя, хочешь лежа. Шпарил из металлических прорезей горячий воздух.
Я замерз до костей и не мог руки поднять в своей толстой дешевой коже и ног не ощущал в негнущихся ботинках.
На батарее обнаружилась маленькая малышка – тоже грелась, и я с грохотом забрался наверх, и пару минут лежал, как медуза на берегу, корчась от боли в промороженных пальцах.
Малышка слегка отодвинулась и тихо дышала рядом, глядя на меня черными блестящими глазами. На ней была детская шапка из розового пуха и безразмерная серая куртка, порванная и с клочьями грязной набивки, торчащими в разные стороны.

Не помню, сколько мне было лет и что вообще тогда творилось в моей башке, но помню точно: я тогда впервые завелся и впервые осознал, что имею право взять ее за коленку, стянуть с батареи и поставить раком.
Точнее, так оно мне рисовалось: что покорная малышка покорно встанет раком, и я разогреюсь по-настоящему, а потом снова уйду патрулировать и мерзнуть.
Я ее даже за ногу цапнул и к себе притянул, и куртку на ней расстегнул, нащупав под ней еле теплое твердое тело, замотанное в триста кофточек и свитеров, и вдруг обнаружил, что малышка мне что-то упорно втирает, и прислушался.
Она говорила, что уже взрослая.
Это я понимал, но не понимал, на кой хуй мне такая ценная информация.
И что?
Когда девочка взрослая, могут случиться всякие последствия, сказала она.
Чего?
Поймите правильно: я впервые добрался до женского тела и моментально от этого отупел. Мне не хотелось думать, мне хотелось ее подмять и вложиться в нее по полной.
Я ее одежду расстегивал, она застегивалась, я стаскивал с нее штаны, она умудрялась натащить их обратно. Какая-то головоломка, а не девка.
Опыта у меня никакого не было, и я не понимал, что достаточно содрать с нее штаны и необязательно лезть под куртку и кофты, - но мне хотелось голого тела и как можно больше голого тела, а не просто дырку над спущенными трусами.
Это потом уже привык и перестал заморачиваться, а тогда был уверен, что мне должно достаться все, а не какая-то там часть.
Хорошо, что первый раз случается только один раз – стоит только малышке учуять неуверенность, как тут же начинает ебать тебя прямо в мозг, и ничего с этим не поделаешь.
Вот и со мной то же самое случилось.
Она меня усадила, снова застегнула штаны и прочитала целую лекцию по поводу месячных, беременностей и родов на голом полу с голодными крысами, поджидающими рождения младенцев.
Короче, я повелся, и она мне не дала.
Мало того, что повелся, но еще и умудрился кому-то выложиться потом, что все у меня с ней не просто так, а целая ответственность и чуть ли ни семья.
Пару раз встречался с ней и гулял, как благовоспитанный приличный человек, разговоры разговаривал, а в награду огреб только дерьмовое погоняло - Романтик, и ничего больше.
Годом позже, когда все в моей голове уже встало на свои места, я целенаправленно нашел ее и выебал без затей, и она уже не пыталась гнать про крыс и младенцев. Правила перешли в мои руки, а ей не осталось ни лазейки – исчезла моя неуверенность, исчезли ее козыри.
Но хреново погоняло прилипло намертво и отвалилось только тогда, когда Крейдер окрестил меня Триплексом; и история долго обсуждалась – история о том, как малышка бесу мозги промыла, когда он ее уже за пизду держал.

С тех пор у меня на всякий треп о любви и ответственности настоящая аллергия, вот что я хотел сказать. Мит это знал и цеплял, как рыбку на крючок. Уж на что я спокойный, но за такие вещи мог и другу-демону в нос накатить.
Мог, но сдержался. Меньше драк – меньше поводов для драк.
Я подсел к Крейдеру и взял стакан. Мит наклонился и плеснул черной водки – ровно половинку, чтобы одним глотком. Иначе «дикарку» в себя не запихнешь.
Крейдер подтянул поближе вскрытую банку с кусками волокнистого мяса, подышал в сгиб локтя и махнул свою дозу.
Я хлебнул следом, привычно переждал секунду подкатившей тошноты и зажевал водку солоноватым мягким куском.
«Дикарка» - не просто алкоголь. Это смесь алкоголя и крепкого растворимого кофе, и потому мы ее особенно уважали – пей, сколько влезет, ни за что не вырубишься, моторчик стучит на холостых оборотах, в висках ту-дум-тум-тум, колеса поездов по мокрым рельсам вен, и еще и пьяный.
Пили мы редко, но метко, и скорее по привычке, чем по желанию.
Сколько дряни и дури прошло через двадцать пятую – ничего у нас, кроме калек, не задерживалось, и период, когда все во Вселенной днем и ночью были вусмерть угашены «дикаркой», тоже давно прошел, но иногда мы брали по паре литров – вспомнить старое, посидеть в тепле, пообщаться.

Поначалу мы бухали молча, изредка обмениваясь короткими фразами, и будто торопясь. Потом, по пятому уже стакану, расслабились. Мит курил одну за другой, каждый раз наклоняясь к костру, чтобы зажечь сигарету,Крейдер подвернул рукава, показав красно-синие татуировки, а я улегся на матрас и закинул ногу за ногу.
Меня слегка мутило, но я не обращал внимания.

Тум-тудум-тум. В висках стучало. Я поплыл, закачался. Поезда, поезда… тянутся и тянутся…
Я привык: все через куртки, все через одежду, все через три слоя тряпок, и поэтому Чета ощущал в этой веренице поездов – почти раздетым. Мы не касаемся друг друга, если только не в драке. А когда касаемся не в драке – это секс, через одежду, через куртку, через ткань.
Колеса стучат, мотор стучит, стучит железо, лязгают сцепки…
Я прикрыл глаза и отпустил себя. Допустим так: вечность этим поездам нестись по рельсам, и нам с Четом вечность стоять между ними, никто никогда не увидит и не узнает.
Можно – тоже обнять его – просто попробовать?.. или выберется кто-то из темноты, звеня цепью, шурша хлыстом с тяжелой гайкой на конце, и хлыст рассечет воздух, и пробьет мне висок, словно пулей, пущенной из пистолета?
Я даже ощутил, как льется кровь, горячим потоком ползет по щеке и шее.
Нет, нет, Риплекс, не в ту сторону ты думаешь. Это ты сам выбираешься из темноты, ты сам пробиваешь себе голову за такие мысли – больше некому, все остались с другой стороны несущегося поезда.
Нельзя такое думать, Риплекс, прекрати.
Не думай.

- Риплекс?
- Здесь.
- Заснул, что ли?
- Думаю.
- О чем?
- Крейдер, скажи… возможно кому-то из Мэндера перебежать к нам и остаться в живых, и…
Донесся смех Мита.
Он смеялся, спрятавшись в черно-оранжевых бликах, а Крейдер сидел рядом, я упирался затылком в его бедро. Крейдер даже не улыбнулся.
- Риплекс, ты знаешь, что такое бесы?
- Да.
- Уверен?
- Я никогда ни в чем не уверен.
- Послушай тогда. Бесы – сила, в сто раз нас всех превосходящая. Это только кажется, что мы ими управляем, на самом деле они управляют нами, и попробуй только шаг влево, шаг вправо – порвут. Бесы по большей части тупые – не потому, что тупые, а потому что их много. Для них правила – единственное, на что стоит равняться, а демоны гарантируют соблюдение правил. Если ты выйдешь за рамки – они тебя прикончат. Это касается всех нас, и потому я за тебя и дергаюсь – ты себя не по правилам ведешь, и бесы давно к тебе присматриваются. Ты напрямую ничего не нарушил, но постоянно ходишь по грани, и им соображалки просто не хватает, чтобы разобраться: хождение по грани – нарушение или нет? Так вот, когда они сообразят, никто тебя защитить не сможет, понял?
- Дьявол тоже не сможет? – спросил я, поднимая руку и пытаясь выловить легкий блик костра из плотной ткани темноты.
Крейдер помолчал немного и добавил:
- Поэтому не задавай никому таких вопросов. Даже мне. Даже по-пьяни. Даже в шутку.
Ненавижу, когда меня затыкают.
- Крейдер.
- Выпей. Мит вон стакан тянет.
Я выловил стакан из темноты, легонько коснувшись пальцами пальцев невидимого Мита, глотнул водки и облился на хрен.
- Блядь, холодная…
- Сядь и пей сидя.
- Крейдер, - повторил я, пытаясь подняться и оказавшись на четвереньках.
- Что?
- Надоело мне все…
- Иди проветрись.
Разумно. Пока я поднимался, меня два раза стена притянула, и я распластывался по ней, как бабочка.
В голове плясали черти.
- Мит, дай ему куртку.
Мит послушно сдернул куртку с плеч, протянул ее мне, и я влез в теплые рукава, закинул на голову капюшон и побрел к черному прямоугольнику двери.

По коридорам я шел наощупь и наугад, и ориентировался только по потоку холодного воздуха, обливающему лицо. Добрался до выхода, с грохотом распахнул дверь и скатился по обледеневшей лестнице, отбив хребет и затылок.
Повалялся немного внизу, отдыхая, потом снова поднялся на четвереньки и прополз пару метров. Не знаю, что я хотел. Просто куда-то хотел, поэтому полз, вцепляясь в ледяную землю. Потом устал и завалился на спину. Надо мной белела луна и сияли звезды. Красиво и хорошо, только холодно, и дурацкий мех капюшона лезет в рот.
Минус нашей водки-водочки - с ног сбивает напрочь.
Я лежал, отдыхал и думал – если бы я мог сейчас заснуть, то не проснулся бы уже.
Мне эта мысль очень нравилась, я ее так и сяк крутил. Приятно контролировать вероятность смерти, отнимать у нее шансы с помощью растворимого кофе…

Тум-тудум-тум. Шаги, почти неслышные и медленные шаги.
Я отвел от лица капюшон. Небо заслонил черный силуэт.
- Наши заводы совершенно одинаковые, - сказал Чет, вынимая из кармана пачку сигарет.
- Ты пиздец, - сказал я.
- И оба они не охраняются, - продолжил Чет, - никто из демонов не верит, что кто-то из другого завода сунется погулять на их территории. Наш тоже не охраняют. Где твои? На другой стороне? Дай угадаю – пили в комнатке, где шкафы?
- В нашем случае – стол, - сказал я. – Шкафы мы спалили.
- Мы стол спалили, - сказал Чет, - а шкафы оставили. Пару дней назад тоже пили, только у нас обычно первым Лёд слетает и тоже выходит проветриться. Кто-нибудь припрется сюда, чтобы затащить тебя обратно?
- Не-а. Или да. Не знаю.
- Я слышал, ты сегодня бесов на перевалочной поджигал.
- Пытался.
Чет докурил сигарету, но окурок выкидывать не стал. Притушил его об рукав куртки и сунул в карман.
Маски на нем не было, она болталась на расстегнутых ремнях, как спущенный намордник.
- Чем тебя такой расклад не устраивает, Риплекс? – спросил Чет. – Ты приносишь сюда кальки, вы продаете их своим. Почему бы не продавать и нам, пусть и за большую цену?
- Вот научись кальки из двадцать четвертой таскать – поймешь.
Он подумал немного и подал мне руку.
Я за нее браться не стал, перекатился на бок, немного повозился и поднялся сам.
- Расскажешь мне про кальки?
- В обмен, - сказал я. – Если расскажешь мне про Спартака. Хочу знать, что было после того, как я ушел.
- Это долгая история, - сказал Чет.
- Так и моя не короткая. Так что нихуя у нас не получится, сам понимаешь.
- Думаешь? – спросил Чет. – Нам просто нужно побольше времени, вот и все.
Он вдруг взялся за мой широкий капюшон и притянул к себе.
Я не мог не оценить дебильный драматизм ситуации – только что мечтал о прикосновении без одежды, а когда кто-то наконец решил меня потрогать, на мне оказалось аж две куртки: моя собственная и эта пушистая срань от Мита.
- Совсем пьяный, - приглушенно и с легким удивлением сказал Чет, - тебе бы сейчас голову проломить, как ты мне в тот раз. Было бы одним демоном Генджера меньше.
- Ну рискни.
Это я зря. Это я по привычке. Шатало меня со страшной силой, какие уж тут перемахи.
Чет как-то странно смотрел на меня: без отвращения и без мертвой невнимательности. Смотрел, как некоторые особо одаренные любовью к природе на кошек смотрят.
Я даже не представлял, что выжженные глаза могут так смотреть.
- Риплекс, сука, ты… красивый, что ли… - сказал Чет, и прозвучало это так, будто он через силу выдавил. – Тебя бы отмыть, и цены бы тебе не было.
Я молчал. Что на такую хуйню ответишь? Молчал и стремительно трезвел, потому что все стало странно и страшно, а в таких ситуациях я всегда огурцом.
Главное – не дергаться. Если кто-то запалит – все стрелки на Чета, я тут ни при чем, вышел пьяным, стоял пьяным, не помню, не знаю, не было…
А он запустил руку под капюшон и положил ладонь мне на шею – не спереди, а сзади, и наклонился.
Я расслабился. Это хрен с ним… это его боевая поза, привычка – лоб в лоб упираться, все знают и никто ничего лишнего не подумает.
Упрется в лоб – значит, Риплекс, перемаха тебе не миновать, держись крепче, но на лучшее не надейся.
Только я подобрался и голову задрал, чтобы нормально вызов принять, как он меня по шее легонько погладил и действительно прижался, но не лбом, а губами – к моим, не крепко, а так, еле касаясь.
Но меня не это почему-то поразило, а то, что ебаный капюшон прикрыл и его тоже, и мы оказались вместе, в тепле и полумраке. Небо пропало, все пропало.
У Чета те же глаза, широко раскрытые, и я даже увидел, что белизна их начала выцветать в легкий розовый оттенок – предвестник грядущего пиздеца, а как разглядел – сам не понял, зачем разглядывал – хуй знает…
- Недолго тебе осталось, - сдавленным шепотом сказал я, чувствуя губами шершавую кожу его обветренных губ – теми местами, где не было пробоев.
- Потому и рискую, - ответил он, и даже не шепотом, а беззвучно, но я как-то слова разгадал.

Кальки-калечки… Никто не скажет – прекрати или остановись, но стоит тебе дойти до «розовых очков» - и ты вычеркнут из жизни обоих заводов.
Я тогда первый раз и подумал – а почему бы и нет, блядь? Кто нам всем навязал одни и те же правила и одну и ту же жизнь? Почему нельзя выбраться? Если окончательно и бесповоротно уходишь в иллюзии – почему бы не пнуть реальность напоследок?
Я понял, чего хочет Чет и почему он этого хочет.
Не знал тогда, как сложится с кальками у меня, но решил: если я буду сваливать из этого мира, то обязательно надеру миру задницу на прощание, ну или он мне – и так даже будет лучше…

- Поможешь? – так же беззвучно спросил он.
Я не ответил. Не потому, что не решился или не знал, что сказать. Просто меня вдруг охватило желание раскрыть рот и даже язык высунуть, и я с ним упорно боролся.
Меня изнутри что-то толкало и дергало. Сожрать я Чета хотел, что ли - я так тогда и не понял.
Потом уже догадался, когда советчики появились, а тогда – испугался, решил, что с ума сошел.
- Ладно, - пробормотал я, стараясь губы не разжимать, - встретимся – обсудим.
- Демон сказал?
- Демон сказал.
И он сразу от меня отвалился, будто этого и ждал и терпел из последних сил, чтобы не послать меня на хуй раньше времени.
Развернулся и пошел по двору к воротам.
Я смотрел вслед и чувствовал, что с самого начала в этой истории образовался глобальный наёб, но не мог уловить, в чем он заключался.

Назад я шел уже более-менее протрезвевшим, но предпочел сказаться пьяным. Отдал куртку Миту и рухнул на матрас, мордой к стенке.
- Странно, - сказал Мит через пару секунд, натянув куртку. – Ты где валялся? Запах какой-то… знакомый.
- Пошел на хуй, - сказал я.
Мне было не до него и не до запахов. В башке грохотали многотонные мысли: и про то, что я красивый и сука; и про то, что мне хотелось облизать Чету рот; и про кальки и его розовеющие глаза; и про то, что снять с меня обещание может только дьявол, а обратиться к нему нет никакой возможности; и про уход Чета – быстрый и молчаливый; и про то, что член встал - я теперь дергал зубами кольца в губе, чтобы отвлечься.
- Пусть Риплекс спит, - сказал Крейдер. – Оставь его… Наливай.
Мит пошуршал немного в темноте, забулькала водка, звякнул о горлышко стакан.
Они пили и разговаривали вполголоса, а я делал вид, что сплю, и не «проснулся» даже тогда, когда длинный свист разрезал морозный утренний воздух и оповестил нас о серьезной стычке между бесами Мэндера и нашими патрулями.

Всё не так быстро, как хотелось бы
Всё не так долго, как казалось бы
Кому не нравится - тот просто может выйти покурить
А мы вернёмся так и быть
Всё не так важно, как нам кажется

Глава 6.
Они расположились в темном цехе с низким потолком и целой грибницей плотно запаянных ржавых цилиндров. Окно в этом цехе тянулось длинной щелью под самым потолком, и казалось, что плотный слой света висит над полумраком, пропахшим цементной пылью и железом.
Каин сидел на одном из цилиндров, поджав ноги. Лёд стоял за спиной Боца, а тот медленно вытягивал цепи, обернутые вокруг плеч.
Чет наблюдал за скольжением промасленных звеньев и ждал.
- Ты продвинулся? – безо всякого интереса в голосе спросил Боца.
- Пока нет.
- Ты уверен, что Риплекс знает своего дьявола?
- Уверен.
- Боца считает, что надо забить на Риплекса и заняться Митом, – встрял Каин. - Если и спрашивать у кого-то, то у него, он раньше Риплекса в демоны пробился. Риплексу у них не доверяют – странный он.
- Хочешь вместо меня этим делом заняться? – спросил Чет, глядя, как Боца тянет и сворачивает цепи.
- Не хочу, - ответил Каин, - но не вижу смысла на Риплекса ставить. Тебе-то какая разница: он или Мит?
- Подожди, - остановил его Боца и подошел к Чету тяжелой неровной походкой. – Маску сними.
Чет дернул было ремень маски, но потом посмотрел на пляшущие в плотном потоке света пылинки и убрал руку.
- Брезгуешь, - подытожил Боца. – Молодец. Брезгуешь дышать, жить здесь брезгуешь. Хочешь отсюда свалить.
Он изогнулся, вытянул из кармана джинсов красную пластиковую карту и показал ее Чету.
- Вот твой пропуск в двадцать четвертую. Хочешь забрать? У тебя там все налаживается, да? Друзей нашел. О житье-бытье договорился. Остался бы там и не вспомнил бы ни о Мэндере, ни о Риплексе… Но у тебя одна проблема, Чет. Твои пропуска получаю и буду получать я. И пока ты мне дьявола Генджера не найдешь, ничего не изменится, и искать ты его будешь так, как я посчитаю нужным. Так мы с тобой договаривались?
- Договаривались.
- И демон сказал, что так оно и будет.
Вместо обязательного «демон сказал», Чет неопределенно фыркнул.
Каин покачал головой и отвернулся.
Первый удар Чет перехватил подставленным предплечьем, но цепь обвилась вокруг, и Боца тут же дернул ее, словно подсекая большую рыбу. Обрушилось гулкое эхо. Чет упал на одно колено, руками уперся в пол и выгнулся от боли, потому что второй удар пришелся по спине, в клочья разорвав плотную кожу куртки.
По приказу-жесту Боца подошел неспешным шагом Лёд, потрогал холодными пальцами запястье Чета, заглянул в его зрачки.
- Нормально, - сказал он и отошел в сторону.
- Следи, - сказал ему Боца и снова замахнулся. – Расстегивай респиратор, Чет, дышать легче будет.
Чет опустил голову и уткнулся лицом в сжатые кулаки.
Металлический нежный шорох коснулся уха. Промасленные цепи – обе – разрубили воздух, взметнули тучу мелкой пыли, обрушились на плечи и бока, и Чет вспомнил, как вгрызается в плотную древесную мякоть лезвие бензопилы.
Под курткой и майкой быстро намокло. Мерзкие медленные капли потащились по груди и животу, скатываясь с выгнутой спины.
Снова внимательно заглянул ему в глаза Лёд и снова отошел в сторону.
- Нормально.
Его слова прозвучали многократно, множественным трепещущим эхом отдаваясь внутри головы.
- Лежать, - сказал Боца, заметив, что пальцы Чета разжались и он пытается приподняться. – Лежать! – И подкрепил приказ скользящим ударом.
Лезвие той же бензопилы прошлось по кончикам пальцев, и Чет попытался спрятать руки под себя. Белым пламенем горело до плеч, мокрого под майкой стало слишком много. Первые капли просочились сквозь одежду и расстегнутую молнию и начали собираться в маленькие темные лужицы.
Пряча голову и руки, Чет собрался в комок и, отталкиваясь подошвой ботинка от выступающих железных ребер пола, слепо отползал в угол.
Боца пришлось подходить ближе.
Иногда Чет раскрывал глаза и видел его темный силуэт: фигуру с раскачивающимися длинными конечностями, собранными из звеньев.
За ним, пристально глядя в окошко, на высоком цилиндре, сидел Каин, полностью освещенный, бледный и взлохмаченный. Он курил, приминая сигарету пальцами.
Бензопила все перерубала уже не плотную и не сухую, а мягкую и чавкающую мякоть.

Чет уперся боком в стену, прижался к ней, холодной и надежной, и на пару секунд отключился.

Крыша, залитая битумом. Теплая шершавая поверхность, и солнечный свет, рассеивающий вечерние облака. Боца в обрезанных по колено джинсах и сбитых кедах. Широкий, загорелый, с рано покрывшейся светлыми волосами грудью.
Чет тоже разделся. Стащил футболку и завязал ее на голове. Соленые капельки набегают на верхнюю губу – приходится слизывать.
Душные вечера ушедшего лета Вселенной 25.
Чету неудобно лежать – ужасно болит спина, пот течет медленными потоками, но он вынужден слушать, потому что это прошлое, а прошлое нельзя отменить.
- Это тот самый случай, Чет. Тот случай, когда мы оба – и я, и ты, - можем выбиться на самый верх, и никто из бесов даже сообразить не успеет, как все произошло. Хочешь быть демоном, Чет? Хочешь?
- Хочу свалить отсюда.
- Куда?
Боца удивился. Уставился круглыми непонимающими глазами.
- В двадцать четвертую.
- Тоже можно, - сказал Боца, - я знаю, у дьяволов Мэндера открыт канал на временные пропуска.
- Это точно? – спросил Чет, поднимаясь и стаскивая футболку с головы. – Точно?
- Сто процентов. Я сам видел эти пропуска – красные такие. Будешь моим демоном – достану тебе их, и будешь туда шастать, как в соседнюю квартиру. А дальше уж сам – если сумеешь зацепиться, то останешься там, держать не буду. Как тебе такое будущее? Чет? Чет?

Лёд присел на корточки и наклонил голову.
- Чет, - позвал он спокойно и уверенно. – Чет, ты меня слышишь?
Он пощупал пульс, быстро расстегнул ремни респиратора и наклонил Чета, упершись коленом ему в грудь.
Из-под сорвавшейся маски выплеснулась кровь.
- В чем дело? – спросил Боца, тоже наклоняясь.
- Нормально, - ответил Лёд. – Губы он разгрыз. Может, во рту что-то лопнуло. Но это кровь не из кишок, все нормально.
- Анестезиолог хренов, - не выдержал Каин и спрыгнул наконец со своего наблюдательного поста. – Боца, я все могу понять: беса наказать, демону по шее дать за… за футбол, например. Я все понимаю. Но этой хуйни я не понимаю и не пойму.
- А когда ты нашим боевым малышкам руки в подворотнях ломаешь, ты интересуешься, поймет тебя кто-нибудь или нет?
Каин пожал плечами.
- Я от этого кончаю, а ты чего? Тоже, что ли? Подожди, Боца, дай договорить. Я не пойму, ты же сам ему сказал – свяжись с демоном Крейдера, пробей обстановку. Вот он и пробивает. Делает, что сказали. Случился перемах у их завода – ну, такое бывает, не повод же. В чем тогда дело? Что тебе не нравится? Он ничего не скрывает, если что – я на подхвате, все рассказываю… Короче, я не наезжаю. Я хочу понять, что не так и как сделать правильно. Дело наше теперь намертво встало. Ты его на месяц вырубил, а Риплекс…
- Риплекс, блядь, - перебил его Боца, поднимая Чета. – Риплекс… Еще раз про этого ублюдка услышу – все вместе будете асфальт жрать.
- Ну да, - согласился Каин, - ясно. Охуеть. Начали и слили. Отлично.
- Каин, - вдруг подал голос Лёд, молча вытиравший окровавленные руки сухой грязной тряпкой, - подожди с выводами. Иди вон… руку кому-нибудь сломай. Боца, нужно что-нибудь? У меня бинты остались. Могу принести.
- Иди, - сказал Боца, боком ударяясь в неплотно прикрытую дверь и исчезая в коридоре вместе с Четом, повисшим на его руках.
Дверь захлопнулась, и Лёд постучал по плечу Каина.
- Давай вместе сгоняем, тут недалеко. Заодно обсудим.

Обсудили и даже раскопали ценную мысль.
Поначалу рассудительный Лёд бурчал, что Боца виднее, Каин не соглашался.
- Может, и неправильно Чет все это начал, не с того конца зашел, с Риплекса, а не Мита, но зачем его за это ломать?
- Опасно, - односложно ответил Лёд.
- Чету плевать. Он свое дело сделает и в двадцать четвертую свалит – такой уговор. Я бы не взялся, ты бы не взялся – нам еще здесь жить, и если бесы пронюхают, что демон Мэндера с демоном Генджера беседы вел – убьют, но Чету какая разница?
- Боца разницу видит.
- Ему просто поперек глотки стоит, что Чет Риплексом занялся, - прямо сказал Каин и умолк, понимая, что сказал двусмысленную глупость.
Лёд покусал губы, поискал слова для осторожного ответа, и отозвался:
- Боца и Чет вместе с самого начала. У Боца нет никого, кому он мог бы так доверять, как Чету. Он… может кое-чего бояться.
- Может, - сказал Каин. – Не боится, конечно, но может бояться… если так прикинуть: Риплекс – ебанутый, но он как раз то, что нравится Чету. В нем много от двадцать четвертой.
- Хорошая наследственность.
- Хорошая наследственность. И бессрочный пропуск на ту сторону.
Лёд притормозил, сообразив.
- Да, - сказал Каин, наблюдая за ним, - я тоже только что понял. Тогда, конечно, лучше сменить Риплекса на Мита. Правильно Боца Чету накатил. Лёд, пиздуй за бинтами один, я тут сверну – видишь, девочка одна стоит, скучает?..

Чет очухался раньше, чем через месяц. Первую неделю он лежал, обернутый бурыми бинтами, которые Лёд запасливо приберег, содрав их с разбитой головы какого-то беса, и Боца только изредка переворачивал под ним вымокающий в крови матрас и помогал Чету по стенке добраться до коридора отлить.
Жрать Чет не мог, его лихорадило – питался одной водой и поначалу не разговаривал, только морщился от пыли, боли и одних ему известных мыслей.
Боца не стремился его разговорить, приносил воду и чуть позже – сигареты. Трогал горячий лоб, отдирал присохшие бинты. Лёд полоскал их в ржавом баке с талым снегом, и навязывал на распухшие рваные раны заново.
Чет терпел, стискивая зубы, послушно переворачивался и после перевязки накрывался толстым ватным одеялом.
Рядом с местом его лежки обычно жгли тусклый костерчик, но иногда Боца и демоны сваливали по делам, костер гас, и Чет промерзал напрочь, и к концу недели начал еще и кашлять.
Лёд сбегал на перевалочную за водкой – там мы с ним и встретились. Я караулил проходной контрабандный поезд, а он забирал у Барки «дикарку».
Ничего мы друг другу не сказали, и взглядами еле коснулись, но момент мне этот отчего-то запомнился.
Вечером они напоили Чета водкой и усердно натерли ее же остатками – Лёд растер кожу на ладошках, до того старался.
Этой ночью Боца никуда не пошел, остался сидеть и поддерживать огонь. Чет лежал у стены, закрыв лицо рукой, и тяжело дышал.
- Извини, что ли, - сказал Боца.
- Кальки есть? – спросил Чет.
- Нет. У Генджера неделю торжки пустые ходят.
- Жаль.
- Я найду, - пообещал Боца. – Запряжем всех – найдем.

Не нашли.
Торжки ходили пустыми, потому что я никуда не хотел идти. Дома у меня скопился приличный запас, и лично я в кальках не нуждался. Крейдер пнул меня пару раз, а потом отстал, потому что я всерьез огрызнулся, а давить на меня он не хотел.
В этом вся прелесть статуса единственного поставщика – они от меня зависят, а не я от них.
Конечно, можно было набрать калек, устроив рейды по квартирам и распотрошив шкафы и полки нашего неразумного старшего поколения, но они обычно капались таким дерьмом, что Чету, привыкшему к нормальным поставкам, от такой кальки толку бы не было никакого.
В итоге получилось то, что называлось мирком. Мирок – это когда дьявол или демон одного завода идет на поклон к дьяволу или демону другого и что-то там просит, и если все срастется, сделка будет совершена без применения силы и перемахов, то есть, мирком.
Мирков этих можно было по пальцам пересчитать, хотя иногда они происходили спонтанно. Встречу Крейдера и Боца на моем футбольном поле тоже можно было назвать мирком, хоть и с натяжкой.
Если бы кальки оставались у торжков, ничего такого не случилось бы. Мэндер просто собрался бы и ударил понашим торжкам, внаглую отбив кальки, но на этот раз отбивать было попросту нечего.
Время для мирка было крайне неудачным – только что отгремел перемах возле нашего завода, и в нем мы лишились троих, и бесы были в бешенстве, но Каин все равно добрался до меня и предложил сделку.
Приперся он ко мне прямо на дом, с двумя бесами-свидетелями и с официальным предложением, прозвучавшим так:
- Выгреби пару калек, Риплекс, в долгу не останемся.
Я был сонный и только что потратил уйму сил на сооружение теплого диванного гнезда, откуда он меня бесцеремонно вытащил, и потому злой.
- С какого это хуя?
- Или передай просьбу Крейдеру, - терпеливо сказал он.
Я попытался дверь прикрыть, но он просунул руку в щель и чуть ее там не сломал. По крайней мере, хруст даже я расслышал, и весь дальнейший разговор Каин морщился и эту свою руку баюкал.
- Чем платите? – поинтересовался я.
- Можем деньгами, - ответил Каин, - но вам они не особо нужны, поэтому есть еще вариант…
И он придвинул ко мне хрустящий от уличного холода пакет.
Блядь, не знаю, откуда они это взяли, но это были ботинки из новой и редкой серии, которые хуй найдешь даже в контрабандных поездах. Я чуть не свихнулся, когда увидел. Во-первых, теплые, с коротким упругим мехом внутри. Во-вторых, прошитые стальной нитью и обложенные титановыми вставками, плотно прикрученными мелкими болтами. В-третьих, с теми самыми шнурками, которые носил Чет – широкими красными лентами.
Наши «танки», хоть и неубиваемые, отставали минимум по двум параметрам. Мы в них мерзли, толстая кожа на морозе переставала гнуться и ходи себе, как журавль по болоту, а еще сыпались с них застежки молний, как яблоки в грозу, и рано или поздно все молнии приходилось тягать за пристегнутые к ним булавки.
- У нас таких еще одна пара есть, - сказал Каин, - размером больше. Меняемся?
- А третьей нет?
- Нет. Ну что, попробуем мирок оформить?
- Хуй знает, - ответил я, - от Крейдера зависит, а он бесов злить не захочет.
И ботинки в пакет аккуратно назад задвинул, хотя руки чесались их повертеть и обсмотреть со всех сторон.
- Так ты хотя бы передай ему.
- Отъебись. Нужны кальки – вынь у своей мамаши из ящика.
- Она умерла, - сказал Каин. – Риплекс, три года назад Мэндер оформлял вам мирок, за вами долг.
- Не повод.
И не удержался, полюбопытствовал:
- А к чему срочность?
- У нас Чета потрепали, - глядя на меня в упор, сказал Каин, - и лучше ему это дело в кальках перележать.
- Демоном меньше – Генджеру лучше, - ответил я, но меня тряхнуло.
Я неделю гадал, что могло произойти. Почему Чет исчез и не пытался встретиться после того, как я согласился с ним поговорить.
Процеживал слухи о перемахах и точно знал, что ни в одном он не участвовал. И все-таки где-то его потрепали. Вот черт.
- Ладно, - сдался я, - гони беса за другой парой, я пока своих подтяну.
Каин кивнул бесам, и один тут же откололся и исчез, а я вернулся в комнату и постучал по батарее. Надо мной жил толковый парень, вполне годящийся в свидетели мирка.
Пакет с ботинками я сразу к себе уволок и сунул в угол. Открыл ящик с кальками и призадумался.
Ассортимент у меня как на базе двадцать четвертой, но все – по моему выбору, а я люблю незатейливые штуки вроде морского бережка или какого-нибудь сноуборда на горном курорте. Вся эта дрянь перележать боль не поможет, слишком слабый и ненапряжный эффект. Сгодились бы кальки с войнушкой, но таких в двадцать четвертой изготовлять не хотели, суки.
Был у меня и какой-то «Домик в лесу» и «Секс с блондинкой», но вся эта хуета тоже не годилась.
Я поймал себя на мысли, что подбираю кальки, как какой-то добрый доктор – обезболивающее, и даже не знал, что с этой мыслью делать.
Потрепали-потрепали… это могло значить что угодно: от перелома ребра до состояния овоща. Но овощам кальки не нужны, им и так хорошо.
Выгреб я в итоге пару флакончиков: мой любимый «Дайвинг» и интересную редкую кальку «Молния». Ничего особенного в ней не было, но чем-то цепляла.
Вскипающее небо над полем, расчесанным ветром, запах озона и сложный электрический синий и белый узор над головой. Смотреть можно долго – развлекает.
Обе кальки я засунул в карманы и вышел в подъезд. Там уже стояли двое моих свидетелей – бес-сосед и какой-то его друган. Оба они недобро косились на беса Мэндера, делающего вид, что его тут нет.
Каин протянул руку:
- Мирок.
- Мирок.
Отдал я ему кальки, и бесы хором подтвердили: мирок.
Теперь будет слухов на всю Вселенную, ну и я, как обычно, все сделал не так, и примется мне Крейдер мозги трахать: зачем да почему.
Потому что я Риплекс.

Когда мои кальки к Чету попали, он уже начал курить. Хороший признак, как ни крути, но его все еще лихорадило, и спина никак не заживала.
Боца показал ему флакончики и сказал:
- Слушай, Чет. Ты у меня не просто демон. Это тебе доказательство. Каин пошел на мирок – я приказал. Извини, но договор наш снимается. Мне тебя заменить некем. Не хочу я, чтобы ты в двадцать четвертую свалил. Не будет такого. К Риплексу больше не подходи.
Он вынул из кармана красную карту пропуска, подпалил ее, и Чет молча смотрел, как растекается и капает жидкий пластик.
Вечером этого дня он поднялся, спихнул одеяло в костер, с наслаждением стащил с себя куртку, грязные бинты и джинсы, сполз во двор и рухнул в свежевыпавший снег.
Он потом говорил, что ни о чем не думал. Пустота, такая же, какая живет во мне, заполнила его, и серое небо, осыпающее комочками нетающего снега, тоже казалось ему грязным и рваным, как вонючее одеяло или десятки раз использованные бинты.
Вернувшись, он забрал кальки и долгие часы лежал, не шевелясь, а вокруг качалась чистая вода цвета разведенного малахита, солнечные лучи пробивали ее насквозь тающими золотыми спицами, и метались крошечные рыбы-мотыльки розового, голубого и фиолетового цвета, а раковина-жемчужница раскрывала зев, показывая нежную мякоть, в которую хотелось впиться зубами, на берегу оставлял почти невидимые следы алый краб, и качалась свежая зелень, показывая бархатистую изнанку широких листьев…
Моя любимая калька.

Я ничего не знал. Жил себе и жил, но только как-то тупо жил, словно на каждом повороте об стенку головой стучался.
Крейдер неожиданно одобрил мой мирок – вторая пара ботинок пришлась ему точно по ноге, как по заказу. Я был рад, что так все обернулось, и тоже бродил по Вселенной в новых ботинках, удобных и теплых, отлично сжимающих лодыжку.
Миту ни хрена не досталось, но моя совесть была чиста – я спрашивал у Каина насчет третьей пары, на нет и суда нет.
И все-таки Мит обиделся и скоро мне отплатил.

Вечер, когда Чет пришел на завод, закончился грандиозным и непонятным перемахом. Вроде бы, шел наш бес, никого не трогал и вдруг наткнулся на двоих демонов Мэндера.
На двоих! Ночью и возле нашего завода!
Наш бес метнулся было за патрулями и наткнулся на охрану демонов, топающую сзади. Эта охрана раскатала его по асфальту – первая жертва того перемаха.
И все-таки патрули сбежались. Сначала пара небольших групп, никак не ожидавшая найти на свою задницу таких приключений. Демоны не обратили внимания – просто уходили по линии, а охрана их развернулась и попыталась повторить подвиг, но тоже огребла.
В свалке потери увеличились: наш бес и бес Мэндера, сцепившись, скатились на рельсы и чем-то их там придавило.
Демоны исчезли из поля зрения, а патрули и охрана, взбесившись, свернулись в кровавый ком. И к тем, и к другим время от времени добавлялись новые энтузиасты, и утром Крейдера оповестили об опасной ситуации длинным свистом.
Крейдер поднял Мита, под заводом уже стояла плотная толпа, готовая ко всему, и этой дружной компанией они согнали бесов Мэндера вниз по насыпи, к открытой полосе канализационного стока. По этому открытому стоку Мэндер и свалил – никто за ними по говну шариться не собирался.
Итогом перемаха стала всеобщая нарастающая ненависть. Мэндер бесновался по причине бесславного побега, Генджера волновали потери – третьей жертвой оказался парень, голову которого запихнули между обледеневших прутьев решетки. Подергался немного и шею себе свернул, наверное.
О причинах перемаха все как-то и забыли. Только Крейдер держал информацию в уме, но торопливых выводов не делал, а Мит вспомнил о причине тогда, когда обнаружил, что ему ботинок не досталось.
- Риплекс, - сказал он, улыбаясь обычной своей улыбкой, от которой температура в помещении резко падала. – А перемах-то с двух демонов Мэндера начался. Они возле нашего завода шлялись, и ты как раз проветриться вышел…
Не нравился мне Мит, а в эту минуту особенно не нравился.
- Вышел ты проветриться, вернулся и куртку мою отдал, а я все думал – чем она таким пахнет? И додумался. Я такой запах один раз в жизни чуял, когда с Четом перемахивался.
Крейдер поднял голову. Он в это время возился с ящиком, забитым всяким хламом. Время от времени мы находили такие заколоченные ящики в потайных уголках завода, и иногда в них оказывалось что-то интересное.
- Все сказал?
- Я сказал, а ты объяснись.
- Отвали.
- Риплекс, - сказал Крейдер, - ты в ту ночь Чета видел?
Они меня прямо в угол загнали. Тут или врать, или бить и бежать. Ни первого, ни второго я сделать не мог.
- Видел.
- Объяснись.
- Вышел пьяный, встретил Чета.
- Где?
- Здесь. У пятых ворот.
- И промолчал?
- Вроде того.
Крейдер поднялся. У него побелели скулы и сузились глаза. Обеими руками он поднял тяжелый ящик и без лишних разговоров хлопнул этот ящик об меня. Прикрыться-то я успел, но ладони ссадил знатно и неделю потом занозы зубами вытаскивал.
- Пошел… ты, Риплекс… - прошипел он, - на хуй! Или... за кальками! Блядь, мы троих бесов потеряли, а он видел и промолчал!
- Был неправ, - сказал я, разглядывая кровоточащие ладони.
- Блядь! – выкрикнул Крейдер и грохнул носом ботинка многострадальный ящик, тот аж взвился и развалился уже в воздухе. Посыпалась оттуда железная мелочь: гайки, завернутые в газету медные лески…
Эхо гулко прокатилось по цеху.
- Блядь! – повторил Крейдер, и по его глазам я понял, что следующим буду я.
- Тихо, Крейдер, - сказал я, поднимаясь на ноги, - прости, а… пьяный был, сонный, не сообразил…
Вот так я и начал врать. Само собой получилось. Я хотел его успокоить, правда хотел, а получилась такая вот хуета.
- Хорош… бей, если хочешь, но не бесись.
Беситься – от слова «бес». Значит, невыдержанный и глупый.
Не мог я его в таком состоянии видеть.
Он ударил. Я даже закрываться не стал. Сплюнул быстро набежавшую слюну, разбавленную кровью, подумал немного и снова к Крейдеру подступил.
Крейдер тяжело дышал. За ним сидел Мит, сверкая светлыми злыми глазами. Этому только дай знак – накинется сразу.
Я чувствовал кипение внутри Крейдера – все сто градусов в венах, его даже потряхивало.
И тело, наученное Четом, повело себя отдельно от мозга. Проще говоря, я взял и Крейдера обнял, прижался лбом к молнии его куртки.
Что-то после этого должно было случиться, но не случилось.
Крейдер как-то разом успокоился, хотя сердце билось сильно – я слышал и даже чувствовал. Он мне руку на плечо положил и сказал:
- Что мне с тобой делать, а? Куда девать? Без тебя Генджер не Генджер, а с тобой еще хуже.
Мит, спрятав азартный блеск в глазах, равнодушно предложил:
- А пиздовал бы ты, Риплекс, на проживание в двадцать четвертую. Пути у тебя открытые. Гонял бы нам оттуда кальки, трескал шоколад…
- Хули я там забыл? – машинально переспросил я.
- Мозги ты там забыл, - сказал Крейдер. – Сходи и верни их обратно. Заодно и калек принесешь.

Господи, ты знаешь, что врать нехорошо?

Я все-таки не сразу отправился за кальками. Вертелся по Вселенной, как намагниченная стрелка. Перед тем, как пойти в двадцать четвертую, я хотел увидеть Чета.
Мне не давала покоя мысль о том, что я дал обещание и не могу его сдержать. Оно жгло меня изнутри, я с ним жил, спал, жрал и даже трахался: притащил к себе какую-то малышку и выебал на коротком своем диванчике, и даже в процессе не мог избавиться от жара в груди и ощущения чертового ошейника на горле.
На улицах происходило черт те что: наши бесы вознамерились уравнять потери и совершенно озверели, Мэндер яростно отбивался, и остановить все это могла только свежая поставка калек, чтобы отвлеклись и на время съебались в иллюзии, оставив улицы в относительном покое.
Я это хорошо сознавал и понимал, как много от меня зависит, но никак не мог себя заставить покинуть мою территорию.
Здесь оставалось незавершенное дело.
Меня здесь держало.

Крейдер сначала намекал, потом сказал напрямую, потом пообещал убить на хуй, но я все тупил и тупил.
Не поймите неправильно: мне не насрать на наших бесов, но я твердо уверен, что их проблемы – это их проблемы, и если у них не хватает мозгов, чтобы не лезть в кровавую кашу, и не хватает сил, чтобы из нее вылезти – я тут ни при чем.
Так прошли еще две недели, и я дождался наконец, чего хотел.
Подтянувшись к патрулю, нашедшему свеженький труп, я обнаружил, что не только Генджер этим трупом озадачился.
Под ломким лучом света, ползущим из коробки мигающего фонаря, я увидел Чета.
За ним стояли и бесы, но бесы всюду бесы, ничего интересного.
Чет тоже заметил меня. Поднял глаза и посмотрел, будто впервые видит. С ним что-то случилось: пропал тот крепкий стерженек, который в демоне чуется за версту.
Алая маска-респиратор, алые иглы, отлакированные мокрым снегопадом, и руки в карманах. Больше ничего я не разглядел, но слабость его, мерзкую слабость, принял, как дозу «дикарки» - аж затошнило.

В моем патруле оказались Яйца.
Оба стояли сумрачные и ворочали подошвами ботинок залитый кровью снег.
- Опять наш? – хмуро спросил я, наклоняясь над мертвым. – Кто-нибудь в лицо его знает?
- По ходу, недавно из прослойки, - доложилось Левое Яйцо. – Не примелькался еще.
Влажно скрипнул снег, упала синяя тень. Чет тоже подошел поближе и нагнулся над трупом, упершись руками в колени.
Знакомого запаха я не ощутил – только запах промерзшей кожи.
Я подцепил труп обеими руками и перевернул его. Присмотрелся – наш. Тот самый бес-история, которого я на перевалочной поджечь пытался. Доигрался.
Бесы угрожающе надвинулись друг на друга, вытягивая цепи и металлические тусклые дубинки.
Чет обернулся, посмотрел на них, но ничего не сказал.
- Отошли в сторону! – выкрикнул я. – Яйца, блядь! Откатились! Демон, придержи своих.
Он сделал короткий медленный жест, и его бесы тоже отступили.
Мы остались одни над свежезамороженным трупом идиота-перекупщика.
- Ваш, и хуй с ним, - сказал Чет, не глядя на меня.
- Наш, - опять сказал я. – Ты где был, демон?
- Тебя ебать не должно.
Он выпрямился и пошел прочь, только осветил короткий луч алый взлохмаченный затылок, а потом все пропало во тьме.


Так больно не было никогда
Я даже не думал, что такое бывает.
Скажи мне что это – не навсегда,
Что все еще на свои места встанет
(с)

Глава 7
Иногда я напрочь забываю о боге, а иногда думаю о нем каждую минуту.
У меня странное к нему отношение.
Сказал бы мне господь: вот лестница в пять тысяч ступеней, Риплекс, взойди на нее, и будут жалить тебя скорпионы и осы, и змеи оросят тебя ядом, и солнце разобьет тебе голову, но если ты доберешься до самого верха – я покажу тебе свой лик.
Сказал бы мне господь такое, и я бы согласился.
Но скажи он мне: Риплекс, я покажу тебе лик свой, если ты прямо сейчас выбросишь сигарету, которую только что закурил…
Скажи мне такое господь, и я бы только крепче вцепился в пачку «Биннерс».

Вот такие у меня с господом отношения.
Почему я вспомнил о нем теперь? Потому что Крейдер устал ждать с моря погоды и сказал мне:
- Пойдем к нему.
Я сидел у стены, привалившись боком к выступающему углу ржавого ящика с брусками алюминия, тугими и плотными, стружка от которых, если ее поджечь, искрилась и сверкала фейерверком.
У меня были планы на эту ночь, собирался сбегать к малькам и посмотреть, как их зимнее житье-бытье, но Крейдер обломал все мои затеи. Я не мог отказаться, потому что знал, куда он меня зовет.
- Пойдем, - согласился я, покрепче завязал шнурки и вытянул из-под куртки воротник свитера, надетого на свитер и на еще один свитер. Морозы стояли жуткие, гремучие, прозрачные, как плавленый свинец, и доводили нас до белого каления.
Вселенная дымилась. Всюду жгли костры. Трещали доски, заборы, ломающаяся мебель и мерзлый картон.
Чтобы огонь разгорался и держался подольше, в него вливали разную заводскую химию. Ее много было на складах и в подвалах: синие, белые и зеленоватые бутылочки с вонючими смесями. С ними нужно было обращаться осторожно: они часто взрывались, перегревшись у зажженного костра. Бывало, взрывались и в руках.
В домах иногда появлялось отопление. Там, где трубы не лопнули, оно даже грело.
Для старшего поколения «розовых очков» наступили тяжкие времена. Они замерзали и дохли, потому что мы не особо-то за ними присматривали.
Я на время конфисковал у мамаши и отца все кальки. Заставил их очухаться, укутаться и засесть возле собственноручно сконструированного обогревателя. Делался он так: на железном листе разводился костер, обложенный кирпичами, и сверху накрывался решеткой, чтобы не прыгали туда-сюда горящие угольки и прочая херня. На решетку сверху можно было положить камни-голыши, подолгу хранившие тепло. Если сидеть в комнате с закрытыми дверями, обогревателем и с укутанными в одеяла голышами в обнимку, можно было переждать любой мороз.
Проблема – дым и дрова, причем в указанной последовательности.
Я надеялся, что мои родственнички справятся, хоть их и давно и прочно заклинило. Мать – на том, что я прогуливаю школу и не делаю уроки, отца – на матери.
Стоило ему только прийти в себя хоть ненадолго, и он начинал делать ей предложения руки и сердца. Меня он, по ходу, вообще не помнил.
И оба они то и дело принимались рыскать по пустым ящикам и стучать дверцами, ни хрена не соображая, кроме того, что беда-беда, кальки закончились.

Уходя из дома и закрывая за собой дверь, я всегда думал так: я сделал все, что мог, чтобы эти два полипа могли продержаться до утра. И если я вернусь, а они издохнут или спалят дом, то я тут ни при чем.
Иногда мне привлекательно рисовалась эта картина – я прихожу, а они оба мертвы, и я вроде как окончательно и бесповоротно свободен.
Иногда я пугался – я прихожу, а они оба мертвы, и я отрезан от них навсегда.
Потерять дом я не боялся. Жить можно и на заводе.

Господи. Я слышал, тебе не нравятся парни, которые не очень-то любят своих родителей. Даже не знаю, как мне исправить это положение.

Мы с Крейдером поднялись по Двадцать первой линии, и нас никто толком не признал, кроме патрулей. В такой мороз сложно кого-то узнать. Одеваемся мы почти одинаково, а теперь еще и все поголовно в раскатанных по морде шапках-масках с прорезанными дырками для глаз. Изначально это были просто черные шапки, но обнаружилось, что они вроде как двойные, и если вывернуть изнанку и обрезать, то можно натянуть такую шапку до самой шеи.
Это здорово спасало от холода, но превращало нас в одинаковые чернолицые тени.
Двадцать первая линия упиралась в недострой. Видно, пытались продолжить улицу вверх по склону, но забросили это дело на хер, и остались пустые каркасы и коробки домов с обрушенными перекрытиями, сквозь которые проросли лысые сосны с жалкими метелками тусклой зелени на самой верхушке.
На склоне в тучах и комьях снега виднелись каменные стены, похожие на обкусанные великаном шоколадные плитки.
Чтобы добраться наверх, пришлось спуститься вниз. Это нерешаемая загадка холма. Если подниматься по тропинке вверх, то придешь не к стенам, а к огромной дымящейся яме-кратеру. Если сползти вниз и прогуляться вдоль кирпичных заборов, то рано или поздно попадешь к стенам, а оттуда вся наша Вселенная видна, как выложенные на тарелку пельмени.

Я порядком замерз, пока шел за Крейдером. Пару раз проваливался по пояс и вымок нахер, и уже злиться начинал, хотя нельзя в таком месте злиться и вести себя, как мудак.
Крейдер, топающий впереди, ни разу не оступился и пер вперед, как танк, перешагивая через припрятанные под снегом кабели и мотки медной проволоки.
Он первым спрыгнул в присыпанную снегом яму и нащупал на ее дне крышку квадратного люка.
- Помоги, - сказал он, и я спрыгнул следом, тоже вцепился в рычаги, и мы вдвоем откинули крышку, тяжелую, как целый вагон угля.
Ну, может, не такую тяжелую, но оба чуть не надорвались.
Внизу открылась камера, похожая на дезинфекционную трубу пропускной, и в ней все еще было холодно.
Следом круглый кротовый ход с завинчивающимся, как в колбе, входом, и уже потянуло влажным теплом.
За кротовьим ходом мы оба, не сговариваясь, глубоко вдохнули и кинулисьвстолбами стоящий горячий пар.
Переплетения труб, повисших над бездной, тряслись под ногами и то и дело выдавали свист и скрежет. По ним бродить – уметь надо. Неизвестно, сколько идиотов покоилось внизу, под этими сплетениями, и куда угодили их тела - в кипяток? В ржавые нагромождения коробов и цилиндров?
Я знал дорогу, но моторчик все равно стучал слишком часто. Скользко же, и идти приходится почти вслепую: парилка, лязг и трясущиеся старые опоры. Только промахнись и, бля, полетишь вниз, отдыхать…
Поначалу, когда здесь было сравнительно сухо и все держалось крепко, здесь обитали, как обитают сейчас на заводе.
На стенах, рыхлых и мокрых, сохранились старые надписи и даже даты, вперемешку с матом и художественными изображениями хуев.
Здесь когда-то зародился Генджер – сюда уходили от пресса Мэндера.
Те, кто просто не уживался по его правилам или не хотел с ними соглашаться. Самые борзые, самые гордые и крепкие парни, готовые отстаивать свое право.
Потом, когда система труб обветшала, а будущий Генджер окреп, он переместился на улицы и захватил завод. А сюда теперь таскаются только те, кому позволено – Крейдер, выросший на этих трубах с малька, и я, перехватчик прошлого и старых традиций.
И то крайне редко…

Дело даже не в том, что нас могли выследить. Хуй с ними – выследят, явятся и сгинут. Такое уже бывало.
Дело было в том, что мы сами, хоть и помнили ходы и пути, но тоже могли провалиться к хуям, потому что трубы постоянно разламывались, провисали и трескались, и там, где мы могли пройти неделю назад, сейчас хрен уже проберешься.
Разрушение началось давно, когда Генджер покидал свое первое гнездо, и был один человек, который уже тогда не мог отсюда выйти.

Если полчаса назад я мерз и коченел, то теперь задыхался от жары и пота. Струи пара то поджаривали мне задницу, то били прямо в лицо, и ощущение было, словно низко наклонился над кастрюлей с кипятком.
Где-то впереди, невидимый, топал Крейдер. Я слышал лязганье и скрежет прогибавшегося металла.
К нему нужно было прислушиваться. Вот длинный визгливый скрип – значит, он ухватился за провисший кабель, пристегнутый где-то под потолком к узенькой качающейся платформе.
Раньше мы боялись хвататься за этот кабель, но методом проб уяснили, что платформа над ним хоть и болтается, но тоже к чему-то прикреплена и не рухнет.
Если Крейдер взялся за кабель, значит, через три шага мне нужно вытянуть правую руку и нащупать его же…
Я вытянул и нащупал. Теперь держаться и перенести вес на выставленную вперед ногу. Под ней будет ребристая пластинка, закрепленная на трубах четырьмя болтами.

Ну вот так и шли. По памяти и надеясь на лучшее. И пар в рожу.
Нужно было знать, где свернуть. Боковых проходов открывалось множество, но ошибаться нельзя: почти все они ведут в открытые глубокие шахты, и в полной темноте обязательно туда рухнешь, потому что пол от бездонной дыры хрен отличишь.
Крейдер помнил нужный вход, потому что держал в голове карту прежнего подвала – еще освещенного, сухого и тепленького. Я обычно отсчитывал от края, но это был хреновый метод – мог и ошибиться, проглядеть.
В этом проходе нужно было присесть на корточки и несколько метров ползти так. Зато пол под ногами ровный и без сюрпризов.
Потом ход расширялся, и температура начинала падать. Крейдер считал, что тоннель вел вниз, а мне всегда казалось, что вверх – поближе к небу.
Мы об этом не спорили, какая на хуй разница, но все равно пытались опознать ту хуету, которая виднелась из окна нашей конечной остановки, и никак не могли понять – что это и где находится.

Заканчивался тоннель развилкой на пять сторон. Тут уж я не ошибся бы, потому что руками запомнил выщерблины у нужного пути: они напоминали цифры семь и два. Посмотреть, убедится.
Без этого знания нужный путь не выбрать, даже Крейдер ощупывал стены, прежде чем пойти вперед, хотя был тут миллион раз.
Темнота принялась рассеиваться, воздух посвежел. Винтовая дверь-пробка оказалась раскрытой, и Крейдер покачал головой. Он не запирал ее, но всегда плотно прикрывал за собой.
Я притормозил перед входом, скатал шапку и сунул ее в карман куртки, доверху застегнул молнию и попытался почиститься рукавом.
Крейдер тоже вроде как плечи расправил.

В круглом маленьком зале-донце какой-то цистерны или цилиндра обитал человек, который не мог покинуть это место и никак не мог умереть. Мы звали его Таем, и он был настоящим и первым дьяволом Генджера.
Тысячи слухов носились о нем по Вселенной еще пять лет назад, но потом словно провод оборвался. Тай захотел, чтобы его считали мертвым, и так и забылся, оставшись живым только для Крейдера и меня.
Мита не посвящали. Да и мне это дело обломилось только потому, что знать о нем должны были двое – на случай, если Крейдер загнется и не сможет таскать сюда жратву и воду.

Тай был в том возрасте, в котором обычно слепнут или теряют последние мозги. Когда зарождался Генджер, он был чуть старше нынешнего Крейдера, и первым предложил не прятаться, а собраться и отхапать себе завод и кусок полагающихся нам территорий.
Он помнил такие штуки, как благотворительные процессии, время от времени прорывающиеся во Вселенную 25, чтобы раздать нам медикаменты, шерстяные носки и прочую хуйню.
Он видел заводы работающими. Он жил во времена, когда кальки только начали появляться, а Вселенная сидела на синтетической наркоте.
Ему было до хрена лет. Может, больше тридцати.

Таю повезло и не повезло одновременно. Случилась в этой подвальной норе какая-то авария, и рухнувшими балками ему передавило ноги и одну руку. При нем был пакет с лекарствами, и, нажравшись обезболивающего, он перебил себе колени попавшейся под свободную руку железкой, разорвал мышцы ее заточенным краем и выполз. Вторую руку он умудрился просто вытащить, но потом она высохла и стала похожа на веточку.

По-хорошему, его надо было усыпить, но никто не решался вытащить его через залу с трубами. Там и в одиночку-то сложно пройти, а с весом на плечах – практически нереально.
Подумали – сдохнет так. Но он не сдох, хотя и намучился.
Мозги у него работали четко, и даже без ног и руки он умудрялся держать ситуацию на себе, а когда эти подвалы забросили, его вынуждены были забросить тоже.
Так бы и кончилась эта странная жизнь: помер бы с голодухи, но Тай передал ответственность за Генджер парню с погонялом Токсик, и тот повадился ходить к нему за советами, ну и подкармливал.
Так и повелось. У Генджера всегда есть заводской дьявол, но настоящий и первый дьявол Генджера – Тай, и об этом знают только те, кто держится за верхушку и те, кто посвящен для подхвата.
Как я, например.
Всегда находился такой парень, как я. Токсик в свое время выбрал Мартина, а Мартин – Крейдера.

В этом секрет Генджера, и секрет немаловажный. Если нынешние бесы узнают, что дьяволы Генджера ходят на поклон к калеке и слушают его советов, то пизда нам всем.
Нет ничего хреновее, чем узнать, что тобой, сильным и смелым парнем, управляет срущий под себя инвалид.

У Крейдера был выбор: посвятить в это дело меня или Мита, и он выбрал меня. Я такую новость легко пережил, а Мит бы скорее удавился, чем оставил все, как есть.

Запах в круглом зале-донышке стоял убийственный. На что я привыкший, но тут все было слишком сложно. В стенах были окна-щели, и кое-где их пластик потрескался, и дуло оттуда свежим воздухом, но он никак не мог развеять вони многолетнего скопления дерьма и мочи.
Тай лежал на грязном до черноты матрасе. Тонкое одеяло скомканным валялось рядом. Здесь же валялись и груды вскрытых банок с подтеками жира и масла. На деревянной доске лежали куски серого хлеба – он их сосал, как конфеты, выплевывал и ждал, пока затвердеют, а потом снова сосал.
Какая-то особенно мерзкая разруха его окружала. Куски картона и тряпки, ломаные пластмассовые игрушки и ржавые пружинные сетки, бутылки и мятые выцветшие журналы, собранные гармошкой.

Ничего из этой дряни я даже в костер бы не сунул.
Тай, увидев нас, оперся одной рукой на пол и приподнял свое тело. Он лежал голым. Торс его согнулся пополам, как у червя, бледные складки кожи повисли. Жопы у него не было. Не знаю, как он сидел и на чем, но вместо задницы торчали кости в натянутой коже. Такая же фигня была с лицом: кости в кожаном мешке.
Только рука у него была живая – сильная, хотя и худая, с выпуклым рисунком мышц. Словно и не его рука. Она дико на нем смотрелась, правда.

Крейдер присел в уголке, вытащил из кучи хлама небольшую картонку и принялся выгружать на нее консервные банки, распиханные по карманам.
Тай быстро взглянул на него, потом на меня.
Глаза у него смотрели так, что становилось предельно ясно: в этой черепушке живет насмешливый и спокойный парень, такой, какого на любой линии и на любом заводе уважали бы безмерно. Парень-сила, парень – победитель любого перемаха.
Только весь он – за заслонкой глаз. А снаружи – ну вы сами поняли…

- Ты чего пришел, Риплекс? – спросил Тай.
Я пожал плечами.
- Вразуми идиота, - не поднимая головы от банок, сказал Крейдер. – Где нож?
Тай кивком указал в угол и снова повернулся ко мне.
- Тебя вразумить? А в чем его вразумлять, Крейдер?
- Тупит, - коротко сказал Крейдер, вынимая нож из стеклянной банки с тяжко колыхающейся желтой жидкостью. – За кальками не могу отправить, хоть убивай его, хоть что – ему насрать.
Молодец, подставил так подставил.
- Чего так? – поинтересовался у меня Тай, глядя пронзительными веселыми глазами.
Я ему нравился. Я его развлекал.
- Я пойду, - сказал я. - Завтра пойду.
Перед ним я почему-то пасовал. Проще согласиться.
- Точно пойдешь? – спросил Крейдер, со скрипом вскрывая банку. – Ты давай… думай, кому обещаешь.
- Пойду.
- И все? – с легким разочарованием спросил Тай, потянул носом и вдруг поволокся прямо на меня, хватаясь рукой за всякий хлам и дерьмо и волоча следом обрубленное тело.
Я от неожиданности дернулся и испуганно отступил, а он медленно, как лодка, разгребая мусор, тащился к вскрытым Крейдером банкам.
- Мясом пахнет, - пробормотал он.
Крейдер подвинул ему банку и выпрямился.
Некоторое время мы молчали, глядя кто куда. Я таращился в окно-окошко, пытаясь понять, что за херня за ним торчит, а Крейдер тупо смотрел в стену.
Раздавалось чавканье и хлюпанье.

Господи, жизнь – великий дар твой?

- Я не только ради этого сюда приперся, - сказал я, когда Тай откинул банку и снова устроился на своем матрасе. – У меня предложение.
- Ко мне?
- К тебе. Я могу вытащить тебя отсюда и отнести в усыпальник.
Крейдер оторвал взгляд от стены и посмотрел на меня, как на дурака.
- Можешь вытащить меня отсюда? – уточнил Тай.
- Да.
- Ты сколько раз здесь был?
- Немного, но путь запомнил.
- И над трубами пройдешь?
- Блядь, да. Пройду. Возьму тебя на ручки и пройду по коридору и по трубам, и по горе, и по улицам, и куда там тебе еще надо перед смертью?
Пиздец, я о серьезных вещах, а он улыбается.
- Риплекс, меня необязательно таскать над трубами, рискуя своей жизнью, - ласково сказал он, - меня можно просто убить прямо здесь.
Пришлось признаться, что я об этом не подумал.
Крейдер озадачился:
- Риплекс, - сказал он, - может, ты лучше матрас новый сюда допрешь? Или хотя бы подушку? Она по весу мало отличается.
- Нет, - ответил я, - подушку на хуй. Я его готов таскать… а подушку не хочу.
- Подушка мне пригодилась бы больше, чем усыпальник, - вдруг сказал Тай.
- Идите вы оба… - разозлился я. – Я тут о важных делах, а вы о хуйне какой-то.
- Где ты был раньше? – задал непонятный вопрос Тай.
Спросил таким тоном, что я понял – в ответе он не нуждается.
- У тебя тут вода набралась, - сказал Крейдер, заглядывая в низкий рифленый бак. – Подсадить?
- Не надо так суетиться, - оборвал его Тай. – Жратву принес – спасибо. Остальное не твое дело.
- Дверь ты тоже сам открыл? – спросил Крейдер, не обращая внимания на его тон.
- Да, - ответил Тай, смягчаясь, - хотел сквозняка какого-нибудь…
- Не будет. Там люк завинчен.
- Я знаю.
Блядь, он меня пугал. Я как представил, как лазит по темным грязным тоннелям тощее голое тело с оторванными ногами, так меня аж в дрожь бросило.
А он словно почувствовал и повернулся ко мне, как радар. Узкое и страшное треугольное лицо, заросшее клочками бороды.
- Почему кальки во Вселенную не носил? – брезгливо спросил он.
Таким тоном можно с бесами разговаривать. С демонами – нельзя.
- Разговаривай попроще, - ответил я.
- А чего ты не понял?
- Не понял, почему я должен перед тобой отчитываться.
Крейдер пнул меня под колено. Несильно – просто предупредил.
- Мне не нужен отчет, я тебе вопрос задал.
Блядь, вечное болото… влезешь и пропал. Так можно и с ножом у горла стоять и заявлять, что «я тебе просто вопрос задал», и вертись, как хочешь. По факту – да. Просто вопрос. Тон и лезвие у горла к делу не подошьешь.
Можно отвечать что угодно: начиная от варианта «я тебе отвечать не обязан», заканчивая «блядь, да ты меня прессуешь, ублюдок».
В итоге все равно хуйня выйдет.
Проще забить и согласиться, но при этом заставить его сменить тон.
- Какой вопрос?
- Почему во Вселенную кальки не носил? – повторил он спокойно, а коротко мелькнувшая улыбка выдала то, чего я видеть не хотел: любопытство и покровительственное понимание.
Поигрался со мной. Проверил рефлексы.
Но теперь я мог ответить.
- А вдруг без них что-нибудь изменится?
Радар снова сработал. Тай повернул голову и уставился на меня с любопытством. У него такой вид был, словно я в голую бабу вдруг превратился.
Я молчал. Крейдер молчал.
А Тай долго-долго собирался что-то сказать, и выдавил в итоге:
- Выйди, Крейдер.
Крейдер развернулся и вышел, и я увидел, как он налегает на тяжелую дверь-люк, чтобы отодвинуть ее в сторону.
- Врешь же, - сразу же после его ухода сказал Тай. – Выкладывай, что у тебя на самом деле на уме.
И я решился.
- Почему нельзя человеку из Мэндера перейти в Генджер?
- Нельзя? – переспросил Тай. – Почему нельзя? Если пораскинешь мозгами, то поймешь, что все мы родом из Мэндера. И еще. Если захочешь что-то изменить – ты пробуй, пробуй… может, что и получится. Только… Риплекс… с такими затеями… внимательно смотри по сторонам. Мой тебе совет.

- Что он сказал? – спросил меня Крейдер, когда мы вылезли из долбаного подвала и потопали вниз по заснеженному склону, снова обмерзая в неподвижном ледяном воздухе.
- Что мы все из Мэндера.
Крейдер поскользнулся и чуть не сел на задницу. Я еле успел поймать его под руку.
- Обсуждать мы это не будем, сам понимаешь, - сказал он и потер запястье. – Блядь, вывихнул, что ли?
- Нет, - сказал я и дернул его за пальцы. – Больно?
- Не особо.
- Хорошо.
Мы остановились у начала Двадцать первой линии, снова натянули шапки-маски и переглянулись: ему бы отпустить меня сейчас и дело с концом, но он почему-то пристально на меня смотрел.
Вдвоем мы стояли на плотном упругом насте, визжащем под подошвами ботинок, в синем тумане меленького снегопада, и Крейдер не спускал с меня глаз.
Он таким бывал, когда нацеливался на перемах – сосредоточенным и будто стремительно тяжелеющим.
- Пойду к малькам, - сказал я. – Давно хотел их навестить.
Крейдер отвел глаза.

Мальки обитали за пределами линий. В двадцать четвертой такие райончики называются Сонными или Спящими – никогда не мог запомнить, - а у нас – Краюхами.
В Краюхах у них наладилась своя возня и своя война. Мы в это дело не лезли, зная, что в конце концов самые упертые и сильные выплеснутся на наши улицы, а вся помойная кислятина останется догнивать в своих замусоренных тупичках и на свалках.
Именно там, в Краюхах, вылуплялись наши бесы и там проходили первые уроки боевой подготовки. Конечно, их устав и уклады отличались от наших, но они потом быстро переучивались.
Я к ним заглядывал редко, другие вовсе не заглядывали.
Меня развлекала серьезная игра мальков в Мэндер-Генджер, их порядки и правила, донельзя суровые, но с массой оговорок, чтобы была возможность хотя бы жопу почесать, не попав при этом под подозрение в жопоёбстве.

На этот раз я шел к Краюхам, чтобы отвлечься от грустных мыслей-мыслишек, и заодно проверить, не издохли ли наши мальки в такие морозы.
Уже начинало светать. Снег то принимался сыпаться, то переставал. Небо стремительно зеленело. Мне показалось, что стало теплеть, но шапку-маску я не снял, и замерзшими пальцами тихонько размотал тяжелую цепь, с которой в нашей Вселенной не расставался ни на минуту.

Пришлось пропороть половину свалки, прикрытой черными хлопьями сожженного картона, прежде чем я добрался до костра, у которого грелись мальки.
Они сидели кружком, и двое – спиной ко мне, на поваленом на бок старом холодильнике.
Между их тощими жопами было сантиметров десять, и я с размаху приложил цепью в этот узкий зазор. Мальки вскочили. Холодильник загрохотал «бум-бум-бум» и промялся посерединке, разбрызгав кусочки белой эмали.
С другой стороны костра метнулись и исчезли скудно освещенные тени. Свои бросили своих, и разбежались кто куда, гондоны.

Оставшиеся двое бежать не стали. Оба – тощие, в огромных дутых ботинках. Оба в серых зимних робах, в штанах на широких тяжелых ремнях. У обоих на голове черные, слюной и сажей поставленные иглы – они нам в этом подражали, как могли.
Костер они развели знатный, жарило от него вовсю. Возле лежали сломанные ножки старой мебели, выкопанные из глубин свалки и обмороженные.
- Сюда иди, - сказал я, и один малек моментально подтянулся.
Смелый.
- Кого знаешь? – подступил я к нему с обычным вопросом патрульных. – Лезвие знаешь, Риплекса знаешь, Чета знаешь, Мита знаешь?
- Знаю, - глядя мне прямо в глаза, заявил малек.
- Кого, блядь?
- Ну… Риплекса знаю, Чета знаю…
Он говорил и пытался по моим глазам определить, правильно он отвечает или нет, но я наученный и просто тупо пялился на него в упор.
- А-га, - сказал я. – Тебе кто разрешал чужими именами кидаться?
Второй малек, пользуясь возможностью, отходил в сторону. Я решил было, что он тоже решил дернуть, но оказалось, что под холодильником у него заныкана короткая металлическая дубинка, и он ее аккуратненько в рукав задвинул.
- Я не кидаюсь, я на вопрос отвечаю…
- На какой ты вопрос отвечаешь?
Я поймал себя на мысли, что в наших методах и методах Спартака много общего.
- На заданный,- твердо сказал малек.
Это он молодец. Хоть и бесовская манера, но правильная, хорошая манера правильного беса.
- Хуйню ты несешь на заданный вопрос, - сказал я и стянул с себя шапку-маску. – Я за эту хуйню твоему другу руку сломаю. Иди сюда, друг.
Подхватив второго малька за шкирку, я его к себе притянул.
- Какую руку? Правую, левую? Левую сломаю больно, правую просто помну. Выбирай давай.
- А за что? – встрял первый. – Нельзя так делать…
- Ты меня еще учить будешь.
И пинком первого в сугроб отправил.
Они маленькие, легкие, как бумага.
- Правая? Левая?
Малек, низко опустив голову, протянул мне левую руку. Ту, где рукав-рукавчик был пуст, как и его башка. Правую, с дубинкой, предпочел припрятать. Испугался, что накажу за такую поебень – на демона с палками лезть…
Ломать кость я не стал. Повалил его, наступив ботинком на тощую спинку, и левую ему из сустава потянул.
Малек заверещал, забился в снегу и пепле. Лицо у него стало мокрое, детское.
- Что надо делать, когда старшего видишь? – спросил я, наклоняясь к нему.
Первый малек схватился за лицо руками, как плачущая женщина, и помогать другу не стал ни словом, ни делом.
- Слышишь? – я своего бедолагу встряхнул, и он снова завыл. - Ладно, хуй с тобой, сам потом сообразишь.
Я его на ноги рывком поставил и даже от снега отряхнул.
- Садись давай.
Он сел, заваливаясь на бок, и держась за руку.
- Блядь, мальки, вы учитесь, что ли… Я же знаю, вы днем на линии таскаетесь. Спите и видите, как бы ночью в патруле по ним погулять. Только вы такие на хуй никому не нужны, ни нам, ни Мэндеру.
У первого малька гордость в жопе заиграла.
- Это п-почему? – запинаясь, спросил он. – Мы правила знаем. Мы… я тут уже сам демон, в Краюхах, и правила знаю…
- Разговаривать ты не умеешь, правильный. Демон, бля… ты, демон, друга подставил – вон, лежит и ноет.
- Так можно же, если он у меня бес…
Они мне надоели. Дурацкая извращенная у них система: вроде и на нашу похожа, но какая-то бессмысленная.
Все это потом откатится и лопнет к чертям, им придется забыть о прежних достижениях на свалке и научиться нашим правилам – Крейдера и моим, Боца и Чета.
- Еда-то у вас есть? – спросил я, оглядываясь.
Возле костров обычно куча вскрытых консервных банок валяется, а здесь не было ни одной.
У меня оставался еще конверт с талонами, выписанными на мать, и его, уже смятый и надорванный, я малькам отдал.
- Калеке водки налей. Я знаю – водка у вас всегда есть.
Получив талоны, «демон» Краюх повеселел.
- Нам их не дают, - сказал он. – Говорят – пусть родители за пособием приходят, детям не положено.
Я припомнил правила выдачи пособия. Да, было такое дело.
- Бери родителя или кто у тебя там, - сказал я, - разбивай ему ебальник и гони за талонами силой. Иначе с голоду сдохнешь. Как зовут тебя?
- Танк.
У них всех такие погоняла были, услышишь – обосрешься.
- На утку ты похож…. Будешь у меня Утычем. И ты тоже. Утыч первый и Утыч второй.
Второй малек, держа в дрожащей ручонке пластиковый грязный стаканчик, возвел на меня страдающие глазищи и возражать не стал.
Через талончики мы с ними примирились, и я присел к их костру, добавил палок-досок, завернув огонь пирамидкой, чтобы не полыхал, как попало.
Первый Утыч от щедрот плеснул в стаканчик ледяной «дикарки», и я выпил.
Второй Утыч уже не скулил. Руку я ему подвязал на ремень, вытянутый из его штанов, и теперь у него была одна забота – как бы штаны не потерять.
- Мы это… с кем сидим-то? – дипломатично спросил Утыч первый, осмелев от водки.
- Разница тебе какая? Вон, твой друг меня узнал, потом расскажет.
- Это Генджер, - сказал второй Утыч, тоже дипломатично обойдя вопрос имени.
- А-а-а… - обрадовался первый, - а что там за перемах у вашего завода случился? Ты там был?
- Мимо проходил, - сказал я и задумался: откуда взялась эта фраза?
Снова стало тоскливо.
- Добить бы их, - авторитетно сказал первый Утыч, - после большого перемаха и после того, как Мэндер своего первого демона наказал…
- Первого демона наказал? – удивился я. – Ты чего гонишь-то?
- Я не гоню, а говорю то, что слышал, - возразил Утыч. – Я слышал, что первого демона Мэндера дьявол наказал, и доверия теперь к этому демону никакого нет.
Иногда в Краюхах полощется такая информация, какую ни одному нашему бесу не подцепить.
По большей части глупости, конечно, но на этот раз я задумался.
Чета где-то потрепали, и я так и не смог понять, где. Возможно, Боца сам по нему прошелся, с его-то характером… Этот парень психопат, вот что я вам скажу. Он мог.
И если Боца Чета наказал и доверие к нему потерял, то неудивительно, что Чет ведет себя так, будто впервые меня видит и ни словечка мне не говорит.
И встретиться он со мной не сможет, потому что за ним и собственные бесы следят, и Каин с Лёдом.
Я не видел Чета с той ночи над трупом беса-истории, и это было очень давно. С тех пор меня постоянно давило и глушило неприятное чувство, словно опилок нажрался. Хотелось выцарапать из себя это, но оно никак не давалось, и я часами мог тупить, уставившись в стенку, так и сяк ворочая в себе сухие колючие опилки. То они мне горло забивали, то собирались в ком в солнышке, то тяжелили голову.
Моторчик, не привыкший к такой тяжести, выбивался из ритма и стучал суматошно.
Если это – груз невыполненного обещания, то я готов был себе руки заживо сжевать, лишь бы его выполнить.
Мне бы сильно полегчало, если удалось бы увидеть Чета – это я тоже хорошо понимал, как заболевшие собаки понимают, какую лечебную травку им нужно слопать на полянке, так и я твердо знал о том, что мне полагается в виде лекарства.
Если начистоту – а я собрался ничего в этой истории не утаивать, - то я не был таким уж дураком, чтобы не понять, на что это похоже.
Это было похоже на отношение к малышке, которую хочешь не только выебать, но еще и послушать.
Я долго мучился этой мыслью и впервые почуял в себе настоящий страх смерти.
Одно вело к другому.
Если кто-то узнает, меня убьют.
Как узнают? Кто узнает? Эти вопросы меня не волновали.
Во Вселенной 25 все и всегда выходит наружу.
Поэтому я уверен – уверен – я уверен, - что все это уйдет после обещанного Чету разговора.
Я должен был в это верить, чтобы перестать бояться.
Пихая в костер обугленную палку, выпавшую из пирамидки, я думал о том, что смогу все-таки исполнить свое обещание. Нужно только выйти за границы.
Заказать Чету пропуск в двадцать четвертую и увидеться там.


Я просто верю в то, что рушит догмы -
Лучший способ не стареть.
(с)

Глава 8.
Этот ебаный пропуск обошелся мне в два часа унижения. На пропускном работали полные дебилы, но они относились к двадцать четвертой, и власти над ними я не имел.
Дебилы проводили свое время за коробками тусклых мониторов и чаепитиями. На мониторах они разглядывали одни и те же показатели экранов, разделяющих Вселенные, чай пили дерьмовый.
На подоконниках и столах стояли кружки с желтым нутром. На драных линолеумах растекались лужи.
Дебилы курили и накачивались подкрашенным кипятком, держа меня в приемной, где стояли несколько клеенчатых табуретов и горшок с давно сдохшим растением.
Я раз пять подходил к перегородке с низко прорезанным окошком и стучал в нее ботинком, но дебилы только возились за стенкой и хихикали, пидорасы.
Через час соизволили обратить на меня внимание и открыли окошко, перед которым нужно было сгибаться чуть ли не пополам.
Унизительная хуйня, хуже не придумаешь.
Я отдал в окошко свой пропуск и сказал:
- Дайте бегунок на одного.
Окошко захлопнулось, и за стенкой снова началась возня.
Им хватило бы секунды, чтобы проверить мой пропуск, но ломались они все десять минут.
Потом вылезла из окошка желтая костистая лапа и положила пропуск.
- Отказано.
И окошко захлопнулось. Я досчитал до двадцати, свернул направо по коридорчику и вынес хлипкую фанерную дверь.
За дверью в прокуренной комнатке жевали бутерброды двое: желтый и хихикающий и толстый и рябой.
Два урода, держа в жирных пальцах примятый хлеб с кружком колбасы, воззрились на меня.
- Охра-ану вызовем, - сказал желтый и потянулся к кнопке.
- Вызывай. Я к тебе ночью Генджер пригоню и разъебем здесь все, - сказал я.
Желтый все-таки на кнопку нажал, задумчиво пожевал колбасу и сказал:
- У нас правила.
Охрана притопала резво. Два здоровых кабана в синих комбинезонах.
- Не трогайте его пока, - вмешался толстый. – Пропуск покажи.
Блядство, я им его на десять минут отдавал – нахуя, спрашивается?
Пришлось опять вынимать пропуск из кармана и показывать.
Желтый и толстый переглянулись и забубнили приглушенно: «Нам это зачем…» - «Демон по-ихнему…» - «Могут и заявиться…» - «Это Спартака эксперимент…» - «Пусть сами разгребают…»
Они закончили бубнить, толстый ловко снял с зеленого пластмассового телефона трубку и загундел туда:
- Пятый пропускной, Феликс тринадцать-сорок, соедините с ЦИАП… Добрый день. Пятый пропускной, Феликс тринадцать-сорок, номерной сто восемьдесят семь хочет одноразовый пропуск… нет, свой у него есть. Да, тот самый. На кого просит? На кого просишь?
- Фамилией не интересовался, - сказал я.
- Не знает, на кого просит… Передам. Да.
И он сунул трубку мне, я прижал ее к уху и услышал голос Спартака.
- Привет, Кайл. Я дам тебе пропуск с одним условием: завтра завернете ко мне оба. Вечернее время, восемнадцать ноль-ноль.
- Зачем? – спросил я.
- Зачем тебе пропуск? – тут же спросил Спартак и моментально сбил меня с толку.
Отвечать я не хотел и не мог.
- Ладно, придем, - сдался я. – Когда пропуск будет?
- Пять минут подожди.
Я положил трубку и сказал толстому:
- Пять минут.
И они действительно уложились в это время, пока я курил с охранниками на крыльце.


На выданном бумажном пропуске были проставлены и время, и дата. Теперь осталось его передать, а соображать требовалось быстро: если мне не удастся вытащить Чета в двадцать четвертую на следующий же день, то Спартак просто откажется мне помогать, и дело с концом.
Передать я его мог только в перемахе – без вариантов, а поводом для перемаха могло стать что угодно, но для этого требовалось Чета увидеть.
Я недолго ломал голову, выход мне подсказал сам Чет.

Итак, дневное время, пятнадцать ноль-ноль, как говорят в двадцать четвертой.
Вселенная потеплела, снег моментально поплыл. Хлюпая водой, набравшейся в ботинки, оскальзываясь и проваливаясь в ямы, наполненные ледяным густым крошевом, я топал к заводу Мэндера.
Шел и думал вот о чем: если Спартак узнал о том, кого я хочу притащить в двадцать четвертую, может, об этом ему сказал сам господь, о котором так много было сказано во времена моей ломки?
И если он ему сказал, а меня даже не слышит, значит, Спартак прав, и моя жизнь – мусор и хлам для господа, а сам я – действительно отброс по сравнению с самым последним ублюдком двадцать четвертой вселенной?

Мысли меня захватили. Спартак долго рассказывал мне о боге, и я представлял его чем-то вроде Крейдера и Боца, только территорию он держал побольше и делил мир не на Мэндер и Генджер, а на две Вселенные.
У него была куча правил: Спартак зачитывал их вслух, а я вникал, и все в системе бога было схвачено лучше, чем у нас, но с дисциплиной полный провал.
Спартак спрашивал о моем мнении насчет этого парня, и я сказал, что ему стоило бы почаще появляться перед нами и покрепче держать за шкирку, раз для него уж так важно, чтобы мы все слушались.
Я сказал, что нельзя подчиняться кому-то, кого ты в глаза не видел.
Спартак возразил – он знал о Тае, и ему было чем возразить.
Но я тоже не дурак и вижу разницу: Тая можно потрогать и даже пнуть, а бога нет, и никто никогда его не видел и не трогал.
Как мы проверим его авторитет? Это можно решить только перемахом. Если парень скрывается от перемаха, то никакого уважения он вызывать не может.

Потом я спросил, на кой черт он мне все это втирает?
Я не хочу захламлять себе мозги историями о невидимых чуваках, которые от меня что-то хотят. Мне насрать.
Спартак сдался.
Религия, сказал он, тебе не подойдет. Сказал, что я похерил все светлые стороны веры и уцепился за свои примитивные понятия, и этот тот случай, когда мультирефлекторность не работает.
Попробуем пойти другим путем, Кайл, решил он. Нужно найти что-то, что действительно зацепит тебя за душу.

Итогом этого трёпа стала моя привычка разговаривать с невидимым господом.
Вдруг ответит?

Дотопал я без приключений и вышел к пятым воротам. Меня наверняка заприметили дневные постовые, но не рыпнулись, зная, что огребут.
Им нужно время, чтобы разыскать и растолкать дрыхнущие днем патрули, и пока что у меня полная свобода действий.
Вложив пальцы в рот, я свистнул, изобразив протяжный позывной Генджера, и остался ждать, разглядывая двор завода.
Мэндер и Генджер действительно были близнецами. Отличия были, но такие мелкие, что их можно было в расчет не брать. Пара вагонеток лежала на боку, а не стояла на рельсах. Двор в целом был почище, и один его угол затянут брезентом, а мы свой стянули и нашли под ним целую гору грязных и слежавшихся противогазов, респираторов, костюмов химзащиты и длинных перчаток с раструбами.
Мэндер этим хламом не заинтересовался, оставил валяться кучей.
Ждал я около пяти минут, и за заборами забубнили приглушенным матом – сонные бесы Мэндера решали, что делать.
Высунулась угрюмая небритая рожа и снова скрылась.
На всякий случай я размотал цепь и развернулся к заводу спиной, а к воротам – передом, чтобы не проворонить атаку.
Опять появилась небритая рожа, а следом вышли, приминая рыхлый снег тяжелыми подошвами, две боевые малышки.
Короткие, под грудь, куртки, обтягивающие их, искрились и переливались. Тяжелые сплюснутые металлические кольца хлопали по бедрам, закованным в скрипучую кожу шорт.
Под шорты обе напялили чулки-паутину, и в просветах мелькали красноватые ляжки.
Тепло-теплом, а холодно же, сука…
Пока они шли ко мне, выступая, как дрессированные лошадки, я осмотрел их снизу доверху: гладкие, без шрамов.
За плечами свернутые кнуты: вот и причина отсутствия шрамов.
Этими кнутами они глаз выбивали с двух метров – хрен подберешься.

Морды у обеих гордые – как же, блядь, против демона вышли, - а в глазах неловкость и неуверенность.
Небритый, натравивший их на меня, сам остался стоять поодаль, предпочитая не вмешиваться. Сразу видно – гондон. Отправил малышек разбираться, бес.
- Какого хуя вам не спится? – спросил я, увидев, что они все еще сомневаются, браться за кнуты или нет. – Ваше время ночное.
И отодвинулся, тщательно соблюдая правильную дистанцию.
- Решили вдвоем нагнуть демона Генджера? А что вам за это будет? Говорят, была одна боевая малышка, которая умудрилась демону хлыстом по морде съездить. Угадайте, чем ее наградили? Правильно, трипаком…
Я болтал и потихоньку перемещался по кругу. Между мной и ими должно появиться препятствие, хоть столбик, хоть вагонетка. Что угодно, чтобы нельзя было точно прицелиться.
Найти такое препятствие я не успел.
Одна из малышек еще сомневалась, а вторая потянула кнут из-за спины и развернула его блестящее кольцо.
Надо было что-то делать, и я сделал.
Бросил свое кружение, расставил руки и пошел к ней, стараясь, чтобы шаг был длинным.
- Иди ко мне.
В просвете за плечами малышки мелькнула озадаченная морда небритого.
Одна девочка успела отшатнуться, а вторая, вцепившаяся в кнут, оказалась у меня в руках.
Я ее легонько сжал и услышал, как захрустела кожа ее курточки.
Передо мной оказались ее ошалевшие выгоревшие глаза, густо обведенные зеленой краской, и потрескавшиеся губы. От нее шел приятный запах смеси разных красителей, синтетического геля и теплого тела.
- Смотри, - сказал я второй. – Твоя подружка не против, и ты не дергайся.
Свою малышку я наклонил и уложил ее спиной на выставленное колено.
- Хорошо, да? – спросил я ее, потому что мне самому было хорошо: все так хреново начиналось и так мирно заканчивается.
Не хотел я глаз лишиться, правда. Они мне еще нужны.
И девочка попалась приятная – крепкая и округлая, и хорошо и доверчиво она у меня на руках лежала, пока ее подружка соображала, что делать, а небритый грохотал ботинками на лестницах, под шумок пробираясь в здание завода.
- Знаешь, где меня потом найти, да? – сказал я малышке.
Она сделала недовольное лицо, но в глазах снова что-то промелькнуло.
Вот так пригласишь девочку в гости, а она придет с целым выводком бесов, и все они попытаются отрезать тебе яйца, пока лежишь голый и беззащитный.
А ведь всего лишь потому, что хотелось поебаться.
Короче, ничего серьезного я не предлагал. Генджер с Мэндером даже по таким делам не связывается.

- Риплекс!
Шоу окончено. Мордатый все-таки пихнул под зад сонных демонов, и они вылезли все втроем.
Взлохмаченный, в узкой черной майке, Каин щурился на свет и смотрел на меня с любопытством. Он улыбался неопределенной улыбкой.
Моя боевая малышка, увидев его, вся закаменела.
Лёд медленно соображал, поэтому то вытягивал из-за ремня, пересекающего плечо, короткую дубинку, то снова опускал ее в петлю.
Чет выдвинулся вперед. На нем была обрезанная под лопатки штуковина с капюшоном, и капюшон сзади болтался.
Не знаю, как эти штуковины называются, их все носят, но все обрезают на разную длину – кому как удобнее, потому что изначально они всем по колено.
Плотная такая штука-резинка. И широкий капюшон. Они бывают зеленые, фиолетовые и черные. У меня была зеленая, я обрезал ее по пузо и оставил рукава, а Чет и рукава срезал, и укоротил под ребра, и была она у него красная, блядь. Красная, как мое мясо.
На плече у Чета виднелась свежая припухшая татуировка, а на белых боках – плохо зажившие отметины от удара цепью.
Развлекается, как может, в общем.

Это он меня окликнул.
Окликнул, и я понял, почему различал даже самый слабый его шепот.
- Отпусти малышку-то, - посоветовал Каин. – На хуй пошли, девочки.
- Увидимся, - сказал я ей и отпустил.
Они обе попятились и вышли за ворота, не говоря ни слова.
Демоны тут же закружили вокруг меня, пытаясь заставить поворачиваться, чтобы завертелся-растерялся. Безмолвное кружение, и я в центре, не позволяя себе шевельнуться. Только покрепче ногами в землю уперся.
Они что-то решали и быстро переглядывались, молча передавая друг другу свои мысли-мыслишки.
Я видел то черные матовые глаза Каина, то скучающие глаза Лёда, то выжженные неглубокие – Чета.
Наконец, решили. Лёд остановился у меня за спиной и с короткого размаха приложил меня дубинкой под колени. Не очень больно, но очень глупо, потому что ноги сразу подкосились, и я повалился на мокрый рыхлый снег.
- Посиди так, - сказал Каин.
Чет почему-то не вмешивался, и мне стало понятно, что если дело дальше так пойдет, то Каин сдвинет Чета с места первого демона.
Лёд на это место никогда не претендовал и в демоны попал по причине исключительной исполнительности и тупой силы.
- Риплекс, - сказал мне Каин, наклоняясь так, что я увидел его зрачки – очень темные, звериные. – Ты сам сюда пришел, и свидетелей нет.
- Сам и нет, - ответил я, пытаясь подняться, но стоящий сзади Лёд ударил меня еще раз, по хребту, и стало по-настоящему больно.
Каин покусал губы, еще раз вгляделся в меня и выпрямился.
Я немного поплавал в боли, ломающей мне спину, и разговор уловил кусками.
Вроде бы, Каин говорил, что есть смысл меня прикончить, и Лёд вроде соглашался, и говорили они между собой, а Чет в этом не участвовал.
Я посмотрел в его сторону, но увидел только его ботинки и складки джинсов, потому что практически валялся на земле и голову поднять не мог – у меня там что-то заклинило…
Донесся запах курева.
Мне дико хотелось повалиться на бок и выпрямиться, но нельзя было себе такого позволить.
Когда я снова выплыл, Каин заканчивал фразу:
- …а если он один о дьяволе знает?
- Тогда нельзя убивать, - ответил Лёд.
Я начал подниматься и на этот раз меня никто не пытался остановить. Колени слегка дрожали, в плечах слегка ломило, но в целом жив-здоров.
Когда я поднялся, Лёд прихватил меня под руки и заломил их мне за спину.
- Мы сделаем так, - решил Каин, вытаскивая пачку сигарет. – Не убьем, но выебем.

Такое бывало, и это было пиздец как неправильно. Такое было хуже смерти, потому что куда потом ни двинься – всюду ты изгой.
Это делалось чем угодно – обрезками труб, ножками табуреток, бутылками. Чем угодно, только не оружием.
И лучше после этого не выживать.
До меня впервые дошло, что не такая уж и простая вещь – прогулка на территорию чужого завода, и дошло, почему случился тот перемах: Чета прикрывали. Его прикрывали охранными отрядами, патрулями и вторым демоном.
О его жопе кто-то позаботился, а вот я о своей собственной – нет.

- Никаких свидетелей, Риплекс, - повторил он. – И никто из нас потом не скажет ни слова, если ты назовешь нам имя настоящего дьявола Генджера. Об этом будем знать только мы вчетвером.
Прощай, Риплекс. Ты был хорошим парнем, я так думаю.
Я низко опустил голову.
Похуй, что там они бубнят и делают, лишь бы оставили меня в покое на три минуты ровно.
Со стороны я выглядел, наверное, конченым слабаком, который расплакался или в обморок упал.
Но мне нужны были только три минуты, и их мне дал Чет.
- И кто это делать будет? – спросил он, и в его голосе я уловил ту самую нотку брезгливости, которую уже слышал однажды, слопав его мороженое.
- В первый раз, что ли, - сказал Каин.
Лёд все еще держал меня со спины. Я попытался наклониться еще ниже, и он не стал меня сильно сворачивать. Решил, что дело и так схвачено.
Прижав зубами губу, я провернул первое самое мое кольцо-колечко, занявшее место пробного пробоя ‒ широкую такую хреноту с небольшой зазубриной.
- Парней ебешь? – заинтересованно спросил Чет, и я машинально про себя отметил: первый демон вернулся.
- Бля, Чет, - сказал Каин, - ты знаешь, о чем я.
- Расскажи, - с тем же интересом предложил Чет.
- Хорошо, - согласился Каин. – Нам нужен настоящий дьявол Генджера…
- Я тебя не об этом спрашивал. Я тебя спрашивал – часто парней ебешь? Не тупи, Каин, отвечай на вопрос.
Губу я прокусил, но колечко свое умудрился зубами расстегнуть, и оно провалилось ко мне в рот, как холодный леденец. Осталось только раздавить его на две половинки.
Каин замялся. Он отвык от таких разговоров, разленился в дружественной компании демонов и потерял навык.
Он даже не заметил, как Чет переформулировал вопрос, и ответил коротко:
- Не ебу.
- Я тебя не спрашивал, ебешь или не ебешь. Я спрашивал – часто?
И тут Лёд зашевелился и отпустил руки.
Я расцепил наконец свое кольцо зубами, но первое, что сделал – располосовал остро заточенными его половинками свою же губу, и кровь хлынула так, будто меня подключили к трубам и открыли кран.
И Лёда залило, как мне с непоняток показалось, по локоть.
По идее, я должен был эти заточенные куски проглотить и быстро сдохнуть, пока они тут решают, ебет Каин парней или нет, и как он их ебет.
Но жизнь жестока, проглотить мне все это не удалось, потому что, как только прилила первая соленая волна, я тут же выплюнул все, что мог выплюнуть, и свое потайное орудие самоубийства в том числе.

Некоторое время стояла какая-то тупая и ватная тишина. Я даже подумал, что оглох на хуй.
Шатаясь, прижимал руку к губе, а кровь все лилась и лилась, вымок рукав куртки и свитера, все слиплось, все стало красным, снег растаял в розовую кашу.
- Лёд! – сказал Чет. – Проверь.
Запястье стиснула холодная рука.
- Нормально, - пробормотал Лёд, но вид у него был ошалевший. – А это что?
- Риплекс, - сказал Чет, и я увидел, что он стоит совсем рядом, напротив меня, и ощупывает меня взглядом, ища рану, которая могла поднять кровь к моей глотке. – Это что?
- М-м-м-м… - промычал я.
Хотелось что-то сказать, но все занемело и хлюпало.
Каин сплюнул в сторону и пошел к заводу, и через пару минут он исчез внутри здания, и я готов был поклясться, что съебался он с явным облегчением.
- Лёд, принеси что-нибудь, - приказал Чет. – Если он здесь издохнет в такой луже крови, бесы сойдут с ума. Давай!
- Что нести-то? Бинт?
Я вытерся в очередной раз, и Чет понял: он меня за подбородок взял и повернул к низкому зимнему солнышку.
- Нет, не бинт… шипучку неси.
- Шипучку, - повторил Лёд и скрылся.

Я сразу же полез в карманы, пытаясь найти долбаный пропуск и отдать Чету, пока не приперся добрый доктор Лёд со своей шипучкой и не выбрался назад Каин, придумавший наконец ответы на вопросы Чета.
Рылся молча, то и дело вытирая кровь рукавом.
Куда-то этот пропуск сгинул, черт бы его побрал.
- Риплекс, - позвал Чет, и я поднял голову.
Он смотрел на меня и улыбался. Нормально улыбался, будто мы с ним вместе «дикарку» пили пару минут назад и песни распевали.
- Ты чего? В момент опасности блюешь на врагов кровью? Как скунс?
Хотел бы я ему сказать, что я думаю о странном сравнении со скунсом, но не мог. У меня губа надвое разошлась, да еще и наискосок, и скользкое мясо разъезжалось под языком.
Только «м-м-м-м» и получалось.
- М-м-м!
Иди на хуй, короче.
- Как это? – спросил он, разглядывая меня с любопытством. – Прокусить так не прокусишь…
Потом у него в башке что-то сложилось. Он подумал немного и сказал, низко ко мне наклонившись:
- Ты решил, что лучше сдохнуть? Почему, Риплекс? Ты же хочешь секса с парнем.
Он сказал слово «секс». Так в нашей Вселенной никто не изъяснялся.
- Хочешь, - повторил Чет. – Я это со стороны увидел и сам почувствовал. А ты не знал?
Я разобрался, почему пропуск не мог найти: он смялся, пока Лёд держал меня на коленях, а потом я его еще мокрыми руками залапал.
Вытащил смятый и весь в крови, взял Чета за руку и вложил в нее пропуск.
Чет спокойно руку подал и разжал, и сразу же убрал ее в карман.

- У вас там есть кому тебя зашить? – спросил он. – У нас Лёд шьет, но…
Мне хотелось сказать: докажи. Докажи, ублюдок, иначе я буду в полном праве тебя убить, и убью на хуй. Пусть меня потом порвут оставшиеся демоны Мэндера, но за такие слова, если нет ни одного доказательства, отвечают жизнью, и мы оба это знаем.
Но говорить я не мог. И стоять здесь мне больше было незачем. В лекарствах Мэндера я не нуждался.
Все навалилось сразу: и хребет ломило, и пасть пополам, и чуть не выебали, блядь.
Пропуск отдан, приключение закончено.
Пошли они все на хуй.

- Красный, - сказал Чет, - мне нравится красный.
У него на пальцах была моя кровь, и он сунул их в рот и вынул влажными и блестящими.
- Найди надежного человека, - сказал он, - и сделай то, что хочешь. Убери это из себя. Тебя ведет, стоит только к тебе прикоснуться. Ты в руках размазываешься, стоит только тебя обнять. Это слишком явно, чтобы можно было долго скрывать. Тебе нужно беречь себя, Риплекс, и если ты этого не сделаешь, ты рано или поздно нарвешься.
Я развернулся и попер прочь.

- Что? Перемахнулись? – спросил Лёд, выходя во двор с бутылкой шипучки.
- Нет, - ответил Чет. – С чего ты взял?
- У тебя руки в крови.
- Тут везде кровь.
- Да, - согласился Лёд. – Везде. Чет. Ты нам хорошую сделку сорвал.
- Почему я?
- Каин так сказал. Боца это не понравится. Опять Риплекс, опять остались без имени дьявола. И… со своими так не поступают, Чет.
- Даже если сделку сорвал я – я был прав. Он все равно ничего уже сказать не мог, - ответил Чет. – А Каин мудак. Теперь Генджер знает, что мы ищем.
Лёд наклонился и потрогал смерзающийся красноватый снег. Растер в пальцах небольшой комочек. Розовые капли покатились по его запястьям.
Поднял еще один комочек, сжал и фыркнул.
- Ну, блядь…
Маленьким округлым лезвием, найденным в снегу, Лёду срезало подушечку пальца, и крохотный комочек плоти повис на клочке кожи.
- Вот поэтому я и говорил, - сказал Чет, забирая у него флакончик и откручивая крышку, - оставьте Риплекса мне. Силой от него ничего не добьешься – очевидно же… Ему проще сдохнуть, чем повестись на эти дешевые разводки… Подставляй.
Лёд с готовностью подставил руку, и Чет вылил на рану шипящую жидкость, быстро свернувшую кровь.
- Лёд, тебе нужны кальки? Нормальные кальки, а не то, что ввозят сюда поездами?
- Да, - поразмыслив, ответил Лёд. – Не хотел бы я, чтобы моя мамаша очнулась и принялась меня воспитывать.
- И мне нужны, - сказал Чет, - хотя дело не в мамаше. Всем нужны нормальные кальки. Так какого хуя вы жмете Риплекса, который их сюда таскает? Ты видел, что он сделал? В следующий раз это будет труп. Лезвиями не получится, так добьется, чтобы его запинали. Будет труп парня, который единственный может притащить нормальные кальки. Труп парня, который наверняка знает, как найти первого дьявола Генджера. Нам такой труп нужен?
- По-твоему сейчас получится, что Мэндер вообще должен его защищать, - пробормотал Лёд.
- Я такого не говорил, - решительно отказался Чет, - но способствовать тоже не надо. Оставьте его мне – я сто раз просил…
- Ничего не знаю, - тут же отозвался Лёд, - Боца сказал – нет. Пойдем назад, холодно тут.
- С Боца я еще поговорю, - закончил Чет, бросил последний взгляд на кровь и изрытый снег и пошел к заводу, пряча руки в карманы джинсов.

Они разговаривали о нормальных кальках, я в это время лежал пластом в подвале, забитом стекловатой, гнилыми досками и свернутыми обрывками ковров.
В этом подвале когда-то был теплак, и остались даже огарки свечей, прилепленные к пыльному подоконнику узенького окошка.
По пути я нашел какого-то беса и знаками пояснил, что мне нужно.
Мне нужна была сшивка и как можно быстрее, пока кровью к херам не истек.
Лежал я вниз носом, но потом перевернулся и даже решил закурить, но чуть не издох от боли.
Свет пробивался так тускло, воняло так гадостно, что я опять впал в тоску.

Крейдер появился через долгое-долгое время, и я почти выл от бессилия: во мне запоздало заклубилась злость, и я жалел, что не ввязался с Четом в перемах там же, сразу после этих слов.
Я должен был заставить его ответить за эти слова, но не смог, потому что настолько охуел, что мысли в голове не умещались.
Они уложились во мне потом, и я созрел до решения проблем и даже пытался куда-то выползти, но меня удержал Крейдер.
- Ты куда? – спросил он. – Ляг, дебил.
Я хотел сказать, что мне очень надо, но только забулькал и захрипел.
С Крейдером вместе явились Яйца и Кривоглаз – полным патрулем.
Яйца повалили меня, вцепившись с обеих сторон, а Крейдер держался сзади, чтобы вовремя поймать и не дать мне приложиться башкой об трубу.
Втроем они меня уложили, и Яйца уселись на колени, Кривоглаздержал голову, а Крейдер сел сверху, прижав мои руки коленями.
Тяжелый он был, сука. Чуть ребра не раздавил.
- Так… ну что, сшивка, - сказал он, обтерев меня тряпкой и внимательно рассмотрев разрез.
Он изогнулся, достал из заднего кармана пакетик с иглой и нитками.
- Я уже в курсе, - сказал он, когда я принялся мычать и блеять. – Так что заткнись. Кривой, его пока держать не надо. Плесни водки.
Кривоглаз с готовностью извлек из рукава бутылку и плеснул прямо в подставленный Крейдером пакетик, который он тут же завязал узлом и поставил мне на грудь.
- Минут десять подожди. Риплекс, все пробои снимаем.
Он сам расстегнул туго сжимающие губу кольца, и снова полилась кровь.
Больно, но как-то тупо больно. Терпимо.
- Рот открой, дай гляну, что там.
Я открыл.
Он наклонился. В серой полутьме резко обрисовался контур склоненной шеи, от затылка до шеи – короткая дорожка жестких волосков.
Глаза внимательные, светлые. Спокойное простое лицо, ничего и никого не напоминающее: ни белоглазого жестокого призрака, ни сладко-трупное солнышко, каким всегда был Мит.
От Крейдера шло тепло.

Найди надежного человека и сделай то, что хочешь.

- Ты чего взвыл? – спросил Крейдер, развязывая пакетик с нитками и иглой. – Больно стало?
Больно мне было внутри. Когда я вспоминал слова Чета, у меня начинало ломить в груди и становилось так мерзко и стыдно, что хотелось выть.
Кривоглаз снова схватился за мою голову и щедро плеснул мне в глаза едкой суррогатной кальки.
И помню я только глупые, непрекращающиеся муки в стране сменяющихся мультяшных картинок: ни цвета, ни запаха, ни ощущения.
Налипшие на сетчатку мутные образы Никого и Нигде.

А пока я там барахтался, Крейдер зашил мне губу.

Чет поговорил с Боца. Нашел время, когда демоны разбрелись кто куда, и остался с ним наедине.
С момента наказания между ними нарастала неловкость. Боца понимал, что не может толком объяснить свой запрет, Чет об этом знал.
Он не собирался выводить Боца на чистую воду.
Он настаивал на продолжении поисков, потому что это было важно для Мэндера.
- Решать тебе, - сказал он Боца, сразу же предупредив все возражения, - я просто выскажусь.
Боца наклонил голову – разрешил.
Чет медленно закурил, медленно убрал зажигалку в карман.
Продолжал обдумывать.
Его лицо в такие моменты становилось другим – если он размышлял, то замыкался напрочь, сжимал губы и стискивал зубы, а глаза становились невнимательными.
Начал он так, будто ничего не произошло:
- Нам по-прежнему нужны кальки. Генджер очень быстро вычисляет перекупщиков и двойных торжков. Они вычисляют их и сливают в никуда наше время и деньги. Появился слух, что Генджер прячет настоящего дьявола, а Крейдер просто корчит из себя главного. Если Генджер его прячет, значит, там есть что прятать даже от собственных бесов. Если мы вычислим этого парня-дьявола и разберемся, почему его прячут, мы можем содрать с Генджера плату за молчание и брать ее кальками. И бесам необязательно будет об этом знать.
Боца молчал, глядя, как вспыхивает оранжевый огонек сигареты Чета.
Он не двигался и за цепи не брался.
- И на кальках, и на истории со спрятанным дьяволом завязан Риплекс.
- На хуй Риплекса, - сказал Боца. – Он блядский выродок. Я сказал – никаких дел с ним больше не иметь. Никаких договоренностей с Генджером не будет.
Чет затушил сигарету о рукав своей куртки.
- Боца, - сказал он, - я тебе многое позволял, и ты знаешь, почему. Я надеялся, что отработаю свое, и ты меня отсюда выпустишь. Я позволял с себя шкуру снимать. Я позволял Каину лезть на мое место. Не потому, что я преданный демон Мэндера, а потому, что, блядь, ты обещал меня отсюда выпустить!
Он повысил голос и взял тайм-аут, чтобы переждать вспышку злости.
Боца тронул было цепь пальцами, но Чет предупредил его:
- Больше терпеть не буду. Я остался здесь, я тут застрял, и буду жить в этой Вселенной и принимать решения. Я считаю, что ничего плохого в договоренности с Генджером нет. Я по-другому вижу управление Мэндером, Боца. И если ты не позволишь мне продолжить поиски и разобраться с поставками калек, я спихну тебя с места дьявола.
- Как? – хрипло спросил Боца. – Меня убьешь?
- А ты мне кто? – спросил Чет. – Уже никто. Ты меня так наебал, Боца, что… тебя убить – себе подарок сделать.
Боца не ответил. Чет вытянул из кармана пачку и зубами вытянул из нее сигарету, но прикуривать не стал.
Бросил короткий взгляд на своего дьявола, поморщился.
- Понимаешь теперь, почему я хотел уйти? Я ни с кем здесь не могу договориться по-нормальному. Пока в зубы не сунешь – не понимают. Пока ебало не разобьешь – не додумаются. Я тебе что предлагаю, Боца? Я предлагаю настроить хо-ро-ший канал хо-ро-ших калек прямо в Мэндер! Что непонятного? Почему надо грозить перемахом, чтобы хоть что-то дошло?!
У него был вид человека, вынужденного биться головой о каменную стену.
- Есть правила, - сказал Боца, - под мирок такую договоренность не подведешь. Это вне правил.
- Ну, бля…
- И с Риплексом мы дел иметь не будем.
Чет наконец-то закурил и минуту ровно тянул тяжелый дым, а потом устало спросил:
- В чем у тебя проблема конкретно с Риплексом?
Боца неопределенно покачал головой и ответил спустя несколько минут.
Они все время провисали в паузах, и это доказывало, насколько тщательно подбирались слова.
- Каин докладывается обо всем, что видит, - сказал он. – Мне докладывать было некому, своя голова на плечах всегда была. И я видел то же самое, только много лет назад. С этого все и начиналось.
- Херня, - припечатал Чет, гася очередную сигарету. – У тебя это так в башке зацепилось, что до сих пор покоя не дает? Забудь, Боца. Нет кругом тайных пидорских заговоров, которые могут повредить Мэндеру. Очнись. Такие истории случаются раз в десять лет, и десяти лет еще не прошло. Что делать-то будем?
- Посмотрим, - сказал Боца. – Я этот разговор между нами пока оставлю, но если решишь выбиться – Каин и Лёд тебя распластают, а до меня даже добраться не сможешь. Я сказал.
Чет скоро остался один в гулком пыльном цехе завода и нащупал в кармане флакончик с калькой «Молния», в котором осталось на донышке, – по паре капель в каждый глаз.

Эй! Затяни потуже
Мне не будет хуже
Я должен ощущать
Синяки по коже
Мы с тобой похожи
Знаешь, чем меня можно взять?(с)


Глава 9
Проснулся я в сумерках, свернутый на своем коротком диванчике в комок. Цепь валялась на полу вместе с какими-то стеклянными осколками. Что-то разбил, а что – не помнил.
Помнил только назойливое цветное мельтешение гребаных контрабандных калек и то, что дико хотел пить. В глотке пересохло, губа болела так, будто ее кто-то медленно пилил ножом.
Некоторое время я пытался разобраться, сколько сейчас времени, и как я попал домой.
Судя по сумеркам – вечер, но вечер какого дня?
И тут в темном дверном проеме напротив меня закачалось белое лицо с мерзкой розовой кожицей глаз. Нащупав рукой табуретку, я метнул ее в проем, она ударилась об косяк и с грохотом развалилась – от этого грохота я проснулся окончательно и все вспомнил.
- Вот блядь.
Круглая серая линза настенных часов со стрелками, замершими на четырех. Перепрыгнув через мать, улегшуюся в коридоре под обломками табуретки, я сдернул с гвоздя куртку, влез в рукава и торопливо свалил – в том же виде, что и был. Со смявшимися на башке вылинявшими иглами, в свитере, облепленном стекловатой, в джинсах, негнущихся из-за корки засохшей крови.
До пропускного три дня лесом, три дня полем. Полтора часа, короче. Полтора часа по улицам-улочкам, по швам и молниям железных дорог, к краю Вселенной, где экраны такие плотные, что через них хуй что разглядишь.
От жутких калек мутило и крутило. Это не иллюзии, это сварившийся мозг. Это, блядь, глаза мои, глаза, сожжены нахуй, слезятся и сохнут одновременно, а левый еще и не видит ни хера, и меня поэтому постоянно заносило в сторону.
За забором у пропускной я улегся на грязный снег, окунул в него морду и терпел минут пять, пока холод не отрезвил башку и не успокоил резь и боль в черепушке. Говорят, если привыкнуть к старым дерьмовым калькам, то начнешь получать от них удовольствие и научишься рассматривать быстрые иллюзии, но пошли все на хуй с такими советами.
Не хотел я ничего рассматривать.
Через пропускной прошел уже более-менее нормальным. Левый глаз все еще чесался и болел, а правый держался молодцом. В голове прояснилось. Пить и жрать хотелось по-прежнему, и в камере с дезинфекцией меня замутило.
Пока шипел обеззараживающий газ, я держался рукой за стеночку и пытался сблевать горькую желтую дрянь, наполнившую желудок, или где она там хранилась.
Едкая хуета никак не хотела выходить, но я упорно запихивал пальцы в глотку, и в итоге вывернулся все-таки.
Почти порядок. Почти выздоровел.
Выбравшись из камеры на лестницу, я собрал с перил чистого снега, слепил его в комок и комок сгрыз.
Чистый воздух немного покружил меня. Над городом громоздилось трехслойное небо с желто-зеленой начинкой. Небо, похожее на яркий синтетический матрас.
Полупрозрачные стаканы подвесных станций переливались гранями. Синие и желтые стрелки начинали светиться – переходили на вечернее время.
Я похлопал себя по карманам – денег нет, а жрать хочется. Глядя на тонкие бусы надземных путей, зависших высоко вверху, и чувствуя под ногами сытую дрожь фильтров и очищающих систем, я думал о том, что все здесь охуенно, кроме одного: тут тоже живут крысы.
Мысль развеселила. Нащупав в рукаве плотный брусочек прохладного металла, я поперся вниз и, выбрав желтую линию, дотопал до маленького магазинчика, где всегда набирал шоколадок.
Внутри магазинчика пахло сладким и рассыпчатым. Широкая стена изображала массу вращающихся, раздевающихся наголо шоколадных плиток, медленно избавляющихся от своих хрустящих одежонок.
Их было много – глаза разбегались, но я выбрал несколько видов: зеленый мятный с лимонным желе, белый с яблочными вафлями и красно-лиловую плитку, которая называлась «Ягодная».
Все они плавно поплыли по направлению к нарисованной коробочке, а для меня высветилось окно оплаты, ожидающее ввода хуевой тьмы цифр.
Личного счета у меня не было и быть не могло, но у меня был зашитый в рукав брусок металла, и я, не обращая внимания на камеру и словно досадуя на затуманившийся экран, осторожно потер его рукавом.
Оставалось только внимательно присмотреться обожженными глазами. Мой брусочек вытянул на поверхность окошка еле видные очертания цифр – для камеры экран ввода по-прежнему остался пуст, а я по подсказке быстро ввел код какого-то неудачника, расплатившегося здесь до меня, и получил свои шоколадки, а сверх того – несколько толстых квадратных купюр.
Через несколько минут оборудование магазинчика, проанализировав мои действия, не найдет ничего необычного и перезапустит камеры, уничтожив запись.
Такие вещи прокатывали только в небольших магазинах, где продавалась всякая чушь. Крупные магазины сравнивали мою морду с мордой владельца счета и устраивали переполох.
Я долго исследовал свои возможности, и, пока не выучил наизусть, где фишка прокатывает, а где нет, то и дело отправлялся к Спартаку на полицейской тележке.
Он себе голову сломал, пытаясь понять, как я это делаю, но так и не допер. Причина проста: я все время делаю это по-разному и сам не знаю, как это работает.
Брусок этот я вытащил из разбитого терминала, валяющегося на свалке Вселенной 25, и носил его поначалу как оружие – если зажать в кулаке, удар получается сильнее.
Я так привык таскать его с собой, что тыкал в торговые экраны, не выпуская его из руки. Так и заметил маленькую интересную странность – от близости этой штуковинки экраны-экранчики сдавали счета с потрохами.

По пути к станции я аккуратно переместил купюры из кармана в тот же рукав. На этот раз я смирно выстоял все очереди – незачем было привлекать к себе внимание, и даже жрать не стал раньше времени, хотя мучился от голода.
В мягко качающемся вагоне с рядками людей, сидящих вдоль окон, словно морковки на грядке, я поднялся и подошел к контейнеру с вопросами и предложениями. Контейнер выбросил мне под локоть маленький столик, конверт и лист бумаги с синим маркером в прозрачной пленке.
На листе я старательно вывел: «В третьем вагоне седьмого поезда в вечернее время восемнадцать тридцать две болтается пятое стекло слева».
Запаковал послание в плотный конверт, вложив туда и кредитки, и скинул в щель контейнера.
Поезд бесшумно мчался в белом тоннеле с зелеными звездами огней. Я сидел и жрал шоколад. Мне приходилось подолгу держать его во рту, чтобы растаял – жевать было больно.
И все это время я не думал. Я не думал с того момента, как проснулся. Не хотелось.
Обещался заглянуть к Спартаку – загляну. Потом калек наберу… сцапаю то, что мне полагается, в окошках станции, и уберусь отсюда.
Все, как обычно.
Не думай, Риплекс, не думай.
И все равно то и дело всплывало смутное чувство разочарования, будто сунулся в пачку с сигаретами, рассчитывая на последнюю штуку, а там нихуя нет.
Когда я добрался до ЦИАП, желтые и голубые линии на асфальте уже горели вовсю, низко натянутые сетки крошечных фонариков заменили небо.
Здание центра громоздилось в слоях плотного белого света. В этом чертовом месте никогда не бывает темно.
Завернув шоколадку в обертку и убрав ее в карман, я поднялся по лесенке и вошел в холл. Там, в маленьком кожаном кресле, сидел мужик с белой ракушкой наушника на правом ухе и читал газету с заголовком: «В город снова вернутся автомобили?»
- И что? – спросил я, останавливаясь перед мужиком. – Вернутся?
Говорить было больно, зря я рот раскрыл.
- Нет, конечно, - невозмутимо ответил мужик и перевернул газету вверх ногами, - жители против.
Этот ответ меня поразил.
- То есть, у каждого спросили? – уточнил я. – У каждого-каждого жителя?
Мужик поднял на меня глаза и внимательно рассмотрел с ног до головы, а потом потянулся к крошечному микрофону и сообщил:
- Двадцать пятая, номерной пришел… что говорит? Интересуется основами демократии.
Потом повернулся ко мне и кивнул:
- Проходи. Твой куратор в сто семнадцатой, он уже давно ждет.
Я пошел по коридорчику, утирая кровь из снова лопнувшей губы. На меня никто не обращал внимания, но я знал – ни один мой шаг не остается незамеченным.
Такая вот хуйня.
- Ты опоздал.
Так встретил меня Спартак. Он сидел на краешке стола, в белом свитере с синим узором и белых джинсах, и выглядел важным и ледяным. Серебряные волосы аккуратно зачесаны, голубые глаза тихонько светятся, как те фонарики на выходе… Он похож был на сноубордиста, только что спустившегося с горы в туче снежной пыли и блеска. Он только что покорил вершину – и я это видел.
У стены напротив стоял Чет и рассматривал висящую на ней картину с мазней, изображающей бабу, лежащую на боку. На бабе ничего не было, и только пизду она кокетливо прикрывала виноградной гроздью.
Чет кинул на меня короткий взгляд белых глаз и отвернулся.
Он был чистеньким и вымытым, но отросшие волосы топорщились на затылке, и я заметил, что они хоть и светлые, но с красноватым оттенком – въелась краска наших баллончиков.
- Присоединяйся, - сказал Спартак. – Ты это уже проходил, но все же. Нравится картина?
Картина мне не нравилась. Не потому, что тетка пыталась поебаться с виноградом, а потому, что если подойти поближе, то можно разглядеть – все рассыпается на цветные пятнышки. Даже я в детстве лучше рисовал. Мои рисунки и вблизи и издалека выглядели одинаково.
Чет отошел от картины. Судя по его виду, ему тоже было все равно: что картина, что доска от ящика из-под маргарина.
Спартак посмотрел на часы.
- Времени у меня мало, - сухо сказал он, - говорить буду коротко. Сядь, Кайл.
Я не сел.
- Коротко, - повторил Спартак, - отдаю Чета под твою ответственность. Здесь ты его сильнее. Ты любишь учить людей – обучи его жизни в двадцать четвертой.
Чет молча прислонился к стене, сунув руки в карманы. Его лицо ничего не выражало и выразило одновременно глубокую брезгливость. Это было его особое умение: выглядеть как неподвижная вода, которая никогда не бывает одинаковой.
- Учтите – вы разные. Вам будет сложно, - сказал Спартак, выдержав секунду молчания, - вы разные во всем. Например: Кайл терпеть не может свое имя, а Чет не выносит никаких кличек. Чет считает, что хорошая калька – как хорошая жизнь, а Кайл калек побаивается и им не доверяет…
Охуенные он различия нашел, скажу я вам. Мог бы вплести еще что-то вроде: «У Кайла глаза зеленые, а у Чета белые».
Смысл сказанного им я понял гораздо позже.
- Зачем это? – спросил я, и только что переставшая кровить губа снова облилась соленым и теплым.
Спартак подошел ко мне ближе, так близко, что мой моторчик застучал сильнее, как перед перемахом, и некоторое время рассматривал швы, сделанные черными нитками вкривь и вкось – Крейдер старался, как мог.
И пока я стоял, задрав голову, и пытался не дышать, я снова увидел тот внимательный задумчивый взгляд – Чет оценивал меня, умудрившись мысленно содрать с меня шкуру и мясо и увидеть, как болтается чертово сердце-сердечко.
- Давай-ка заделаем эту дыру, - сказал Спартак и отодвинулся.
Я сразу задышал.
Чет не стал ничего спрашивать и снова отвернулся к картине, пялясь в нее бездумно, как в окно.
Я снова побрел по коридорам. Спартак привел меня в маленький кабинет, на дверях которого висела табличка «Быстрая помощь-мед».
Там стояло глубокое низкое кресло едкого голубого цвета, а над креслом болтались разные штуковины: трубки, шарики и прочая хуета.
- Что за придумка такая? – спросил я, забираясь в кресло и укладывая грязные ботинки на его небесно-голубую кожу. – Мне-то это на хера?
- Продолжим стучаться в твою душу, - неопределенно ответил Спартак и наклонился надо мной так низко, что я вспомнил двор завода Генджера, нырнувшего ко мне под капюшон Чета и странное желание добраться губами до его рта. – Пойдем другим путем.
- А зачем это мне?
- А ты не хочешь? – поинтересовался Спартак, прижимая к моей губе липкую пленку, похожую на скотч. – Чет хочет…
Пальцы у него были твердые и теплые, но мне даже больно не было.
- Я - не-ааа…
- Кайл, - сказал он, - переключись. Здесь вам нет смысла воевать, а держаться вместе – полезно в условиях враждебной Вселенной. Отключись от двадцать пятой, Мультик. Пока ты здесь и с Четом, научи его тому, что сам знаешь… Сейчас будет больно.
На конце длинной гибкой трубочки вспыхнул яркий свет, и меня словно цепью по челюсти шарахнули.
- Ты молодец, - сказал Спартак, глядя, как я молча корчусь от боли. – Умеешь терпеть. Быстро восстанавливаешься. Чет не такой. С ним нельзя работать так, как мы работали с тобой. У него в голове слишком хрупкая система. Если тебе интересно, то по нашей классификации он – агрессор-контериантроп, и баланс налажен еле-еле… Снимай пленку, а швы пока оставь, у себя их снимешь через недельку.
Пленку, горячую и почти жидкую, я кое-как содрал и нащупал языком новую спайку-шрам, выпуклую и тоже горячую.
Пока Спартак искал что-то в беленьком низком ящичке, я облизывал этот шрам, думая, как бы половчее отказаться.
Подозрительно добреньким был сегодня мой куратор. Он таким бывал, когда ему в голову приходила какая-нибудь мерзкая идея.
Но мне нравилось то, что он говорили как говорил: будто мы с ним друзья-демоны, а Чет мелкий бес, и его судьба зависит только от нас.
И все же…
- Я не могу, - ответил я. – Это Мэндер. Я с ними никаких дел иметь не буду даже здесь.
Спартак поразмыслил. У него в руках был синий тюбик, и он медленно снимал с него крышечку.
- Я понимаю, что подвергаю тебя риску, - сказал он, - знаю, что у вас такие вещи строго наказываются, но деваться тебе некуда, Кайл. Наша договоренность о кальках в силе только до тех пор, пока я этого хочу. Если я передумаю, калек ты больше не получишь, а твой статус демона куплен именно ими. Хочешь снова остаться никому не нужным?
- Нет.
- Тогда вопрос решен, - сказал он, выдавливая на пальцы синеватый блестящий гель. – Подними голову. Там ожог – будет болеть, если не смазать. Убери руки. Это охлаждающий гель, он понижает чувствительность. Не трогай языком.
Я выпрямился в кресле.
- Возьмусь за это, но только здесь, - предупредил я. – А в двадцать пятой оставлю все по-прежнему.
- И вопросы тоже задавай, - сказал Спартак, отдавая мне тюбик. - Ты давно хотел спросить – по глазам видно.
Я подумал немного и спросил.
- Это традиция сближения, - без удивления ответил Спартак, - по правилу беспола вышла из обихода. В вашей Вселенной этой традиции тоже места не нашлось, как я понимаю.
Я пожал плечами:
- Потому что херня. Откуда же мне знать, чей хуй малышка пять минут назад изо рта вынула?
- В этом смысле Чет совершенно безопасный вариант, - сказал Спартак.
Я немного переживал, что ему мои вопросы покажутся странными и приготовился отмазываться, но он вел себя как обычно.
Это меня успокоило. Я привык, что самые обычные вещи нашей Вселенной здесь кажутся дикими. Видимо, это работало и наоборот. То, что не укладывалось в нашей Вселенной, в двадцать четвертой никого не удивляло.
Вдобавок к тюбику с гелем Спартак сунул мне в руки короткий пластиковый ключ.
- После двадцати одного часа вечернего времени на улице вас быть не должно.
Ключ я убрал в карман.
- Всему учить? – уточнил я.
- Всему, - рассеянно ответил Спартак, - и счета взламывать учи, и наркотики добывать. Всему, что ты здесь умеешь.
Как же. Нашел идиота. Я обучу, а Чет сольет все в твою светлую головушку, и не видать мне бесплатного шоколада.
Это единственная причина заставлять меня таскать демона Мэндера по Вселенной, я так понял.
- Еще вопросы?
- Ты ему меня сдал с потрохами – даже про Мультика рассказал. Я тоже все хочу знать.
- О нем? Заглянешь как-нибудь потом – расскажу. Времени у меня сегодня мало, Кайл, а ты еще и задержался. Иди. И – большая просьба – заберешь в метро свой дым и сразу убирайся с ним в квартиру, а не болтайся на улицах. Не хочу, чтобы меня из-за тебя ночью поднимали.
- Камер так и не появилось?
- В моих квартирах камеры устанавливать запрещено, - ответил Спартак. – А в поезде ты уже засветился, но мне некогда тебя сегодня допрашивать. Пошел.
Я же говорил – неплохой мужик. В чем-то он меня пересиливал, в чем-то я его, и если я брал верх, то он уже не рыпался.
В этой Вселенной не один я развлекался, как хотел. Были еще парни, которым все поперек глотки стояло, и я наладил с ними связь, хотя ни разу не видел никого из них.
А если я наладил связь и держал ее, то никогда не сдал бы методы и невидимую цепочку, и Спартак об этом знал. Он пытался убедить меня, что в двадцать четвертой не принято наказывать или судить, и что нарушителям правил ничего плохого не сделают, но срать я хотел на такие байки.
Если бы парням, торгующим наркотой через метро, ничего не грозило, они открыли бы магазинчик с названием «Острый дым» или «Дым-дыши».
Таких магазинчиков не было, и я сделал свои выводы.


Чет по-прежнему торчал у картины. Я посмотрел на него благосклонно.
Башка уже полностью переключилась, драться и ссориться я не хотел.
- Пошли, - сказал я ему. – Держись след в след. Слушай внимательно.
Он поднял на меня глаза и бледное лицо.
Призрак.

Господи, кто-то из живущих во Вселенных может ошибаться и не знать, что он уже умер? Такое бывает?

Он послушно топал позади меня, и я вел его по улицам с сияющими стрелками-направлениями, мимо выпуклых черных витрин, под провисшими сетками фонарей, мимо медленно скользящих силуэтов в голубых и серых комбинезонах, мимо стриженых женских и мужских затылков, опущенных взглядов и информ-столбиков, похожих на светящиеся карандаши, поставленные стоймя.
- Здесь всем на тебя плевать, - говорил я, - что бы ни случилось: влез ты в перемах, решил отрезать голову старой бабушке или сам свалился с моста вниз головой – никто не обратит внимания и не подойдет. Камеры зафиксируют, и к тебе выдвинется машина – на них ездят только полиция, врачи и всякая шушера типа жутко занятых правителей. Но пока они додумаются и доедут, ты уже или убьешь или сдохнешь. Имей это в виду, если соберешься создавать себе и им проблемы…
Чет молча слушал. Мы миновали пустой сквер и подошли к высокой лестнице, ведущей к станции.
- После девяти часов на улице делать нечего: куда ни попрешься, везде повяжут. Курить можно, но тоже повяжут. Алкоголя нет нигде, но у Спартака есть. Пить на улице можно, но повяжут. Думать над этим не надо, просто будь в курсе. Разговаривать с людьми нельзя. Все вопросы к вон тем столбикам. Они все знают. Просто подходишь и спрашиваешь – это бесплатно. На малышек смотреть нельзя – это преступление. Меньше проблем будет, если ты ей нос сломаешь, чем если пялиться будешь… Что еще нельзя… нельзя бросать что-то на землю, ходить не по стрелкам, залезать на траву, лезть без очереди, обращать на кого-то внимание. Ни на кого не смотри, короче.
Я вспомнил, что у меня остался шоколад. Вынул из кармана бумажный комок, развернул его и попробовал отгрызть кусок: больно не было. Губу словно подморозили.
Бумажку я скомкал и выкинул под какую-то витрину и тут же следом уронил шоколад – целых две пластинки, приличный такой кусок.
Чтобы его поднять, пришлось сойти со стрелки. Я наклонился, но сцапать свой кусок не смог – Чет перехватил мою руку и потянул ее вверх.
Он тоже сошел с маршрута и смотрел на меня странными глазами, в которых, как в черной воде пристани, светилось по гигантскому фонарю.
- Риплекс, - сказал он хрипловатым голосом.
Сказал, комкая буквы, он так всегда делал, когда злился: сжимал слова до коротких выстрелов.
- Посмотри на себя.
Я удивленно повернулся ко все отражающей черной витрине.
Посмотрел. Парень как парень. Говорят, я неплохо выгляжу. Малышкам нравится.
- От всего уже помаялся? – спросил Чет. – Чесотка, триппер, лишай, северянка? Еще что-то для полного комплекта не хватает? Пасть до кровавых язв решил сточить?
- Меня от всего вылечили.
Чет сделал шаг вперед и наступил на мою шоколадку. Взял, сука, и размазал ее по подошве.
- Ну, раз тебе похуй, откуда жрать – слизывай, - невозмутимо сказал он и показал мне размазанную по протектору зеленоватую массу с желтыми подтеками желе. – У тебя во рту яма, зашитая в подвале грязными нитками, осталось только говна въебать, и будет полный порядок.
Я не понял, то ли он наезжал, то ли позаботился.
Но по-настоящему я был озадачен другим: он стоял, выпрямившись, держа руки в карманах, твердо стоял, не двигаясь, и показывал мне подошву, высоко подняв ногу и лишь слегка согнув ее в колене.
Блядь, может, я его и недооценил. Хорошо он стоял, крепко. Неизвестно, чем следующий наш перемах может закончиться, вот я о чем подумал.
Здесь ты его сильнее, сказал Спартак.
Переключись, Мультик.
- Ладно, - сказал я. – Вытри вон… о травку. За заборчиком постелена. Чет-хрустальная-принцесса. Пиздец.
А он действительно пошел и тщательно оттер ботинок.
Бедная моя шоколадка.

На станции очереди расползались тремя длинными хвостами. Я оставил Чета в крайней, предупредив:
- Вот здесь стой и иди только вперед.
А сам свернул к маленьким окошкам в конце залы.
- Вечернее время. Двадцать часов тридцать две минуты.
- Обращение номер две тысячи сто двенадцать, - сказал я в окошко и сцапал плотный конверт с ответом на жалобу.
Сунул его за пазуху и вернулся к очереди.
- Пошли обойдем.
Вытащил Чета из нее, и мы вместе пролезли к эскалатору.
- Вот так делать нельзя, - повторил я, отпихивая от поручней молодого парня, безропотно уступившего дорогу. – Но иначе мы не успеем.
Пока я стоял на движущейся лестнице, и мимо проплывали затертые до белых пятен лица, сообщающие о безопасности и комфорте, распечатал конверт. Оттуда выпал белый листок с ответом: «Спасибо за ваше обращение. Меры по наладке оконного оборудования вагонов приняты».
Внизу красовалась надпись: «Правило беспола - мера, принятая для снижения уровня агрессивности, основанной на сексуальном взаимодействии».
Мы спустились на платформу как раз к прибытию двух поездов. Оба белые и бесшумные, они распахнули двери.
- Смотри, - показал я на горящие на каждом вагоне цифры, - это значит – в вагоне пять свободных мест. А в том – семь. Стоять в вагоне нельзя.
Напротив нас остановился вагон с цифрой один, и я за рукав выволок Чета из очереди и впихнул его в этот вагон.
Чета я посадил на единственное свободное место.
- Разговаривать здесь нельзя!
Поезд тронулся, поволокся по белым тоннелям, с легким свистом набирая скорость.
- Пожалуйста, - сказал женский проникновенный голос, - займите посадочные места.
Свободных не было, хоть ты убейся.
- Пожалуйста. Займите посадочные места.
- Пожалуйста. Позаботьтесь о своем комфорте и комфорте остальных пассажиров. Займите посадочные места.
- Пожалуйста…
Чет вдруг мягко притянул меня к себе и, не успел я сообразить, в чем дело, как он подставил колени, и я на них уселся.
- А так? – спросил он.
Голос умолк. Видимо, на стоящих людей срабатывали какие-то датчики.
- Не вставай, - сказал Чет, положив мне ладонь на бедро и удерживая. – Раздражает меня этот треп…
- Будьте внимательны, - тут же сказал голос, - соблюдайте очередность – от нее зависит комфорт вашего передвижения.
- Три остановки, - неловко сказал я, внутренне разогреваясь, как кипяток в кастрюле.
Меня правда как в костер посадили: я мучился. Подо мной было такое сильное и расслабленное тело, что мысли перли одна хуже другой. Драться с Четом – кайф, а не драться с ним – жуть какая-то…
Иногда у меня дело вперед башки идет, и этот был как раз такой момент.
Поезд только что отчалил от следующей станции, плавно качнулся.
- Пожалуйста, соблюдайте правила комфортабельного передвижения.
Я взял Чета за затылок, крепко взял, чтобы не дернулся, и потянул к себе. Он удивленно поднял глаза и тут же их закрыл - я увидел, как опустились ресницы.
Онемевшими от лечебной херни губами я прижался к его, разжал и почувствовал твердую преграду зубов.
Прижал языком, и она вдруг исчезла – и за ней открылось тепло и упругое сопротивление его языка. Несколько секунд мы разбирались, кто здесь хозяин, и в итоге он вытолкнул меня, напоследок царапнув.
Моторчик мой сдал окончательно. Он так взбесился, что ребра дрожали.
Так меня не доводило даже по перемахам.
И правила ебнулись к чертям. На нас смотрели. Смотрели во все глаза, как на радужное ебаное пони.
Мы оба вышли из зоны невидимости.
- Одна остановка, - сказал я, борясь с желанием попробовать еще раз.
Чет скользнул взглядом в сторону.
Я вдруг увидел – он раскрылся, развалился, как орех, показав незрелое еще нутро.
У него глаза, хоть и розово-белые, но теперь совсем детские, как у замерзших насмерть мальков с Краюх.
И морда не наглая, не страшная, а какая-то убийственно-беззащитная, будто я его загнал в угол и собрался отрезать голову ржавой пилой.
Ему понадобилось несколько минут, чтобы вернуть себя и снова стать прежним демоном-ублюдком, но у меня память цепкая, как паутина, и я постоянно возвращал себе этот странный момент, и тогда в солнышке начинали кошки царапаться, а мотор – реветь, гоняя кровь с бешеной силой давления.
Что-то я с ним такое сделал, в общем, от чего мы оба чуть не свихнулись.

Про себя я потом решил так: я попробовал новую дурь, и она оказалась лучше любой кальки или самого острого дыма.
Не думалось мне, что все это может стоить нам жизни, как никогда не думаешь о смерти, загоняя себя в кальку или закуривая сороковую сигарету за день.
Не думал и все. Я был в двадцать четвертой – Мультик переключился.
Это правило медленного умирания: пока тебе не сказали «конец» - ни за что в него не поверишь.
Оно не действует в мире калек – двадцать четвертой вселенной.
Кальки никому не дают осознать смерть.
Комфорт.
Пожалуйста, соблюдайте правила комфортабельного умирания: закапайте в оба глаза по паре капель и уходите к сиреневому морю, к птичьим клинкам, вытканным из небес, к розовым и белым тугим хрустящим бокалам тюльпанов, к качелям, повисшим на краю солнечной пропасти, к бриллиантовой молнии, ударившей в черную рассыпчатую землю - туда, где нет правды.
А правда в том, что ты умер, парень. Ты безболезненно и незаметно умер.
Вот такие наши кальки-калечки.

Мы оба молчали. Долго молчали, упорно продвигаясь по стрелкам и уже не обращая ни на что внимания.
Я по памяти вывел Чета к одному из массивных желтых домов, похожих на скопление трубок и колонн.
Возле подъезда нас ожидала маленькая полицейская машина. Завидев нас, полицейские переглянулись, сделали заметочки в своих маленьких наручных приборчиках и собрались было отваливать, но я окликнул:
- Сколько нарушений?
- Семь, - дружелюбно отозвался один, - семь отчетов, значит…
- С самого начала пасли?
- Вплоть до контрольной точки, - не совсем уверенно отозвался полицейский.
Он меня не понял, наверное.
- Хуй с ним, - сказал я Чету. – Напишешь отчеты за меня – нарушали вместе… мне лень, да и Спартаку ты теперь больше нравишься. Из меня-то он уже все выжал. Держи ключ. Открой.
Чет молча взял у меня пластиковый ключ и перевернул его в ладони. Ключ был двусторонним: желто-голубым.
Дверь перед нами была желтой, и мне казалось, что дебилу будет ясно, каким боком ее открыть. Дебилу ясно, а Чет не додумался.
Он отдал мне ключ через пару секунд.
Я открыл дверь сам, и мы вошли в холл – длинную прозрачную кишку с проломами лифтовых шахт.
Лифт я вызвал сам. Чету даже предлагать попробовать не стал. Не понравилась мне эта херня с дверью…
- В подъездах домов никогда никого не встретишь, - сказал я, когда лифт явился с верхних этажей. – Тут все так рассчитано, чтобы люди не пересекались… кабинок много, вот все по отдельности и катаются.
Дверь в квартиру Спартака на этаже была единственной – он один занимал целый этаж.
Обита она была шершавой синенькой тканью, и я снова предложил Чету ключ: он видел, как я справлялся внизу, и теперь повторил то же самое.
- Тут все по цветам, - сказал я, распахивая дверь, - поворачивай ключи по цветам, ходи по цветам, станции тоже по цветам…
- Сам разобрался? – спросил Чет.
- Да. Я тут долго в одиночку шлялся, пока Спартак меня не выловил. И ты тоже хотел сам разобраться.
- С чего ты взял?
- Ты говорил, что не любишь сладкое, а мороженое зачем-то купил и потом его не ел. Значит, просто тренировался покупать всякие штуки в магазинах.
- А ты не дурак, Риплекс, - заметил Чет, осматриваясь.
- Я не дурак, я мультирефлекторный, - согласился я. – Только мне от этого ни холодно, ни жарко. А ты какой-то хер с горы, язык сломаешь, пока выговоришь.
- Животное и человек, - непонятно и медленно ответил Чет. – Блядь, Риплекс. Это же… как калька.
Он имел в виду жилище Спартака. Оно ему кальку напомнило.
Я тут бывал и раньше и много раз ночевал – Спартак здесь практически не жил, - и поначалу тоже офигевал от размеров, обстановки и чистоты, а потом меня заебало таскаться по огромным комнатам, где никого нет, и я закрыл их все, оставив только центральную комнату-цветок и ту, где была посуда.
И все равно выглядело тут все, как на картинке. Стены и полы синие, обитые пушистым мхом, и ни единой щелочки нет – везде этот мох-мех, как внутри кошачьего домика.
Лампы спрятаны и светят синим. Свет и мягкий, и острый, и целый, и клочками, и лепестками, и квадратиками…
На потолке в прихожей растут перевернутые деревья. У них гладкая темная кора и длинные ветки. На ветки можно вешать одежду. Под корнями деревьев зеркала, а под слоем зеркал – вода и водяные цветочки, а иногда мелькают рыбы, похожие на змей.
Куртку я бросил на пол и потопал прямиком в комнату с посудой, а Чет остался на месте, прислонившись к двери спиной.
Такое впечатление, что он реально в кальку попал и забыл, как шевелиться.
На коврах оставались примятые отпечатки моих ботинок, справа и слева загорались скрытые под синим лампы. Вечернее время – полумрак, как в подвале, только чистом и теплом подвале.
- Иди прямо! – крикнул я Чету. – Включи там чего-нибудь…
Он безмолвно мелькнул в коридоре.
В комнате с посудой тоже рос лес, только теперь не на потолке, а вдоль стен. Корни и стволы, обрезанные посередке, похожи были на табуретки – на них я сидел. Ствол пошире открывался напополам и внутри него стояли темные бутылки, серебряные мисочки, какие-то крохотные стаканчики и всякое прочее разноцветное и блестящее дерьмо.
«Дикарки» у Спартака не было, но нашлась бутылка с «Агатом» - тоже черной и крепкой штукой. Я взял ее с собой, прихватил зажигалку и маленькую серебристую доску с ручками и вернулся.
Свет за мной медленно гас.
Чет ничего не включил. Он не заинтересовался ни экраном, ни круглыми креслами, нихуя из диковинок Спартака ему не приглянулось.
Он нашел самое ценное - душ, и теперь стоял, завороженно глядя, как вода стекает по запястью, и голубые блики плавали по его лицу.
Этот душ торчал посередине в виде прозрачной колонны. Вокруг него кучу места занимала дурацкая лужа с рыбками и плавучими листьями, и если не знать, что вон та херня – душ, можно подумать, что это просто очередная сумасшедшая придумка-украшение.
Я далеко не сразу въехал, что это. А Чет сразу распознал и даже воду умудрился включить, хотя стоял не внутри колонны, а на порожке, на третьей беленькой ступеньке.
Бутылку я поставил на пол, скинул туда же серебряную доску и подошел ближе.
- Тут кругом вода, - сказал я, - этого добра тут навалом.
- Она чистая, - хрипло сказал Чет, - она ничем не пахнет…
- В сортире тоже ничем не воняет.
- Риплекс, - сказал Чет, - я… давай тебя отмоем.
Он меня бесить начинал. Не такой уж я и грязный. Заебал.
Чет задумчиво отряхнул пальцы, взял меня за руку и потянул ее под воду. Теплой водой облило ладонь и запястье, потекло к локтю, и рукав сразу же ко мне прилип.
- Смотри, - сказал Чет и царапнул, потом потер, и показалось, что он в коже дыру проделал – она засветилась белым. – Тебя отмыть – цены тебе не будет…
Он так уже говорил. Я такое уже слышал, но не совсем понял.
А теперь подумал: он тоже не дурак.
Чет-первый-демон-Мэндера-он-же-хрустальная-принцесса. Он вырос в двадцать пятой.
Он прекрасно знает, что будет, если начать лапать людей руками – рано или поздно выебут.
Ну молодец, что я ему еще могу сказать…
И я снова взял его за затылок мокрой рукой, прижал к себе, - с рукавов капало на пол, вода шуршала тихонько, - он отступил назад, стал ниже на ступеньку, снова закрыл глаза.
Теплый и влажный, как те раскрытые раковины, что лежат на белом дне моря моей любимой кальки.
Казалось мне, что не так страшен этот демон, и что я вполне смогу держать его в руках. Казалось, что все под контролем. Что этот парень больше никогда не сможет подняться против меня.
Много чего мне казалось, но я обломался по всем фронтам: Чет, вернувшись в двадцать пятую, начал с того, что убил Боца, и понеслась такая херня, о которой мне до сих пор тяжко вспоминать.
Память моя, память. Закоулки.
Спартак был прав - он оказался ебаным животным, и никто из нас ему в подметки не годился.

Ноль, ноль эмоций, бэби.
Четко мимо цели.
Это — анестезия.
Соль, пот, кровь, слёзы
В максимальных дозах.
Знаешь, как зацепить меня? (с)


Глава 10
Ебанутая ночь.
Я заметил: он и я – как распасовщики в футболе. Мяч переходит из рук в руки, если вы понимаете, о чем я.
Морда у него была сосредоточенная, словно ему приходится пять метров обоссанного забора начисто отмывать, и поэтому я не дергался.
Джинсы, жесткие от крови, он с меня стащил, расстегнув молнию и ремень. Выволок меня из пыльного подвального свитера деловито, как Барка вытряхивает из мешка банки с консервами.
Лилась вода, мокрые тряпки окрашивали ее в розовый и серый, я забился подальше, к почти зеркальной стене душевой колонны.
Обернув руку жесткой желтой мочалкой, Чет опустился на колено и потер мне лодыжку: приятно и горячо царапнуло.
Чет оценил результат и полез выше.
Я прикрыл глаза. Иногда он дотрагивался не мочалкой, а пальцами, и тогда всплывало смутное воспоминание: меня кто-то когда-то брал на руки. Поднимал с земли и держал на руках. Неразборчивое женское лицо – я уже не помнил, как прежде выглядела моя мать.
Это пиздец как сложно: если тебя кто-то трогает, а ты не привык. У меня мало слов для таких дел, но если прикинуть, то я был как каменная стена, сто лет простоявшая за заводами, и вдруг превратившаяся в живое мясо.
Стена бы охуела от такого поворота, и я чувствовал приблизительно то же самое. Вода – теплая, дышится – тяжко, снова саднит губа, я – мясо. Целая стена мяса, я все чувствую.
Задыхался я на все лады, никак не мог разлепить глаза, то и дело облизывался, чтобы делать хоть что-нибудь, и потому что мне в рот натекало.
Чет отпустил мочалку и взял меня под колени. Там беззащитное место и очень опасное – стоит только подсечь…
Я привалился к стенке.
- Пара слов для ясности, - сказал Чет, не поднимая головы.
Я его хорошо слышал – как всегда. У него даже шепот был четким и раздельным. Сбивался он только когда злился: комкал буквы, и все они у него скакали, как выбитые зубы по асфальту.
- Я тебя из-под поезда вытащил потому, что не хотелось, чтобы красивую вещь по рельсам размазало. Жалко стало. Видел тебя пару раз и думал: ты как калька. Как хорошая калька, Риплекс. Смотри.
Он легко поднялся и повернул меня к зеркальной стене, слегка сжав плечи.
Я несколько секунд тупо таращился на отражение. Ничем оно меня не удивляло. Это Мит у нас – красивая, блядь, вещь, а маленький Риплекс - Риплекс и есть.
Чет наклонил голову и рассматривал меня, как перелом руки, очень внимательно и серьезно.
В отражениях и голубых скользящих тенях я рассмотрел глубину его бело-розовых глаз: сосуды, по которым кровь в глазах болталась, выступили, как трещины на асфальте. Но это только если стоять к нему очень-очень близко. Издалека не разглядишь.
- Не на меня, - сказал Чет, - на себя.
Может, я был красивым только для него. Я не знаю. У других не спрашивал.
Но в тот момент вдруг увидел себя так, будто из шкуры вылез и со стороны глянул. И со стороны показалось, что по грудаку и торсу очень удачно расположились хорошо обкатанные мышцы. И что пузо у меня не пузо, а даже пресс. И что морду шов не изуродовал. И что глаза у меня – зеленые, и хотя один светлее другого, но если смотреть в них, то больше ничего и не надо… Я вдруг вспомнил лицо матери: она была красивая и тоже с зелеными глазами, прямо как у меня.
Волосы вымокли, краска слиняла. Я все потерял: пробои и иглы,и одежду тоже- и сам себя узнать не мог.
- Внимательно, - шепотом сказал Чет, - я говорю, а ты слушаешь и вникаешь. Повторять не буду. Я тебя просек – ты под Спартаком течешь. Просек, но хотел проверить и понял: стоит тебя только в руки взять, и ты уже готов. Сначала подумал – хорошо… проще договориться будет. Но не все так просто оказалось: ты еще и тупеешь, хрен что полезного вытянешь. Голова у тебя дубовая, хоть и мультирефлектор или как тебя там. Вся твоя мультирефлексия – с башки на хуй переключаешься. Тихо, Риплекс!.. Дай договорить. Потом делай, что хочешь. Мы сейчас к хорошим новостям перейдем. Остынь.
Он отвел мою руку, покусал губу и продолжил:
- По порядку: ты красивая штука. Я давно заметил. Помнишь, как в футбол играл? Тоже красиво было. Я сначала просто смотрел, потом решил поближе тебя взять… думал – поговорим и все.
Что он, блядь, такое нёс?
- Боца был против, - вдруг сказал Чет, - он тоже знает и потому был против.
Этого я вообще нихуя не понял.
- Я тебе совет дал, - вдруг снова сменил тему Чет, - я сказал: найди надежного человека и не светись. Короче, забудь об этом совете или считай, что я сам себя тебе посоветовал. Не хочу я, чтобы ты кого-то искал или ебался где-нибудь в двадцать четвертой на уютном кресле. Ты меня выбесил, когда наших малышек в нашем же дворе лапать стал. Выбесил так, что думал – нахер, сдохни, и дело с концом. Но Каин решил не убивать, Каин решил тебя опустить, и я…
- Ты мне время дал, - вспомнил я.
- Ты его сам выгадал, пока я прикидывал, чем кончится перемах демонов Мэндера. Не дал бы я Каину до тебя дотронуться. Это не из-за тебя, Риплекс. Не потому, что ты какой-то особенный. Это из-за меня. Ты у меня как калька: не хочу делить хуй знает с кем – самому надо.
- Это хорошие новости?
- Это?.. Блядь, не сбивай.
До этого момента мне казалось, что у него просто крыша поехала, но вдруг стало ясно: он обдумывал эти слова и даже выстроил их в цепочку, и ему сложно все это говорить, поэтому получалась какая-то чушь.
Но я начал понимать. Начал понимать, к чему он клонит и какое место в своей голове он мне прописал.
По всему выходило так: я бродил по Вселенной и собирался ему навешать за то, что он выдал во дворе Мэндера, а он в это время тоже обо мне думал. Думал о том, что я для него калька, которой не хочется делиться. Калька-калечка…
- Ты знаешь, что такое кальки? – спросил я. – Это херня, которую капают умирающим, чтобы они безболезненно издохли и не догадались, что издохли. Старые кальки поставлялись в нашу Вселенную для этого. Потом они стали радостью для всех подряд, но изначально их капали только тем, кто помирал… Новые кальки тоже для этого. Их нельзя живым. Живые от них слепнут и все такое.
- Я знаю, что ты боишься, - ответил Чет. – Я знаю, чего ты боишься. Я видел, как прикончили прежнего дьявола Мэндера. Ему в зад загнали три бутылки и прыгали на нем до тех пор, пока они не превратились в крошево и не полезли у него из глотки. Хуевый расклад. Есть чего бояться. Понимаю. Но я не боюсь. Мне насрать: все равно кругом одна херня, и никак из этого не выпутаться. Не страшно. Мне не страшно.
На миг возникло видение: мокрый окровавленный рот, набитый стеклом, пережеванными кишками и дерьмом. Я это видение отогнал.
- Ты меня разводишь на поебаться?
Чет сунул мне в руки мочалку и ответил:
- Да. Надо же мне попробовать: я так и не смог ничего сделать с нашими малышками. Запах от них… Думай, Риплекс.
Перед тем, как выйти и прикрыть задвигающуюся дверцу душа, он добавил:
- И еще. Необязательно обмазываться слюнями, чтобы поставить иглы. Иглы ставятся мылом.
И, потерев обе ладони прозрачным синим куском, он показал, как они ставятся, выжав и вытянув мокрые волосы у меня над ухом.
Думай, Риплекс.
Что там думать? Он был прав: от всего этого я переключался с башки на хуй, и пора было это признать.
В двадцать пятой я холодел от страха, но в двадцать четвертой, стоя под теплым душем, в синих и голубых бликах, ничего не мог бояться.
Сюда не завалятся бесы, здесь не будет дьяволов, Крейдер не узнает, Тай не вынесет приговор.
Мне насрать, так же насрать, как и Чету.
Он сказал: надо попробовать, и я понял, почему в вагоне поезда он выглядел таким ребенком – он и был ребенком. Он умудрился прожить в двадцать пятой уйму времени и не перепихнуться ни с одной из наших малышек – если только не врал. Но я жопой чуял, что он не врал. Запах…
Собрав в кучу мочалку и мыло, я отдраил себя до розового блеска. Никакого запаха, я чист. Я чистая хорошая калька для мертвой принцессы, блядь. Вот так и рождаются сказки.
Нужно кое-что прояснить, чтобы было понятно, откуда взялась вся та херня, что произошла потом. Если бы дело было только в ебле, я бы не превратился в то, во что превратился. Дело было вдругом, - хотя и еблю не стоит списывать со счетов, - дело было в том, что на мне давно и прочно защелкнулся ошейник, сладко передавивший глотку.
Это возникает на пустом месте. Живешь себе, гуляешь по Вселенной и болтаешь с господом, ни о чем не подозревая, и вдруг обнаруживаешь себя на цепи, потому что один раз остановил взгляд на лице демона чужого завода.
Ничем Чет не был лучше других. Просто во мне что-то щелкало именно на него, и с этим ничего нельзя было поделать. Это как выбор ботинок: их может стоять десять пар, но выберешь одну, и только эта одна пара будет тебе по размеру.
Его полное имя – Честер, и за попытку прилепить ему погоняло он немедля бил в нос. Его имя значило для него все. Мое имя – Риплекс, потому что «Кайл» - ничего не значит.
Он не мог жить без иллюзий, а я боялся их. Но именно я влетел потом в жуткую непрекращающуюся иллюзию, из которой не вырвешься, как из кальки, а Чет остался при своей грязной реальности.
Короче, дело закончилось тем, что я стал его любить, а он не хотел чего-то там любить, и меня в том числе. У нас всех проблемы с этим делом, хотя и не такие серьезные, как в двадцать четвертой: тут целые научные сборища проводились на тему «Куда девалась любовь» - проблемыпроблемами, но в конце концов все к чему-то были привязаны. Крейдер был привязан ко мне, Мит – к помойке, где зарыли его младшую сестренку, Боца был привязан к Чету, а те парни, прежние дьявол и демон Мэндера, Дэнджер и Токсик, были привязаны друг к другу так, что поплатились жизнью.
Чет ни к кому и ни к чему не привязывался.
В нечастые часы нормальных с ним разговоров я видел одно и то же: Чет и его иллюзии, и ничего больше.
Не только это, конечно. У него, например, было звериное чутье на людей. Он ощущал чужой страх, злость, улавливал все, что творилось в чужой башке, но все это он использовал только для того, чтобы строить мир под себя. Ему упиралась какая-то мысль – и он шарашил на нее, не обращая внимания на правила и чужие заботы.
Можете считать меня дураком, но это я тоже причислял к иллюзиям: у него была иллюзия мира, где все ему по плечу, а остальные просто волочились сзади на прицепе.
Я слушался Крейдера и понимал его, я разделял его заботы и старался особо не портить ему жизнь, а Боца мог держать Чета в узде только липовыми обещаниями, и, хотя считал Чета своим другом, прекрасно знал, что Чет не отличает его от любого из сотни бесов.
Но история с Боца еще впереди, и я со своим ошейником – тоже. А пока что… Ебанутая ночь.
Я все в голове прокрутил: и вопросы Мэндера про Тая, и то, что Чета прикрывали, когда он пришел к нам на завод, и то, что он пытался меня разговорить на нужные ему темы, и то, что Мит и Каин, каждый по-своему, косо поглядывают на нас, обоих первых демонов разных заводов; и то, что три бутылки – это многовато для одной жопы…
Но, блядь. Я был слишком самоуверен и считал, что легко справлюсь с Четом и его делами-секретами. Ну и подбадривала мысль, что, если я его выебу, он станет как доверчивая малышка, которая никуда уже не денется и так и будет тихо радоваться в сторонке и ждать, пока позовут.
Дебил, блядь.
Как я мог упустить главное из того, что он сказал?
Он сказал: это не из-за тебя, Риплекс.

Все мои шмотки мокрыми валялись на полу душа, но вылезать голым я не стал и натянул на жопу трусы.
Хрен знает, чего я ожидал, но меня немного дернуло то, что Чет спокойно сидит на полу и курит, уставившись в стену.
Есть такая поговорочка: «Курить хочу больше, чем ебаться», и она к случаю отлично подходила.
Еще он вскрыл бутылку «Агата» и явно к ней приложился, и я тоже сделал глоток, окатив горло жгучей волной.
Потом вспомнил о важном – о моем остром-остром дыме, - и отправился в прихожую вытаскивать припасы. Среди припасов оказался не только дым: в кармане куртки нашелся синий тюбик с гелем, которым Спартак замазывал ожог-сшивку.
Его я тоже забрал и кинул Чету на колени, а он спихнул его прочь и внимательно глянул на меня из-под огонька сигареты.
- Зажигалку дай.
Он протянул руку, и я забрал зажигалку, обжегшись о его пальцы.
Насеребряный подносик я накрошил обрывков бумажки с ответом о дребезжащих окнах и подпалил их. Занялось нехотя, синими строчками, лилово-оранжевыми швами.
Чет с интересом повернулся.
- Это что?
- Не знаю. Местная дурь. Расслабляет. Покупать учить не буду – сам додумаешься.
- Надо будет - научишь, - сказал Чет.
Обрывки наконец-то задымились. Тонкие струйки дыма повлеклись к потолку. Сначала синие, потом молочно-белые, они становились закрученными и плотными, бумага трещала и переворачивалась, и скоро поднос превратился в долину гейзеров.
- Нет, - лениво ответил я, - и калек не дам.
У острого дыма есть свойство упрощать вещи. Он разгребает мозг на сотни тысяч кристальных камер, и в каждую укладывается своя простая и легкая мысль. Хрустальное хранилище думалки.
Четче представить невозможно. И руки приятно тяжелеют, и голова запрокидывается назад.
Дыма столько, что в нем невозможно рассмотреть ни ламп, ни прозрачной камеры душевой, ни-че-го. Только ты и миллионы глаз господа, его миллионы километров кожных покровов, его многостворчатое сердце, разделенное на двадцать четыре части, хлюпающая влажно-соленая кровь, бегущая по тоннелям вен и артерий, и соль, натрий и кальций латают пробоины в погибающем судне, охваченном щупальцами спрута, выпустившего фиалковое облако чернил.
Раскрываются двери, выпадает все, что видел и слышал, вскрываются скрипящие старые полы, и под ними рядами уложены сокровища, подключенные к разноцветным проводам, на других концах которых – все, что было видено, познано и сказано людьми.
- Морская вода почти то же самое, что и кровь.
Это мой голос, дымный голос, клубами вырывающийся из-под земли.
- Это значит, что в нас плещется море.
- Нет, - отозвался Чет издалека, - это значит, что в море полно крови.
Острый дым. Пять минут ровно – масса коробок и коробочек, вложенных одна в другую, руки уходят по локоть, вязнут в грушевой мякоти и возвращаются обратно. Сладкое желе.
Миллионы глаз господа, и все нацелены на меня.
А я – Риплекс, за мной гуляют рыбы.
Пять минут закончатся, дым рассеется, я вырвусь из плена, окажусь в своем теле, и оно, заполненное тьмой, будет тяжелеть и формироваться снова: господь отмерит и отрежет кус кожи, заполнит костью и плотью, размотает…
Господи, не делай меня больше.
Когда я пришел в себя, дым рассеялся, а Чет снова курил. Глаза у него были закрыты, лицо слегка побледнело. Я видел, что его свидание с богом прошло не так спокойно, как мое. Он был напряжен, как перекинутый через канаву металлический мост.
Я подумал, что если не начну сам, он больше не шевельнется. Все, что он смог сказать, он уже сказал. Дальше мое дело, как с малышкой-целочкой.
Иначе до утра протупим.
- Туши сигарету.
Я подвинул ему серебряный подносик с черными комьями сгоревшей бумаги. Он, не поворачивая головы, вытянул руку и затушил окурок четко по центру подноса.
Во мне опять заварился кипяток. Наложилось одно на другое: вот Чет кладет мне руку на спину, вот обнимает между поездами, вот прижимается ко мне во дворе Генджера и вот сидит пнем, пряча глаза.
-Значит, сдохнуть с тремя бутылками в жопе ты не боишься, а перепихнуться боишься, – уточнил я. – Ебнулся, что ли? Чего страшного?
И тут меня осенило.
- А сколько тебе лет?
- Не знаю, - сдержанно ответил Чет. – Не считал.
- Меньше, чем мне?
- Риплекс, ты идиот?
Он начинал злиться, и я не стал развивать тему.
Мне нравился его рот. Не с чем было сравнивать, но нравился. Я целовал его, подложив Чету руку под затылок, не понимая, как так много можно ощущать от того, что язык трется об язык, и до меня только потом дошло, что было важным: он пускал меня в свое тело, внутрь, хоть и неглубоко, но пускал.
Я подумал о том, что есть вещи, которые нахуй не нужны, пока не натянешь их на себя. Перчатки, например. Или гондоны. Я себя вообще очень смелым чувствовал.
Чет не сопротивлялся больше, как в поезде, а облизывал меня, мой шрам и шов, недавно прижженный лазером, выпуклую полоску еле сросшейся кожи, а я вспоминал, каким был разрез, как разошлось мясо, и сильнее стискивал Чета, потому что в этом была и его вина: из-за него, кретина, я чуть не сдох.
Руками Чет упирался в пол, и мне пришлось тянуть его за запястья, чтобы перестал тупить и схватился за меня, а не сидел, как обмороженная мышь в сугробе.
Он вообще здорово сдал: смелый на словах, а на деле спасовал, и мне нужно было его разогреть, чтобы последовал моему примеру и переключился с башки на хуй.
- Слушай, - сказал я ему на ухо, запуская руку под воротник его вымокшей от брызг душа рубашки и нащупывая ключицу, - ты не думал, что если ты предложишь поебаться, то тебя выебут? У тебя мысль где-то не там закончилась… Слушай – внимательно – повторять тоже не буду: у меня от тебя стояк постоянно. Ты появляешься, и мне приходится перед сном переключаться на ручной привод, потому что я не могу ничего с собой сделать. Я, бля, готов башкой об стену биться, кальками заливаться, но мне нихрена не помогает. Давай, демон… поможем друг другу. Ты мне нравишься, тебя хочется, я от тебя кончаю, очнись, демон…
Не знаю, что из этого было правдой, я сам уже запутался и возбудился от своего же трепа, мгновенно представив, как кончаю.
Чет повернул голову и медленно вцепился зубами в мое плечо. Не больно, просто прижал. Особой прыти я в этом не заметил.
- Ладно, сменим тему, - согласился я, - сменим тему… а то я все о себе и о себе. Как ты хочешь? Я все могу. Я тебя могу раком, боком и стоя… и все это одновременно, блядь, если тебе припрет.
Он был хуже всякой целки: те примерно представляли себе, что будет дальше, и если собирались ебаться, то хотя бы ноги раздвигали – и половина дела сделана.
Чет снова прижал меня зубами. На плече становилось жарковато.
Проблема была не только в нем. Я хоть и болтал и обещал, но сам слегка притормаживал, потому что не знал, как конкретно его развести: между нами ощущался нехилый барьер, и это был не просто барьер Мэндера и Генджера.
Мне как-то довелось влипнуть в групповуху, и там чувствовалось то же самое: я никак не мог отвлечься от того, что рядом такой же парень, как я, и в итоге все кончилось какой-то хуетой.
Здесь было что-то похожее.
Чего-то не хватало, и я не мог понять, чего. Искал и не находил ключ к этой ебнутой ситуации, хотя внутри все горело, а хуй давно потяжелел.
- Риплекс, - приглушенно и спокойно сказал Чет, - иди-ка ты в пизду. Давай лучше водки выпьем.
Мне в голову ударила злость. Выбесил – вот как это называется. Он меня выбесил и поплатился: я держал его на себе, почти на коленях, и мне пары секунд хватило, чтобы сбросить его на пол и вывернуть ему руку за спину.
Чет коротко вздохнул и попытался выгнуться, но я не дал. Забрался на него сверху и вцепился зубами в его шею – он сам подал пример. Упругая кожа легко схватилась и легко высвободилась, как кожура чертового яблока.
Остались красные вспухшие полукружья. Чет снова попытался подняться и даже сумел колено подставить, а лбом уперся в пол, но не смог освободиться: нежно хрустнул сустав плеча, тихий щелчок и сильная боль, я по себе знал…
Пнуть бы его под ребра, чтобы взвыл и задохнулся, и забыть про всю эту херню, но я уже не мог от него отцепиться, потому что привык - отпустишь и сам огребешь.
И я его по-прежнему хотел. Теперь уже без барьеров. Какие на хуй барьеры, если все знакомо и правильно: это Мэндер, это первый демон Мэндера, и он лежит носом вниз, а мое дело – дело первого демона Генджера- уделать его по полной, никаких больше вариантов. По-хорошему с Мэндером никогда не получалось и не получится.
Насрать, в какой мы Вселенной, у нас свои правила, и Чет тоже об этом знает, поэтому и рискует рукой, упорно пытаясь встать и сбросить меня.
- Хуй тебе, демон…
Он скоро устанет. Я знал, что долго так вырываться невозможно: больно и тяжко.
И Чет устал через пару минут, он больше не мог держаться на колене и рухнул на пол, тяжело дыша.
- Все? – спросил я, наклоняясь к его уху. – Разобрались? Еще раз меня пошлешь – ебну. Понял?
Некоторое время он молчал, и я видел только белую радужку с неподвижным зрачком и раскрытые губы – ему плохо пришлось. О чем-то он думал, и, пока он думал, я его держал. На всякий случай.
Он умел смиряться с такими вещами. Я не умел. Если бы я в такой захват попал – сломал бы себе руку, но выбрался…
- Шутки шутками, - сказал я, - но ты думай своей башкой, с кем разговариваешь. Я дохуя чего могу перетерпеть, весь день добрым был – не гордый, но…
- Я понял, - перебил меня Чет. – Не заводись. Ты просто такую хуйню несешь, что я напрягся.
- Это не хуйня, - сказал я, - это почти правда.
- Хорошо, - сказал Чет, - тогда укуси меня еще раз.
Я выпустил его руку и наклонился. Снова сжал зубы на упругой коже, чуть ниже прежнего укуса, и Чет напрягся и неровно задышал.
Это было то, чего нам не хватало.
Я стащил с Чета рубашку – под ней он был белый, очень белый и гибкий, с отметинами от цепей на боках и свежей татуировкой на плече – разрыв на коже, обнажающий тщательно прорисованную подкладку мышц, ярко-красную мякоть.
Чет лежал, упираясь лбом в пол, а я заполнял его кожу отметинами укусов: спину, лопатки, бока, шею, поясницу - все, за что мог уцепиться; и мне казалось, что если так дальше пойдет, то я не удержусь и выкромсаю кусок слабо пахнущего теплом мяса. Мне становилось жарко, меня вело от его вкуса и позволения грызть его, а Чет начал глухо стонать и скоро перевернулся, подставляя мне грудь и живот.
Он больше не держал руки хуй знает где, он впихивал мне в рот то запястья, то пальцы, выгибался от боли и обхватывал мой затылок, притягивая туда, где я еще не отметился.
Когда все места закончились и вместо белого он покрылся малиновой рябью, я залез на него и почувствовал, как подо мной расходятся его колени – правда, до того, что сначала надо снять джинсы, он не допер, но мне и так было понятно: совпали звезды-звездочки, наконец-то, блядь, а то я чуть разума не лишился, пытаясь представить, как прошу его раздвинуть ноги.
- Повтори теперь, - вдруг сказал он, притягивая меня за шею.
Я понял и повторил все, что запомнил, и все, что мог:
- Я тебя хочу, как угодно хочу, как попросишь… раком-боком…
Он внимательно выслушал, словно что-то в себе проверяя, и закрыл глаза, а я тянул время, потому что никогда в жизни не прижимался голым телом к голому телу, и это было так жарко, удобно и приятно, что не хотелось отрываться.
- Ну что… проси…
- Покажись, - сказал Чет, облизывая губы.
Он странный стал - опять какой-то детский, и мне неловко даже стало, будто и впрямь ребенка ебать собрался.
Пришлось подняться и стащить с себя трусы. Чет быстро скользнул взглядом по моему члену и сказал:
- Черт.
Это он правильно. Я сам хоть и мелкий, но хуем даже слегка гордился. Он у меня удался – ровный и большой, не каждой малышке в рот вмещался и не каждая ладошкой обхватить могла.
Чету еще повезло, что я не забавлялся хуйней типа тех приколов с шариками под кожей, которыми любили украшаться мелкие бесы, не знающие, куда еще вогнать себе побольше железа.
- Давай так, - сказал Чет, - просто на спине. Я не псих, чтобы раком на такой хер напяливаться.
- У нас есть какая-то размазня в тюбике, - сказал я, выгибаясь, чтобы этот тюбик достать, - не лопнешь.
Синеватый гель тихонько дрожал в ладони. Ничего особенного, просто крем или мазь… в рот ее пихать можно было, так что для задницы тоже подойдет.
Пока я растирал этот гель поколом стоящему члену, Чет аккуратно вывернулся из джинсов и трусов. Я не стал таращиться на его хуй: что-то меня в этом стесняло, но заметил, что живот над его лобком влажный.
- Это кто еще из нас течет, - пробормотал я, наклоняясь к нему - меня туда тащило неудержимо. Запах от этой влажности был знакомым - как осенняя земля после дождя. Я тихонько лизнул, чтобы попробовать на вкус. Вкус солоноватый… морская вода. Откуда у меня в башке взялась эта морская вода?
Чет смотрел на меня белыми глазами, смотрел так сосредоточенно, будто я намеревался ему хер откусить и убежать с ним, и мог сделать это в любой момент. От его взгляда меня снова повело.
Я то и дело то проваливался в какое-то горячее опьянение, то снова возвращался и начинал пытаться о чем-то думать, хотя думать в такие моменты мне вредно, а от геля хер начал холодеть, будто я его на мороз выставил.
- Раздвинь ноги.
И все-таки я это сказал.
Сказал и чуть не кончил. Обычно такого говорить не приходилось – незачем.
Чет повел сдвинутыми коленями, поразмыслил немного и все-таки послушался. Додумался, наверное, что иначе никак не выйдет.
Я положил ему руку на бедро, чтобы отвлекся, и глянул туда, куда предстояло впихнуться. Лучше бы не смотрел. Под его крепкими, вытянутыми вставшим членом яйцами, между теплыми половинками задницы, в светлом пушку виднелась пока еще туго сомкнутая и чуть вдавленная дырка.
Ничего общего с розовыми и красноватыми складками, в которые так легко впилиться, не напрягаясь и не волнуясь – треснет-не треснет.
Пока я сомневался и тупил, не в силах перестать смотреть, Чет лежал, закрыв глаза предплечьем, и только через несколько секунд очнулся и привстал, и я увидел, что его всего залило краской – ото лба до шеи, будто ожогом.
- Твою мать, Риплекс, - задыхаясь, выговорил он, сминая буквы, - что ты там нашел?
- Я за тебя боюсь.
Это было глупо и необдуманно. Сам от себя не ожидал.
Чет долго не отвечал, а потом снова повалился назад и сказал:
- Ничего. Нормально.
Я провел рукой по его влажному теплому животу, живо представив, как окажусь там, под этой кожей и мышцами, опять внутри.
Хрен знает, где что находится, но мне казалось, что это возможно.
Проще бетонную стену пальцем проковырять, чем умудриться втиснуть хуй в узкую дырку, куда раньше никто ничего не пихал и не стремился.
Это я так, мимо дела.
Но я реально упахался, и гель не помог, и нервничал сильно, будто перед серьезным перемахом, и мне все казалось, что ни хрена не получится, и что Чет больше не выдержит.
Он и не выдержал и через три минуты схватил меня за плечо и сжал так, что я сразу же обзавелся пятью отличными синяками.
Дышал он через раз, словно ему дыхалку перебили, волосы у него намокли и прилипли к вискам.
- Ты, блядь, чего делаешь?! – заорал он. – Ты чего боишься?! Голову мне пробивать не страшно, руку ломать не страшно? Да ты меня чуть без мозгов не оставил, мудак! Мне Боца из-за тебя чуть хребет не сломал! Какого хуя ты творишь? Ты кого жалеешь?!
Первый и последний раз я видел, как он срывается в крик.
Это тоже была одна из его фишек: он никого не жалел и себя жалеть не давал. Я тогда не знал и поэтому влетел на вопли.
Пришлось поймать его за затылок и упереться лоб в лоб. От него тащило жаром, в горле у него хрипело.
- Ну держись тогда, демон.
И я хуй знает как, но въехал с первого же раза, пропустив головку через тугой обхват, словно через стиснутый для драки кулак, и после стало легче: как только она вошла, Чет сразу же вцепился в меня и окаменел, а его сердце, стучащее прямо у меня под плечом, ломанулось работать на износ, и это было только начало.
Я держал его одной рукой под спину, другой под бедро; лежа так ничего и не вышло: он почти сидел на мне и сам потихоньку усаживался на мой хуй, я даже не дергался первые пару секунд, а потом перестал соображать, весь перетек куда-то к яйцам и солнышку, и наконец-то раскачался, чтобы выебать его, как обещал.
Сжимало-то меня будь здоров, стискивало, нехотя отпускало и снова тянуло внутрь, но чувствовал я себя странно – будто ебусь во сне или пытаюсь подрочить в полудреме. Хочется кончить до боли в животе, пресс становится железным, но ощущение – как будто ватой обмотался.
И кое-что вспомнилось мне об этом чертовом геле.
- Больно? – спросил я.
- Давит… - с трудом ответил Чет, - хорошо давит…
Ему было явно лучше, чем мне. Я видел, как изменяется его лицо и тело: как будто его только что отпинали и он валяется на земле, пытаясь спастись от боли, которая везде и ломит до чертей в глазах. Это случается, когда не можешь больше себя контролировать.
Он больше не мог.
А я мог не только контролировать, я мог сигарету закурить и продолжить.
Вот блядство-то. Это надолго…
Это пиздец как надолго затянулось. Я чувствовал себя как человек, которому оторвало руки, и потому он не может удавиться от боли. Все от солнышка до бедер утянуло в глухую, мучительную пленку, под которой дергалось и рвалось наружу мое желание, но проще птенцу вылупиться из яйца, чем мне кончить – по-другому и не скажешь.
Через десять минут я уже выл, а через двадцать готов был расплакаться, потому что каждую секунду ощущал, что вот-вот и польется, что я на такой грани, что дальше и некуда, но тут же отступало – отступало, как вода от берега, потому что херов гель устроил такую дамбу между мной и моими ощущениями, что оставалось только головой биться…
Из-за всего этого я про Чета как-то подзабыл. То есть я его и мял, и стискивал, и вцеплялся в него, но не как в человека, а как в матрас или подушку, и до хрена на нем оставил царапин и синяков. Хорошо, что это вписывалось в его систему ебли, и ничего против он не имел.
Вспомнил я о нем только тогда, когда он начал сжимать меня коленями, чуть ребра не ломая. Устал, заебался и пытался от меня избавиться, но хрен там был. Я его держал и отпускать не собирался: завелся, обратного хода дать уже не мог.
Я не заметил, что он кончил: поймал момент, когда он закрыл глаза, выгнулся и перестал дышать, но не связал его ни с чем. Потом только обнаружил, что его и мой живот в липких подтеках и что все укусы на теле Чета стали ярко-красными от его напряжения.
Не знаю, что тами как у него в башке творилось, и сознательно ли он от меня избавлялся или просто спасал свою жопу на том же инстинкте, который позволяет увернуться от удара раньше, чем успел понять, куда тебя пытаются хлопнуть.
Выглядел он так, словно держался в паре секунд от полной отключки. И я вспомнил о нем и попытался уладить дело, пока не пришлось иметь его силой.
- Подожди, демон, - сказал я, останавливаясь в нем на мгновение, и даже от этой задержки яйца и хуй начало ломить, словно кто-то грыз их беззубым ртом. – Я тебя еще пять минут поебу и оставлю в покое, обещаю…
Ну, пять минут – это навскидку, хотя я очень надеялся, что не вру.
Чет не ответил, но перестал ломать мне ребра коленями, и я в благодарность полез его целовать и опять почувствовал так много живого тела, что чуть не свихнулся.
Если бы можно было, я бы его сожрал. Пусть все это было бы мое, было бы мое и внутри меня, и стало кусками моих мышц и моего мяса, или из чего я там слеплен…
Он мне почти не отвечал. Лежал тряпочкой и растекся бы в лужу, если бы я его не держал, руки и ноги у него дрожали, язык стал холодным: он долго дышал раскрытым ртом.
Я его целовал и чувствовал запах – наконец-то его запах, а не смесь мыла и ароматизированного спирта. Его личный запах – как у очень-очень горькой шоколадки.
В пять минут я явно не уложился. Прошло дохрена времени, и у меня колени болели, потому что я на них стоял и упирался, а напирал наЧета будь здоров, по самые яйца, и это немалого труда стоило: так трахаться, не останавливаясь и не меняя позу.
Под конец я снова начал выть и еле улавливал сквозь свой голос его короткие вскрики, злые и хриплые, как крики квоттербека, пасующего закрытому со всех сторон ресиверу, когда матч уже на исходе, пробежка невозможна, а через стену лайнменов ломятся любители устроить блиц…
И все-таки я кончил. Кончил, по привычке быстро вынув хуй, и Чет меня еле отпустил, и я мельком увидел над дергающимся и истекающем спермой членом раскрытую и лакировано-красную дырку, мокрую и блестящую от геля и всякой прочей херни.
Я повалился на Чета трупом. Трупом, по которому час с лишком без остановки ебашил товарняк со стокилограммовыми колесами, с вагонами, битком забитыми цементом и углем.
Этот момент – когда наконец-то я смог выплеснуть из себя тугие и липкие струйки - превратился для меня в грань между жизнью и смертью. Я всегда представлял это так: долго-долго, невыносимо долго мучаешься, весь забитый желаниями, а потом сдаешься и медленно, плавно дохнешь и становишься пустым, как выброшенная на обочину бутылка, и весь кайф в том, что на все насрать, и…
…И я лежал на нем, мы склеились в мешанине из спермы, пота и выступившей кое-где крови. Нас обоих трясло. Мы оба дышали как собаки в жару.
Мы не могли шевелиться и не могли говорить.
И мы оба почти моментально заснули, не разделяясь и не отваливаясь друг от друга. У меня колени вопили от боли, как простреленные, а хуй словно стал бесплотным и оставил мне в подарок только свою бессмертную душу – я его вообще не чувствовал.
У Чета болело все, но он тоже вырубился, и утром, когда вдруг грохнул на всю комнату шум морского прибоя и стены начали заплывать зелеными и синими волнами, когда сработал этот ебаный будильник, он не смог даже повернуться, а я вскочил в панике, потому что забыл, где я и какого хуя тут делаю.
Если бы у рыб под чешуей была кожа и с них сняли бы чешую ножом, то выглядели они бы так же, как Чет этим утром. Ему нужно было поправиться, и я дотянулся до бутылки «Агата» и сунул ему в руку.
Лежа и не открывая глаз, он сделал из нее три долгих глотка, и черная водка каплями задержалась в ямках и трещинах пересохших губ.
- Риплекс, - сказал он, опухшим запястьем вытирая рот. – Ты всегда такой?
- Нет. Обычно я быстрее справляюсь.
Чет перевалился на бок и с трудом поднялся, упираясь руками в пол, полез куда-то, как раненый боец из окопа.
- Не очень-то понравилось, да? – спросил я, наблюдая за ним.
И тогда он повернул голову и улыбнулся. Будто я что-то очень смешное сказал.
- Не знаю, - ответил он. - Тебе сильно интересно, как мне было?
- Ну… да. Я в первый раз такой фигней занимаюсь, и…
- Занимайся дальше, - сказал Чет.
Сказал и уполз в душ.
И, пока шумела вода в душевой колонне, я нашел камеру. Не то чтобы я особо верил Спартаку и смущался произошедшего - нечего тут было смущаться, сто раз такое было в тех зимних квартирках, где еще работало отопление, и мы сбивались в кучу греться и пережидать морозы, где можно было занять угол и нормально потрахаться, пока остальные делают вид, что ничего особенного не происходит… Но я не понимал, зачем Спартаку нужно было скрывать эту камеру, запихнутую в зеленое лиственное гнездо над маленьким бассейном?
Не мог сразу сказать, что собирается провести ночь, таращась на то, как двое демонов выясняют отношения?
- Тут камера, - сказал я, когда Чет вышел из душа, мокрый, уставший и весь ободранный.
- Я знаю, - сказал Чет, - я ее еще вчера вечером заметил.
- А…
- А на кой черт мне тебя оповещать?
- И что…
- Да ничего, - снова перебил Чет.
Терпеть я не мог его привычку угадывать то, что я еще не успел сказать, и тут же отвечать.
- Ничего, - повторил он и глянул в камеру белыми, равнодушными глазами, - это было нужно. Он должен знать, что нехрен возле тебя тереться. В двадцать четвертой ты – мое. Будешь в двадцать пятой – держи это в уме, потому что я с тебя за любой поступок вдвойне потом спрошу. Все. Демон сказал.
Демон сказал, а я подумал: черта с два, Чет, твоя двадцать четвертая зависит от меня, от моих временных пропусков, и, если я не захочу с тобой возиться, ты сюда больше не попадешь.
Говорю же – сплошные иллюзии. С чего я взял, что не захочу?.. С чего я взял, что он от меня зависит? На деле все было наоборот. Я от него начал зависеть, и я потом эти пропуска готов был ему в глотку запихнуть, лишь бы он сдвинулся с места и пошел за мной туда, где нас не прикончат за то, что видели вдвоем.
А он не всегда хотел за мной идти.
Я этого еще не знал. Не знал, на каком пороге-порожке я с трудом пока еще держусь, чтобы не свалиться в полное дерьмо.
Сказка-сказочка. Хорошая калька-Риплекс.

Все эти люди - они лишь делают вид,
Как-будто где-то есть то, что их оживит.
Я так хотел бы тебя спрятать от них.
Не дай добраться им до нас двоих.
(с)

Глава 11
Он не давал мне спать.
Я не спал семь дней, и было это так.
В первый день я готовился к тому, что будет дальше. Я копил силы, двигался мало и думал мало. Я свернулся в комок и лежал в углу. Не знаю, кто подсказал мне, что делать. Сам додумался. Лежал и сохранял тепло.
Во второй день я начал волноваться и лежать уже не мог. Вытягивал руки и ноги и полз к дверям. Встать я не сумел. Дело было не только во сне, но и в том, что внутри меня все было перемешано, как в коробке с пуговицами. Все дрожало и могло развалиться в любой момент.
Я полз к дверям, а голову словно на рельсы уложили, и товарный поезд бум-бум-бум катился по ней. Я вытянул правую руку и хотел толкнуть дверь - дверь не подалась, а рука сломалась, как доска, которую собираются швырнуть в костер.
Очень больно. Очень-очень больно.
На третий день я вылез из комнаты и ослеп. Свет, шум, внимательные глаза Спартака, которого я не знал и не мог узнать. Он приподнял меня и осмотрел. По-моему, я был маленьким и легким – он легко меня поднял.
- Поздравляю, - сказал он, и я взвыл – шум-шум-шум, его голос – сплошной мерзкий шум.
Я кричал, чтобы заглушить его, и Спартак пригнул меня и опрокинул под ледяной душ.
На четвертый день я снова начал думать.
Тела стало совсем мало, и оно не слушалось. Я слышал голоса.
Мы любим тебя. Это, сын, экранирующая полевая защита. Никто не пройдет. С какой стороны ни посмотри – красота! Правда?
Экранирующая полевая защита с изображением белых и розовых гор. Облака.
На пятый день я нашел в себе голод. Я хотел есть, и мой желудок то и дело собирался вылезти наружу, чтобы разыскать себе жратву. Я блевал горькой пеной.
Думал много и не понимал ничего из того, о чем думал.
- Как ты ко мне относишься? – спросил Спартак. – Что ты чувствуешь?
Я есть хотел. Есть и спать. Еды не было, заснуть я не мог.
- Что ты чувствуешь?
И он решил мне подсказать:
- Кайл, тебе стоит только сказать, что ты чувствуешь, и ситуация может измениться к лучшему. Я не настроен тебя истязать.
Что это за слово?
- Мне не нравится тебя мучить, - поправился Спартак, словно мои мысли расслышал. – Я против таких методов, но иногда они необходимы: когда человек не идет на контакт, сопротивляется контакту, его приходится…
Надрезать и раздвигать.
- Ему приходится доставлять некоторое неудобство. Это не моя вина, а твоя. Понимаешь? Тебе нужно настроиться на продуктивное общение, и проблема исчезнет сама собой.
На шестой день он сказал:
- Давай разберемся. Я к тебе не прикасаюсь, я пытаюсь помочь тебе, а ты сопротивляешься. Кто делает тебе плохо? Разве я?
- Ты, - пробормотал я и завалился на бок.
А на седьмой произошла вспышка. Я долго был угольком, а потом на меня плеснули спирту. В голове разгорелся синий огонь, все кристально-четкое, все понятное, как в остром дыме, и я понял, кем родился, и кем должен был стать, и кем не стал и никогда не стану.
Больше я ничего не помню. Я вообще мало что помню из тех дней, когда во мне отключили способность спать.
Все, что смог выскрести из памяти, – рассказал.
Выхаживали меня на белой коечке с теплым пушистым одеяльцем, как младенца, только что вывалившегося из теплой пизды в холодный алюминиевый таз.
Насовали в вены трубок, перелом руки загнали в прозрачный и поначалу мягкий, а потом засохший намертво кокон.
Рука ныла и чесалась. Я весь ныл и чесался, но зато проспал трое суток и начал возвращаться в собственную башку. А еще меня накормили. Малышка в синем комбинезончике принесла поднос с какой-то кашей, и я эту кашу сожрал, а потом полчаса пытался не вернуть ее обратно: еду надо беречь.
Смысла всей этой херни я так и не понял, но знал, что меня пропустили через мясорубку и выжали все, что смогли.
Нихуя не осталось. А сам я был как бумажный пакет с бензином: просачивался и разъедал все кругом, а если тронуть – тут же загорался и психовал, не остановить.
Крейдер со мной потом намучался. Я не мог себя контролировать, впадал в истерики и только что конечности себе не отрывал, а все остальное исполнял на пять с плюсом: пиздил всех, кого видел,и сам в конце башкой об пол биться начинал.
После каши ко мне заявился Спартак с белым блокнотиком. Левая половина лица Спартака была вздутой и синей, но уже с желтинкой. Он сказал:
- Так. Подружиться нам с тобой не удалось. У тебя, к сожалению, иммунитет к очень хорошему виду зависимости. Но кое-что все-таки стало ясно. Поэтому я предлагаю тебе деловое соглашение: я обеспечу тебя новыми кальками и дам возможность брать их, когда захочешь и сколько захочешь – под небольшим и условным контролем. А ты будешь сотрудничать: приходить, писать отчеты и беседовать со мной на разные интересные темы.
А теперь главное: Крейдер в ту пору колебался. Он вроде и держал меня возле себя, и за патрульными отправлял следить, и все такое… но демоном никогда не называл. Присматривался. Был еще один парень, который вертелся вокруг и на мое место метил, и через перемах с ним я мог свое право отстоять, но какой на хрен перемах со сломанной рукой?
Короче, скатывался я. Скатывался обратно в бесовскую братию. А тут Спартак со своими кальками. Отказаться я не смог, а Крейдер, когда узнал, рассудил так:
- Ты ебнутый, Риплекс, и это мне не нравится. Правда, есть у Генджера одно такое дело, на которое только ебнутый и сгодится… но с условием: если ты хоть одну нашу кальку Мэндеру сдашь… только если через мирок. Иначе я тебя в усыпальник отнесу и скажу, что бешенством болеешь.
Когда Крейдер о чем-то серьезном говорил, он всегда такую кашу из слов заваривал.
А со Спартаком дело закончилось так.
- Введу в курс дела, - серьезно сказал он и перебросил страницы своего блокнотика. У него там что-то было написано и даже пронумеровано. – Слушай внимательно. Если что-то не поймешь – потом спросишь…
Я половину умных слов забыл, поэтому перескажу его речь как смогу. Не во всем я сразу разобрался, некоторые штуки потом разбирал, по отдельности, но картинка в итоге вышла такая:
Все люди хотят жить хорошо. Все люди хотят по-разному хорошо жить. Вот Кайл, например, считает, что жить хорошо – это когда он водки выпил и нос чужому бесу сломал. Так тоже бывает, но нельзя думать, что «хорошо» Кайла – это на самом деле хорошо. Правильные полезные люди думают, что хорошо – это когда у них есть красивый дом, вкусная еда, когда их никто не может ударить и им не нужно никого бить, когда у них здоровая печень и веселые добрые правители.
Но для того, чтобы создать Вселенную, где правильным и полезным людям было бы хорошо, нужно было избавиться от тех, у кого «хорошо» - неправильное.
Некоторые люди созданию нового общества противились и мешали разрабатывать его правила. Важного и нужного они делать не умели и не хотели, зато разводили панику глупыми разговорами и идиотскими возражениями. Но это не единственная причина, по которой их убрали в двадцать пятую. Вторая причина была в их явной бесполезности: например, военный инженер в новом обществе больше не требуется. Войны никогда больше не начнутся.
Экранирующие системы, вдруг вспомнил я. Экранирующие системы, сын. Полевая защита. Никто не пройдет! Красота…
Люди добрые. Поэтому «плохих» не убили, а выселили и даже вместе с семьями, чтобы не разлучать. И даже снарядили кальками. И пообещали, что их детям будет позволено вернуться домой – вот как.
Как тебе, Кайл, сказал Спартак. У тебя хорошая наследственность, и она не подвела – ты далеко не дурак и умеешь ин-те… вписываться в новые повороты, короче.
К сожалению, большинство «наследственных» детей сдохло, а часть оставшихся надежд не оправдала. Не то, что ты, Кайл. Ты нам нужен и интересен. Ты сам не знаешь, сколько в тебе полезного. Половину этого полезного ты не помнишь, но оно в тебе есть.
Проблема в том, сказал Спартак, что двадцать четвертая стала жить так хорошо, что ей недостает немножко «плохо». Без немножко «плохо» всем на все насрать. Никто ничего не хочет. Никто никого не любит. Никто никому не нужен.
Может быть, хорошим людям все-таки нужно немного агрессии, чтобы чувствовать?
Я сказал – да. Если, к примеру, ударить ногой под колено, то охрененно много почувствуешь. Или в висок. Или прямым в нос.
Спартак внимательно на меня посмотрел и сказал:
- Тебе спать – вредно.
- Руку мне почините?
- За пару дней, - сказал Спартак и тронул пальцами вздувшуюся синюю скулу.
Потом он спросил:
- Ты не обижаешься на меня, Кайл?
- А ты на меня? Я же об тебя руку сломал?
Он снова потер скулу и задумался.
- Ты меня сделал, - сказал я. – Это не обидно. Не получится выигрывать в каждом перемахе. Рано или поздно кто-нибудь размажет по асфальту. С этим ничего не поделаешь. Обиды тут ни при чем.
Спартак тут же вскинул на меня холодный, но светящийся интересом взгляд.
- Тогда что ты чувствуешь?
Я представил его голым. Голым, припавшим на руки. Сердце бьется так, что вздрагивает живот. Синее пятно на скуле блестит под светом белых ламп.
То, что я чувствовал, названия для меня не имело.
Название придумает Чет. Он скажет потом: ты под ним течешь, Риплекс.
Что за хуйня лезет в голову?

Я сидел на подоконнике. Электричества снова не было, и в комнате серо и глухо, как в картонной коробке. Потрескивают сползающие со стен обои. Из кухни несло запахом застарелой гари – на полу чернеет мой самодельный обогреватель. Полки все сломаны и пошли в дело. Жестяные банки валяются в углу. В одной я нашел густо поросший серым мхом коричневый джем, похожий на замазку.
Родители молчат, как примерзшие к полу крысы. Их руки и ноги похожи на голые тощие хвостики. Им недолго осталось. Скоро я буду куковать здесь один, как парнишка нашей боевой малышки Магды, которая опрокинулась в прошлом году, оставив в запертой квартире малого пацана и тринадцать бутылочек калек.
Было это так…
Я приходил домой, валился на диванчик и спал. Приходил домой, валился на диванчик и трахался с какой-нибудь малышкой. Приходил домой и курил, запихивая потом окурки в щель деревянной рамы.
Двумя этажами выше малой пацан нашей боевой малышки Магды пытался выжить. На стук и писк никто не обращал внимания. На его слабые крики у окна, разносимые ветром по улице – тоже.
Я услышал его рано утром, когда распахнул рамы, чтобы освежить башку, гудящую после «дикарки». Услышал и подумал: птица, что ли… Где-то надо мной плакала птица, блядь.
В подъезде птицу было слышно еле-еле. Под дверью квартиры Магды вообще не слышно, но меня туда привело чутье – без него никак.
Фанерная дверь на старых петлях, замазанных краской, держалась так хуево, что переломилась пополам, когда я налег плечом, чтобы ее выбить.
Посыпалась труха и пыль. За дверью – ничего особенного, такие же стены и такие же лохмотья обоев. В комнате – диванчик, в котором кто-то прорвал дыру и прогрыз яму, как енот. Вокруг валялись оранжевые кусочки набивки. Застывшие лужи таких же полупереваренных кусочков были везде: словно тут прошел дождь из оранжевой поролоновой блевоты.
Моя пищащая птица – птенец Магды – уже сворачивал свои дела и собирался в путь-дорожку.
Я присел на корточки и посмотрел ему в лицо: маленький череп, прозрачная кожа, налипшая на шею складочками, прозрачные торчащие вперед зубки, промежутки забиты поролоном. Зубки хорька, решившего закусить подушкой.
На нем была огромная, как туча, грязная серая куртка. Внутри нее холодное тело. Повернутая вверх ладонь - сморщенная и маленькая, костистая.
Поздновато я его услышал.
Нужно было найти его раньше, пока пацан еще не начал жевать мебель. Я бы отвел его в Краюхи и сдал местным малькам. Среди них бывают чудики и помладше моего издыхающего птенца. Он бы выкарабкался, стал хорошим парнем, гонял в патрули и носил черные «танки», под утро пил с бесами-приятелями, свободный и довольный прошедшей ночкой. Все у него сложилось бы…
Господь, зачем ты это делаешь? Тебе нравится, что ли?
Конечно же, малый умер. Быстро умер, за час или полтора. Мне пришлось закрыть ему глаза. Не люблю такое: когда суешь труп в яму на свалке, а он на тебя таращится.

Когда я вкратце изложил суть да дело, Спартак не спросил, что я чувствую. Он стал похож на подвал, в котором свет отключили. Погас.
Потом нехотя сказал:
- Была идея общей стерилизации. Пришлось отклонить. Это бесчеловечно.
Если он имел в виду, что всем нам собирались подрезать яйца, то я согласен: хуйня, а не затея.
Ему, наверное, жалко парня, подумал я тогда. Но дело было не в жалости. Дело было в том, что в двадцать четвертой не было привычки выбивать двери на крики умирающих птиц: люди опасались лезть в такие дела.
И Спартаку такой расклад сильно не нравился. Он был фанатом своей Вселенной. Мог часами бухтеть о том, какую долгую, приятную и здоровую жизнь в ней проживают, и дико злился, когда в этом наливном яблочке обнаруживался червячок.
Я отмечал его злость по глазам: они становились серыми и неподвижными. С чем-то он там внутри себя боролся, но никак не мог поверить в то, что они тут заварили пресную и скользкую кашу и что нормальный парень типа меня отказывается ее хлебать.
Он сто раз предлагал мне переселиться, и я сто раз посылал его на хуй.
- Тут даже мячик не покидаешь.
- Футбол запрещен, - соглашался Спартак, - это травмоопасный вид спорта. Вызывает у людей массу негативных эмоций. Футбол собирает толпы, в толпе вирусы распространяются стремительно… и вирус агрессии тоже. Кайл, ты растешь. Тебе скоро не нужен будет мячик. Тебе понадобится семья и стабильность, будь уверен. Рано или поздно всем хочется устроиться поудобнее и начать беречь себя. Я предлагаю тебе сейчас, потому что ты постоянно в опасности и тебя могут убить раньше, чем повзрослеешь. Мы выработаем в тебе систему адаптации. Окружим поначалу людьми, снабженными инструкциями по обращению с тобой. Сделаем переход плавным – не заметишь никаких неудобств. Поможем тебе бросить курить – это простая медицинская процедура из курса инъекций.
Я отмалчивался. Я не мог объяснить, почему не хочу всем этим заниматься.

Ночь пришла. Снова ночь, и я выбрался на улицу, сверкая чудесными ослепительно-белыми джинсами, которые умыкнул у Спартака из шкафа. Мои собственные мокрые драные шмотки остались валяться на полу его душевой, и пришлось хапнуть то, что нашлось: вот эти джинсы и тоже белый, крепкий, как броня, вязаный свитер из твердых выпуклых квадратиков.
Джинсы были мне великоваты, но не беда. Я их подрезал ножом и примотал к жопе широким ремнем с заточенной с одного бока прягой.
Пока возился, зацепил и оторвал карман с задницы и уронил джинсы на пол, покрытый пеплом и золой. Получились тигровые такие черные пятна, ну и хрен с ними.
Ночь. Я вымел из башки все мысли и воспоминания и шел, дыша сладковатым морозным воздухом. Из переулков и тупиков раздавалось хрум-брум-скрип, тяжелые подошвы бесов мяли и топтали снег. Гортанные выкрики и сигнальный свист то и дело разрезали темноту. Я слышал смех и визг, потом короткий вой боли – аууу! – кашель-кашель-кашель. Кто-то захлебнулся.
На меня вывернул патруль и, заметив мой потрепанный рюкзак-рюкзачок, вызвался проводить до торжков. Я собирался сам раскидать новые кальки по торжкам – территория-то наша, нахуя мне тут охрана - но подумал, что вчетвером всяко веселее, и согласился.
Одного из патрульных я знал. Это был Ежик, тот самый, что играл со мной в футбол против Мэндера.
Он широко мне улыбнулся и протянул руку – здороваться.
- Это вот Двиг и Биннер.
У Биннера в зубах была сигарета, и он ее учтиво затушил о подошву и выбросил окурок, и только потом полез здороваться.
Двиг почему-то полыхал красным – я даже в темноте разглядел, - и он сразу же ушел в тень, прикрывая нам задницы.
- А нам по калечке достанется? – спросил Еж, топая рядом со мной и прислушиваясь, как нежно позвякивает мой рюкзак. – Или одну на троих?
- А что ты полезного сделал?
- Пока ничего, - сказал Еж.
Справа понесло дымом: Биннер снова закурил, и я тоже остановился, чтобы вытащить пачку.
Еж завистливо оглядел мои джинсы и коротко вздохнул. На нем были обычные черные штаны с глубоко вшитыми щитками, и щитки эти скрипели на морозе на разные лады.
Какая-то блядь бросила на дороге мертвую собаку, она застыла глыбой и вмерзла в лед, и я об нее запнулся, своротив ком желтой грязной шерсти.
Сквозь запах ледка и снега пробилась вонь застарелой дохлятины.
Еж пнул собаку, та с хрустом отделилась от наста и полетела в сугроб, под тускло освещенные окна первого этажа.
В ответ окно распахнулось, и кто-то безрадостно и печально проговорил:
- Бесы. Бесы. Кальки появились? Нет?
- Тебя ебать не должно, - ответил Еж.
Не было бы меня с ними, разговор сложился бы по-другому.
Еж бы остановился и сказал что-то вроде: нет, и бля буду, если появятся в ближайшее время. Наш демон, говорят, ебнулся окончательно и на кальки положил свой большой и толстый хуй. Пользуйся тем, что привозят поездами.
Он бы дохрена чего наговорил. Если так посудить, бесы пиздец какие любители развесить сплетни по чужим ушам.
Биннер выплюнул окурок и сунул в рот новую сигарету.
- Не накуриваешься? – спросил я.
- Хлам, - просипел Биннер, - одна бумага… Раньше были охуенные сигареты. «Маерс», зеленая такая пачка. Еще были «Солдатики»…
«Солдатики» - курево, обернутое в коричневую бумагу, крепкое, как острый дым, и горькое, как присыпка от клопов.
- В двадцать четвертой, - сказал я, - сигарет не курят.
- А что они курят? – поинтересовался Еж.
Я остановился и пальцами показал длину и толщину гладких, оливкового цвета сигар с проступающими прожилками сухого листа. Такие продавались в крупных магазинах. Спартак иногда закуривал сигару, и волнистый, теплый пахучий дым бродил по комнате.
- Такие штуки курят. Одной на целый год хватает.
- Такие? – недоверчиво спросил Биннер. – Это же как хуй в рот засунуть…
Меня будто за горло взяли. Во рту появился привкус морской воды. Я вспомнил, как тыкался носом в теплый живот Чета и рядом с моей щекой разогревался его влажный и тугой член, и блядь…
- Не зарывайся, бес, - сухо сказал я. – Будешь мне тут хуями кидаться…
Дружественный настрой моментально развалился. Болтающийся позади Двиг отошел еще дальше, Биннер молча убрал пачку и больше не закуривал, и Еж тоже умолк.
Часам к четырем утра мы обошли всех торжков и рюкзак почти опустел. Мои патрульные, уставшие и замерзшие, потягивались и грели руки дыханием. Я сам уже стал жалеть, что выперся на улицу и решил распихать кальки. Подождал бы до утра – новость о моем возвращении пригнала бы торжков под дверь, и не пришлось бы таскаться по холоду.
Плевать. Что сделано, то сделано.
Я приметил светленькое пятно там, где серые дома неплотно прикасались углами, и повел патруль туда.
Расстегнул молнию рюкзака и вытащил пять флакончиков.
- По одному каждому - на выбор.
Еж оживился и снова заулыбался. Биннер молча протянул руку:
- Не знаю, - сказал он, - я не разбираюсь. Мне что-нибудь.
Я дал ему «Теплую ночь» - кальку с уймой запахов, хотя и бедноватую по картинкам. Приятная она. Спокойная.
Из темноты вылез Двиг и, краснея, начал таращиться на меня умоляющими глазами.
Еж помахал ему рукой.
- Иди, блядь, сюда, шизик…
- А что с ним?
- Стесняется.
Двиг боком подобрался ко мне, не глядя цапнул кальку и, пробормотав что-то, снова убрался подальше.
Остался Еж и три кальки. Еж наклонился над моей рукой, чтобы рассмотреть надписи на флакончиках. Он щурился и наклонялся все ниже, а потом тихонько взял меня за пальцы, чтобы я повернул ладонь к свету, и меня снова ухватило за горло жестким спазмом. Его кожа и моя кожа – нас будто нитками быстренько сшило.
Какая-то забавная, быстрая, но очень яркая мысль промелькнула.
Я подумал: всех бы вас выебать.
И сначала мысль отогнал, а потом решил: какого хуя?
Хватит уже. Боялся себя до посинения. Надоело.
Так что – всех. Ну, кроме Кривоглаза. И вот этого стесняшку тоже нахуй. И Мита туда же – он трепливый.
Братья-яйца, Сид и Син. Если обмазаться спартаковым гелем, то меня на обоих одновременно хватит. Крейдер – этого где-нибудь в катакомбах под холмом, на трубах, то и дело обдающих горячим паром. Чтобы был мокрым и скользил.
Еж продолжал пялиться на мою руку и теперь держал ее за запястье. Он уже был подслеповат.
Я видел его шею, сероватую, с короткими волосками, и затылок, покрытый черными острыми иглами, через которые просвечивала белая кожа.
- Ежик, - сказал я, и он поднял голову.
Глаза задумчивые. Выбирает.
- Ежик-Ежик, - пробормотал я, прикидывая, какими обходными путями можно объебать всю двадцать пятую с ее четкими правилами по поводу того, кого должен трахать пацан. – Е-жик…
Он выпрямился и всмотрелся мне в лицо, ожидая приказа, окрика или подвоха.
Тревожно всматривался. Думал, видимо, что кину его на калечку за какую-нибудь глупую фразу или провинность.
Вся эта хуегонка на выживание с Четом разбудила во мне что-то, и я так и не успокоился. Мне хотелось продолжать. Еще раз попробовать и разобраться. Я не наебался, короче говоря. И голова моя поэтому соображала туго, а хер вставал каждый час, будто прислушиваясь к какому-то долбаному будильнику.
Ебаный в рот. Да в рот я тебя ебал. Заебал. Отъебись. Хуй изо рта вынь, потом говори. На хуй пошел.
Мы разговариваем так, будто все вместе валяемся в огромной койке, не вытаскивая членов друг из друга, вяло переругиваемся, но заняты только тем, как бы найти подходящий теплый рот или крепко обхватывающую хер задницу. У нас всех сперма льется из ушей, и все, что нам надо - заломить другому руки за спину, упасть на него телом и начать раз-два-два-я-достану-до-твоей-глотки-парень. Заебал? Я тут не один. Мы все такие. Мы разговариваем на языке секса, как называет это Чет. И в этой огромной койке, забитой телами, вымоченной кровью, потом и кончой, мы делаем вид, что ничего особенного не происходит, а если кто-то вдруг не выдержит и заявит, как ему охуенно – растерзаем, прокусив глотку.
В нашей Вселенной слова значат очень-очень много… и мы занимаемся сексом через слова, но делаем вид, что нихуя такого не происходит.
Забавно.
За плечом Ежика замаячил Биннер.
- Я тебя звал? – спросил я. – Не звал. Так что развернулся и ушел.
Биннер сунул кальку в карман и исчез в узком проеме между домами. Туда же двумя минутами раньше просочился Двиг.
Мы остались в узком проулке. Я и Еж.
Он ждал.
- Скажи-ка мне, друг ежиный… - начал я, и тут снова вывалился Биннер и проговорил: - Риплекс. Извини, что дергаю. Встретил утренний патруль. Тебя весь Генджер ищет. Говорят, ты на заводе нужен.
- Зачем ищут?
- Боца умер, - нерешительно ответил Биннер. – Мне так передали.
Я сунул Ежу все три оставшиеся кальки, подхватил рюкзак и потопал к заводу.

На заводе задыхался и кашлял Крейдер, и эхо хрипело и чавкало его кашлем. Он заболел какой-то хуйней и маялся. Не мог ни спать, ни жрать. Постоянно сипел на все лады, свистел горлом и заходился в надрывном лае.
Мит сидел напротив него и совал в костерок маленькие кусочки пыльного картона. Огонь освещал его красивое, сладкое, липнущее лицо и красное, мокрое лицо Крейдера, у которого с губ летела кровь и пена.
- Кальки я принес и по торжкам раскидал, - сказал я, опуская рюкзак на пол.
Хотелось хоть чем-то Крейдера порадовать.
Он глянул на меня слезящимися глазами и кивнул.
- Боца издох, - доложил Мит, бесстрашно засовывая в костер руку в подвернутом рукаве свитера – хлеб жарил. - Говорят, ебнулся с лестницы и шею себе свернул.
- С какой лестницы?
- Которая винтом идет.
Заводы были одинаковыми, и эту лестницу я прекрасно знал. Она шла через пятый цех и вела на крышу завода. На крышах стояли пересохшие огромные баки – летом в них скапливалась дождевая вода. Летом на крыше можно было поваляться и выпить, поджариваясь на солнышке. Нахуя туда было переться зимой – я не понимал.
Крейдер попытался что-то сказать, со свистом вдохнул и загрохотал кашлем, как поезд – колесами по рельсам…
- Блядь, - сказал я, - Крейдер, ты хоть водки ебни, что ли…
- Не может он ее проглотить, - равнодушно сказал Мит, кусая обгорелый хлебный ломоть. – У него если что глотки коснется – сразу кашляет и блюет. Как бы усыплять не пришлось.
Крейдер помотал головой и оскалился.
- Ее надо подогреть, тогда пролезет.
- Будет блевать горячей водкой.
- Дай сюда.
Я забрал у Мита кусок хлеба, погрыз его в задумчивости и сказал:
- Можно его в кальку положить.
И тут Крейдер, собравшись с силами, умудрился поймать промежуток между приступами и сдавленно прошипел:
- Заткнулись, блядь!
Он торопился.
- Оба с патрулями. Оба на улицах. Оба следите за Мэндером. Бесы без дьявола начнут беспредел. Узнайте, кто выбьется в дьяволы. И…
Кашель его прервал. Крейдер закрыл рот руками и согнулся.
- Погрей водку, - сказал я Миту. – Мы поняли, Крейдер. Все будет нормально.
Зря я это сказал.
Поначалу все шло нормально. Бесы Мэндера вели себя тихо и на нашу территорию не лезли.
У них своих проблем было невпроворот.
Целую неделю мы с Митом как два болвана шастали от патруля к патрулю, узнавали что и как, бродили по улицам и собирали слухи.
Новости доходили обрывочно, и были они такими: никто из бесов Мэндера на местечко дьявола не позарился и дело решалось между Каином и Четом.
Потом кто-то выдал, что бесы все-таки пытались откусить кусок и впятером или вшестером решили выложить демонов Мэндера под пресс и чего-то добиться, но не добились, потому что по одной версии их задавили свои же, по другой – вышел Лёд и навалял самому бойкому из пятерки, на чем все и закончилось.
Потом прошел слух, что бесы начали требовать быстро засунуть на место Боца Каина, а Чета прикончить, потому что кто-то якобы разрыл на свалке тело Боца и увидел на его шее следы от проволоки, которых при падении с лестницы быть не могло.
Эта хуйня не прошла, а развернулась против самого доносчика, потому что он не смог объяснить, нахуя раскапывал труп, где он его раскопал и куда потом зарыл. Место, которое несчастный бес указал на свалке, было в противоположной стороне от того места, где Чет завалил труп всякими обломками и хламом.
Говорили, что бес-доносчик резво поменял свои мысли не просто так и что кто-то заранее по нему проехался, но такие вещи хрен докажешь.
Лёд отказался от места дьявола. Этот покладистый парень выше головы не прыгал. Стало ясно, что вариантов осталось всего два.
И когда все это утряслось, пошли первые волны настоящего беспокойства. Бесы Мэндера поделились надвое: кто-то считал, что Каину на верхушке самое место, кто-то стоял за Чета.
Долгими разговорами бесы развлекаться не умели и принялись схватываться в перемахах. Сначала это были небольшие стычки, а потом вдруг случилась такая увлеченная свалка - толпа на толпу, - что бесам Генджера удалось без проблем понаблюдать из первых рядов, и Мэндер на них даже внимания не обратил.
Мы с Митом эту драку пропустили: в это время мы сидели в вагоне у Барки и играли в «глоточки». Наглотались так, что еле выползли, а под закрытыми дверями вагона нас поджидали бесы, припасшие пиздюлей от Крейдера.
От них мы узнали, что, по мнению Крейдера, тупее и бесполезнее ублюдков, чем мы с Митом, во всей Вселенной не найти, и что если мы пропустим перемах Чета и Каина, то отправимся разгребать говно в замерзшей заводской канализации.
Мы караулили грядущий перемах еще дня три и наконец дождались.
Я дремал на заводе, поймав часик, когда кашель Крейдера отступил, и он тоже смог уснуть: свернулся на матрасе у костра, и жаром от него несло больше, чем от огня, но он все-таки спал. Я дремал, положив обе руки Крейдеру под голову, чтобы он не заваливался на спину и не начал от этого захлебываться и хрипеть, когда появился дрожащий от утреннего холода Мит и сказал шепотом:
- Пошли.
И бросил в меня черную шапку-маску.
Пришлось вылезти из щели между стеной и Крейдером, и Крейдер тут же начал задыхаться, но я ничем больше не мог ему помочь.
Утро было какое-то несвежее. Небо жидко-красное. Ветер сырой и пованивающий старыми канализационными трубами. Солнце барахталось где-то за домами и никак не могло вылезти.
Мит от нечего делать затеял расспросы.
- Ты за кого?
- За кого – кого?
- За Чета или за Каина?
- Я не видел, как Каин махается.
- Я не про это. Я про то, кого в дьяволы хочешь?
Он толкнул меня под бок, потом отбежал в сторону, будто резвый молодой пес, и вернулся обратно. Улыбка до ушей.
- Я навел справки про Каина и Чета, - сказал он, - и я за Каина. Чет даже бесом не был. Его Боца раскопал и пригрел, а бесом он не был.
Я молчал, и Мит увлекся и выложил следующее:
Чет был из семьи тех чудаков, которые пошли на Прорыв. Прорывы поначалу часто случались, а потом на них забили из-за очевидной тупости затеи.
Выглядело это так: собирались в кучу всякие идиоты, брали детей и жен и перлись на штурм пропускного пункта. Они буянили под пунктами, произносили какие-то речи, требовали переговоров. Кальками они тогда не пользовались, и их называли «интелы». Мой отец тоже вроде к таким относился, но под пункты буянить не ходил.
Я помню короткий разговор, который случился, когда мне было лет десять. Отец говорил матери:
- Это бесполезно. Отстаивать себя нужно было раньше. Решение уже принято, и никто не будет его пересматривать.
- Да, - сказал я. Мне хотелось поддержать его. – Если проебали, то хули теперь выебываться…
Отец посмотрел на меня с такой обидой, будто я его в живот ногой ударил.
- Детей жалко, - вечером бубнил он в соседней комнате, а я валялся на диванчике в темноте и прикидывал, как бы мне добыть из шкафа слипшиеся сахарные леденцы, - мы должны были переступить через свой эгоизм и потребовать, чтобы дети остались в двадцать четвертой Вселенной. Здесь они превращаются в животных. Здесь им некуда развиваться и они не смогут стать полноценными людьми.
Мать молчала. Я слышал тоненький звон флакончиков с кальками.
Прорывы со временем превратились в обычные перемахи. Интелы, озверев, полезли в драку, и тогда двери перед ними раскрылись, а утром обратно выкинули черные раздутые трупы с толстыми выпавшими языками – чтобы другим неповадно было. Там были все: и сами интелы, и их жены, и их дети.
Камеры, через которые я выхожу в двадцать четвертую, гонят не только безобидный газ-антибиотик. Эти камеры - ш-ш-ш-ш, смерть, газ, превращающий легкие в лохмотья…
Так вот, Мит слышал, что родители Чета были из этих, и что они тоже отправились в камеры, и их трупы утречком блестели на солнышке, как мокрый черный шоколад. Только трупа Чета среди них не было. Ходила байка, что он прокусил руку своей мамаше и свалил, не дожидаясь, пока интелы попрут навстречу своей смерти.
Ходила байка, что потом он вернулся к пункту, стрельнул у охранника сигарету и сказал, что в дураки не записывался, потому и свалил.
В это я слабо верил: Чету тогда должно было быть еще меньше лет, чем мне, и вряд ли он мог умничать. Может, просто пересрал суматохи и сбежал, как собаки бегут от грохота железа. Может, в толкучке его попросту забыли.
Короче, после Прорыва он ушел в Краюхи, и там жил не с мальками, а где-то на отшибе, и водил дружбу только с одним человеком – парнем, которого позже будут звать Токсиком. Как его звали тогда, никто не помнил, так что я буду звать его Токсиком и дальше.
Этот Токсик был тогда бесом Мэндера и из Краюх давно вырос, но таскался туда исключительно ради Чета.
Мит коротко обрисовал этого Токсика – все, что о нем слышал. Говорили, башка у парня была не на месте, хотя и считался он правильным и толковым бесом. Резкий был, не в меру борзый и с придурью.
- Совсем как ты, Риплекс, - хохотнул Мит, - только поконкретнее. Ты у нас где не надо провисаешь, как старая койка, а он всегда держался крепко.
Говорят, Токсик этот научил Чета драться, а если бы не научил – Чет так и остался бы жить на своей помойке в Краюхах. Научил он его своей хитрой системе, которую придумал для себя, потому что уже тогда начал слепнуть и поэтому заранее для хренового зрения все рассчитал.
Через Токсика Боца на Чета и вышел. Боца и Токсик шарились в одном патруле, имя третьего их патрульного Мит не знал – не интересовался.
Их тройка каким-то подвигом отличилась, и Дэнджер, дьявол Мэндера того времени, обратил на них внимание и из всех троих выделил именно Токсика, который чем-то его зацепил.
Боца поскрипел зубами – Дэнджер про него быстро забыл, а Токсика почти сразу забрал на завод и через некоторое время вывел в первые демоны.
Токсик перестал ходить в Краюхи к Чету, зато туда повадился Боца и подолгу изливал Чету свои обидки и печали. Чет, по-видимому, тоже на Токсика обиделся или что-то вроде того, потому что глазом не моргнул, когда Боца слил бесам историю про то, кто кого поебывает на заводе Мэндера и когда бесы раскатали Токсика в пыль.
- Эти терки для всех плохо кончились, - подвел итоги Мит, - даже для Боца – вон… сдох как-то странно. Только у Чета все хорошо. Ему все помогают, с ним все носятся. Даже один пьяный демон с нашего завода, и тот вышел однажды ночкой поболтать по-братски с этим парнем, а потом вернулся и дьяволу не доложился…
В этой гребаной Вселенной ни одного секрета не сохранишь.
- Я никому пока не расскажу, - сказал Мит, - но если Крейдер умрет, мы с тобой дело перемахом решать не будем. Тебя бесы сами порвут – за то, что с Четом дела водишь, а они за это огребают, как той ночью на мосту… там ведь троих прикончили, Риплекс. Трое бесов отправились на свалку, потому что ты что-то мутишь с Мэндером и никому не спешишь рассказывать, что ты с ним мутишь. Кальки сдаешь, я прав?
- Не каркай, сука, - сказал я, - Крейдер не умрет.
А в голове у меня вертелся целый хоровод: Токсик, Боца, Чет.
Токсик. Боца.
Они оба что-то нашли в Чете, что держало их возле него. Токсик потом переключился на Дэнджера, но причины никто не знает.
Боца держал Чета до последнего. До смерти.
Что за хрень происходит возле Чета?
Почему Токсик и Боца на нем были завязаны?
Токсик. Боца.
Риплекс.

Свой средь чужих, своим чужой —
Цена за право просто быть собой.
Не очень дёшево, но и не слишком много.
Шаг вправо, шаг влево,
За чёрных или белых? (с)

Глава 12
На подходе к месту мы оба развернули шапки и превратили их в маски. Ничем особенным мы от толпы бесов Мэндера не отличались, да и они, оставшись без дьявола, болтались без особых целей и выставить нормальные патрули не додумались. Просто стекались к площади, которую называли Чьи-то Ноги. Название дурацкое, но точное. Посередке этой площади торчали чьи-то ноги, обломанные по колено. Судя по ногам, здесь когда-то возвышался голый мужик – не могли такие мощные икры принадлежать малышке. Голову и тело быстро разбили – я не помнил, как статуя выглядела целиком, а некоторые не знали, что это обломок статуи. Короче, остались Чьи-то Ноги. Мы так и говорили: нашел возле Чьи-то Ноги. Сомкнемся возле Чьи-то Ноги.
Это было единственное место в городе, не заваленное разным хламом. Валялись, конечно, доски, выбитые булыжники, каменные завитушки, похожие на крем пирожных, но не было ни цистерн, ни баков, ни ящиков.
Просторное местечко, никому особо не принадлежащее.
Мы четко делили улицы на наши и не наши, но бороться за Чьи-то Ноги в голову почему-то никому не приходило.
Может, потому, что за остатками статуи торчало мрачное и мерзкое здание первого центрального усыпальника, который закрыли всего пару лет назад.
Поговаривали, здесь водились призраки. Я знал пару верных историй, а с Мертвым Бесом сталкивался сам – правда, мельком и не успев разобраться что к чему, но я лично видел этого парня, и Крейдер говорил, что видел, а одна из боевых малышек по-пьяни умудрилась пригласить Мертвого Беса к себе. Он залез на нее и рассыпался на кучу костей и потрохов, так говорят.
Здесь еще водилась дрянь по имени Наша Мама. Она заманивала бесов в усыпальник и укачивала, а утром они уже хрен просыпались. После встречи с Нашей Мамой выжил только один бес, и тот превратился в полудурка.
Короче, местечко грустное, но для перемаха между демонами – самое оно. Полно свободного места и для демонов, и для зрителей.
Здесь можно полностью оформить правильный и грамотный перемах – как положено.
Мы с Митом влились в поток топающих к площади бесов и умолкли. Здесь должна соблюдаться тишина и ее соблюдали.
Выбравшись к Чьи-то Ноги, мы оба втиснулись между рядов. Справа от меня остался стоять Мит, а слева мрачно пыхтел рыжий бес с лицом, измазанным красной краской. Я пригляделся: у многих лица были раскрашены и это был безмолвный сигнал. Красным цветом бесы демонстрировали поддержку Чету, черным – Каину. Выкрашивались по-разному: у кого-то просто полосы, проведенные по щекам, у кого-то отпечатки ладони. Некоторые просто измазались как попало. Кое-кто был в масках, и мы с Митом не особо выделялись. Я был уверен, что наших здесь тоже полно – зрелище пропускать не хотели, хоть и рисковали.
Чета и Каина еще не было. На постаменте под Ногами сидел Лёд и курил, завернув руку чашечкой. Он торчал в середине один, как птенец под начинающейся бурей, но выглядел очень спокойным.
- Он мастер сшивать, - негромко сказал Мит, и рыжий бес, стоявший рядом, неодобрительно покосился.
Меня со спины кто-то прижал. Бесов надвинулось туча. Я коротким ударом локтя поставил навалившегося беса подальше, он хрипло задышал, но давить перестал.
Влажный холодный ветер забрался под куртку. В полной тишине я потянул молнию куртки вверх и раздалось длинное з-з-з-з-з…
Лёд выбросил окурок и выпрямился. Из его рукава выскользнула тускло блеснувшая металлическая дубинка, с коротким резким звуком ударилась о булыжник.
Я потянул свою цепь, развернувшуюся с легким металлическим шелестом. Как град, прокатились щелчки кнутов, туманным грохотом прозвенело железо. Мит, не носивший оружия, сделал шаг вперед, и сотни бесов шагнули так же – слаженно и одновременно. Так же слаженно и одновременно взлетали помойные птицы, пока их всех не переловили на суп.
Тяжелые подошвы разом ударились в мостовую, дубинки подхватили дробь. Бах-бах-бах, ветер взмыл. Снова щелкнули хлысты, рыжий бес, заметив мою цепь, дружественно приподнял руку, обернутую такой же цепью, и мы оба, дождавшись своей очереди, с длинного размаха обрушили цепи на землю под ногами, и жуткий свист перелетел через ряды бесов, приготовившихся к своему выходу.
- Пе-ре-мах! – сиплым, надорванным голосом выкрикнул Лёд, и грянуло так, что я чуть не оглох:
- Пе-ре-мах!!! Пе-ре-мах!!!
Дальше все пошло быстрее: первыми отзывались кнуты, за ними тяжелыми печатями падали подошвы ботинок, следом звенел металл дубинок, потом – цепи, визг и грохот.
Становилось жарковато. Краска на лицах начала подтекать, и красные и черные метки расплылись, смутно напоминая мне о каких-то жутких ожогах или просто разбитых и вмятых в грязь бесах, которых я видел и валил пачками.
У Мита глаза быликак у психа. Как ебаные фонари возле центра изучения агрессивного поведения.
Все мы такие были. Я сам не удержался и, в очередной раз разбивая цепью мостовую, в пыли и крошках замерзшего камня, раскрыл рот и начал орать:
- Пе! Ре! Мах!!!
- Пе-ре-мах!!! – грохотала площадь, и нихуя было больше не слышно; кровь гремела в ушах, во рту солонела слюна, глотка напрягалась, как вытянутый ремень.
Лёд, поначалу наблюдавший с какой-то смиренной усталостью, тоже не выдержал, оживился и полез на постамент.
Там он вытянулся весь, резким рывком поднял руку, и его короткая куртка задралась.
- Пе-ре-мах!!!
Я слышал его отчетливо, именно его сорванный голос.
А потом он развернулся и обрушил тяжелый удар на Чьи-то Ноги, и кусок коленной чашечки откололся, поскакал по булыжникам, и об него споткнулся Каин, почти незаметно проскользнувший в центр.
С противоположного конца площади раздался волчий вой в тысячу охотничьих голосов. Там почти у всех лица были черными.
Я повертел башкой: мы с Митом влезли к красным и наша очередь орать еще не пришла.
Каин никак на вой не отреагировал. Он подошел к Лёду и что-то сказал ему, глядя под Чьи-то Ноги. Лёд помотал головой.
Установилась зыбкая и невеселая тишина. Мы ждали. Медленно оседала каменная пыль и ледяная крошка.
На Каина я смотрел с интересом: хреновато он выглядел, честно говоря. Неуверенно. У него даже ботинки были зашнурованы кое-как и явно болтались, а не плотно прилегали к ноге, как положено.
Он был бледноват и скован.
Так я оценил его со спины и сбоку, но потом он повернулся и я увидел, что с парнем все в порядке: глаза у него были правильные, злые и бесстрашные.
Сбоку взвыл Мит, и рыжий бес начал драть глотку, а я примолк и орать не стал.
Не мог я выть в поддержку Чета. Хуй его знает, почему. Просто не мог.
Стоял, сворачивая цепь, и просто смотрел, как он идет по площади. Чет шел, волоча ноги и держа руки в карманах. Лицо закрыто маской-респиратором, алые иглы блестят, поднятые так старательно, будто он собрался не на перемах, а погулять по окраинкам и выбирать себе малышку на ночь.
От края площади он еле-еле перся. Его шатало. Он похож был на меня, когда я пьяным крадусь по трубам под холмом.
Ближе к серединке площади его шаг выровнялся и удлинился, но его все равно слегка пошатывало.
- Он глаза закрыл, - сказал Мит, у которого со зрением было получше. – У него глаза закрыты с самого начала.
К постаменту Чет вышел уверенным, ровным шагом и так же уверенно запрыгнул на него и встал рядом с Лёдом.
- Вот теперь открыл, - с легким удивлением сказал Мит.
- Мэн-дер!!! – выкрикнул Лёд и, наверное, собирался что-то добавить, но толпа подхватила и еще несколько минут гремела, повторяя за ним: «Мэн-дер! Мэн-дер!»
Мы с Митом молчали.
Не наша это была кричалочка.
Каин отошел в сторону, отгуляв ровный полукруг, и остановился. Он то и дело поднимал руку к голове и трогал висок. Наверное, ему не хватало мотоциклетного шлема, в котором он обычно таскался по перемахам. Здесь ему приходилось обходиться без шлема. На маску Чета запрет на распространялся.
Чет с высоты постамента обвел глазами толпу. По его глазам я ничего определить не мог: выжженные, они ни хрена не выражали.
Точно током дернуло, когда он остановил взгляд на мне. Из всей хреновой толпы почти одинаковых бесов он безошибочно меня выделил, и Мит невольно шагнул назад: он тоже почувствовал напряжение и побоялся, что демону Мэндера придет в голову ткнуть в нас пальцем и натравить на нас всю разгоряченную бесовскую братию.
Чет ничего такого не сделал. Он просто спрыгнул вниз и занял свое место напротив Каина.
Стало ясно – он крупнее и тяжелее Каина. Но это нихрена не показатель, ведь даже маленький я уделал его, поймав цепью. Так что у черного демона полно шансов.
Лёд отодвинулся в сторону, словно потерял к перемаху всякий интерес. Чет спокойным размеренным шагом подошел к Каину, который смотрел на него в упор и не мог сообразить, начинать ему перемах или есть еще что-то, что нужно сделать заранее.
Пока он думал, Чет так же спокойно и очень тяжело ударил его – я даже не понял куда, таким быстрым был удар; и то, как Каин отшатнулся, и как он поднял руки, защищаясь, нихуя не помогло понять, куда Чет бил.
Понятно было одно: Чет будет пытаться держаться близко, очень близко, а Каину придется стараться от него отойти.
- Слепой, - сказал Мит.
Он быстро уловил то, что было неочевидно: Чет не полагается на зрение, он полагается на быстроту и силу.
Каин прекрасно это знал, потому что отскочил и тут же заходил кругами, вынуждая Чета поворачиваться за ним и следить глазами. Я увидел красненький блеск под его правым ухом.
Через пару секунд Чет остановился. Он не собирался больше бродить за Каином, он переходил в нападение и сделал это быстрым рывком, и снова Каин согнулся и закрылся руками.
Расстояние между ними то сокращалось, то удлинялось. Каин искал точку, в которой Чет не сможет его достать, но осторожностью обрекал себя на постоянную защиту.
Я такую тактику не понимал и не ценил. Хочешь перемаха – махайся. Не хочешь – иди пей водку и отдыхай.
Мит смотрел на дело иначе:
- Каин его вымотает, - сказал он.
- Ну-ну, - сказал я. – Вымотаешь его…
Чет разогрелся. Его атаки стали тяжелее и определеннее. Теперь я видел, куда он бьет, а бил он боковыми: в ухо и висок - страшные тяжелые удары для парня, привыкшего ходить в шлеме. Каин устал защищаться, его руки начали опускаться, и я подумал было: все так просто и быстро закончится… как вдруг случилась странная херня. За секунду все переменилось. Только что Чет нападал и шел вперед,и вдруг оказался боком прижат к осыпающемуся розовой крошкой постаменту и почти свален с ног: он упирался в мерзлую брусчатку коленом, правую руку поднял к виску, левая болталась вдоль тела, а Каин, нависнув над ним, быстрыми резкими ударами выбивал длинные нитки крови из-под маски на опущенном лице.
- Понеслась… - протяжно сказал Мит.
Его голубые глаза светились: азарт разобрал.
Понеслась: Каина сорвало с катушек, и и я его отчасти понимал. Когда тебя долго и упорно долбят в мозг, спокойным хуй останешься, хотя надо бы…
Дури и силы в Каине оказалось полно, и он был в припадке бешенства, и в этом припадке умудрился вывести Чета из строя за пару секунд – это злой и недолгий припадок. Половина ударов ушла в ноль – Чет все-таки умел закрываться, но остальная половина пришлась на слабо защищенное маской место – подбородок, и я мельком подумал: выбьет он Чету зубы, вот что…
Бесы напряглись. Я их всех сейчас чувствовал – как общую мышцу, растянутую по площади. Я сам туда вливался, в это длинную мышцу, и тоже весь дрожал.
Вязкая кровь стекала на мерзлые камни. Чет высоко поднял руку – рукав куртки соскользнул, и я увидел малиновую рябь на белой коже, и к горлу подкатило: это, блядь, мое. Мое тело, не его, я его забрал, и я не хотел, чтобы кто-то разбивал его и превращал в кучу хлама, пригодного только для помойки.
Когда я опомнился, цепь уже холодила мне пальцы. Мит осторожно потянул ее звенья из моей руки, не глядя мне в лицо.
- Ебнулся? – тихо спросил он.
Рыжий бес посмотрел на нас с интересом.
Я отвел глаза.
Каин выдыхался. Он уже не бил, а просто валился назамершего Чета, выставив локоть, разбивал ему затылок всем своим весом, и это было хуже, чем удары. Это была попытка убийства, и я видел, как лицо Каина медленно заливает сосредоточенное выражение человека, который собрался быстро все закончить – такое же лицо бывало у Мита, когда он схватывался с бесами Мэндера, только Мит обычно улыбался, а Каин закаменел.
Его черные волосы мокро блестели. Слева его словно вымазали малиновым вареньем: кровь быстро густела.
Чет опускался все ниже. Я почти слышал хруст его колена, вдавленного в брусчатку. Я видел напряжение костей и видел открытый, белый, равнодушно упершийся взглядом в мостовую глаз.
- Так, - сказал Мит.
И больше ничего не сказал. Он весь горел: от него несло жаром, как от самодельной печки. Ему хотелось туда, сменить Каина и добить одним красивым ударом, чтобы после облизнуться и рассмеяться – хренов маньяк с хуевым чувством юмора…
Лёд внимательно смотрел вниз. Он торчал на постаменте уже минут пять и таращился с вниманием, явно собираясь вот-вот прекратить перемах, но не зная, как это получше сделать.
И когда ему пришло в голову слезть вниз и оттащить Каина, Чет вдруг выпрямился. Он встал так легко, будто нихрена ничего не было, ни темной лужицы крови под ним, ни отбитой башки. У него даже колени не дрожали, а должны были – я знал, чего стоят такие удары в подбородок: вспышки белого и зеленого колючего света, темные всплески темноты, мозг в панике, локти, ноги и пальцы начинают плясать и тряска не дает ни встать, ни сесть. Так все должно было случиться, но Чет просто выпрямился и притянул Каина к себе.
Каин дернулся, но не смог поднять руки выше плеч. Они остались согнутыми и закачались, как веточки в ветреный день.
Он устал, так явно устал, что сам это понял, и его лицо приняло истерзанное испуганное выражение. Заигрался-заебался, подумал я. Не уверен, что хватит сил добить, – не прыгай так резко…
Лёд попытался ускользнуть, но ему все-таки прилетело от такого же спокойного и тяжелого удара, с каких все и начиналось; Чет почти сбил Каина с ног и тот отлетел ровненько в Лёда – на жопу приземлились оба, но Каин оказался сверху.
Чет шагнул вперед и снова ударил, на этот раз носком ботинка, потом еще раз и опять ногой, и из-под Каина заорал придавленный Лёд, и я увидел, как на его запястье падают крупные тяжелые капли. Каин пытался встать и хватался руками за булыжники, но не мог: под ним возился и бился Лёд, и он ему пиздец как мешал.
Все это выглядело странно: оба демона, сбившись в кучу, пытались расцепиться и расползтись, а Чет, убрав руки в карманы, медленно добивал Каина, оставляя грязные сине-красные рубцы на его скулах, лбу и губах.
Выглядело так, будто Каина приложили о раскаленную решетку.
Такая херня в правила перемаха не входила, но и за правила не вылезала. Лёд сам дурак, что сунулся, а Каин должен уметь махаться в толпе, и это его проблемы, что он не смог быстро отвязаться от Лёда.
По-хорошему, это было самое времечко нахер добить Каина, но Чет вдруг отступил и дал ему время подняться. Лёд тут же вскочил на ноги и унесся назад на постамент. Он был всклокоченный и весь в чужой крови.
Каин, закрывая лицо обеими руками, встал. Его шатало. Я видел, что стоит он полностью оглушенный и сам не знает, зачем стоит.
Чет несколько секунд внимательно на него смотрел, а потом развернулся к нам.
Ему здорово досталось. Белела только полоска лба. Под глазами черными пятнами наметились будущие синяки. Это от сотряса – ни одного удара туда не пришлось. Шея и куртка спереди блестели красным лаком. Он неплохо так кровью облился - я снова подумал о том, что Каин, должно быть, выбил ему зубы.
- Плохо, - сказал Мит, и я заметил, что его азарт слился – теперь он смотрел очень-очень серьезно. – Он неубиваемый, блядь.
Чет снова осмотрел толпу, потом повернулся к Каину, который болтался вправо-влево, как пряга ослабленного ремня, и подошел к нему.
Каин, разглядев его яркую куртку, попытался защититься, но Чет ему коротко что-то сказал, я нихрена не расслышал и этот момент потом долго переваривал – Чет наклонил к нему голову, уперся лбом в лоб и коротко, тепло что-то, блядь, сказал и сделал такой жест, будто собирается Каина обнять, но рука его медленно обошла шею Каина и так к нему и не прикоснулась.
Каин кивнул, и Чет убрал руку – снова медленным полукругом.
Хрен знает, что это было, но Каин теперь стоял и улыбался мокрым окровавленным ртом, потом согнулся, уперся ладонями в колени и долго-долго сплевывал густую красную слюну.
Тишина была острой. Она продлилась бы секунду – не больше, я точно знал. Но Чет успел эту секунду использовать.
- Кальки нужны? – устало сказал он.
Его голос легко разнесся по площади. Я узнал особый, четкий выговор букв: он так нажимал на них, как дети нажимали на мягкие мелки, когда рисовали на асфальте в далеком детстве двадцать четвертой; и они так же крошились, как мелки, с легким рассыпчатым звуком.
Бесы шевельнулись, но все еще молчали.
Тогда он снял маску, отстегнув ремень, крепивший ее на затылке, и показал лицо – белое, в плотных багровых разводах. Глазами он указал на Каина.
- Вот этот вам калек не даст, - хмуро сказал он. – И Генджер он не свалит.
Его голос упал до шелеста, и бесы подались вперед, прислушиваясь.
Чет, казалось, перестал на них внимания обращать и болтал сам с собой.
- Мне нужен третий демон, - озабоченно сказал он. – Третий-третий-третий демон… Кто хочет?
Бесы подтянулись. Все хотели. Ситуация прояснилась: Каин остается в игре и высвобождается свежее приятное местечко. Этап с принятием Чета проскочил мимо, как товарный вагон. Он быстро переключил их на нужную волну: им теперь не о дьяволе думалось, а о себе.
- Любой из вас, - сказал Чет, с хрустом разворачивая сломавшийся респиратор. – Вот ты. Иди сюда, бес.
И он вытянул руку и показал на меня.
- Н-да, - горячим шепотом сказал Мит.
Рыжий бес смотрел на меня, как глупый старый конь на трехметровый забор. Вот блядство.
Во мне снова заварился кипяток. Если этим бесам только намекнуть, что здесь ошивается демон Генджера – меня размажут по площади тонким слоем. И Чет прекрасно это знал, сука.
Пока я стоял в толпе, я был в безопасности. Но мне предстояло вылезти в центр, где хрен знает что могло произойти – стоило Чету только стянуть с меня маску, и прощай, Риплекс, твой бог ждет тебя, он наверняка поделится сигаретами и скажет: «Ну ты попал, придурок».
Картинка отпечаталась у меня в башке, как предсмертная открытка маме от сына-самоубийцы.
Лед, застывший на постаменте и опершийся на Чьи-то Ноги. Каин, медленно вытирающий руки с тонкими алыми полосами на запястьях, и полосы эти то и дело расплывались и растекались. Чет, опустивший разбитый респиратор. Чет с белым веселым взглядом рысьих глаз, похлопывающий себя по бедру: иди сюда, песик, ну-ну-ну…
Я пошел, и Мит только бесцельно скользнул пальцами по моему рукаву. Остановить меня он не мог и не знал, как это решить по-другому.
Согнув плечи, я брел по брусчатке, стараясь не поднимать голову и выглядеть так, как никогда не выглядел: каким-нибудь нелепым и неуклюжим, блядь, каким-нибудь невдалым паралитиком, кем угодно, но не первым демоном Генджера.
Когда я подошел ближе и остановился, Чет обнял меня одной рукой за шею – он был мокрый, холодный и скользкий от крови.
Обнял, заглянул в глаза и спросил:
- Хочешь быть демоном Мэндера?
Острый ледяной запах – кровь, ветер, одеколон.
Ебаный ветер снова разнес его голос по площади.
Я не мог ответить – нет. Я не мог ответить – да.
Я молчал.
Чет с интересом смотрел мне в глаза.
- Ну, - сказал он, - чего растерялся, бес? Демоном никогда не хотел стать? Не хочешь прижать Генджер? Никогда не мечтал? Или ты не с нами?
Толпа всколыхнулась. Я видел только кнуты, цепи, обрезки труб, зажатые в руках, видел тяжелые подошвы ботинок и видел, как все это превращает меня в кашу.
Мита я больше не видел. Он втихую слинял.
- Ебал я тебя, - проскрежетал я.
Чет наклонил голову.
- Громче скажешь? – ласково спросил он.
Я только хмыкнул, и он тут же тяжелой ладонью прикрыл мне рот.
- Ладно. Иди на место, псих…
Что там было дальше и чем закончилось, я знал только по слухам, потому что тут же смылся, затерявшись в толпе. На хер такие приключения.
И я знал – он дал мне уйти, потому что ветер снова принялся разносить его четкие, короткие слова, рассыпавшиеся, как мягкий мел, но я уже не уловил их смысла, а бесы вдруг подхватили их ревом, забившим мне уши мокрой ватой.


Так сменилась власть в Мэндере. Короткая история с большим продолжением.
Неделю я переваривал события. Они варились на самом моем донышке, а сверху ничерта не было, кроме постоянной беготни вокруг подыхающего Крейдера. Я возился с ним, как с новорожденным щенком – еще одно яркое воспоминание: лето в двадцать пятой, и мы нашли слепую собачку и пытались кормить ее консервами и заворачивать в тряпки, но собачка дрожала, слабела и в конце концов издохла, быстро закаменев. Крейдер был похож на эту псину. Дрожал, слабел и хрен знает, как еще держался на этом свете. Я пытался кормить его, поить и развлекать и перестал лезть к нему только тогда, когда заметил, что он жрет, пьет и пытается улыбаться только потому, что я для него стараюсь, а на самом деле ему похуй.
Мит держался от него подальше, уверенный, что обязательно заразится. Он пропадал на улицах, шатаясь с нашими патрулями, разбирая мелкие стычки и тихонько продвигая территории Генджера в сторону Сто Пятой, – Мэндер молчал и ничем себя не проявлял. У них там затевались какие-то изменения, и в это время все было так тихо, что даже не верилось.
Я с патрулями сталкивался редко и мельком: то тащился к станции за какой-нибудь особой банкой консервов, надеясь заинтересовать Крейдера хотя бы жратвой, то искал остатки таблеток и порошков по заброшенным квартирам и находил, хотя по большей части просроченные.
От таблеток Крейдеру иногда становилось легче, а иногда нет. Если легче ему не становилось, я укладывал его в кальку.
Последний его осмысленный разговор со мной состоялся как раз в минутку просветления. За час до этого я скормил ему три большие зеленые пилюли, рассыпающиеся в пальцах.
Заставил сожрать их все, и температура у него спала. Мокрый, но вполне в сознании, без этого своего навязчивого бреда и постоянного кашля, он лежал на матрасе у стены, а я сидел возле его колена и курил.
Это был белый день-денек, солнце ползло сквозь ржавые ставни, красная пыль кружилась в воздухе, и застарелая вонь копоти и гари растворилась в легком ветерке.
- Риплекс, - сказал Крейдер сухим, ломким голосом. – Что делать будем?
Ему что-то глотку сдавливало, и говорил он с короткими паузами.
- В усыпальник хочешь?
- Я не о себе, - пробормотал Крейдер, - но не хочу.
Жалко мне его было. Пиздец как жалко.
Надо же было так простудиться…
- Если я так и буду здесь валяться, то возьми себе демона из бесов и… будешь дьяволом. К Таю никого пока ходить не учи. Жди, пока появится идиот вроде тебя, – тогда научишь…
- Не буду я дьяволом, - сказал я и щелчком отправил окурок в стену. – Меняй планы, Крейдер. На меня не полагайся. Я тебе врал, и я в такое ввязался, что дьяволом мне быть никак нельзя.
Крейдер привстал, опираясь на острый локоть, и заглянул мне в лицо круглыми спокойными глазами: они у него как у совы были, а лицо стало узким и серым.
- Давай, - потребовал он, - рассказывай.
Я глянул на него, отодвинулся на всякий случай подальше и доложил: о том, что Чет ловил меня где только мог и просился в Генджер, о том, что ночной перемах с потерей троих бесов – моя вина, что я вытащил Чета в двадцать четвертую и подписался его туда таскать дальше, что я всю голову сломал, пытаясь понять, нахуя мы так поделились и зачем? Проблем мало было?
Умолчал я только о ночке в квартире Спартака. Это я описать не мог.
И закончил так:
- Кальки я им не сливал. И не буду. Я буду держаться Генджера, как и полагается. Но я не понимаю, зачем.
Крейдер смотрел на меня, прищурившись, и я пояснил:
- Бля, я могу думать одно, а делать другое. И буду делать, что положено, но думать как положено – не буду. Такая вот хуйня. Нам все равно всем вместе здесь подыхать – и кальки им нужны так же, как и нам. Так какого хрена? Это просто мысли, Крейдер. Просто мысли, но какой из меня нахер дьявол с такими мыслями? Мит знает. Он меня сдаст и все, не будет больше Риплекса, будет совсем другой Генджер, без меня и без тебя.
- Он тебя не тронет, - неожиданно спокойно сказал Крейдер, заваливаясь на спину. – Кальки двадцать четвертой - редкие кальки, Риплекс. Лично тебя многие бы хотели уделать в ноль, но даже Мэндер в курсе, кто таскает сюда эти кальки, и старается не втягивать тебя в перемахи.
Ощущение было, будто он мне по яйцам с ноги приложил. Я еле отдышался. Риплекс-Риплекс, ты снова просто калька. Пиздец.
- Что будешь со мной делать? – спросил я через несколько секунд.
- Ничего. Я и так знал. И ждал, пока тебя наконец прорвет, - ответил Крейдер. – А чтобы с тобой разобраться, мне надо на ноги встать.
- Э, нет, - сказал я, - давай, подыхай теперь. Не хочу я потом с этим разбираться. Пусть останется между нами. Нахер-нахер, знаю я твое – на ноги встать… мы так не договаривались.
У него в глазах мелькнула жуткая тоска. Будто я его уже на помойке прикапывал, засыпая лицо хламом, промерзшими тряпками и консервными банками.
- Это шутка, - сказал я, втаптывая ботинком уголек в цементный пол, - хуевая, но шутка…
- Риплекс, - позвал Крейдер, - блядь, я так умирать не хочу…
Голос у него сорвался, в груди снова засвистело, как в большой пустой цистерне, в которой воет осенний ветер.
- Ладно тебе… - пробормотал я. – Давай еще поговорим… забудь.
Но Крейдер уже смялся в комок, прижал руки к лицу и попытался отвернуться; задохнулся, завелся-закашлялся. Я обнял его и хотел утешить, но он уже отключился от меня, Мэндера, Генджера и всех наших дел, оказался внутри себя, сам с собой беседу вел, а на все остальное не реагировал, а к вечеру ударился в полную бессознанку, хрипел и с трудом отплевывал длинные серые лохмотья слизи.
Я вылез во двор и свистнул двумя долгими позывными. Издалека ответил Мит – «занят».
Пришлось тащиться обратно, в нашу конуру с ярким костром посередке: я от волнения целый пожар развел и напустил жару.
Крейдер то утихал, и тогда я лез послушать, дышит или нет, то снова заводился булькать и хрипеть, и я начинал кусать губы и в итоге прокусил старый пробой, но легче мне не стало.
Темная, страшная херня подбиралась к нам обоим этой ночью. Она была страшнее Мертвого Беса и Нашей Мамы. Она забиралась по лестницам, и мерзкое эхо молчало, потому что было с ней заодно.
Я ничего не мог против нее сделать: цепи и дубинки здесь не помогут. Она придет, белая и липкая, вынет из Крейдера мозги и сжует их, как заплывшие жиром старые консервы, а мне останется тело, которое потом тащить хуй знает куда и закапывать…
Я так хорошо представил себе эту страшную херню, так в нее поверил, что чуть в костер от страха не прыгнул, когда по лестнице загремели тяжелые шаги и в проеме появилась темная фигура, ярко подпаленная оранжевыми бликами.
- Твою мать!
- Невежливый ты, Риплекс, - заметил Чет, оглядывая комнатку и останавливаясь глазами на Крейдере, который давно стал похож на мешок с тряпками. – Лёд.
Из-за его спины медленно выплыл Лёд, держа на вытянутых руках маленький беленький пакетик.
- Твою мать… - повторил я.
- Что дашь за жизнь своего дьявола, Риплекс? – спросил Чет, обходя костер и приседая на корточки возле Крейдера. Его ботинки легонько скрипнули, бледное лицо с черными кругами под глазами выглядело как лицо той самой твари из моих невеселых мыслей. – Думай быстрее, времени мало. Это мирок. Цена?
Лёд то разворачивал свой пакетик, то снова сворачивал.
- Кальки. Сто штук. Хватит?
- Нет.
Он отвечал, но на меня не смотрел. Пальцами аккуратно развязывал старые шарфы, которыми я обмотал Крейдера, добирался до его горла.
- Что хочешь?
- Кальки Мэндеру на постоянку. Через торжков, как положено - халява нам не нужна. И про дьявола своего расскажешь. Не этого – другого, которого прячете.
- Нет у нас такого.
- Не еби мне мозги, Риплекс, - сказал Чет, - мы с тобой отлично друг друга понимаем. Если ты неделю тут торчишь и бегаешь по всей Вселенной за таблетками, значит, тебе твой дьявол нужен позарез. Если он тебе нужен – плати.
Он злился. Я по голосу определил – пиздец как он злился.
- Лёд, выйди, - сказал он через секунду. – Проверь двор, патрули. Следи, чтобы мирок не помяли, а то сцепятся, суки, хер потом докажешь, что все по правилам было…
Лёд положил пакетик на обгоревший с левого уголка ящик и послушно вышел.
Когда его гулкие шаги затихли, Чет быстро поднялся и крепко взялся за ворот моей куртки. Уперся лбом в лоб.
Белые выжженные глаза стали оранжевыми – так их раскрасил мой костерок.
- Нормальный демон всегда метит на место дьявола, - с расстановкой сказал он, - Мит правильно сделал – бросил Крейдера подыхать и ходит-гуляет с патрулями, они ему уже готовы жопу лизать. А ты остался. А ты спасаешь, блядь. Это значит, он тебе не просто дьявол. Он тебе – кто? Кто он тебе, Риплекс?
- Завали ебало, - сказал я, - и двигай отсюда нахер. Я мирок не принимал.
В это же время я мучительно пытался решить вопрос, что было бы Крейдеру важнее: его жизнь или жизнь Тая, Генджера и наши кальки?
По всему выходило, что последнее.
«Блядь, я так умирать не хочу…»
Гони эти мысли к черту, Риплекс. Крейдер бы не сдал Генджер. Ты его хорошо знаешь, Риплекс, и он бы не сдал… правильно или нет?
Как же мне хуево было, кто бы знал.
- Ну что, - вдруг спросил Чет. – Пусть дохнет? Риплекс, определяйся. Я же вижу, как тебя крутит.


Даже взрослые мальчики иногда плачут,
Взрослые мальчики плачут от бессилия -
Когда держишь удар, но не можешь дать сдачи... (с)
13
Стояли мы так лбом ко лбу, и я решал – мозгами решал, а в памяти крутилось что-то неуловимое, но очень нужное. Я видел то качнувшиеся руки Каина, крупные капли крови, падающие с его запястий, то широкое приветливое движение Чета, будто он собирался его обнять, но так и не решился… то мутное утречко, в которое Мит рассказывал мне долгую историю о том, как Чет стал демоном… И все это вдруг сложилось в одну картинку.
- Не пойду я с тобой на мирок, - сказал я, и Чет вдруг задержал дыхание. – Ты не по правилам живешь. Так дела не делаются.
Он быстро понял и решил отвалиться в сторону, но я его поймал и руку под прохладный рукав его куртки запустил. Там, у локтя, быстро нащупал то, что хотел – плотные невесомые нитки-лески.
Это то ли проволоки, то ли провода – я не знал точно. Знал, что такие мотки – редкость среди заводского хлама и что оружием их считать запрещено. Запрещено ими пользоваться, проще говоря. Это даже не хлысты, с которыми хоть и сложно справиться, но можно приноровиться и увидеть. Это подлая штука, ее не увидишь и не заметишь, а сделаны они так, что четыре сантиметра мяса до кости прорежет, если постараться и прижать как следует.
- Не тяни, - брезгливо сказал Чет. – Без пальцев останешься.
- Токсик тебя научил?
Чет задумчиво глянул на меня. Губу он прикусил, рысьи светлые глаза заблестели, как разбитая бутылка на солнышке. Острый такой блеск.
Можно ведь так сказать? Острый блеск.
- Токсик тебя научил. Токсик сам полуслепой был и знал, что ты той же дорожкой топаешь, вот и научил. А Боца слил Токсика бесам. Говорят, с твоей помощью слил, но кто правду знает? Никто не знает. Токсика ты выручить уже не мог, но мог к Боца в демоны пойти и ждать-дожидаться, пока он под тебя подставится, и… ты его прикончил, Чет. Этими проволоками и прикончил, как Токсик тебя учил. Бес тут мимо пробегал, клялся-божился, что видел у дохлого Боца на шее следы от такой вот веревочки. Беса быстро заткнули, и я бы не поверил, но в перемахе Каин тебя почти сделал, и тебе пришлось этим же способом его обработать. Постарался, встал и руки ему связал. Он, бедолага, не разобрался, что произошло. Повезло ему, что не понял. Иначе ты и его убил бы… собирался ведь? Я видел. Но ты передумал. Успел башку включить, успокоиться и оставить Каина живым. Не подставился… дьяволом стал. Но ты не дьявол, Чет. И даже не демон – с такими замашками-то. Не будет у нас мирка. Я с подлым дерьмом на мирки не подписывался - мирок только с демоном или дьяволом оформляется, правило есть правило.
Чет молчал. Долго молчал.
За его спиной булькал и хрипел Крейдер и трещал костер.
- Что встал, бес? – выкрикнул я, потому что злился, будто сам целый костер только что сожрал. Внутри все горело. – Ты, бес Мэндера, - и ты на моем заводе! Жить надоело? Вали отсюда!
- Не пожалеешь, Риплекс? – вдруг спросил Чет и очень спокойно спросил.
- Пожалею.
- Хорошо, - ответил он. – Тогда давай так. Я твоего дьявола вылечить попытаюсь, а ты об этой истории забудешь.
- О какой истории я забуду?
- О Токсике, - терпеливо сказал Чет, - о Токсике, проволоке и всем остальном. Напрочь забудешь. Это уже не мирок, это я под тебя прогибаюсь, Риплекс. Тачдаун. Счет открыт.
Послать бы его нахер, но во мне что-то сорвалось. Чет снова выглядел совершенным мальком-ребенком. Он явно расстроился. Пропал острый блеск, глаза перестали быть рысьими, а губы с примятым красным пятнышком он сжимать перестал и был похож на того парня из двадцать четвертой, с которым мы в вагоне поезда место на двоих делили…
- Ты его правда можешь вылечить?
- Я постараюсь.
- Договорились.
- Демон сказал?
- Демон сказал.
Он кивнул и вдруг вытянул руку. Показал мне ладонь с растопыренными пальцами. Надолго задержал ее на весу.
- Не дрожит?
Я присмотрелся.
- Нет.
- Тогда не лезь больше и заткнись.
Я его не сразу понял, но после оценил и удивился. Нервы у него всегда были железными.

По сигналу – короткому прерывистому свисту - скоро явился Лед.
- Делаем, - сказал ему Чет, и Лед неуверенно помотал головой, но пакетик взял и начал разворачивать. Внутри оказались: обрезок гибкой синей трубки, комок выстиранной марли, моток широкого скотча и сломанное лезвие старых ножниц, наточенное до бумажной толщины.
- Водки плесни, - сказал Чет, снова нагибаясь над Крейдером и принимаясь разматывать шарфы.
Водку я вытащил из-под старого ящика, и Чет вымочил в ней марлю, протер Крейдеру горло – марля стала серой, а себе – руки, старательно протер, словно задался целью не пропустить ни миллиметра.
- Все, демон, - предупредил он меня, - твое дело – не шевелиться и не болтать. Не хочу я его из-за тебя прирезать.
- Эй, - сказал я, - а ты что…
Чет таким взглядом меня заткнул, что холод по пузу и спине прошелся.
Лед, явно нервничая, присел с другой стороны, уперся коленями в пол. В одной руке у него была мокрая тряпочка-марля, в другой – трубка.
Чет тоже уперся на колено, но на одно.
Он вцепился глазами в белое круглое пятно на шее Крейдера, блестящее от водки пятно чистой кожи, там пухлое что-то было, что-то живое выгибалось и сокращалось. Крейдер задыхался.
- Сначала кальку. Потом - стирай кровь, - сухим, ровным голосом сказал Чет Лёду, - чтобы ни капли внутрь не залилось.
- Эй… - сказал я, но они меня уже не слышали.
Они втроем как-то от меня отделились, хотя я и стоял в двух шагах. У них троих была какая-то тайная и важная задача, а я так, лампочка у потолка.
И Крейдер, хоть и был без сознания, тоже входил в этот круг важной и сложной задачи и был к ней готов – я кожей чувствовал.
Чет крепко взялся за лезвие ножниц и крепко, с хрустом, прошелся им по шее Крейдера.
Меня повело и передернуло.
- Блядь, - сказал я, - блядь… блядь…
Меня заклинило. Хуево мне во все это верилось, и я не мог разобраться – что они делают? Если убивают, то какого черта вдвоем и собираются вытирать кровь? Если лечат, то на кой черт Чет режет Крейдеру глотку?
- Кровь, - тихо сказал Чет, и бледный Лед тут же наклонился. – Трубку.
Они завозились оба, а Крейдер вдруг открыл глаза, и я увидел муть и холод в его зрачках,и, блядь, я не выдержал, отвернулся к стене, ударился об нее лбом и замер.
- Скотч… - тихо сказал Чет откуда-то издалека, раздался треск и визг, а потом все стихло, и только бульканье сменилось сначала пищащим протяжным свистом, а потом ровным тихим шипением, будто заработал маленький насос.
Потом Чет тронул меня за плечо, и я обернулся: Лёд стоял с потерянным видом и вытирал руки о штаны, Крейдер лежал, запрокинув голову на свернутой куртке, а та синяя трубка, обрезок которой притащили в маленьком беленьком пакетике, торчала у него из шеи, блестел розовый скотч, вялые марлевые комья валялись кругом.
- И вот, - сказал Чет, протягивая мне бумажную упаковку таблеток. – Это на потом, если выживет. Только в воде лучше разводи, целыми не давай.
Я таблетки взял и мотнул головой в сторону Крейдера.
- А что… а дальше-то что?
- Не знаю, - сказал Чет, закуривая. Теперь руки у него тряслись. – Мутновато там было описано.
- Чего?
- Книжка у меня есть, - пояснил Чет, - с картинками. Написано: уберешь трубку - горло само сойдется. И все.
Он посмотрел на Крейдера, которому Лед медленно связывал руки шарфами, сбил пепел с сигареты и добавил:
- Добавишь ему потом кальки. Мои закончились.

* * *
Я спал и снился мне сон, что большой старый корабль, серый и весь в трещинах, поднимается с песчаного дна широкой реки, и я стою на носу, солнце врывается в меня, жжет и жарит, а узкий ошейник на горле тянет назад, на дно.
Крейдер выжил. Чет отказался прав: как только я убрал трубку, разрез на шее тотчас сомкнулся и было его не разлепить.
Я поил Крейдера горьким раствором таблеток, и совсем скоро он перестал метаться и бредить и отлично продышался, а с кашлем отплевывал рваные лохмотья с прожилками крови – раньше тоже так было, но раньше у него внутри клокотало и хрипело, а теперь надолго утихало,и в конце концов перестало хрипеть совсем.
Чет пояснил: помирал Крейдер потому, что все горло было этим забито, как труба рваными тряпками, и не было смысла таблетками кормить, пока дыру в этом хламе не проделаешь.
Вселенная полнилась слухами. Говорилось, что за этот мирок Генджер выдал такую страшную тайну, что и прознать про нее ничего нельзя, и что сам Мэндер, тайну получив, предпочел ее скрыть, вот такое чудо чудесное.
Ощутимого вреда Генджер не понес, поэтому наши бесы к мирку отнеслись благосклонно: дьявол жив, проблем никаких, а что какие-то тайны на сторону ушли, так черт их знает, что за тайны – никому вроде хуже не стало, так что молодец, Риплекс, правильно мирок оформил…
То, что мирка не было, никто так и не узнал, кроме Крейдера, который всю историю внимательно выслушал, вздохнул и сказал:
- Натерпимся мы с этим дьяволом.
- Почему? – спросил я, сдуру уже решивший, что все сложилось просто прекрасно и Чет у меня в руках со своими проволоками-проволочками…
- Потому что, Риплекс, - ответил Крейдер, - хуй знает, что от него ждать.
Мрачный Мит, лишившийся надежд на теплое местечко дьявола, на завод теперь приходил редко. Он таскался с патрулями, что-то нехорошее мутил и имел на все отдельную точку зрения, которую бесам охотно докладывал.
Крейдер об этом знал, и я знал, но Крейдер решать вопрос с Митом не торопился – приходил в себя, и набирался сил, и просто предупредил:
- Забудь о Чете. Чтобы вас даже на соседних линиях не видели. Это важно, Риплекс, иначе все байки Мита быстро против тебя сработают, понял?

Легко сказать, но трудно сделать. Чет, по-видимому, был с этим решением со своей стороны совершенно согласен. Он мне на глаза не показывался и на связь не выходил.
А я вымотался весь. Думалось мне черт знает что: то накатывало бешенство, то лезли в голову те короткие минутки, когда он проминался подо мной, поддавался и отталкивал одновременно, как тугой резиновый брусок, который как ни сжимай в кулаке, форму не изменит.
Во мне все перемешалось. Чета я не понимал и не мог разобраться, что он такое. В нем было сто человек разом: был Чет, который меня из-под поезда вытащил, был Чет, который подставил меня в моем футбольном матче, был Чет, который удивленно разглядывал квартиру Спартака, был Чет, который глядел на меня ребенком, который бился с Каином, обводя его смертельной проволокой… Много, много его, просто дохуя.
И последним мне запомнился Чет, внимательный и сосредоточенный, с хрустом разрезающий горло Крейдеру – он прочитал в книжке с картинками… блядь.
В книжке с картинками.
Не знаю, что меня в этом так цепляло, но внутри все переворачивалось, когда я вспоминал: он закуривает, ладонь мокрая и дрожит, хруст-хруст-хруст, он прочитал это в ебаной книжке с картинками.

Я нашел минутку и порылся в ящиках родительских шкафчиков. Там нашлись пустые катушки, рулоны мелко линованной бумаги, бутылочки с черной тушью и синими чернилами, деревянные линейки с полосками сорвавшегося карандаша – старье, которое было очень дорого отцу. В других ящиках обнаружились почему-то розовые и зеленоватые фотографии. На них был я – маленький я, а на обороте стояли даты и красивые мамины росчерки.
Всю эту груду хлама я поначалу вывалил на пол и собирался так и оставить, но потом почему-то убрал назад.
Книг я не нашел. Не было их у нас, что ли?..
Но я точно помнил и обложки с колючими уголками, и запах клея, похожий на запах сухого молока из пайков Барки, и даже прямо отчеркнутые цитаты и восклицательные знаки на полях некоторых страниц.
Странное воспоминание. Откуда оно?
Книг-то нет…
Я искал книги, пил рыжеватый кофе, скучал и чувствовал себя яблочком, которое вот-вот сорвется с ветки. Яблоко-яблочко, куда ты покатишься, в какую сказочную страну долбоебизма тебя занесет?

И тут явился Еж. Помните Ежика? Парень, который играл со мной в футбол и патрулил, пока я растаскивал кальки.
Сам пришел, как дождь приходит. С неба свалился, короче говоря. Я уж подумал, доигрался я совсем, бесы прут как к себе домой, никакой дисциплины…
Но Еж пришел не один, а с раскрасавицей боевой малышкой – той самой, которую я приметил давным-давно у подъезда дома невдалого нашего торжка Буббита.
Я ее запомнил гладкой сладкой лошадкой с боевым раскрасом и узкими дьявольскими глазищами, а Еж привел ее ко мне белую, в обычных серых штанишках и в куртке-мусорной куче.
И все равно она была хороша, хоть и без раскраски и в мешке.
- Риплекс, - медленно и очень просительно протянул Ежик, глядя на меня круглыми обожающими глазами.
Явился-расстелился.
- Стоп, - сказал я, вернулся в комнату с сигаретами и снова вышел в подъезд, прикрыв за собой дверь.
Ежик тоже поспешно закурил. Малышка стояла, не двигаясь, и я уже начал соображать, в чем дело, как Еж вступил со своей речью.
- Такие дела, - решительно сказал он, - это вот… Билли. Наша малышка, отличная боевая малышка, и вот хуйня вышла…
- А на кой хер ко мне приперлись? Сами разобраться не можете? – спросил я, пытаясь открыть форточку, которую какой-то умник забил гвоздями.
Морозы кончились, нехуй тут окна заколачивать.
Окно с треском распахнулось, посыпалась труха и сухая краска.
- В том-то и херня… - неуверенно сказал Ежик и почему-то умолк.
Малышка отвернулась от нас обоих и смотрела в стену. Правильная у нее была мордочка – злая. Глаза злые. Никаких соплей. Отличная девчонка.
Но правила есть правила, черт бы их взял, и я ей уже не помощник. Найти и наказать мудака – легче легкого, сделаем, но в наш боевой строй эта малышка уже не вернется.
- Бесы это решить не могут, - вдруг сказала малышка глубоким мелодичным голосом.
Три слова всего сказала, а как песенку спела.
И посмотрела на меня прямо, как полагается.
- Короче, - ответил я. – Кто?
Она снова запела свою короткую песенку, и я слушал, и мне в голову просто сладкий компот какой-то вливался. Малышка Билли…
Суть песенки свелась к одному: Мит разложил ее на троих бухих бесов, сука.

Это ни в какие ворота не лезло. Боевая малышка – это не просто девка, с ней так обращаться нельзя. По любви и желанию – ебись сколько хочешь, полезешь насильно – малышку навсегда испортишь и себя полным мудаком выставишь.
И все-таки Мит так зарвался, что насрал на эти правила.
- Покажись.
Она распахнула куртку и задрала тонкую кофточку: беленькое теплое тело все в ссадинах и кровоподтеках, отбитые фиолетовые сиськи.
Постарались, блядь.
- Все остальное тоже показать? – спросила она, держа кофточку у подбородка и глядя прямо на меня.
- Не надо. Я понял.
Я понял, и малышку стало жалко. От нее теперь тянуло свежим поебанным мясом, а этот запах мы чуем за километры. Жизни ей спокойной больше не будет, каждый имеет право завалить и делать, что хочет.
- Еж, - сказал я, - бесов этих знаешь?
- Уже вычислили, - с готовностью отозвался он.
- Молодцы. Собирай свой патруль и кого хочешь, найдите и выебите чем угодно. Демон сказал.
- Хорошо, - моментально кивнул Ежик. – Спасибо.
- За что?
- Так демон их натравил…
- С демоном я сам разговаривать буду.
- Хорошо, - сказал Ежик и посмотрел на Билли, а та ответила ему коротким ласковым взглядом.
Потом он взял ее за тонкие пальцы, и они вдвоем утопали по лестнице, а я сел на подоконник и взялся за следующую сигарету.
Интересно, сколько Ежик продержится в ее защите? Сколько раз ему придется лезть в перемах, чтобы ее отстоять, и сколько потребуется раз, чтобы он сказал ей, что больше не может пасти ее круглосуточно и биться со всеми подряд?
Мит. Совсем оборзел?

Но если честно, я был рад, что появилось хоть какое-то дело. Это отвлекало меня от Чета.
Мита я разыскивал дня три. Эта падла почуяла неладное и зашухерилась. Крейдер был в курсе и сказал только:
- Повод.
Я его понял. Мит показал себя парнем с гнилым нутром, и нам в любом случае нужно было от него избавляться, но его активные патрули и разговорчики поводом не были, а изнасилование боевой малышки – вполне себе повод.
Патрули пасли его на всех линиях, но он не показывался, и тогда я решил заглянуть к нему домой. Там его тоже не оказалось.
Оставалось только одно местечко, где можно было его разыскать, – Краюхи.
Я отправился туда, опросил местных мальков и узнал, что бродил тут какой-то и вроде бы на северном конце свалки прописался.
Пришлось топать туда. Свалку я терпеть не мог: под ботинками мусор, мусор, рассыпающиеся банки и пружины, коробки и тряпки, а под ними херова гора трупов, это я вам точно говорю.
Мы там с самого начала повадились хоронить, чтобы не ебать себе мозги с ямами. Удобно – раскидал хлам и сверху хламом присыпал.
Но теперь смертей накопилось столько, что от этого местечка тошнило.

На окраинке свалки были домики-норы. Собранные из шифера, досок и ящиков конурки, где жили то мальки, то провинившиеся бесы, то малышки из простых. Когда-то здесь жил и Чет.
Изо всех конурок тянуло дерьмом и дымом. В них выкапывали ямки, жгли костры и парашили в каком-нибудь углу, чтобы жопу не морозить.
Те еще квартирки, короче.
Я заглянул в каждую и нашел: полуразвалившийся труп какого-то малька в желтой куртке, ебущуюся на грязном полосатом матрасе пару, сумасшедшего мужика в розовых очках (он на меня залаял) и в предпоследней коробочке – Мита.
Он тоже жег костерок и спал на матрасе, но матрас прикрыл клетчатым одеялом, а возле костра держал десяток банок с жирными вялыми котлетами.
По сравнению с остальными жителями – шиковал.
Увидел меня и улыбнулся.
- Водки выпьешь, демон? – спросил он.
От водки я отказался, поискал, куда приземлиться, и сел на рыжий кирпич, повернув его на бок.
Мит пожал плечами, взял стаканчик и плеснул в него «дикарки».
- Нормально бухается? – спросил я.
- Не жалуюсь, - сказал Мит.
- Есть такие, кто жалуется.
- Надо же, - сказал Мит.
- Знаешь, на что жалуются?
- Знаю.
Водку он выпил одним глотком, и яркие красивые глаза налились слезами. Глаза он потер рукавом и добавил:
- Риплекс, ты кто?
- Демон Генджера.
- Я тоже примерно так о себе думал, - кивнул Мит, - но я давно не демон… Холуй, собака, шестерка, вот что такое демон теперь. Правила-правила. Кто навязал, кто придумал? Почему я их должен выполнять?
Что-то было в его разговорах знакомое, но заодно такое жалкое и противное, что хотелось взять и придавить его подошвой ботинка, чтобы все кости хрустнули, как тараканье гнездо.
- Я, - сказал Мит, - не холуй и не шестерка. Что хочу, то и делаю. Ясно? Вот что такое демон – настоящий демон. Это когда все у тебя в руках, вся вселенная под жопой и каждый тебе обязан и должен. Вот что такое демон Генджера! А то, что Крейдер из нас сделал, – это не демон, это…
- Я понял.
Мы немного посидели в тишине.
- Не надо мне про демонов черешню развешивать. На этой свалке, - сказал я, - трупов дохера. Не люблю здесь бывать. Идешь по костям, мерзко. Я с Семнадцатой линии сюда повернул. А сестру твою с поворота на Четырнадцатой прикопали? Не помню точно.
- С Четырнадцатой, - глухо подтвердил Мит.
- Говорят, попалась она пятерым бесам, и у тех крышечка слегка съехала, и на пятерых они ее и поделили. Сразу умерла?
- Почти, - сказал Мит.
- Точно. Почти. Еще пару месяцев туда-сюда поползала, да только ебали ее на каждом углу, и она в конце вскрылась. Правильно я слышал?
- Да.
Я поднялся.
- Никакого официального перемаха не будет, Мит, - предупредил я его, - такое дерьмо на бесов выносить нельзя. Иначе придется им объяснять эту хуйню, а я сам ее понять не могу. Не могу понять, кому ты отомстил. На то и есть правила, Мит. На то, чтобы все было ровно: накосячил – уебали. И никакого продолжения истории. Вот ты сейчас накосячил. Так что все будет ровно и без огласки. Но вопрос у меня все-таки есть: почему сейчас-то тебя прорвало?
- Сложно,- тускло сказал Мит, - Крейдер болел, я терся с патрулями и заметил этих двоих. Ежика и Билли.
- И чего?
- Они брат и сестра, - ответил Мит.
- Нахер, - сказал я, - не хочу в этом разбираться.

Когда я пытался об этом думать, появлялось ощущение, что я хочу протолкнуть в глотку червивую кашу.
А Чет его понял. Я рассказал ему об этом спустя недельку где-то. Взял пропуска: их выдали мне без вопросов, взял, ощущая себя конченым ублюдком. Я снова предавал Крейдера, но ничего поделать с этим не мог.
Мне не пришлось топать в Мэндер с пропусками. Чет на следующий день явился сам: прошел мимо моего дома, запустив в окно камешек, и я по проторенной дорожке прибежал к заброшенной станции.
По всему получалось, что за пропускным пунктом теперь наблюдал кто-то из бесов Мэндера и доложился Чету.
Он все продумал.
Я отдал ему пропуск. Перекинулись парой слов и ни о чем. Меня от его вида всего сдавливало, а он куда-то спешил и не собирался задерживаться.
Чего-то я от этой встречи ждал, что-то хотел, но Чету было плевать. Просто взял пропуск и ушел.
Ладно, успокоил я себя. Это двадцать пятая. В двадцать четвертой все будет иначе. Переключись, Мультик.
Следующим утром я ждал его на выходе из камер, глядя на сияющие вышки и линии дорог, и думал о том, что надо бы выцепить у Спартака ключ от квартиры, но хрен знает, даст или нет, все-таки я у него штаны спиздил…
Чет появился минут на двадцать позже прописанного срока. Башка у него была малиновой, а глаза – почти розовыми.
Обзавелся он новой курткой: красной, из теплой и плотной кожи, но не гладкой, а такой… с коротким вроде мехом, что ли.
Замша, сказал потом Чет, увидев, как я на эту куртку таращусь. Красная короткая куртка из замши, с четырьмя ремнями, застегнутыми на боку огромными квадратными застежками из светлого блестящего металла.
Пока мы с ним шли пешком по стрелкам и указателям Спящих районов, я рассказывал ему историю Мита, Ежика и Билли.
Хотел узнать, что он скажет. Эта история сильно выбивалась из всего, что происходило в двадцать пятой, и только Чет мог сказать что-то полезное.
Чет выслушал и пожал плечами:
- А чего ты тут не понял?
- Нихуя я не понял.
- Надо ему было, вот и сделал. Какая разница, что ты делаешь, если тебе от этого хорошо?
- Я ему челюсть сломал.
- Это уже мелочи. И что дальше? В бесы скинули?
Я чуть было не брякнул: «Тай решит», но вовремя опомнился, что-то беспомощно промычал и все.
Чет тут же учуял интересное.
- Что? – спросил он. – Пока главный дьявол не решит, Крейдер с места не двинется?
- Откуда ты взял эту херню про какого-то еще одного дьявола?
- Слухи всегда ходили, - сказал Чет, - но на них никто не обращал внимания. Но я заметил, что, когда дело доходит до важного, Генджер тормозит. Простые решения принимаются сразу, а с серьезными Крейдер резину тянет. Иногда неделями. Это должно хуево сказываться на Генджере, но решения всегда такие… удачные, что никаких проблем не возникает. Я Крейдера неплохо знаю, и мозги у него есть, но не настолько у него хорошо башка варит, чтобы некоторые вещи проворачивать. Как ни ебись, но не он у вас главный. А тот, кто реально решает за Генджер, где-то спрятан. Осталось два вопроса. Где и почему он спрятан. Где – вариантов немного, но я все продумал и не нашел верного. Почему: два варианта. Либо Генджером управляет малышка, либо розовоочковый. Оба варианта похоронят Генджер, если правда выплывет наружу. Я бы хотел знать – просто любопытно. Хотел бы посмотреть на нее или на него – что за человек такой живет спрятанным и управляет половиной Вселенной? Что скажешь, Риплекс?
Мы как раз завернули в ровненькие зеленые пластиковые галереи из имитации пышных кустов.
Стрелки услужливо подсказывали двигаться вперед и к кустам не приближаться, но я повернулся, Чета за руку прихватил и потащил к ним.
Он покачал головой, и я понял, что разговор замолчать не получится.
Упираясь спиной в жесткие пружинящие кусты, я к Чету привалился, влез руками под его куртку и вцепился в бока, погладил живот и спину, где ладони не скользили, а медленно терлись – он был слегка мокрый.
Чет наклонился ко мне, зубами взялся за ухо, подержал немного и отпустил.
- Странно нас сплело, Риплекс, - шепнул он. – Ты меня ниже беса держишь, я тебя – чисто из интереса, а хрен нас развяжешь, да? Только я за веревочку уже потянул, ничего не поделаешь…
Я его попытался к себе ниже пригнуть, чтобы ртом захватить его рот и снова попробовать с ним пооблизываться в мокром и теплом местечке за его зубами и под языком, но он быстро уклонился.
- Давай, - снова потянул его я, - у меня месяц стоит, как только вспомню, как ты Крейдеру горло резал.
- Слушал бы ты, что тебе говорят, демон, - сказал Чет, и как мне показалось, грустно как-то сказал.
- Камеры же, - вспомнил я, - ладно, двигаемся.
Из лабиринта мы вышли как раз навстречу несущейся полицейской машине, и пришлось резко дать влево, чтобы не попасться им на глаза и запутать следы – эти парни так привыкли к стрелкам, что по пластиковым кустам ориентируются с трудом.
Пропахав изгородь наискосок, мы вышли к белому куполу, обтянутому сеткой сияющих надписей. Это был кинотеатр из новых, я заходил туда пару раз, но фильмы такого рода не были на меня рассчитаны, поэтому перестал тратить время и деньги.
Чета здание заворожило. Он стоял, запрокинув голову, и смотрел на него мечтательно, медленно шевеля губами – читал надписи про себя.
- Тут кино крутят, - сказал я ему, не дожидаясь вопроса. – Новое кино. Вроде как калька, но не калька. Что ты на меня так смотришь? В кино хочешь?
Чет не ответил, а улыбнулся виновато и спокойно.
- Ты серьезно? – растерялся я. – Говорю же, хуйня там… Или правда хочешь? Ну пошли тогда…
Наличные у меня еще оставались, и два билета я купил без проблем, даже не выбирая фильм. Из этих идиотских названий вроде «Серебряная роза» или «Охота на себя» никогда ничего не понять. Чету все равно, что смотреть.
Билеты мы купили прямо на улице, в одном из встроенных терминалов, и когда прошли в темный, обтянутый черным мехом холл, я оба билета скинул в голубоватую прорезь, и они вернулись оттуда заряженными.
Никого, кроме нас, в холле не было. Здесь тоже все как-то регулируется: толпы никогда не будет, но как именно регулируется, я не знал.
Чет растерянно остановился у низкой двери, затянутой пленкой. Обернулся и посмотрел на меня.
- Пролезай в нее, - сказал я. – Внутрь. У тебя заряженный билет.
Он кинул короткий взгляд на плотную серебристую пленку, закрывающую проход, потом на меня.
- Хуй знает, - сказал я, - сработает оно на двоих или нет. Вроде, так не положено, здесь всех врозь держат… но попробовать можно.
Если бы я не пробовал все подряд, я бы не научился сдирать чужие деньги с банкоматов, покупать шоколадки и ходить в кино. Чет по сравнению со мной – нерешительная утка. Стоит и смотрит, блядь. Как будто от этого что-то изменится.
- Прижмись, - посоветовал я, - пусть эта штука считает, что мы один человек, иначе не пройдем.
Он прижался, и я потянул его за собой, оперся на пленку двери, и она растянулась, расширилась, сомкнулась за нами, и в полной темноте, черной и непроницаемой, поплыл невесомый синий пузырь, и мы в нем вдвоем – как близнецы в мамашином брюхе.
До начала фильма мне досталось ровно две секунды, чтобы нормально Чета поцеловать, и он снова безразлично отвернулся и пропал.


Это был фильм из тех, где предлагалось разрулить какое-то преступление. Я оказался в деревенском домике, лежа в чистенькой постели, и надо мной механическим голосом причитала малышка, лишенная груди и лица: торс у нее был прямой и плоский, а под шляпкой – белое пятно.
Она оплакивала меня и своего пропавшего брата. Обоих нас, как я понял, захватили в плен бандиты, и брат ее оказался в плену, а я упал в лесу в обморок, меня приняли за мертвого и таким идиотским образом я спасся. Бандиты оказались не умнее енота и попросту бросили меня в лесу.
И теперь малышка причитает, потому что брат ей нужен позарез, а я так плохо себя чувствую, что просто разрываю ей сердце своим видом.
Я хотел пощупать ее за задницу и проверить, не убрали ли по правилу беспола и ее, но фильм тут же выбросил предупреждение: «Такого варианта действия нет»
Обычная моя проблема с этими фильмами. Куда ни рыпнись, ничего у них для меня нет.
Да и сам сюжет попросту бесил. Не мог я представить, как валяюсь без сознания, увидев каких-то там бандитов… идите на хуй. Я бы попросту вытащил цепь, и попробовали бы эти бандиты меня взять, ублюдки.
Фильм же настойчиво тащил меня дальше. В дом набились какие-то люди – все без лиц - и принялись делиться своими предложениями. Один советовал отправиться в полицию, другой – присоединиться к полицейскому расследованию, третий – обратиться в суд, четвертый предлагал собрание жителей и еще какую-то херню.
Моего варианта – пойти всем вместе и настучать бандитам в ебло - опять не было.
Поняв, что эта ветка мне неинтересна, фильм услужливо предложил другую: тут же следом вломился радостный брат и сказал, что бандиты послушались голоса совести и признались ему, что заканчивают со своим гнусным делом, и стоят теперь все под крыльцом, ожидая нашего решения.
Предлагалось: устроить пир и зажарить поросенка; провести сельский праздник; поскакать по лесу на прекрасных жеребцах…
Идиоты, подумал я. Вас тут всех прикончить – дело одной минуты. Запустили бандитов в деревню и обдумывают поросенка…
В общем, я был рад, что из фильма можно выйти без проблем, не то, что из кальки.
Я просто сунул руку в карман и переломил свой билет пополам.
Фильм тут же погас, и я остался один на один с Четом.
Его лицо, синее от излучения, бледное спящее лицо в черном футляре замшевого экрана дурацкого кино.
Тишина и тьма.
Тьма и тишина.


Дьявол Мэндера. Убийца. Парень, спокойно разрезавший горло Крейдеру. Книжка с картинками…
Крейдер прав: я обязан держаться от него подальше. Чет слишком близко подобрался к нашей тайне, и он не остановится, будет копать дальше и дальше.
Я должен, но я не могу.
Ему не нравится сладкое и нравится дебильное кино.
Я не могу.
Господи, давай начистоту.
Ты никогда не слышал меня и не слышал никого из нас. Даже если бы мне удалось целый день звать тебя и просить, ты бы не услышал.
И все-таки я попрошу. На всякий случай.
Господи, а можно мне взять Чета новым демоном Генджера?
Я бы научил его нормально драться, например, цепью. Я бы защищал его, как Ежик собирается защищать обреченную Билли, но Еж не сможет, а я бы смог. Я бы не позволил бесам поднять волну, я поставлю на место любого – обещаю.
Я бы запросто отдавал ему кальки, я мог бы приходить с ним к нашим патрулям, я бы привел его к Таю.
Никаких тайн, Господи.
Виделись бы мы каждый день, спали у костра, привалившись друг к другу, ходили играть в «глоточки» к Барке, и я был бы спокоен и доволен.
Господи, позволь мне забрать его в Генджер.
Я знаю, к тебе надо обращаться с ненормальными невыполнимыми просьбами. Спартак так говорил. Говорил, если сильно верить, то можно намолить что-то вроде новой ноги для Тая, но для этого надо просить десятилетиями, иначе не достучишься.
Я только начал, но я очень прошу.
Очень прошу. Слышишь? Ответь мне, а.
Мне ответил Чет. Спустя час он открыл глаза и сказал:
- Обычная жизнь, правда? Как настоящая.
Он тепло и сонно улыбался.

Бог мне не ответил. И больше я не заводил с ним разговоров, потому что будто нарочно этот день, когда я так разнылся и открылся, оказался последним спокойным днем и для Генджера, и для Мэндера.
Чет потянул за веревочку, и она начала затягиваться на шее всей нашей двадцать пятой Вселенной.


Враг навсегда остается врагом,
Не дели с ним хлеб, не зови его в дом,
Даже если пока воздух миром запах,
Он, хотя и спокойный, но все-таки враг.
(с) Саша Павлова


14
Времени до шести у нас было полно, и я повел Чета в единственное место во Вселенной, которое не просматривалось камерами. Я обнаружил его год назад, и только раз рискнул забраться туда, убедился, что никто меня там не достанет, и отложил это местечко про запас, сам не зная, зачем.
Башня под номером шестьсот пятьдесят. На самом деле, номера у нее не было, но эта цифра была написана на стене последнего ее недостроенного этажа.
Выше этой башни в городе здания не было, но она так и осталась стоять недостроем. Почему – я не знал, а спрашивать у Спартака опасался, чтобы он не разнюхал об этом укромном местечке.
Местечко-то укромное, но была у него одна проблема – в пяти или шести местах прослойки этажей не держались ни на чем, кроме переплетений толстых балок, а начиная с отметки с цифрой двести ветер трепал так, что свалиться оттуда было проще, чем выкурить сигарету.
Я вперся на самый верх из чистого упорства и повторять этот подвиг не решался, но меня так достал постоянный надзор и так бесил Чет, влипающий во все сладкое дерьмо двадцать четвертой с полной отдачей, как пчелка в мед, что я не видел другого выхода.
Я хотел выцарапать его отсюда. Из фильмов, стрелок, магазинов и прочего хлама.
Добирались долго и молча. Я думал о своем, Чет о своем. Правил не нарушали, вели себя тихо и по-умному. Я – из-за паршивого настроения, а Чет витал в своих мыслях-мыслишках о распрекрасном кино, я так думаю.
Башня шестьсот пятьдесят, как и остальные недострои, была окружена забором, и внизу камер было полно, но я знал дырку, где образовалось слепое пятно – проверил опытным путем, часами шлясь вокруг.
Слепым пятном нужно было воспользоваться быстро, пока боковая камера отвлекалась на бордюрчик с мигающими красными лампочками.
Метров за пятьдесят до нее я сказал Чету:
- Без разговоров.
Дальше мы общались короткими жестами. Я показывал, он выполнял.
Следом за мной он перебрался через двойной забор, поднялся по лестнице в гулком круглом тоннеле и выбрался на этаж с отметкой в пять метров.
Это было начало пути. Впереди ожидали часы утомительного подъема, и я шел впереди, изредка оборачиваясь, чтобы проверить, все ли в порядке у меня за спиной. На отметке в сто двадцать этажа уже не оказалось. Мы стояли рядом и держались за толстые ледяные крепления ажурного плетения. Сложная конструкция распадалась на ромбы, прямые и угловые ответвления.
Ветер посвистывал своими собственными позывными. Отсюда видны были высотные здания, линии дорог и мостов, но уже тихонько наплывал туман.
Я показал Чету наверх, он поднял голову и прикусил губу.
Над нами чернел насквозь пробитый тоннель с железными ступенями и до него – сотни и сотни балок, похожих на набросанные в беспорядке веточки. Под нами громоздился сбившийся в кучу город.
Вся эта конструкция напоминала мне подвалы Тая, только поставленные торчмя.
Чету было сложнее: ему все это нихуя не напоминало, кроме большой проблемы, которую нужно одолеть в полуслепую.
Первым полез я – по правой стороне, показывая Чету, куда ставить ногу и как правильно хвататься, чтобы не свалиться вниз. Он кивнул и взялся за балки с левой стороны. Ветер трепал его куртку и волосы, руки ложились неуверенно, но очень крепко.
Вскоре я перестал отвлекаться на него: засвоей жопой надо было следить и я следил, руки-ноги болели от напряжения и город качался, а небо уходило все выше.
- Следующая такая через сто метров, - сказал я, когда мы оба снова оказались в тоннеле. – И еще немного…
Чет ничего не ответил, но сделал вот что: вынул ремень из джинсов и обмотал им правую руку.
Двести пятьдесят метров. Мы снова повисли над пропастью: справа и слева. Дышать стало тяжеловато, ветер бил наотмашь, как плотным мешком, а хреновы балки стали ледяными.
Я вылез первым. Чет опоздал минут на пять. Я ждал его, сидя в квадрате прорезанного люка.
- Остановишься тут – снова отсосешь, - сказал я. – Ты в последнее время у меня отсасываешь ну просто не нагибаясь…
Он глянул на город. Здания и дороги начали таять. Все внизу стало напоминать кристаллики соли, сияющие, остренькие, голубенькие и беленькие, - крепкий соляной раствор, а не город.
И мы полезли дальше. Упорный слепой сучонок, подумал я, а в груди будто теплое облачко заколыхалось.
На отметке в четыреста пятьдесят метров его рука сорвалась, он тут же схватился заново, прилип и прижался к балке, но моторчик у меня успел захлебнуться кровью.
- Не пугай, мудила, - сказал я ему, когда добрались до закрытого вертикального тоннеля.
Соляной раствор исчез. Вылезли пухлые изгибы и серые клочья, а над всем этим ползло, раскидывая длинные лучи, золотое солнце.
Чет повернулся к нему и смотрел долго, не моргая. Хрен знает, как ему это удавалось, я от солнца слеп, и слезились глаза, а он пялился, словно ничего и не видел, и это чертово золото отражалось в его глазах, и у меня дыхание перехватывало – к черту ветер, привык я к ветру, не в нем дело, но мой ошейник туго затягивался на шее, а не смотреть на Чета я не мог.
Он тут, наверху, с каждой сотней метров скидывал по шкуре, меняясь на глазах и проходя все пути-дорожки, которые мы с ним протопали вместе.
Сначала он был сосредоточенным, а глаза – лиловыми; потом – спокойным, а глаза – серыми; дальше – уставшим и весь в белом блеске; потом добрался до солнца и стал совсем ребенком, и я ждал следующего превращения и дождался на самом верху, когда солнце опустилось низко и Чет посмотрел на меня тяжелым взглядом ярко-красных глаз.
Шестьсот пятьдесят метров.
Здесь нас никто не мог достать. Не было больше таких придурков, которым приспичило бы сюда залезть, и тогда я обнял Чета, потому что долго ждал и тащил его сюда за этим, блядь.
Чтобы не было никого, понятно?
Только Чет от меня отстранился.
Верх мира. Спартак говорил, что нет ангелов, способных уместиться на острие одной иглы – он часто выдавал такие идиотские мысли, а нам похуй, мы не ангелы, мы демоны, потому что я простил Чету его проволоки за этот подъем наверх, подъем на ощупь и вслепую. Он старался, этот больной кальками демон, старался не отставать и крепко держался за балки. Видел ли он город внизу? Хуй его знает.


Мне нравились те, кто не жалел себя, – лучшие бесы именно такие, и я им первый друг и товарищ, хотя никогда этого не покажу.
Грохот ветра перекрывал все, но тихое местечко здесь было, за лязгнувшей дверцей тесной кабины крана, выбросившего длинную гибкую стрелу еще выше, в самое небо.
Кабина тряслась и раскачивалась, но ничего бы ей не сделалось, иначе бы ее давно отсюда сняли. Ну я так думал.
Внутри был пульт управления краном: кнопки и рычаги, коробка с вывернутыми наружу проводами, круглый динамик с замшевой поверхностью, три жестких кресла с прямыми спинками и маленький уголок, напоминавший кухню: пара полок, стол, привинченный к стене, на столе – застарелые круги черного кофе и треснувшая белая кружка.
В прошлый свой визит я использовал ее как пепельницу, и окурки в ней слежались в плотный слой. Сюда с тех пор так никто и не заявился, значит.
Я мог бы кидать окурки куда ни попадя, но что-то мне помешало. Было в этой кабине что-то важное, честное что-то… не хотелось мне тут срач разводить.
Тяжко объяснить, почему, но знаете, есть такие места, где могут находиться только реально крутые парни, и это чувствуется, а на территории чужих крутых парней срач разводить – последнее дело. Они мне не враги, и я здесь просто гость, так что нехер.
Чет захлопнул дверцу, и ветер перестал выть во все дыры.
Стало тише, и только вибрации напоминали о пройденном пути, а о высоте уже ничего не напоминало: я видел небо и солнце, и моя башка моментально отделила эту картинку от картинки города.
Чет с интересом оглядел кабину, повернулся ко мне и спросил:
- Смысл-то в чем?
Я завалился на скрипнувшее холодное кресло и потянул его на себя, он немного потупил, но потом раскинул колени и сел сверху.
- Ты меня сюда поебаться притащил?
- Да.
Под курткой у него тонкий свитер, легко скользнувший наверх, теплая и влажная кожа, а на спине, по центру, где позвоночник, – горячая.
Я его ладонями гладил и куртку все выше задирал и увидел: там, где были отметки от цепи, появились вечные рисунки – татуировки, повторяющие те отпечатки точь-в-точь, опять припухлые.
Если Чет будет так продолжать, на нем свободного места не останется, как у меня с пробоями; я свои колечки тут же покусал, проверяя, на месте ли – привычка.
- Хорош, - сказал я, гладя эти татуировки.
Я не фанат рисунков, но цепи на Чете выглядели охуительно. Кто бил, интересно? Долгая и сложная работа – выбить такие татуировки на упругих боках.
- Поебаться-поебаться, - задумчиво повторил я, не замечая, что Чет сидит неподвижно и смотрит на меня с тем же брезгливым выражением, которое его меняло до неузнаваемости. Это я потом разглядел, когда добавил:
- У меня из-за тебя все в башке перевернулось. В двадцать пятой не мог до тебя дотянуться – думал, беса какого-нибудь выебу.
И тогда он похолодел. Моментально стал холодным, как какая-нибудь металлическая стенка.
Тогда я посмотрел ему в лицо и увидел жуткую хренотень: он наклонился, губы почти исчезли, искривленная линия рта напомнила мне о Мертвом Бесе - о том, что он выходит по ночам, он не улыбается, он мертв, давно-давно мертв, а боль от дыры в черепе так и осталась, и он сожрал свои губы…
Глаза, вытянутые, рысьи, бело-розовые, осветились воспаленным красным огоньком.
Жуть, блядь.
Он таким жутким бывал иногда, что я его переставал за человека считать и шарахался, как от бешеной собаки.
- Риплекс, - сказал он, и голос у него зашуршал-затрещал, как пустое радио, - я тебя предупреждал… если ты только дернешься в сторону, я вытащу из тебя мозги и скормлю бесам под водку.
- Ебнулся?
Я его плохо понимал тогда, да и сейчас не особо понимаю, на что он претендовал. На мой хуй? Его так волновало, где этот хуй окажется?
Херня полная.
Чет моментально изменился. Остыли глаза, губы он разжал и даже улыбнулся.
- У меня есть причины за тебя держаться, Риплекс, - сказал он, - и я за тебя еще подержусь.
- Мне-то что делать, пока ты за меня держишься?
Чет воспринял вопрос всерьез.
- Двигай от себя Крейдера. Чем дальше, тем лучше. Держи при себе и свои мысли, и свой хер. Дольше проживешь и легче умрешь.
И тут меня осенило. Я иногда очень умный бываю. Токсик.
Чет сказал вслух:
- Токсик.


Все оказалось просто, как удар по яйцам.
С удара все и началось: Токсик пролез в сложенную из фанерок будку, где Чет проводил свои дни и откуда выползал на кормежку ночью, подбил ему лодыжку тяжелым ботинком и этим же ботинком втоптал его в грязь.
Чет корчился под ребристой подошвой, белел и хрипел, а Токсик стоял над ним с любопытством глядя ему в глаза.
У него был ожог на щеке. Свеженький ожог, потом превратившийся в шрам.
У него были светлые волосы: почти желтые или – белые? Он ставил иглы мылом.
Он не обмазывался цветной пеной и слюной, у него недоставало клыка слева, и, когда он смеялся, то виделся оскал молодого волка, решившего поиграть на грязном снегу.

Чет так сказал – «волк» и «молодой». Я не уловил связи с выбитыми зубами, но не стал в это лезть.
Давно уже понял, что половину слов мы используем неправильно – недаром Спартак и остальные в двадцать четвертой понимают меня через раз.

Он носил синюю короткую куртку из той же ткани, что и наши джинсы, и сам пришивал на нее вырезанные из старых истрепанных футболок картинки: буквы, кресты, звезды, змей и флаги.
Он не дышал носом - перебитая несколько раз переносица не позволяла.
Он долго пинал Чета, хрипя и утираясь рукавом, а потом вдруг отвалился в сторону, уселся на землю и сказал:
- Голова болит, малек. Болит – пиздец… есть чем дело поправить?
Чет медленно оперся на руки, приподнялся немного, пытаясь понять, где верх, а где низ. Все было в зеленой трясущейся каше, нихуя не видно, шумело и бух-бух-бух, сердце забралось в башку и там грохотало.
Пока сердце занималось такой херней, желудок занял его место, подпихнул легкие – Чет закашлялся и проблевался густой желчью.
- Добивай, - сказал Чет. – Не хочу я больше… не могу…

Я снова начал гладить Чета. Потихоньку, чтобы не дергался.
Потихоньку по теплой коже, цепям, вживленным в его бока.
А Чет упал мне на плечо и зашептал на ухо: быстрым, громким шепотом, почти криком, и меня продрало так, будто он уже подставил мне задницу и я въехал по самые яйца.

Токсик. Так мы будем его называть. Он был бухим в хлам и пришел слить злость после проигранного перемаха на Третьей линии. В нем быстро заваривалось бешенство и так же быстро остывало. Иногда запала не хватало даже на короткую драку, и тогда Токсик останавливался и недоуменно вглядывался в лица, типа, бесы-братья, что за хуйню мы творим?
Тогда-то ему исломали нос да выбили клык.
Под горячую руку он удержу не знал: как у нас говорили, если сломанной челюстью отделался – считай, повезло, и Токсик тебя вовсе и не тронул, а так, мимо проходил и случайно задел.
Вот и тогда он остыл за секунды, потрогал завалившегося в грязь Чета ботинком, выругался и взял его на плечо.
Оттащил на край свалки, где протекала синеватая речка-ручеек – сейчас она завалена всяким хламом, а тогда текла себе спокойно и из нее пили воду, хоть и была она на вкус дерьмо-дерьмом.
На бережке этой речки Токсик раздел Чета, обнаружил, что ребра-ребрышки у него крошатся под пальцами, подумал и окунул его с головой в ледяную весеннюю воду.
И сам окунулся. В куртке, джинсах и ботинках.
И когда Чет, захлебываясь, рванулся из холодной мути вверх, к смутно белеющему солнцу, Токсик рассмеялся и сказал:
- Куда карабкаешься? Жить захотел? Ну, бля, поживи тогда еще…

Чет сказал мне это на ухо. Он сказал: поживи еще, и я услышал голос давно сгнившего на свалке Токсика, и мороз по коже прошел, блядь.
Чет выпрямился и, глядя прямо мне в глаза тяжелым взглядом бойца, застывшего на линии ночного перемаха, заговорил надсаженным, раненым голосом, голосом из прошлого, разрезанным вдоль и поперек горлом, забитым стеклом.
И меня снова прошибло от затылка до солнышка - будто хлыстом вытянули, и я с Чета попытался джинсы стащить, цепляясь пальцами за твердый пояс и забыв их расстегнуть.
Я от него разума лишался, бля буду.
Дьявол Мэндера.

Чет был младше Токсика, но не знал, на сколько лет. Токсик тоже не знал. Он называл Чета мальком и говорил, что делать ему с Четом нечего и возиться с ним скучно, но приходил все чаще и чаще. Обычно – каждый день.
Он приходил даже тогда, когда Чет лежал в кальке, – он их и начал приносить, когда Чета лечил. Сидел у стены, привалившись к ней затылком, курил и ждал.
Чет возвращался и находил его рядом.
Токсик никогда ничего не говорил о кальках, но заводил другие странные темы. Например, о родителях.
Он говорил, что они не бросили Чета. Он говорил, что они живы.
Чет возражал: он сам видел трупы, но Токсик гнул свое. Он говорил, что экраны – такая штука, которая может любую картинку состряпать, и что этими экранами Чету трупы и показали, а на самом деле его родители живы, перешли в двадцать четвертую и ждут его там.
Он говорил, что узнал по тайным каналам: Чет из тех избранных, с хорошей генетикой. Его забыли здесь по случайности, говорил Токсик.
Так что поднимайся, малек, начинай жрать и приходить в норму, тебе еще мамку обнимать, а ты тут издохнуть решил… разве это дело?
Чет лежал и обдумывал. Он знал, что Токсик врет, но почему-то верил ему.

Солнце пробилось сквозь запыленное стекло, теплом прошлось по щеке, и сквозь прикрытые глаза я увидел светлые иглы и блеск улыбки молодого волка.
Чет вздрогнул и опустил руки мне на плечи. Я уже расстегнул его ширинку и мял ладонью горячий, прямой и упругий хуй.
Пальцы стали мокрыми, Чет ложился на меня тяжелым телом, пахнущим одеколоном и мылом, и, вздрагивая, понижая голос до рассыпчатого сухого треска, прерывисто продолжал историю убитого Токсика и выжившего себя.


Каждое утро Токсик таскал его к реке и заставлял мыться. Сам сидел на берегу и курил или просто складывал руки на коленях и наблюдал.
Чет не сразу понял, что улавливает внимание, которое испытывать не привык и не мог.
Во внимании Токсика не было ничего опасного. Это не было внимание, с которым бесы-противники следили друг за другом. Это было что-то другое.
Что-то свое, необычное крутилось вокруг Токсика.
И оно добиралось и до Чета. Трогало его легкими движениями, сковывало их, заставляло плескать в лицо холодной водой, чтобы остыть и успокоиться.
Поначалу он стеснялся. Потом – старался забить и забыть, но не мог.
Токсик его тревожил.
Тревожил безмятежным внимательным взглядом и тем, как отводил глаза, когда Чет выбирался на берег мокрым и голым.


Я Чета почти не слышал. Он кусал кольца моих пробоев, тянул их. Резало губы, языком я пытался остановить его, и он умудрялся поймать мой язык и пососать кончик, прижимая так плотно, что не выскользнуть, потом отпускал, и, пока я выл, выгибаясь, жмурясь от солнечного света, холодной щекой прижимался к моей и говорил быстрым льющимся голосом, словно бормотала мне на ухо та самая синяя речка с камнями-голышами на дне.

Он учил Чета драться. Он учил Чета правильно разговаривать. Он заставлял Чета читать и считать. Он приносил Чету одежду. Он играл с ним в баночки. Он учил Чета пить водку и не валиться с ног. Он учил Чета бить татуировки. Он учил Чета ставить иглы. Он учил Чета распознавать опасные раны и переломы, останавливать кровь и накладывать шины. Он учил Чета молчать, когда нужно молчать. Он учил Чета наблюдать. Он учил Чета быть слепым. Он учил Чета выжидать. Он говорил Чету, что все это необходимо, потому что надо остаться в живых и вернуться туда, куда по статусу положено – в двадцать четвертую.
Там его, Чета, ждут.
Чет несмело улыбался в ответ.
Токсик скалился, увидев его улыбку, и на его перебитой переносице появлялись складочки.


И когда голос Чета прервался и на время наступила тишина, я понял, что нас трое. Есть я и Чет, и мы сплелись в жестком кресле. Я лежал под Четом, запрокинув голову. Мой хуй терся о его живот, головку его члена, тыкался под упругие яйца, и руку ломило от желания передернуть хотя бы пару раз, а Чет цапнул меня зубами за губу и пополз вниз, а я потянулся за ним.
Опускаясь на колени, с хрустом отводя колено Чета в сторону, я понял: нас трое.
Я. Чет.
И Токсик.
Мне казалось, что на этот раз все будет проще, но я обломался: проще не было. Из двух вариантов - сломать себе хер в попытках влезть в неподатливую дырку или отстреляться вхолостую - я попытался выбрать третий.
Подтянул Чета и попросил:
- Отсоси.
Он посмотрел на меня бешеными глазами и отрицательно помотал головой.
Заговорил снова, не обращая внимания на мои проблемы и метания.
И опять – другим голосом, у него их сотни было, чертов псих.
Теперь я слышал растянутый, медленный и уверенный голос человека, привыкшего управлять сотнями бесов.

Однажды он не пришел в срок, но потом все-таки появился, затолкал Чета в реку, но не наблюдал за ним с прежним вниманием. Сидел, опустив голову, и курил, пуская дым между колен. Белые прямые иглы блестели на солнце.
Чет вымылся до скрипа, вернулся, дрожа, и натянул на мокрое тело футболку и потрепанные, протертые в швах джинсы.
Токсик мельком глянул на него и кивком показал: садись.
Чет сел на пожухлую желтую траву, отломил горький стебелек и сунул в рот.
- Хочешь, в бесы отправлю? – спросил Токсик.
Чет не хотел.
- Мудак, - беззлобно сказал Токсик. – Зря я с тобой возился. А что мне с тобой тогда делать-то?
- А ты с чего взялся мной распоряжаться?
Токсик хмыкнул. Оскалился в улыбке.
- Вырос ты, Чет, - сказал он, быстро спрятав улыбку, - значит, дальше сам справишься.
Чет насторожился. Вырос он там или нет, но Токсика он терять не хотел. Токсик был единственным, что привязывало Чета к жизни. Его он ждал, для него придумывал разговоры-разговорчики, ему старался подражать и без него себя не представлял.
Чету казалось, что он всю жизнь проведет так: просыпаясь и с утра ожидая Токсика, а потом – спать, и опять новое утро.
Токсик сунул руку в карман и вытащил ключ на блестящем кольце.
- На. Это от твоей хаты. Я ее взялся охранять, пока ты не очухаешься. Теперь можешь туда вернуться, там все цело, я ничего не трогал.
- А ты куда? – спросил Чет вслед Токсику, когда тот поднялся и зашагал прочь по свалке, пуская под тяжелые подошвы легкие повизгивающие банки.
- Никуда, - ответил Токсик и на следующий день не пришел.
И через два дня не пришел, но появился на четвертый.


Я думал, что слышу скрип банок под ботинками Токсика, но оказалось, что Чет давно скрипит зубами от боли и иногда срывается в скрежещущий металлический стон.
Все дело в том, что я давил на него, опираясь на руки, как будто собрался отжаться пару раз от пола с весом в сто тонн на спине.
Слюны, которой я обмазался, не хватало, чтобы проскользнуть внутрь Чета, и головка хера убийственно медленно его пробивала: и мне, блядь, больно, и он выгнулся почти мостиком.
Чтобы заглушить Чета, я наклонился и попытался поцеловать его в холодный приоткрытый рот, но он отвернулся почти сразу, оказался возле моего уха и короткими, рваными фразами и новым голосом, быстрым и насмешливым, голосом наглого малька с Краюх, забормотал.

Токсик появился на четвертый день. Он был пьян и весел. Светлые розоватые глаза блестели. Он улыбался странной улыбкой: не скалился, как обычно, а выглядел то ли виноватым, то ли сумасшедшим.
Его радость стояла Чету поперек глотки. Чет уже знал, в чем дело: слухи-слухи, а остальное додумал сам и додумал правильно, и его с головой окунуло в бешенство.
Токсик попытался, как прежде, покружить с Четом по свалке, играя с невидимыми даже на солнце проволоками, но обычная игра не удалась: Чет поймал его руки в острую петлю, стянул изо всех сил и долго не отпускал.
Токсик стоял и не шевелился, внимательно на него глядя.
Кровь текла по его рукам, рукавам джинсовой куртки, красными пятнами заляпала желтые метелочки мертвой травы.
- Ты - мое, - сказал Чет, - мое. Держи это в уме. Если ты меня бросишь, я с тебя вдвойне за каждое твое слово спрошу. Подыхать будешь – меня вспомнишь и пожалеешь, что бросил.
Токсик выслушал и ударил, не жалея связанных проволокой рук, ударил так же, как когда-то ударил Чета впервые, – ботинком в грудь.
Только на этот раз Чет удержался на ногах и даже не согнулся, а наоборот, выпрямился и присвистнул.
- Слабеешь, демон.
Токсик брезгливо отряхнул руки от тяжелых соленых капель.
- Я старался, - сказал он. – Старался, но из тебя все равно хуйня получилась.
- Никого не должно ебать, что из меня получилось, - сказал Чет, - и тебя в том числе. Тему не сбрасывай. Ты – мое.
Сначала Токсик подвернул рукава. Потом слизнул кровь с запястья. И только потом поднял наЧета глаза и выговорил:
- Словами кидаться я тебя не учил. Твое – попробуй возьми. Не получится – я тебе покажу, что такое «мое-твое» - выебу так, что жопу зашивать придется. У меня правило: детей не ебу, но ты давно уже не малек, и…
Чет впервые нарвался на такие разговоры от Токсика, который с ним никогда на язык наших улиц-линий всерьез не переходил.
Впервые нарвался и растерялся.
- Токсик, - сказал он.
Он хотел сказать, что не такая уж хуйня из него получилась, что ему не хотелось Токсика обижать и что ему просто дико больно, когда никто не приходит в его уголок на краю свалки.
Хотел сказать, но не успел, потому что Токсик развернулся и ушел.
И после этого никогда больше не приходил на свалку.


Все. Больше он ничего не говорил. Подтянул колени выше, и случилось хреново чудо: твердо обжатая со всех сторон головка моего хера протиснулась наконец, и я смог толкнуться внутрь, в очень горячую и невыносимую тесноту, которую в прошлый раз я ощущал через щит заморозки и нихрена потому не чувствовал, а сейчас я чувствовал так остро, как никогда не чувствовал даже боль от тяжелого удара в висок.
Цепи на боках Чета приподнялись и снова опали, будто кто-то метким замахом обрушил их на живое тело.
Я снова услышал новый голос Чета – разрывной, острый крик.
Больно и больно. Хорошо и хорошо.
Где твои мозги, Риплекс?
Ты кончился, слился и ослабел, хотя все мышцы превратились в камни, а сил и упорства хватит еще на сотню лет.
Это нихрена не объяснишь.
Я сошел с ума совсем недавно и еще не успел с этим разобраться.
Единственное, что я понимал отчетливо, пока ебал Чета, сначала медленно, раскачиваясь в нем и боясь выскользнуть обратно, а потом резкими и быстрыми движениями агонией отправляющегося в рай… единственное, что я понимал, – это нихуя не ебля на двоих.
Это групповуха.
Я, Чет и Токсик.
Белые иглы солнца, волчий оскал острого луча. Кровь на желтой траве и на моей ладони, которой я стирал с дрожащегов напряжении хера густую сперму - я порвал уздечку.
Пиздец как больно, доложу я вам.

Мы обычно сильно выматывались после таких дел. Подолгу лежали, почти не шевелясь, и обычно разговаривали мало, короткими фразами.
Этот раз был исключением.
Чет лежал на спине, завалив голову на мое предплечье. Расстегнутая куртка дымилась пылью, пыль и моя кровь слиплись на его животе в рыжую пленку.
Скомканные джинсы тоже кое-где отдавали рыжиной.
Я, закрыв глаза и прислушиваясь к отвратительной боли в головке, впитывал последний в этот день голос Чета - почти безмолвный, голос-тишину, изредка прорывающуюся хрипом.


Чет ушел со свалки через месяц, как раз к середине лета. Он вдруг обнаружил то, чего раньше никогда не замечал: вокруг него на свалке громоздились сотни пустых баков, цистерн и бочонков с надписью: «Опасно! Токсично!»
Один такой бак Чет пнул ногой и прожег себе ботинок каплями едкой вонючей жижи, выплеснувшейся под солнышко.
Больше он эти бочки не трогал, но видеть их не мог и покинул свалку.
Без него фанерная конурка скоро развалилась, а русло синей речки завалили всяким хламом.
То место-бережок, где прежде Токсик наблюдал за своим мальком, теперь не найти: свалка разрослась и груды хлама навсегда скрыли то, что было раньше.
Чет шлялся по улицам абсолютным одиночкой. Бесом он не был, но все привычки, умения и повадки бесов впитал с детства, и в стычках с ними приводил их в недоумение – свой же, только с какого-то хрена чужой…
Он вернулся в свой дом, который сохранил для него Токсик, в пустые комнаты, прежде нагонявшие на него страх и тоску, но остывшие в памяти, как пепел старого костра.
Листал книги, что-то переставлял, что-то ломал.
Его мучили две беды: не было калек и не было Токсика.
Точнее, Токсик был. О новом демоне Мэндера говорилось часто, как и о любом демоне – все они всегда на виду и всегда повод для слухов, но через слухи до Токсика не дотянешься, а сам он о Чете словно забыл.
И тогда появился Боца.

Тут Чет взял тайм-аут, что-то припоминая. По его словам, Боца и раньше был, но из истории выпал.
Хуй знает, почему, сказал Чет. Я про него уже забыл совсем. Хотя он та еще сука и век бы его помнить.
И неожиданно свернул с дорожки рассказа, описав мне тот день, когда Боца отхуярил его цепями за то, что Чет взялся наводить со мной мосты, и то, как валялся в снегу, не думая ни о чем, пустой, как старая катушка.
Я попытался еще раз вывернуть на Токсика и задал пару вопросов.
- Он правда этими веревками дрался?
- Нет, - сказал Чет, переваливаясь на бок и удобнее устраиваясь на моем плече тяжелым затылком, - он двумя короткими трубами бился, таскал их в ботинках. Проволоки – это так. Говорил, когда хуево с глазками сделается, будешь жопу свою ими спасать.
- И ты тоже умеешь обычным железом биться? Он тебя учил?
- Да, - сказал Чет.
- И нахуя ты тогда с проволокой ходишь? Взял бы железо и не вел себя, как мудак.
- Лень, - односложно ответил Чет.
У него глаза закрывались. Вымотался, что ли.
Я его тихонько потрогал: сначала губы, потом теплое веко, и он не стал возмущаться, коротко вздохнул и надолго умолк, восстанавливая дыхание.
У меня в голове что-то крутилось – важное и непонятное. Я все вроде понял, но что-то не складывалось. Почему Чет так подробно описал Токсика, а для Боца выделил два с половиной мата? И что делал Боца, когда Токсик уже заканчивал свои прогулки на свалку? Он ведь там вертелся в то время, я точно знал. И с Четом общался уже тогда, но Чет его упоминать не стал. А еще – что за странные штуки чувствовал Чет, когда Токсик приучал его мыться? И если Токсик вертелся рядом, потому что ему нравилось выращивать под себя молодое мясо, то какого хрена он так и не воспользовался Четом?
Или чего он от него хотел-то?
Если зайти с другой стороны и решить, что Чет собирался рассказать мне, кто именно довел Дэнджера и Токсика до такого пиздеца, то почему не сказал в открытую, а болтал про какие-то бочки с надписями?
Если это был Боца, то он мертв и нихуя с этим уже не сделаешь. Если это был Чет, то…
- Чет. – Я потянул его за ухо. – Проснись. Я хочу знать, чего ты от меня хочешь. Я не понял, что за херня: мое-не мое, выебу-не выебу, думай-не думай. Ты можешь нормально сказать?
Он заворочался и закинул руку мне на плечо.
Я присмотрелся. Пока глаза у него были закрыты, он совсем не был на себя похож – опять, мать его так, не похож на себя. Малек-мальком – и ведь правда, малек, он меня тоже младше, и я ему как тот Токсик, только учить уже больше ничему не надо…
Белое солнышко снова полоснуло в пыльные окошки, я прижался к затылку Чета лбом и сказал:
- Я тебя люблю.

Слово – это твой проводник. Оно может завести в полную жопу, а может оттуда выручить одним махом. Оттого, что и как ты сказал, зависит, кем ты являешься и будут ли тебя пиздить.
Мы приучены следить за словами, цепляться к ним, доебываться до мельчайшего промаха, и любой языкастый бес за пару минут разговора может всю душу вытрясти из обычного парняги, заставив его признаться в любом пиздеце, например, в ебле дохлых собак.
И парняга сам не будет понимать, как так вышло, а он уже опущен и валяется на земле в луже говна и крови.
Можно сделать и наоборот: выебать целую стаю дохлых собак на глазах у всего Генджера, а потом парой слов отмахаться от всех предъяв. Сложно, но можно: если бесы будут бестолковыми, их легко продавить нормальным правильным разговором.
Следи за словом, бес. Следи за словом, демон.
Следи за словом. Риплекс.
Я не уследил. Впервые слова оказались сильнее меня, и я снова плюхнулся в панику, как в ту кальку с ебаной первой любовью, только на этот раз ее невозможно было разорвать.
Я ждал ответа.
От ответа Чета зависело, ебал я дохлых собак или нет. Вы меня поняли, надеюсь.
Чет сказал:
- Это хорошо.
По-моему, собак я все-таки ебал.


Весь мир был в кармане ещё вчера,
Сейчас — одиночество и отчаяние.
Кто-нибудь, кто-нибудь, спасите меня.
Что же ты смотришь, мой Бог, выручай меня!
(с)


15
Чтобы стало ясно, что произошло дальше, мне придется отвлечься и расписать, как выглядел наш городишко.
Улицы, которые мы называли Линиями, пересекались, как рисунки на линолеуме. Всего Линий было двадцать, и те, что напрямую прилегали к нашему заводу, – Восьмая, Девятая, Десятая, Одиннадцатая и Тринадцатая – были нашими давным-давно, и патрули на них водились неповоротливые и ленивые, потому что им редко выпадала возможность перемахнуться. Мэндер прикрывался Пятой, Шестой, Седьмой, Четвертой и Двенадцатой.
Семнадцатая, Пятнадцатая и Четырнадцатая примыкали к Краюхам, и мы считали их своими, а Мэндер – своими. На них постоянно происходили стычки, но особо никто не упорствовал, потому что бороться там было не за что - выход к свалке.
Первая и Вторая линии негласно считались общими: они выходили к платформам, где останавливались поезда с жратвой и шмотками.
Бесы бы рады там поцапаться, но перемахи на Первой и Второй осуждались и дьяволами Мэндера, и дьяволами Генджера.
Позже поясню, почему.
Третья линия вела к Чьи-То Ноги. Самая широкая и длинная линия города. За нее постоянно шли бои, но не потому, что площадь была кому-то нужна, а потому, что Третья считалась чем-то вроде арены, где всегда можно размяться, продемонстрировать свою удаль демонам родного завода, совершить подвиг и все такое.
Свободные от патрулирования бесы и патрульные, у которых выпал свободный часок, стекались на Третью и бродили по ней туда-сюда, делая вид, что отправились на вечернюю прогулку и не больше. Бесы Мэндера занимались те же самым, и несколько групп могло пять или шесть раз пройти мимо друг друга, не схватываясь, до тех пор пока неосторожный взгляд или удар плечом не спровоцируют радостную свалку.
Переходящие линии, которые действительно были нужны обоим заводам: Восемнадцатая, Девятнадцатая и Двадцатая.
Контроль над ними переходил из рук в руки, и мечтой каждого завода был бы трехметровый забор вокруг каждой из них, а за заборами – огромный священный патруль из пятидесяти человек минимум.
Дело было в том, что на этих линиях сохранились самые крепкие трубы: там всегда была чистая вода, а зимой стены распространяли тепло, хотя батарей нигде не было видно. Это были линии, где сохранились цветные мозаики: они изображали людей в надвинутых на глаза касках и с тяжелыми ранцами за спинами, развернутые яркие флаги и грозные орудия, нацеленные в синие небеса, где бесконечно падали маленькие самолетики с длинным белым следом.
Эти мозаики все хотели считать своими. Они нас бодрили, как стакан водки холодной ночью. Глаза людей под касками были так похожи на наши – и так похожи были они все, сомкнувшиеся цепью, сжимающие в руках оружие, на нас… как никто никогда не был похож.
Что-то было заколдованное в этих рисунках.

Шестнадцатая линия не принадлежала никому, и никто на нее не претендовал. Это была линия с усыпальниками, крематориями и конторами по выдаче талончиков.
Дорога-дорожка вникуда.

Теперь нужно вернуться к тому разу, когда все еще было спокойно и мы с Четом стояли у проходной, на лесенке, и собирались нырнуть в камеры, чтобы через полчаса выбраться на сторону своей Вселенной.
В этот день мы с ним в двадцать четвертой разминулись. Он пошел к Спартаку, а я отправился за кальками и шоколадом.
Мне сейчас хочется думать, что я сам отказался идти к Спартаку, но на деле Спартак меня тупо выгнал. Сказал, что со мной все ему теперь ясно и шел бы я подальше.
Ну я и пошел, не особо расстраиваясь… Хотя – пизжу. Я и расстроился, и удивился, и разозлился.
Этот белоголовый хуй годами трепал мне нервы, жевал меня, как старая беззубая лошадь жует сухие колючки, дергал меня за ручки-ножки, лез мне в душу, обучал всякому бесполезному говну и вдруг отшил как наскоро выебанную малолетку.
Он заменил меня Четом.
Чет стал ему интереснее, и он хотел побеседовать именно с ним, а мне сказал что-то вроде:
- Я пока не нуждаюсь в твоих пояснениях, Кайл.
Или что-то вроде того, вежливую дерьмовую фразочку.
Я не гордый, я ушел.
Я не стал ничего выяснять. Просто ушел.
В общем, немного я потерял, потому что Чет все равно позже рассказал мне все, что хотел рассказать.

По его словам дело обстояло так.
Выпроводив меня, Спартак присел на край стола и щелкнул пультом управления. На экране позади него появилась отличная видеосъемка той моей ночи в его синей квартирке.
Чет несколько минут смотрел на то, как я его ебу, потом спросил:
- И что?
Этот вопрос задал бы и я. В конце концов, все этим занимаются, и сложно дожить хотя бы до тринадцати, не оказавшись свидетелем чьей-то ебли, а Спартак вывесил видео с такой значительной мордой, будто раскопал что-то, что происходит раз в тысячу лет.
Кадр остановился.
Спартак задумчиво оценил ракурс и сказал:
- Сплошная ненависть, да?
Чет задумался.
- Почему? – спросил он.
- Вы ненавидите друг друга даже тогда, когда пытаетесь заниматься любовью.
Это словосочетание - «заниматься любовью» - Чет не понял вовсе.
Он у меня потом спрашивал, что я по этому поводу думаю, и я сказал, что если можно заниматься хуйней, то любовью, наверное, тоже, но как именно это делается, я не знал.
- Я долго наблюдал за Кайлом, - сказал Спартак, - я обращался к разным точкам его души. Я хотел научить его верить, надеяться, беречь себя, любить себя и быть счастливым. Я считал, что это потребность каждого человека, вне зависимости от того, где он вырос.
Перебрав множество вариантов, я нашел одну зацепку: Кайл искал для себя кого-то. Он постоянно анализировал и рассматривал окружающих людей, явно примеряя их на какие-то свои мерки и требования. Сначала казалось, что этим человеком должна быть девушка, но потом я понял, что ошибался, и он, за неимением лучшего, нацелился на меня. Сам этого не понимая, он пытался наладить связь, но не мог этого сделать по целому ряду причин. А потом появился ты, и я сразу увидел, что поиски закончены: Кайл нашел то, что искал, и готов отстаивать свое ценой собственной жизни. Я надеялся, что наконец-то протянулся провод между его душой и внешним миром, что он подключится к миру людей, станет… лучше, и проявит себя настоящего. За этим нужно было понаблюдать.
Спартак указал на экран и повторил:
- Сплошная ненависть. Я сворачиваю эксперимент. К черту. Ты об этом не знаешь, Чет, но я был единственным, кто годами заставлял двадцать четвертую держать нейтралитет в отношении вас. Я вытаскивал из Кайла крупицы человеческого и предоставлял отчеты, заставляющие двадцать четвертую сомневаться в том, что ваша Вселенная населена человекоподобными животными. Я долго за вас боролся… так ему и передай. При случае.
Чет покусал палец, задумчиво глядя на Спартака, и сказал:
- Не лез бы ты в это, ублюдок. Это наши дела.
Спартак бледно улыбнулся.
- Поздно, Честер. Ты прекрасно все понимаешь, верно?
Чет хмыкнул.
Белые глаза светились холодной заинтересованностью.
- Страшный ты человек, - отозвался Спартак, вынимая из деревянного ящичка золотистую сигару, - маленький страшный человек… хорошо, что умный. К тебе, Кайлу и любому из вас, крыс двадцать пятой, я отношусь с большим уважением. Проникся со временем… привык. Начинал – каждый раз руки мыл после разговора с такой «крысой». Мерзко было, брезгливо. А потом привык, рассмотрел, даже полюбил. Забавные вы, милые и забавные зверята. Маленькие, страшные, забавные…
Чету надоело. Он поднялся, сдернул Спартака со стола – он не сопротивлялся, смотрел с интересом, - ткнул пальцем в экран и сказал:
- Зачем я Риплексу понадобился?
- Хочешь узнать, почему Риплекс в своих поисках остановился именно на тебе? – уточнил Спартак, поднятым коленом восстанавливая расстояние между собой и Четом.

Чет сказал: Спартак оттолкнул его, чувствительно приложившись коленом в солнышко, спокойно и медленно. Так, как будто умел.
Умел драться также, как и мы.
В это я не верил, если честно. Я так Чету и сказал – херня. Умел бы – сто раз бы со мной уже схватился. Я ему поводов немало отсыпал, а он ни разу не повелся, значит, боялся.
Чет только головой помотал. У него по этому поводу свои думки были.


- Хочу узнать, - коротко согласился Чет, медленным взглядом оценивая снова движущиеся кадры. Когда он так делал – следил за движущимся предметом или изображением, его взгляд становился… разглаживающим.
Я понимаю, что слово хреновое и совсем не подходит, но я только так его воспринимал. Я видел, как он разглаживает, останавливает, замедляет движение взглядом перенапряженных глаз.
Спартак ответил. Он ответил, но Чет со мной этим делиться не стал, да я и не хотел знать, если честно.
Все, что Спартак обо мне думает и считает, – хуйня.
Чет пожал плечами. Послушай себя, Риплекс, сказал он. У тебя куда ни плюнешь – в хуйню попадешь. То херня, это херня, там херня, здесь херня…

Я сам ловил себя на том же. Что-то во мне изменилось и надломилось. Скорее всего, потому, что в башке бушевал ураган:у меня совсем недавно умер отец, и почему-то это совсем сбило меня с толку.
Это произошло быстро и глупо.
Он ворочался на полу большой, вытянутой в пенал комнаты, толкая мать и размахивая руками. Я посмотрел на это пару минут и вышел, засел у себя, захватив банку под окурки и две пачки сигарет.
Грохот – бум-бум-бум – быстро утих. И тогда он начал звать меня по имени. Громким ясным голосом он звал меня по имени, будто я был маленьким мальчиком, которому он хотел показать красивый чертеж на склоненной доске под светлой маленькой лампой.
От его голоса мороз по коже шел, и я курил одну за другой, стараясь отвлечься.
Потом началось снова – бум-бум-бум.
Я надеялся, что это агония и скоро он сдохнет.
Вечерок был. Весенний прозрачный вечерок.
Я сидел на столе, глядя в проход напротив, и вдруг увидел, как в дверной проем выплывает тощее лицо с выпученными красными глазами. Отец приполз на карачках и выглядел, как больная собака.
Он держался на кончиках пальцев, локти подламывались и хрустели, мокрые глаза пялились на меня.
Это было так блядски жутко, что я выдернул из стола ящик и с воплем запустил его в отца. Ящик с треском ударился о его скулу, показалось розовое ватное мясо без капли крови.
- Блядь! – выкрикнул я. – Съебись! Исчезни!
Очерт, какой же был страшный, дико страшный вечер.
Жуткое животное приползло за мной.
- Кайл, - сказал отец обычным, очень спокойным голосом.
- Сдохни! – заорал я и забился в угол, царапая крышку стола металлическими шипами ботинок.
И он улыбнулся.
Улыбнулся, закачался и упал носом вниз.
Я только через десять минут смог спуститься, унять дрожь и забросать его диванными жесткими подушками, а труп вынес под утро, выдолбив две пачки сигарет и то и дело оборачиваясь: все ждал, что снова приползет из коридора что-то слепое, бескровное и тощее. Проберется на четвереньках, прохрипит мое имя и вцепится мне в глотку костлявой серой рукой.
Блядь.

В общем, я был не в форме.

- Кальки, - сказал Чет и протянул руку.
Я медлил, рассматривая его узкую белую ладонь с глубокими стрелками-полосочками в самой мякоти.
Ветер, пропахший железом и креозотом, бил в затылок. Мы с Четом снова стояли там, между двумя поездами, на узкой щебневой дорожке.
Здесь мы встретились в первый раз и продолжали сюда ходить, не сговариваясь. Он приходил, я приходил – так и встречались, будто случайно.
Медлил я не потому, что не хотел отдавать кальки по каким-то там правилам – правила я нарушил еще в двадцать четвертой, вручив Чету пару пузыречков у проходной.
Просто мне вспоминались выпученные и налитые кровью мешочки – то, что осталось от глаз моего отца, - и поэтому я все не решался.

- Чет, - сказал я. – Твой новый демон…
Чет смотрел на кальки в моей руке.
- Что – новый демон?
- Где ты взял этого ублюдка?
- Из бесов выбрал, - с легким удивлением ответил Чет, - ты не в курсе, что ли, откуда демоны берутся? Сам Миту замену ищешь.
Я искал Миту замену уже неделю и все тупил-тормозил. Мита решением Тая заперли в Краюхах без права высунуть оттуда нос. Вылезет – огребет от любого патруля, никаких церемоний. Попросту свалили гнить на помойке.
Говорят, его там перекосоебило всего: сломанная челюсть никак не срасталась, провисла и воняла тухлятиной. Ну что уж поделаешь. Каждому свое.
Меня лично никакие угрызения совести по этому поводу не мучили.
А вот нового демона я подобрать не мог. Все у меня в башке смешалось, и туда не лезли обычные дела-делишки.
Чет нашел демона на следующий же день после того, как рассказал мне историю о Токсике на башенной стреле недостроенной высотки двадцать четвертой.
И я очень хотел об этом демоне поговорить.
- Этот придурок убил двоих наших бесов, - сказал я. – На Третьей линии.
- Случайность, - ответил Чет. – И линия – Третья. Сами нарвались.
Все было правильно, но что-то было неправильно.
- Что это за парень, Чет?
- Сам скоро познакомишься, - ответил Чет и снова потребовал: - Кальки.
Я вложил ему в руку два тепленьких маленьких флакончика.
Сопротивляться я не мог. После истории о Токсике я постоянно чувствовал себя Чету обязанным и сам не знал, почему.
В общем, я медленно и верно превращался в то самое говно, которое месяц назад чуть живьем на платформе не спалил.
И мне было хуево и все равно одновременно.
Чет сунул кальки в карман куртки и застегнул карман на молнию. Раздался тоненький звук: з-з-з-ип-п.
- Зиппер, - вспомнил я погоняло нового беса Мэндера.
Чет быстро окинул меня взглядом и принялся топтаться на месте. Ему явно хотелось свалить. Кальки он получил, делать ему здесь было больше нечего.

- Ты превращаешься в хуйню, демон, - на прощание сказал он мне. Очень серьезно сказал, как сказал бы Крейдер. Будто и не было ничего между нами. – Утри сопли и становись Риплексом, иначе тебя затопчут.
Развернулся и полез было на ржавую влажную лесенку вагона, но повернул голову и спросил:
- Что случилось-то?
Я пожал плечами. Спартак от меня отвернулся. Отец умер, напугав меня до обоссанных штанов. Я предал Генджер, став поставщиком калек Мэндеру. Мой бог оказался последней сукой.
- Все нормально, - сказал я. – Демон мне твой не нравится, вот и все.
Чет улыбнулся.
- Боишься его?
- Да пошел ты, - с отвращением ответил я. – Не найдется такого парня, чтобы я забоялся и раскис.
- Молодец, - равнодушно сказал Чет и полез наверх. Грохнув коленом о бок вагона, он забрался на крышу и исчез, а я остался между поездами, присел на мокрый щебень и закурил, разгоняя голубоватый дымок сорванной высохшей травинкой.


Я приходил туда каждый день. Чет – через раз. Каждый раз я клял себя за слабость и собирался с духом, чтобы просто сунуть ему в морду, отвернуться и уйти, вернуться на завод и рассказать все Крейдеру, но каждый раз во мне что-то сбоило.
Я видел его и радовался, как собака.
Чет приходил то добреньким и своим в доску, и тогда я прижимал его к вагону, запускал руки под его куртку, гладил бока и плечи, терся носом о его шею и висок, прижимался губами к обветренным и сухим губам.
То он приходил злым и резким, как остро заточенный нож, и тогда мы курили, сидя плечом к плечу, обмениваясь короткими колкими фразами.
Все это вышло на передний план, и слухи я фильтровал хуево, а слухи были такими: каждая стычка Мэндера и Генджера, где участвовал этот его новый демон, заканчивалась смертями.
Про Зиппера говорили, что не бес это вовсе, а кто-то из прежних демонов, а может, даже дьяволов, только какого завода – неизвестно. Что дерется он, как пять патрулей, вместе взятых и в пучок связанных, и что никто его не может узнать.
Убивал он вроде бы невзначай: то бес упадет и башкой о бордюр приложится, то напорется на оградку, то еще какая-то хуйня… не придерешься, как и положено. Но надо быть совсем дебилом, чтобы не понимать: его цель – не просто отстоять линию и перемахнуться, показав силу своего завода. Его цель – прикончить каждого, кто встал на пути.
Мы не сразу смогли поверить в то, что так оно и есть. Все-таки, нас было мало и любые потери ощущались всерьез, поэтому соблюдался некий неписанный закон: делай, что хочешь, но никогда не ставь целью убить противника.
Это правило в свое время нарушал Мит, но делал он это аккуратно, например, убирал торжков вроде Буббита – особого урона заводу это не наносило.
Бесы прекрасно знали, что могут покалечиться, лишиться руки или ноги, и нормально к этому относились, и даже жизни готовы были лишиться, но – по стечению обстоятельств.

К демону-убийце никто готов не был.
Это смахивало на полнейший пиздец.
Если бы Зиппер начал махать ножом, Генджер знал бы, что предъявить. Но Зиппер действовал в рамках обычных перемахов, и предъявить было нечего. Просто его перемахи заканчивались для наших бесов крайне хуево, вот и все.
Мы с Крейдером все извилины свернули, пытаясь разрулить ситуацию и доебаться до Мэндера по правилам, а в это время наши бесы сходили с ума по-своему: они принялись нападать на патрули Мэндера по поводу и без повода и явно стремились отомстить – двоих бесов Мэндера притопили в канализации, еще одного посадили на пику красивенького забора, окружающего разваленное здание театра.
Мэндер озверел в ответ. Обычные патрульные прогулки превратились в гонки на выживание.
И причиной всему этому был неуловимый демон Зиппер, и Чет, который его прикрывал со всех сторон, но делал вид, что все в норме.

В конце концов я собрал мысли в кучу, прикинул так и сяк и сообразил, что Мэндер пробивается к Семнадцатой и Пятнадцатой линиям. Зачем? Я так и не понял. За этими линиями начинается свалка, а кому и зачем нужна свалка?
Этот вопрос я и задал Чету, когда он явился в очередной раз разжиться кальками на халяву.
Прошло не больше месяца, весна только-только начала разогревать Вселенную, а мы, вместо того, чтобы радоваться солнышку, бесперебойно закапывали мертвых бесов и недосчитались уже двенадцати человек.
И ранним серым утречком, вытаскивая из примерзшей за ночь лужи беленькое тельце малолетнего беса (эти мудаки зачем-то его раздели, и тощие ножки все были заляпаны черной грязью, яйца примерзли к жопе, а рука - к земле, и я с треском отдирал от этой заиндевевшей земли мертвого беса), так вот, ранним серым утречком, закончив эту мерзкую работенку, я решил – пошло все на хуй.
Я демон Генджера.
Бесов моего завода крошит какой-то ублюдок, снимает с них штаны и кидает гнить в лужах, а я в это время сижу на шпалах и жду подачки от дьявола Мэндера, надеясь, что мне перепадет кусок его задницы.
Охуеть картинка нарисовалась, правда?
Я чуть зубы себе не раскрошил в припадке ненависти.

По-хорошему, не идти бы мне в тот день на железнодорожные пути, но я не утерпел, пошел и встретил Чета на прежнем месте, только на этот раз в карманах у меня не было калек, а в груди гудело от напряжения и злости.
- Риплекс, - сказал Чет таким радостным тоном, будто год меня не видел. – Очнулся?
- Это не дружеская встречка, дьявол, - сказал я. – Генджер заебался терпеть твоего ублюдка. Выводи его сегодня на Третью, я давно хотел с ним познакомиться, да что-то он кругами бродит, как под заказ, лишь бы со мной не встретиться.
- Да без проблем, - отозвался Чет. – Все, наш мирок окончен?
Он назвал эти встречи мирком.
- Окончен, - подтвердил я. – Ищи кальки по помойкам, как и раньше. Захочешь поебаться – приходи, разложу, если желание будет. Не будет – придется тебе под своих же бесов ложиться.
Чет шагнул ко мне, прижался и запустил руку под мои иглы, поднятые на затылке. Теплая ласковая рука, и глаза у него потеплели и стали почти ласковыми.
Сила тока и напряжение выросли до гудения под ногами. Я внутри весь размяк, как подогретая на костре каша, а снаружи подобрался и руку его отбросил.
- Риплекс, - с приятным раскатистым «р» проговорил Чет, - красивый ты… не думай, что все пройдет, как ты хочешь. Сам прибежишь, и я тебя на колени поставлю, вот увидишь…
Он с такой заботой и нежностью всю эту дрянь выговорил, что аж скулы от бешенства свело.
- Иди на хуй, дьявол, - сказал я и полез по вагонам прочь.
От слабости и злости меня пошатывало, но я чуял, что вся херня осталась позади, я освободился, сдернул ошейник и готов снова гулять по своей Вселенной, звеня цепью и громким свистом оповещая свои патрули – демон идет, ребята.
Все будет хорошо.

Мне казалось, что все будет хорошо. Я даже не волновался. К вечеру выставил иглы заново, теперь уже мылом, а не слюной - так они крепче держались, обмотался цепью, плотно застегнул весеннюю узкую курточку и вышел в темноту, полную шорохов, эха и топота тяжелых ботинок.
У подъезда меня поджидал патруль – Кривоглаз и братья-Яйца. Сид и Син.
Кривоглаз простуженно шмыгал носом, Сид выглядел бледновато, а Син улыбался.
- Это мы сейчас их Зиппера… того? – спросил он скороговоркой. – Блядь, заебал он, сил нет. Ходишь по линиям, как приговоренный…
Я потопал по линии вверх. Встречку мы назначили на Третьей, до нее еще пилить и пилить. Кривоглаз побрел следом, братья резво зашагали, гремя подошвами.
Син продолжал болтать:
- Ну это пиздец, конечно, - делился он на ходу, - что за поебень-то? Патруль есть патруль, мы свое охраняем, они свое. Какого хера Мэндер принялся головы отламывать? Совсем борзые стали, суки… собраться бы и выжечь их всех нахер…
Какая-то быстрая мысль мелькнула у меня в голове, но я ее не додумал.
Кривоглаз тронул меня за рукав и прогудел:
- Патруль на патруль? Или на толпу притащимся?
- Демон на демона, - сказал я, - вы так… группа поддержки.
Кривоглаз шмыгнул носом и отстал.
Крейдер ничего про этот поход не знал. Его дело – считать, что мы случайно с Зиппером встретились. Я так много Крейдеру в последнее время врал, что эту ложь добавил уже без стеснений. Каплей больше, каплей меньше.
- Риплекс, а кто вторым демоном Генджера-то будет? – спросил Син, забегая мне под правую руку. – Мэндер быстро новым обзавелся, а у нас все пусто, дела кое-как идут…
- Я тебе, блядь, руку сломаю, - сказал я. – Дела у него кое-как. Держаться надо крепче, а не ныть, тогда дела нормально пойдут. Хули вы этого Зиппера все боитесь? Из кого мне демонов выбирать, из груды ваших обоссанных штанов?
- Не, ну он страшный все-таки, - рассудил Син, - махается, говорят, так, как никто у нас не махается…
- Придурок…
- Не в Зиппере беда, - вдруг хрипловатым голосом сказал Сид, - он так, шавка. В Чете беда. Слишком он жесткий дьявол, даже для своих. Каин, говорят, после того перемаха подстилкой ему стал…
- Кем? Чем? – Я аж затормозил.
- Мнения своего не говорит, - пояснил Сид, - только поддакивает и кудахчет. Совсем гордость потерял. Так нельзя. Демоны на то и демоны, чтобы не давать дьяволу с катушек съезжать, а эти хором съехали…
- Блядь, - фыркнул я, - подстилка… нашел же слово.
- Я в словах не спец, - степенно согласился Сид, - какое на язык легло, то и сказал.
- Бесы… - с тоской протянул я, - какие же вы у меня… вы уж лучше молчите, что ли.
И все трое умолкли. Братья-Яйца подтянулись и стали совсем серьезными, Кривоглаз высморкался.
Перед нами развернулась широкая и блестящая, как река, полоса Третьей линии, на которой было почти пусто – даже удивительно. Почти пусто, только в тени старого дома, стоящего на надтреснутом фундаменте, держались рядом две тени – всего лишь двое, и при нашем приближении они выступили на свет, и я впервые увидел Зиппера.

Он меня одним своим видом в бешенство привел. К тому времени я уже нормально еблю с парнем распробовал и как-то незаметно для себя приучился парней так же оценивать, как и малышек. Даже если на тебя прет малышка с хлыстом и с явным намерением выбить тебе глаз, все равно остается минутка, чтобы оценить ее сиськи и представить, какова она в позе раком. То же самое у меня теперь было с бесами-демонами, и Зиппер моментально натолкнул меня на мысль: он мог быть причиной равнодушия Чета ко мне.
Чет меня последний месяц сторонился, держался холодком и только последнее прикосновение напоминало те первые, в квартире Спартака и на башне крана.
Если бы у меня под боком постоянно терся кто-то вроде этого Зиппера, я бы тоже, наверное, переключился бы с одного на другого.
Он был высоким и сложенным так, как мало кто у нас был сложен: обычно мы либо не вырастали вовсе, либо со временем превращались вкрепыш-квадратик, набивая мышцы на коротеньком теле.
Крейдер был таким крепышом, Ежик… я удался в другую сторону – мелкий и тощий. Спартак сказал, что витаминов нам каких-то не хватает, поэтому высокие ребята у нас редкость, и чем дальше, тем меньше у нас будет высоких парней.
Зато мы были сильными и выносливыми, вот что я вам скажу.

Но разговор не об этом. Зиппер был высоким – выше меня на две головы, а Чета, наверное, на одну.
Ноги у него были длинными, руки тоже, бедра узкими и прямыми. Он весь был таким правильным и четким, что его тянуло схватить и сжать в комок.
Пощупать все это твердое, литое, сильное, вытянутое, ровное, идеальное, блядь, как изгиб радуги на сером-сером небе.
В лицо бы ему заглянуть, но лицо он скрывал. Носил плотный лиловый капюшон с горизонтальной прорезью застежки-молнии. Через щель расстегнутой молнии видны были только темные глаза – цвет я не разобрал, но кальками парень явно не увлекался, и уложенные сосульками вниз длинные иглы – белые-белые, но с черной угольной каймой.
Видно, красил иглы в черный, а потом вытравил цвет. Кончики никогда нормально не перекрашиваются.
И кожа у него была белой. Я к нему потом близко-близко подошел и увидел, что низкие веки цвета плотно слепленного зимнего снежка – белющего и полупрозрачного.
Капюшон этот его был пришит к мягкому свитеру с обрезанными по локти рукавами, тоже фиолетовому, короткая куртка вся сплошь расшита молниями – не разобрать, какая она там, а вместо джинсов – из мягкой ткани штаны с миллионом карманов, треугольных, прямоугольных, всяких… штаны в пятнах и разводах – отмачивал в тазике с хлоркой.
И в старых добрых «танках».
Вот так бес… и где он такого взял?
Бродил, наверное, этот Зиппер под левым погонялом типа Блэки, красил иглы вчерный, одевался в хуйню, рваные кеды леской подшивал, но прошелся мимо дьявол, заценил парня и вытащил его из грязи…
И есть теперь у Мэндера демон-убийца, которого знать никто не знает, и есть у Генджера демон, охуевающий от наглости бывшего жалкого беса, нацепившего нормальные шмотки и возомнившего о себе хуй знает что.

Ладно. Неважно, кем он был. Это я зря загнул. Все мы – бывшие бесы, и никто не лучше другого. Просто кольнуло меня больненько в солнышко: Чет, как бы зубы ни сжимал, но ебле всегда рад и вполне себе результатами доволен… и не мог он не увидеть в этом парне неутомимого гладкого ебыря, как раз себе под характер и запросы…
Если уж даже Каин у него в шавках ходит, то недавний бес стопроцентно готов на все, лишь бы перед своим дьяволом выслужиться.

В общем, жопой я чуял, что этот парень – преграда между мной и Четом, и что, стоит мне его убрать, как вернется старая добрая двадцать пятая, и я смогу снова уводить Чета за собой и просыпаться с ним, разговаривать с ним по-нормальному, без этого его фирменного «отъебись» в каждом слове, и пусть он опять будет теплый и спокойный, и его можно будет обнять и прижать к себе, всем телом, раздетым телом без одежды, и знать, что ему приятно, и что чертов лед наконец-то снова треснул, и что не кальки причина наших встреч.

- Это все? – спросил я, кивая на спутника Зиппера.
Зиппер повернулся и посмотрел на своего беса.
- Да, - сказал он, - мы же по-честному? Демон против демона? Твои тоже не полезут?
- Не полезут, - сухо сказал я.
В ворохе вопросов от новенького демона чуялась неуверенность.
- Хорошо, - радостно сказал Зиппер, - бес со мной пришел для… отчетности.
Бля буду, я этого Зиппера знал. Знал, но вспомнить его не мог.
Братья-Яйца и Кривоглаз выстроились за мной стеночкой.
Зиппер подошел ближе, наклонился надо мной и внимательно вгляделся темными глазами.
- Только извини, - сказал он, - я неосторожный. Могу случайно убить.
- Это я знаю.
- Заранее извини, - повторил Зиппер и вынул руки из карманов.
Мои бесы молчали. Должны были объявить перемах, но почему-то молчали.
- Риплекс, - прошуршал наконец-то Кривоглаз, - а ты уверен…
- Да иди ж ты на хуй, - не выдержал я, - что ты как благотворительное общество, блядь. Объявляй.
- Перемах, - ломким стеклянным голосом сказал Син.
- Перемах! – подвыл ему Сид, и только Кривоглаз закашлялся и ничего не объявил.

Цепь я вытянул моментально, так быстро, как никогда не вытягивал. Предупрежден – вооружен. Я справился в долю секунды, молнией, и белой свистящей молнией эту цепь на башку Зиппера нацелил. Цепь ударилась, взвизгнула и тяжко взмыла вверх.
Зиппер стоял рядом и смотрел на выщерблину в асфальте.
Потом он повернулся ко мне и снова пытливо заглянул в лицо - выбесил меня до зеленых искр, и я принялся вокруг него плясать, как привык: танцевать, топтаться, окружать, затягивать в свое кружение, а он доверчиво и быстро поворачивался ко мне то боком, то передом, то плечо подставлял, но каждый раз, когда цепь достигала цели, этой целью оказывался ебаный асфальт.
- Ты очень быстрый, - с уважением шепнул мне Зиппер на ухо и тут же утек от цепи куда-то в сторону.
Пришлось припомнить, как я ловил Чета под колено, и повторить трюк, но Зиппер аккуратно, высоко подняв ногу, вышел из ловушки и остановился поодаль.

Цепью махать – это вам не бабочек ловить. Она тяжелая и требует хорошего замаха. Дольше трех минут я с ней никогда не прыгал: всегда успевал садануть в черепушку или еще куда, чтобы надолго отбить желание сцепляться с демоном Генджера.
В этот раз я махал ей куда дольше и в итоге от моей куртки пар валил, спина чесалась от едкого пота, руки уже нихуя не держали.
Я не пропустил ни одного удара, потому что ударов не было – Зиппер не стремился меня ударить, он просто растекался кругом и уползал, ускользал, утекал от цепи и тоже запыхался, но не так сильно, как я.
Он дерется так, как никто у нас не дерется, сказал Син, и мне эти слова раз пять в голову пришли, пока я пытался Зиппера достать.
Тогда как он дерется, блядь?
Как кто?
Все мы росли на одних линиях, все мы одной школой учены, кто-то выбирает цепь, кто-то кнут, кто-то дубинку или кастет, но никто не учится заниматься такой хуйней, какой занимается Зиппер – он не делает ровно ничего.

Время я вычислить не мог. Наверное, прошло минут двадцать, а для меня – потная болезненная вечность.
Руки окончательно сдали. Они дрожали и опускались, в плечах ворочалась боль. Поднять цепь, замахнуться, ударить – больше я не мог этого сделать.
Я сам себя прикончил: я еще могу пинаться и бить башкой, но есть ли смысл? Парень успевал за быстрыми ударами цепи, а уж от пинка может отойти в сторонку, даже взяв перерыв на перекур.
Попал ты, Риплекс. Слился ты, сдался и размяк.
Новые демоны наступают на пятки, и хуй ты от этого позора теперь отмоешься…
- Теперь я, - сказал Зиппер, глядя на меня внимательно. – Можно?
Мои бесы зашевелились.
- Стоять, - сказал я, - перемах есть перемах. Все по-честному.
Дышал я так, будто с выдохом у меня по глотке проволочный ершик волочился.
И все-таки Кривоглаз меня сдал. Он сунул пальцы в рот и выдал длиннющий свист-позывной Генджера. Вызвал подмогу.
Зиппер с удивлением посмотрел на меня, а я развернулся и пнул Кривоглаза под колено.
- Отменяй! Отменяй позывной, блядь! Демон сказал!
Я бы сам свистнул, но руки поднять не мог.
- От-ме-няй.
Кривоглаз потер колено, выпрямился и выдал три короткие трели – отбой тревоги.
- Ну давай, - сказал я Зипперу, - чего там у тебя… за что извинялся? Бей.


Я видел, как те, кто ушел из игры,
Стали взрослыми за несколько дней
Когда больше нет подростковой мечты,
Что ты будешь делать с жизнью своей?
(с)


Глава 16
Капала вода. Точнее, Каину показалось, что где-то капает вода, и пришлось присмотреться в полумраке гулкой залы, чтобы определить: капает кровь. Частой капелью срывается с прижатых к лицу рук Зиппера.
Зиппер сидел на крепком металлическом коробе, кругло согнув спину, и держался за голову. Капюшон, откинутый назад, вымок и почернел. Кирпично-красные иглы, острые, как весенние сосульки, закрывали его глаза, и Каину пришлось присесть перед Зиппером на корточки, чтобы увидеть то, чего сто лет не видел: парень плакал.
Не ревел, не рыдал, но глаза на мокром месте, и медленно ползущие слезы прогрызали себе путь сквозь кровавую корку.
- Покажи, - сказал Каин и потянул его руку.
Зиппер нехотя показал. Цепь пропахала длинную рыхлую дорожку. Начиналась эта дорожка выше виска, скатывалась на лоб, превратила веко в тугой глянцевито-черный пригорок, покатилась по щеке, разорвала уголок рта.
За дрожащей воспаленной губой виднелся обломок нижнего клыка.
Сказать Каину было нечего, и он отпустил руку Зиппера, а тот сразу же вернул ее обратно.
Каин отошел в сторонку и выглянул во двор сквозь решетчатое узкое окошко-вентиляцию. Двор был пуст. Ни Леда, ни Чета. Оба наверняка уже в курсе, но им нужно время, чтобы завершить дела и вернуться на завод.
За спиной тяжело, надсадно дышал Зиппер. Каина это обозлило: не таким должен быть первый демон.
Нашли придурка – испугался первого же серьезного перемаха, словил один удар и стонет уже час… что за дерьмо.
- Это не удар был, а херня, - сказал Каин, - цепь по тебе скользнула. Если бы Риплекс грохнул так, как привык, ты бы башки лишился. Так что нехуй страдать – вытрись чем-нибудь и полежи, само пройдет.
В том, что это был Риплекс, Каин не сомневался. Он давно уже думал о том, что остановить и уделать самоуверенного Зиппера может только Риплекс: не неповоротливый Крейдер, не таинственный невидимый дьявол Генджера, а именно бешеный маленький Риплекс, быстрый и наглый.
Каина раздирало на части. Проигрыш демона родного завода – удар по репутации завода и по репутации каждого из них, и надо бы злиться и готовить быструю месть-расправу, но внутренне Каин одобрял Риплекса и желал ему еще пары побед над новичком.
Слишком быстро и уверенно пошел в гору этот Зиппер. Слишком много чести для вчерашнего беса. Слишком много внимания от Чета. Слишком-слишком…
Пересиливая себя, Каин вынул из кармана пачку сигарет и предложил неподвижному Зипперу. Хотелось хоть как-то наладить контакт и продемонстрировать сочувствие. Зиппер отрицательно качнул головой.
Это было последней каплей. Последняя ниточка, которую Каин попытался перекинуть к новому демону, была грубо оборвана.
Это означало одно: Каину больше нечего делать на этом заводе. Все сломано и разрушено: Чет поставил его на колени и держит за цепную собачку; новый демон – слабак и нытик; Леду все равно.
Для Каина места в этой системе больше не оставалось, но душа у него была холодная, как лягушка, и поэтому он просто пожал плечами и закурил, глядя в окошко, а мысли текли ровным потоком, не отвлекаясь на обиды.
Прошло пять минут, потом десять. Сигарет в пачке становилось все меньше - Каин закуривал новую от предыдущей, и к тому моменту, когда во дворе появился наконец-то Чет, он уже выстроил свой дальнейший план – план паука, идущего с подарком на поклон к паучьей королеве.
Оставалось только раздобыть подарок.
Чет вошел в цех быстрым шагом парня с отличным зрением и тут же натолкнулся бедром на выступающий угол станка с ребристой конвейерной лентой.
Зазвенел металл и закачались рычаги, Чет моментально отступил, но даже не поморщился.
- Каин, вали отсюда, - сказал он.
- Не вопрос, - отозвался Каин и полез вверх по винтовой лесенке.
(На такой лесенке умер Боца, Каин, ты помнишь? Будь осторожен).
Он был осторожен, поэтому наверх поднялся с грохотом, с грохотом хлопнул дверью, а назад вернулся тихо и неслышимо и пристроился на верхней ступеньке, скрытой от цеха витком лестницы.
Он слушал, закрыв глаза и представляя то, что творится внизу.
Первым делом Чет вытащил из ящика тряпку и кинул ее Зипперу.
- Вытирай кровь с пола, - сказал он.
Долгое молчание.
- Это Риплекс, - наконец сказал Чет, - я тебя предупреждал.
Заговорил Зиппер. Мятыми, быстрыми словами:
- Это случайность. Это вышло случайно.
- Не верю, - ответил Чет. – Нельзя случайно прицельно в голову цепь поймать. Держись с ним серьезнее.
- Это случайность, - гнул свое Зиппер, - он не мог меня достать и не сможет меня достать, просто…
- Что – просто? – устало сказал Чет.
- Ты сказал – его не трогать, - сказал Зиппер, и в его голосе зазвенела обида.
– Я тебя взял только потому, что сказано о тебе было человеческим языком: этот парень уделает любого в двадцать пятой вселенной, но это не значит, что я любого разрешу уделать. На Риплекса полезешь, только если мы не сможем его выбить из игры, и он на меня полезет. Тебя, блядь, демон, взяли сюда, чтобы ты мог меня прикрыть. А ты… пиздец. Не тянешь – вали назад.
Снова молчание. Каин представил себе, как Чет, наклонив голову, рассматривает белыми глазами рану, оставленную цепью, а Зиппер, покорно склонившись, пытается оправдаться, бормоча разбитыми губами. Странный между ними диалог вышел, подумал Каин. Зиппер огреб от Риплекса и, оказывается, не имел права ему в обратку сунуть. А Чет плевать на это хотел, Зиппер у него сам виноват и точка.
- Дай мне время, – вдруг сказал Зиппер.
- Месяц, - подумав, ответил Чет. – На месяц – остановимся. Пусть вообразят, что круче них только пыльная горка на окраине Вселенной. Ты должен быть в полной норме, когда они сообразят, куда мы себе дорожку прокладываем и зачем мы ее туда прокладываем…
У Каина появилось ощущение, будто по спине его поползла длинная ледяная гусеница. Он даже руку за шиворот сунул и проверил – нет, просто сухая кожа…
- Я буду в норме, - заверил Зиппер.
- Тогда подождем, - сказал Чет. – Подождем… и у меня еще дело к Риплексу есть, как раз за это время, может, и решится оно…
И уже другим тоном добавил:
- Лед подойдет, зашьет тебя. С почином, Зиппер. Считай, прошел боевое крещение… пока не огребешь - не поймешь, что у нас тут и как. Так что я даже рад, что ты об него обломался: тебе полезно.
- Он мне зуб выбил.
- Бывает. Вернешься домой - залечат тебя вашей чудо-техникой, не переживай.
- Имплант, - сказал Зиппер, - только если имплант…
- Что это?
Зиппер не ответил, а Чет не стал на ответе настаивать.
- Я тебя буду защищать, - через паузу сказал Зиппер, - как самого себя… Нет – лучше, чем самого себя. Слово даю.
- Демон сказал, - поправил его Чет, и Зиппер откликнулся эхом: - Демон сказал.


Каин неделю обдумывал все, что услышал. Это он не от тупости, а, наоборот, от большого ума – осторожный, падла.
Обдумывал, прикидывал так и сяк… а я в это же время, нихрена не понимая, метался в наступившем затишье. Меня превозносили за победу над Зиппером все, кому не лень. Малышки лезли на мой хуй пачками, бесы радостно приветствовали и норовили поболтать, чтобы потом можно было гордиться – мол, я не просто так, а с Риплексом на короткой ноге… Меня даже Крейдер похвалил. Он сказал, что если раньше считалось, что я демон-калька, то теперь я полноценный правильный первый демон,и Генджер меня не забудет.
Братья-Яйца смотрели на меня с ненормальным обожанием, и я зуб даю за то, что, прикажи я им отсосать, – они сцепились бы за право расстегнуть мне ширинку.
В общем, навел я шумихи с этим Зиппером.
Жить бы и радоваться, но я башкой своей четко понимал две вещи: во-первых, Зиппер просто протупил.
Он посчитал, что я уже выдохся и растекся в лужу, и поэтому отодвинул меня в сторонку и полез на моих бесов.
Это был первый серьезный косяк в этой истории. Руки у меня действительно отваливались, и решил бы Зиппер меня прикончить – я не смог бы даже пальцем шевельнуть.
Но меня он трогать не стал, а переметнулся на Сина, который мирно таращился на всю эту хуйню и к перемаху готов не был совершенно.
Кривоглаз попытался влезть, Сид попытался дернуться – Зиппер обоих отправил к стенке, держаться руками за сломанные носы.
Син оказался у него под ногами, и от первого удара под ребра раздался такой хруст, что руки у меня сами собой подскочили.
Нет уж, демон, так не пойдет. Перемах-перемахом, и я проиграл, но бесов у меня на глазах не будет калечить ни цепная тварь Мэндера, ни сам господь бог.
Так все и вышло.
Так и прикатилась ко мне моя победа.
Нечестно прикатилась – по-глупому.
Вторая крайне паршивая мысль, которая не давала мне наслаждаться грянувшей славой, заключалась вот в чем: Зиппер ни разу меня не ударил. Вертелся-крутился-отступал, но ни разу не ударил. Даже когда отхватил цепью и глаза у него стали правильными и нормальными - бешеными от боли и злости, - и то сдержался и просто ушел.

Никто поначалу не обратил на это внимания, кроме, пожалуй, Кривоглаза, но Кривоглаз свои мысли-мыслишки держал при себе.
Вот так все хуево вышло.
Долго думать о таких вещах я не могу: можно ебнуться, если постоянно рассуждать о том, чего никак уже не исправить.
Паранойю этой сраной победы крайне неудачно заменила мысль о Чете, который сгинул с концами и никак себя не проявлял.
Зиппер убрался на свой завод, утираясь разорванным капюшоном и роняя кровавые сопли, и все стихло. Никаких рейдов, никаких стычек и перемахов.
Пока на улицах дохли бесы, я готов был Чета порвать, как только все улеглось, улеглась и моя ненависть, и опять выплыла жажда его видеть и слышать, а еще лучше – снова вывести в двадцать четвертую, на неделю, на две, чтобы быть с ним, как раньше.
Все это дело я в себе давил и душил, но чем больше давил, тем больнее становилось.
Я привык к боли – нормальной, здоровой боли, когда получаешь ботинком под колено или дубинкой по затылку, но к такой боли, как долгая нудная боль где-то в кишках, я привыкнуть не мог.
Поначалу у меня каждый кусок поперек глотки начал вставать, и я прекратил жрать, и только курил, как одержимый – постоянно, не выпуская сигарету из рук.
Потом я перестал спать: ложился и ворочался до последнего, а потом уплывал в ебаное никуда, где не отдыхал, а только сильнее мучился, потому что не мог себя контролировать и думал только о Чете.
Заглушить все это могли кальки, и я обратился к калькам. Забирался в ванную, наполнив ее ржавой холодной водой, цеплялся руками за бортики и запрокидывал голову.
Кальки уводили меня далеко-далеко от Чета, и все было, как прежде, - мои бирюзово-белоснежные пляжи, грозовые ночи, полные запахов трав и бриллиантовых молний; стайки разноцветных птиц под опрокинутым свеже-голубым небом, и она – загорелая блондинка с влажными солеными плечами…
Только, блядь, когда я приходил в себя, весь сморщенный от воды, промерзший до костей и с опухшими веками, на меня наваливалась такая тоска, что я невольно сцеплял зубы и скрипел ими, пока скулы не сводило.
И рассматривал трещины в сером кафеле, пятна ржавчины на трубах, вздувшиеся мшистые пузыри штукатурки на потолке, волоски, налипшие на краны, мелкие щелки, из которых выскальзывали крошечные многоногие существа…
Рассматривал и возвращался назад с еще большей болью, чем прежде: я хотел проснуться рядом со своим демоном, а не в ебаной полуразвалившейся ванной.
Полуслепой Чет заставил меня прозреть, и то, что я увидел, было грязным и неприглядным.
Намыливая руки, чтобы выставить длинные иглы, я рассматривал себя в треугольном осколке зеркала, заложенном за рамку.
Глаза стали красными – не сами глаза, а белая фигня вокруг зеленой радужки; веки надулись с непривычки - я давно не закатывал в себя столько калек; шрам на губе побелел и вытянулся в ровную полоску.
Я смотрел на себя и думал тысячу мыслей одновременно.
Я любил Чета – вот такая вот хуйня. Объяснений этому не было, и пришлось снова вспомнить о боге. Спартак говорил, что он нас всех любит, и если и выливает на нас гору пиздюлей, то самому ему при этом тошно, как собаке, сожравшей травленую крысу. А пиздюляет он нас за разное: вроде бы была такая история, когда ему пришло в голову сползти на землю в виде обычного парня, а мы тут же приколотили его к какому-то забору, и ему пришлось валить назад на небеса, а потом хуева тьма народу подверглась за это гонениям на тысячи лет вперед.
Представляю, как хреново бог себя ощущал, одной рукой волоча в мир добро, а другой – проклятие.
Это все очень походило на мою любовь: я готов был прикончить Чета, если он будет вести себя как мудак, и я сильно расстроюсь, если он приколотит меня к забору, но все это держится не на ненависти, а на моем долге демона и его долге дьявола, и все, что случится со мной и с ним – история любви, от которой больно и паршиво.
Я перебирал в голове мысли-мыслишки, слова-истории и наткнулся на интересную штуку: Токсик.
Тот самый Токсик, который был другом Тая и демоном Мэндера.
Парень, о котором было сказано Таем: все мы родом из Мэндера.
Парень, который сохранил Тайну и не сдал ее, хотя мог отправить Мэндер в катакомбы и размазать Тая по стенке.
Он и был объединяющим звеном между обоими заводами и сохранил нейтралитет, не подставив ровным счетом никого.
Следите за мыслью, она ведет в полную задницу, но выглядит так, будто отправит прямиком в мир, где цветут цветочки и все мирно бухают на одном заводе.
Дело в том, что мне пришло в голову познакомить Чета и Тая: я уже совсем свихнулся на тот момент и уверился, что это лучшая идея из всех.
Я думал, что если Тай смог удержать Токсика на своей стороне, то и Чету он сможет толково объяснить, что нет смысла убивать друг друга. Ну, потолкались плечами, перемахнулись пару раз и точка, без всяких ебнутых Зипперов.
Тай рисовался мне решением всех проблем: он был умный и знал Токсика так хорошо, что мог бы привести в сознание разбушевавшегося дьявола Мэндера, намекнув ему, что все мы кильки из одной банки, и в это верил Токсик – тот самый Токсик, который позволил Чету выжить.
И что если Токсик был таким, то почему бы и Чету не стать таким же?
Я завелся и не мог успокоиться. Я часами торчал на нашем укромном местечке между поездами. Я ходил на проходную и оставлял там на стойке пропуска с датами и числами, в надежде, что Чет туда явится и воспользуется пропуском.
Я таскался проверять эти пропуска каждый день – они просто копились на стойке, и никто ими не интересовался.
Пришлось выписать еще один пропуск и, страдая от собственной ебанутости, отправиться на поиски дома Чета. Я довольно-таки быстро нашел его адрес и сунул карточку пропуска в щель под рассохшуюся дверь, а потом три дня лазил под окнами и однажды заметил в них слабый свет, но на проходную и в двадцать четвертую Чет так и не пришел.
Я нажил себе мешок проблем: пять раз перемахивался с патрулями Мэндера, охраняющими свою линию, в одном из перемахов неудачно подставился и начал хромать – получал почему-то только по ногам, забил на свои обязанности и снова отхватил от Крейдера по башке, но упорствовал.
Упорствовал, пытаясь вытащить-поймать Чета.

Крейдер смотрел на меня косо: пять перемахов с полными патрулями и практически ни царапины.
Бесы сравнили хуй с пальцем и начали поскрипывать, ведь из перемаха с Зиппером я тоже вышел без потерь.
Я на это внимания не обращал – некогда было.
Мотался в двадцать четвертую, чтобы спросить о Чете Спартака, но Спартак меня не принял: его комнатка была закрыта, а сам он «уехал по делам».
Пришлось набрать калек и шоколадок и вернуться домой.
Там я промаялся пару часов, а в условленное давным-давно время снова поволокся туда, на стык путей, где мы часто встречались раньше.
И тогда-то все изменилось, потому что на месте меня поджидали, но не Чет, а Каин.
Каин в своей бело-черной жилетке, натянутой на плотную водолазку, в блестящих ботинках с металлическими застежками и с ровненькими угольно-черными иглами на башке.
Был он бледноват и тоже явно не высыпался: ровные круги под глазами делали его похожим на уличного кота бело-черной окраски.
- Привет, Риплекс, - сказал он мне, забираясь на ступеньку вагона и присаживаясь на ней. – Я все знаю.

Знал он не все, но подозревал дохуя и почти в каждом месте в точку попал. Он начал рассказ с того, что слышал и видел после моего перемаха с Зиппером, потом откатил свои россказни к тому моменту, когда прикрывал Чета в первом посещении стыка путей, к тому, что и так и сяк пытался упасть с винтовой лестницы, но так и не понял, как можно на ней свернуть шею,сказал о том, что уверен – Чет пользуется связями со мной, демоном Генджера, и лучшее доказательство состоит в том, что я сюда приперся.
Рассказал о том, что Чет днями и ночами талдычит демонам и бесам: не трогать Риплекса, не калечить Риплекса, не задевать Риплекса, и мои последние перемахи для него как плевок в морду, потому что бесы иногда не могут удержаться и нарушают приказы.
Что Чет готов убивать всех, кто нарушает правило «не трогать Риплекса», и кто-то из бесов Мэндера даже ощутил это на собственной шкуре.
Как только он заткнулся, я спросил:
- Хули ты тут делаешь?
Каин затушил окурок о подошву своего ботинка, поднял на меня глаза и предложил:
- Поделюсь, если слово дашь. Демон сказал?
- Демон сказал.
Я снова повторил свой вопрос, и Каин задумался.
- Ты туповат, - сказал он, - придется для тебя покороче объяснить…
Короче выходило так: Чет убил Боца и загреб себе завод, превратив его в притон для каких-то левых личностей типа Зиппера. Чет нарушает правила, заставляя бесов и демонов беречь какого-то там Риплекса. Возможно, все со временем и утряслось бы само собой: новые дьяволы часто ведут дела через жопу, но Чет явно быстро слепнет и торопится сделать страшное кое-что.
Тут Каин остановился, поразмыслил немного и пояснил:
- Парня этого, Зиппера, Чет нашел специально для того, чтобы остановить тебя, если ты решишь на него прыгнуть. Сам Чет с тобой перемахиваться боится. Тебе интересно, почему он тебя сейчас защищает?
- Чету виднее. Вали с вопросами к нему.
- Не могу, - терпеливо ответил Каин, - у меня с ним большие проблемы. Лишние вопросы все испортят, и тогда я могу оказаться следующим, кто неудачно по лесенке прогулялся. Риплекс, я вопрос не просто так задаю. Мне за тебя сейчас полезнее держаться, чем за свой завод, а тебе за меня держаться надо потому, что только я тебе могу рассказать то, что у Чета на уме.
- А ты знаешь, что у него на уме?
- Знаю, - моментально и прямо ответил Каин, - у него на уме полный пиздец, поверь на слово.
- Поверить на слово? – уточнил я.
- Да. Пока Чет и Зиппер не наворотили дел на всю Вселенную.
- Ты Вселенную пытаешься спасти или чего? Блядь, говори нормальными словами и без загадок.
Каин потерял терпение.
- Я пытаюсь спасти себя, - сказал он. – Себя, чтоб ты сдох. Чет боится тебя. Значит, я могу спокойно припрятаться за тобой и подождать, пока ты его уделаешь. А когда ты его уделаешь, мы мирно разойдемся и никому не расскажем об этом маленьком мирке. Я стану дьяволом Мэндера, и всем нам станет проще жить. Сам я с Зиппером не справлюсь, я даже бесов подключить не могу: они все на него дрочат, он у них, блядь, герой.
- С чего ты взял, что я его уделаю?
Каин посмотрел на меня с легким удивлением:
- Ты уделал Зиппера. Значит, уделаешь его еще раз, и Чету больше некем будет прикрываться. Все сделаем по правилам: первый демон против первого демона – перемах у Чьи-то Ноги; валишь Зиппера и получаешь прямую дорожку на перемах с Четом. Валишь Чета – проблема решена.
Ага, блядь, валю я Зиппера.
У меня аж череп начало ломить от такой перспективы.
- У меня для тебя невеселые новости, - сказал я, приваливаясь к Каину плечом. От него пахло куревом, как от старой банки-пепельницы.- Помнишь двор вашего завода? Помнишь, ты меня выебать собирался? Так вот, демон. Хочешь, чтобы я тебе верил, давай наведем справедливость: я тебя выебу и тем и закрепим этот «маленький мирок».
Каин повернул голову и посмотрел на меня с интересом.
- Мог бы просто сказать – иди на хуй.
- Мог, - кивнул я, - но подумал: вдруг ты согласишься.
Я подтолкнул его плечом, закинул руку на его шею и слегка пригнул - Каин тут же облизнул светлые губы, покосился темными глазами.
- Дернешься – убью.
- Я не дернусь, Риплекс, - сказал он, - мне дергаться некуда. Но я о деле, а ты сейчас попросту хуйню несешь, чтобы я отвалил. Какая-то херня с тобой случилась: ты, когда в футбол играл, совсем другим парнем казался.
- Мне с тобой эту подставу обоим заводам в футбол разыгрывать?
И ведь прав он был, сука, но этим только меня разозлил.
- Тут не подстава, - старательно подбирая слова, ответил Каин, - тут общее дело. Не поверишь, но впервые у наших заводов есть общее дело.
- Вот когда придешь сюда задницу подставлять, тогда и разрулим наше общее дело, - заключил я.
Я его отпустил, и он тут же выпрямился.
- Задаток, - сказал он. – Вдруг передумаешь. Не знаю, на чем вы с Четом спелись, но ты особо не радуйся – ему нужен настоящий дьявол вашего завода. Позарез нужен. И вряд ли для того, чтобы выпить с ним водки. Через тебя он его искать и собирался. Сказал – ты… Мультик. Принимаешь странные и полезные решения. Короче, легко своих подставить можешь, если тебя правильно обработать.

Вовремя он это сказал.
- Сядь-ка обратно.
Каин снова присел на ступеньку.
- Рассказывай.
- Демон…
- Демон сказал, - торопливо перебил его я, - все, договорились. За остальное я потом с тебя спрошу.
Каин вынул пачку и поделился со мной сигаретой.
- Я не знаю, где он нашел Зиппера, - сказал он, - но Зиппер – не из нашей Вселенной. Он другой. Он не по нашим правилам обучен. И вместе с ним они затеяли такую штуку: выбить всех мальков в Краюхах, а потом добраться до вашего дьявола и прикончить и всех вас. Я думал-думал…И я считаю, что Чет тебя от наших бесов прикрывает, чтобы Крейдеру пришлось тебя погнать на хуй из демонов, потому что рано или поздно ваши бесы заметят, как тебя Мэндер бережет, и спросят, с какого это хрена… и тогда тебе будет не до Краюх: никто за тобой не пойдет, а если пойдет, то чтобы утопить в канализации. Решат, что ты за кальки безопасность своей жопы у Мэндера купил. Бесов ты знаешь. Они могут сегодня хуй у тебя сосать, а завтра ноги вырвут, если им что-то покажется подозрительным. У вас сейчас нихуя нет, Риплекс. Мита вы сами наказали, за дело, но все же не вовремя… Крейдер один не справится, даже если захочет, а оставить тебя при себе при таком раскладе он не сможет.


Бога приколотили к забору. Наверное, он знал об этом заранее, как и я знал, что нельзя доверять Мэндеру и что рано или поздно мне заломят руки и отправят на свалку. Бог, наверное, от большой любви к людям не препятствовал им строить такие планы. Он на что-то надеялся. Я тоже на что-то надеялся и до последнего не понимал, что проще всего прихуярить к забору того, кто честно любит. Чет понимал, поэтому и ответил мне тогда: «Это хорошо».
Он вообще умный, сука.

- Риплекс, - позвал меня Каин, - ты меня слышишь?
Я не ответил. Смотрел на травинки-былинки, торчащие из рыжего замасленного щебня, на то, как они, мертвые, качаются туда-сюда.
Скоро весна. Некоторые из этих былинок попытаются зазеленеть. Не думал я год назад, что встречу весну вот так – по уши в дерьме.
- Риплекс. Есть еще одна странность, но я так в ней и не разобрался.
- Странность, - повторил я.
- Да. Чет постоянно пиздит о тебе. Берет Зиппера за шкирку и часами рассказывает ему, какой ты крутой и опасный. Его словно заело. Городит одно и то же, одними и теми же словами, не затыкаясь. Чем дальше, тем хуже. Он еще при Боца вечно порывался тебя обсудить, но Боца его заворачивал, а теперь заворачивать некому и на заводе только о тебе и слышно, любая хуйня к тебе сводится. Пожрать спокойно нельзя: он даже от консервов умудряется на эту тему свернуть. Почему он так тебя боится, вот я чего не понимаю. Чем ты ему яйца прижал? Поделись – пригодится на будущее.

Я еле подавил в себе желание рассказать все, как есть. Это могло бы стать началом быстрого конца – для меня и для Чета одновременно. Закончилась бы наша сказка-сказочка. Ляпнул бы – и не прошел живым и пару линий, новости распространяются со скоростью пожара, ебнули бы меня сразу – и Чета тоже, только на другом конце Вселенной.
Наверное, в таком же настроении бог шел на свою казнь.

- Он слепнет, - сказал я, - поэтому боится. Мы с ним перемахивались уже, и он даже тогда просрал, когда еще нормально видел. Вслепую ему нет резона под меня… на меня… со мной перемахиваться. Вот и пиздит. Все, кто начинает слепнуть, придумывают тысячу причин не лезть в перемахи.
- Нет, - сказал Каин, наклонился и сорвал былинку, на которую я все время пялился. – Хуйня это. Он со мной дрался с закрытыми глазами. Он умеет вслепую. Где-то научился.
Боится он по другой причине.
- Я Мультик, - сказал я, - могу сдать своих в любой момент…
Каин внимательно посмотрел на меня.
- По тебе это тяжело проехалось, - заметил он. – Почему загрустил, демон? Мы попали в новую историю двадцать пятой. Историю, где демоны разных заводов могут договориться и даже дьяволов придется подключить – Крейдера твоего и того, другого… Я раньше думал – сдохну со скуки. Не знал, что с собой делать. Теперь повеселее стало.
- Хуевое это веселье.
- Мое веселье всегда смотрелось крайне хуево, - философски заявил Каин, и я впервые на него глянул без всяких мэндеров-генджеров, просто как на парня с линий.

Попрощались мы натянуто. Без рук и без наметок на встретиться потом.
Каин сказал, что сам меня найдет, когда что-то новое узнает.
Я сказал, что пусть ищет где угодно, только не здесь, не на стыке железнодорожных путей.
На том и разошлись.


Я долго ходил по линиям, пытаясь представить, что случится, если всех мальков выбьют, и пройдет десять, двадцать лет.
Пусто станет и тихо. Глухо и черно. Не будет больше свиста позывных, грохота тяжелых подошв, смеха поддатых бесов, скрипящих курточек малышек.
Дома осядут и обвалятся, а трупы наших родителей останутся внутри, и некому будет оттащить их на свалку.
Никто не придет к станции за кругляшами консервов и бутылкой дикарки. Будут валяться на асфальте черные пустые сигаретные пачки, окурки и осколки. Ветер завоет в балках пустых заводов.
Нас не станет.
Никого из нас.
Я попытался вспомнить, когда в последний раз видел малышку с ребенком, и не смог: пришел на память только эпизод с плачущим птенцом и сожранным диваном. Это было очень давно.
Что-то особенное делают наши малышки, чтобы не рожать больше детей; мы об этом не заботимся и не думаем, а для каждой из них это жизненно важно - важно до последнего оставаться сильной и ничем не связанной, иначе нагнут и пустят по кругу или забудут, как забывают о розовоочковых, и тогда смерть придет неслышно и очень быстро: в одиночку хуй выживешь.
Раньше мне казалось, что Вселенная будет существовать всегда, и я буду в ней вечен – вечный демон вечных линий, вечный вожак веселых и глупых патрулей.
Только это совсем не так. Мы все издохнем, а Чет нам в этом поможет.
Почему-то от этого грустно на душе.
Риплекс, Риплекс, ты повзрослел, что ли? Или снова превращаешься в Романтика, раз думаешь о таких вещах?

Мне нестерпимо захотелось отправиться в Краюхи и заглянуть в лицо каждому встреченному мальку. Вдруг увижу знакомые зеленые глаза?

Давай, Риплекс, думай. Раз ты повзрослел, то пора разобраться в том, что ты хочешь и что ты можешь. Пока ты ебался, тебя наебали. Прими к сведению.
Пока ты игрался с иллюзиями, реальность превратилась в кашу.
Что будешь делать?

Вышел я к Чьи-то Ноги и присел на постамент под мускулистой коленкой. Давно уже стемнело, и пока еще линии жили своей жизнью - орали, свистели, выли и хохотали.
Я зажег маленький огонек зажигалки и закурил.
На площади было темно и пустынно. Никто не вышел посидеть со мной рядом – а я ждал кого угодно, хоть Мертвого Беса, хоть Нашу Маму: час назад наступило их время.
Никаких привидений я не дождался, выбросил окурок и потопал домой.
Добрался без приключений, огибая перемахи и молча обходя патрули, – теперь меня в лицо знал самый распоследний бес, и никто даже не пытался завести разговор на тему «Кого знаешь?» и прочую хуйню.
Забрался по лестнице на свой этаж, сунул ключ в исцарапанное гнездо замка, и тут на меня сверху обрушилось тяжелое, теплое, со знакомым запахом мыла.
Чуть сердце не оборвалось к хуям. Думал, кто-то решил мне голову отбить, поджидая на лестничной площадке этажом выше с металлической дубинкой наперевес.
Чет не собирался отбивать мне голову.
- Быстро, - сказал он, взял меня за руку и помог провернуть ключ, а потом подтолкнул, и мы оба оказались в темноте моей прихожей, а дверь за нами захлопнулась.
- Ты ко мне заглядывал, и я решил к тебе заглянуть, - шепнул Чет мне на ухо сухим замшевым шепотом. – Ты, Риплекс, поосторожней цепью махай… напугал мне демона до мокрых штанов, еле его успокоил.
Убить его сейчас и дело с концом, подумал я.
Никто никогда не узнает, куда он делся. Утащу на свалку в мешке, как отца.
Никому не интересно, кто и чьи трупы таскает по улицам.
Убить Чета, пока он не вбил в меня последний гвоздь.
В конце концов, я не бог, хули мне терпеть?


Даже взрослые мальчики иногда плачут,
Взрослые мальчики плачут от бессилия.
(с)


Глава 17
Тай соскабливал со впалых щек почти прозрачную тонкую щетинку. Я принес ему половинку лезвия и кусок мыла, и он старательно брился, ощупывая пальцами одной руки выемки, впадинки и углы своего лица. Сбритые волоски скапливались на лезвии в виде белесой слизи.
Я принес и еду, в общем, все как полагается, чтобы прикрыться делом, но на самом деле жутко хотел поболтать, но с чего начать – не знал.
С оттепелью в норе Тая стало сыро и влажно, картон распался на лохмотья, пол покрылся цветным месивом из всякой дряни. Я переминался с ноги на ногу, и ботинки глухо чавкали во всем этом дерьме, а запах стал еще хуже – удушливый, густой. Моя глотка отказывалась его впитывать, и я почти не дышал.
Пока Тай брился, я вскрыл несколько банок коротким лезвием ножа. У Барки я раздобыл новинку – пакетики с сухими желтоватыми комочками. На пакетиках было написано «Мясное блюдо. Растворимый гуляш с овощами». Овощей я там не нашел, но проверил заранее – если залить эти комочки водой, то они разбухнут и станут мягкими, а по вкусу будут напоминать сутки провалявшуюся под дождем тушенку. Жрать можно, в общем.
Таких пакетиков я притащил штук двадцать – должно надолго хватить. Тай ел мало, лишь бы не сдохнуть.
Пакетики Тай оглядел с любопытством, помял твердые кусочки пальцами здоровой руки и сказал:
- Прогресс.
- Можно и так грызть, - сказал я.
Он не стал ничего грызть, откинулся назад на подушку – эта чертова подушка чуть не стоила мне жизни, но я ее все-таки дотащил, обычную подушку в плотной желтоватой наволочке, - откинулся он на нее, и лицо сделал таким, будто ему кто-то принялся отсасывать.
- Давай, демон, - сказал он, - к делу.
Я десять раз продумывал, что и как ему рассказать, и поэтому уложился в пять минут: рассказал про Зиппера-обманку, про то, что ко мне пришел Каин с готовой подставой своему заводу, про то, что Мэндер решил выбить мальков с Краюх, а зачем им это – никому неизвестно, и дело такое, что даже Крейдеру доверить нельзя, потому что Крейдер сначала голову мне отломает, а потом только разбираться начнет, и тогда может быть уже слишком поздно.
Чета я не упомянул. Мэндер и Мэндер – без имен.
А Тай, вжимаясь выбритой синеватой щекой в подушку, ответил:
- Это потому, что он здесь всех ненавидит.
Я придуриваться и лишних вопросов задавать не стал. Знает Тай про Чета – и хорошо, мне же меньше объяснять.
- Двадцать четвертая ему больше нравится, - согласился я.
- Он всех ненавидит, - повторил Тай, - мусорщик он… падальщик… Его бы прикончить и дело с концом. Слушай меня, демон. Внимательно слушай и запоминай: есть такие люди, бесы-демоны, которым спокойно не живется и не будет им никогда спокойно, даже если любая мечта у них исполнится. Они жрут ртом и жопой, и все им мало. Придумывают себе сладенькое будущее, добираются до него, и опять им мало, всегда мало. Людей им мало, себя им мало, калек им мало… Они не жадные, просто все добро на говно переводят и постоянно голодные, а голодный парень – злой парень. Чет злой, как сука, на весь мир обиженный: недодали ему. Вот он и пытается этот мир на дерьмо перевести, по привычке… Не прикончите его – он вас всех прикончит и сам потом вздернется.
Меня слегка повело. Я как-то слишком ярко картинку представил: неведомое существо, жрущее дерьмо ртом и жопой. Толстое, в липких складках, с волосатой пастью существо, карабкающееся на табуретку, чтобы вздернуться.
Ничего общего с Четом это не имело. Я надеялся получить отТая хороший совет, а вместо этого огреб лишь блевотный образ какой-то погани.
- Но сам он не додумался бы, - сказал Тай, глядя в потолок спокойными светлыми глазами.
Я тоже посмотрел на потолок: купол в трещинах и зеленых разводах плесени.
- Это ему подсказали. Или купили его – и второе более вероятно.
- Чего?
- Зиппер-Зиппер, - задумчиво пробормотал Тай, меня не слыша. – Говоришь, он тебе знакомым кажется?
- Ага. Только я его ни разу раньше не видел.
Тай вдруг скривился, как от удара в солнышко, потянулся, согнулся. Кости зашевелились под обвисшей кожей, сухая ручонка задергалась, а на второй, сильной, напрягся и опал бицепс.
- Мне бы встать, - сказал он, - мне бы подняться… ноги бы мне хотя бы на денек. Ноги-ножки бы мне…
Я молчал, но в горле царапнуло. Я представил его на улицах – высокого парня с веселыми глазами, небрежно сунувшего пальцы за ремень, с выпрямленной спиной и цепью, туго обернутой вокруг плеча.
- Я раньше такие дела в пять минут разруливал, - сказал Тай, и мне не показалось, что он хвастается. – Вы же все простые, как камешки, собрал вас в кулак и бей…
- Поделись, - терпеливо сказал я, - как собрал, куда бей?
Он опустил ресницы, тронул сероватым, в налете, языком потрескавшиеся губы и добавил:
- Он мне еще мелким попадался. Токсик с ним возился, и я пару раз приходил с ним на свалку. Малек и малек. Только наглый. Токсик говорил: возьмем его в дело - драться научится и возьмем. Подготовим, говорит, его…
Я присел на корточки и наклонился: чуйка подсказала, что нужно слушать внимательно-внимательно, ни словечка не пропустить.
Тай закрыл глаза и начал издалека.
Экраны, которыми накрыта наша вселенная, сказал он, это тебе не стаканчик для жука. Это серьезная штуковина, которой нужно питаться: как человеку – мясо жрать, так экранам – что-то вроде электричества, но хитрого электричества, такое добывается только из кислой и вонючей жидкости: «Опасно! Токсично!», ты такие бочки наверняка видел, да все видели…
Токсик – он потому Токсик, что нашел место, где у наших экранов основная столовая располагается, где этой жидкости озера целые разлиты, а между ними паутинки натянуты, все в искорках, и возле каждой столбик с номерком.
Токсик до двадцать шестого номерка добрался, и под каждым читал надпись: «Опасно! Токсично!», и так они ему запомнились, так старательно он всем о них потом рассказывал, что Токсиком и остался.
Рассказывал-то всем, но мало кто верил. Вокруг Вселенной полно странных местечек, но таких озер никто никогда больше не видел, и сам Токсик их потерял – сто раз обошел Вселенную вдоль и поперек, а они пропали, как и не было.
Прислушался к нему только Тай, и Тай мысль выдвинул, что место это загорожено такими же экранами, и Токсик их как-то умудрился на входе отключить, а на выходе они опять сомкнулись, поэтому и нет больше озер.
На том и сдружились. Токсик верил в то, что, стоит только попасть обратно и порвать все паутинки, как экраны упадут и можно будет выдвинуться в другую Вселенную – не в двадцать четвертую, а в другую, где тоже есть город, но еще остались деревья и трава, где работает отопление, есть чистая вода и можно будет отлично зажить, спрятаться от двадцать четвертой. Тай думал иначе, Тай рассчитывал найти настоящее оружие, научиться его использовать и вернуться назад, разнести пропускные, выйти на улицы двадцать четвертой и каждому, кто причастен был к переселению, разнести башку… И найти родственников, а некоторым – даже родителей.
Многих посвящать не стали. Тай вообще молчком держался, а Токсик если и разболтал, то этому Чету, которого мечтал взять с собой, и после уже – Дэнджеру.
Знал и еще один человек – тому Токсик проболтался по-пьяни. Боца знал, но башка у него варила туго, ничего особенного ему в этой идее не увиделось и, наверное, он сразу про нее забыл.
Токсик и Тай бродили по окрестностям, но не так, как Токсик ходил в одиночку – наугад, а по системе, которую придумал Тай: прочесывая местность по квадратикам, и потом эти квадратики зачеркивались на старой обойной бумаге.
- Нашли? – спросил я.
Тай помотал головой.
- Сто раз нашли. Я уверен, что мы сто раз там были, но не смогли открыть экраны, поэтому все мимо… Токсик туда прошел по какому-то опознавательному знаку. Но что именно он сделал и какой это был знак, мы так и не въехали.
Каша, заварившаяся в Мэндере, стала перчиком приправленной. Людей из Мэндера уходило все больше и больше, сваливали толпами и все прятались здесь, в катакомбах, полных горячих труб и пара. Токсик метался. Тай был ему другом, и столько времени они провели вместе, рыская по Вселенной, что никак не удавалось сцепиться по-настоящему, как положено бесу Мэндера с дезертиром.
- Добрый парень был, - заключил Тай, - хоть и дурак…
И вдруг добавил:
- Я не Генджер делал, я армию собирал.
Ему до последнего казалось, что когда-нибудь выплывет из тумана то поле, где булькают под солнцем токсичные озера, а оттуда до расстрела пропускных рукой подать.
Видел разное: видел запаянные наглухо металлические коробки размером с дом, и внутри что-то гудело. Видел рельсы, оборванные и завязанные в конце пути узлом. Видел разбитые каски и шлемы, сплющенные противогазы, ранцы с железными мисками внутри, видел свернутые маленькие пакетики, а внутри половинка расчески и носовой платок; видел кладбища с треугольными символами, вычерченными на памятниках, и вышел однажды на монолитную черную плиту, на которой звенели шаги, и конца-края ей не было.
Но токсичных озер он больше не видел.
А потом произошло обрушение в катакомбах,и он перебил себе кости, разорвал мышцы, чтобы выбраться и остаться в живых.
Токсик приходил к нему тайно и болтал о чем угодно, но не об озерах.
Мельком упомянул как-то, что Чета – своего любимого малька - потерял, и Тай подумал, что тот сдох от какой-нибудь болезни или отравился паршивыми консервами.
Снова он вспомнил о Чете уже перед самой смертью.
- Хотел Чету тебя передать, но дорожки у нас разошлись – не доверяю, - сказал он Таю, - но я тут позаботился… другого парнишку научил к тебе ходить. Мартином зовут – это уже твой, генджеровский парень, толковый… если он придет, значит, меня слизнули, суки…
Сказал и расклеился. Умирать ему не хотелось, но у нас всех чутье на такие вещи, и Токсик свою смерть чуял так же явно, как я – вонь в конуре Тая.
Токсик оценивал свою короткую жизнь так: что успел сделать. И получалось, что ничего не успел, и единственный шанс – сделать рассказанные Чету сказки былью - тоже упустил, оставил поиски, сдался… А ведь было время – верил. Ведь не привиделись же они ему!
- Может, и привиделись, - сказал я, - может, калька это была, а он в нее поверил – такое бывает, когда крышка начинает съезжать.
- И что за калька? – поинтересовался Тай. – «Тридцать три гнилых болота»?
- Не знаю. Может, он ее неправильно понял…
Чет все-таки подставил Токсика, сказал Тай через пару минут. Сдал его по мерзкому, ебанутому обвинению, хотя все это была ложь, вранье и херня полная: Токсик не мог с Дэнджером, не было такого и быть не могло…
- С чего ты взял?
Тай не знал, с чего он взял, но был абсолютно уверен в своей правоте.
- С чего ты взял? – повторил я. – Если пацан был правильным демоном, то не мог? Не может нормальный демон в жопу пороться? Блядь, да все могут, кто угодно может. Если Токсика за это грохнули, значит, был повод, и не хрен тут…
- Даже если так, - сказал Тай, - но сдал его Чет. И теперь он – дьявол Мэндера. Он наш мир уничтожает, как Токсика уничтожил. Он все уничтожает, что ему жизнь дало, – такой характер. Убей его, Риплекс.
- Он, блядь, нормальный дьявол, - вскипев, сказал я. У меня от недостатка кислорода башка вертелась-кружилась, в горле болело. – Такой же, как ты. Такой же, как Крейдер. Все вы рано или поздно начинаете воротить хуйню: ты армию организовывал на байках надышавшегося херней Токсика и дохрена народу на этом угробил. Крейдер Мита трогать боялся и достукался: дошел Мит до ручки и гниет теперь на свалке… Не надо мне про характер рассказывать, и кто кого сдал – тоже. Тебя там не было, свечки не держал, диагнозы оставь при себе.
- А это приказ был, - сказал Тай спокойно. – Не совет, не диагноз… иначе ты год еще по трупам будешь ходить, чтобы до станции за консервами добраться.
- Это ты моими руками хочешь за Токсика отомстить, а я к такой хуйне не приучен, у меня только одни руки – свои, и мозги тоже. Хочешь ебнуть Чета за Токсика – вылезай отсюда и ползи во двор Мэндера. Там расскажешь Чету, как он подло подставил Токсика и Дэнджера.
- Подставил, - подтвердил Тай, утомленно глядя на меня.
Он не волновался и даже голос его громче не стал.
- Ты Дэнджера не знал. Знал бы – сам не поверил.
Как-то меня его россказни затягивали. Только вспыхнул и сразу угас, как про Дэнджера услышал. Интересно мне было, и от плохих мыслей отвлекало.
Тай снова облизнулся и начал рассказывать, иногда умолкая, чтобы отдышаться: он давно так помногу не говорил, и то начинал хрипеть, то снова набирался сил и говорил обычным, приглушенным и теплым голосом.
Он рассказывал, а у меня вырисовывался странный образ: Дэнджер этот адекватностью не отличался. Говорили, у него были приступы бешенства, в которые он крушил все вокруг и сам башкой об стену бился, и поэтому весь лоб у него был в мелких беленьких шрамах, и причин этого бешенства не было никаких. Вот сидел себе парень, курил сигарету и вдруг вставал и начинал калечиться, иногда до того, что падал без сознания - и это в лучшем случае. В худшем – он ломал руки и ребра тем, кто не успел смотаться.
По этой причине с демонами у него всегда проблемы были: теплое хорошее местечко, но лезть под горячую руку психу никому не хотелось.
Токсик его терпел. Токсик от него огребал и терпел – так говорили.
Огребал, терпел и уважал.
Не было там ничего больше, сказал Тай.
Я пытался свести все воедино - Токсика Чета и ТоксикаТая - и мне казалось, что это разные ребята.
Токсик Чета был хорошим и правильным бесом и демоном, Токсик Тая был какой-то зефирной принцессой, мечтателем и сказочником, который даже свою жопу вовремя прикрыть не смог и спокойно пошел на смерть вместе с обожаемым дьяволом.
С другой стороны, мой Чет и Чет Тая тоже были разными людьми.
Блядь, нет никакой правды в том, что касается людей…

Все мы смотрим по-разному. Для Тая Дэнджер был ебнутым маньяком, для меня – таинственным и сильным дьяволом, а для Токсика…
Я представил, как Токсик охраняет Дэнджера от его приступов: заламывает ему руки за спину, прижимает коленом к полу, и Дэнджер хрипит, отплевывается от пыли, а Токсик наклоняется и шепчет на ухо что-то свое, что только им двоим понятно, и Дэнджер успокаивается, переворачивается и обнимает Токсика, и так они застывают: у Дэнджера в кои-то веки осталась цела башка, а Токсик рад, безмерно рад, что все обошлось…


Я надолго задумался. Тай наблюдал за мной, то и дело отирая рукой жиденькую слюну с губ.
Потом сказал:
- В самом начале были у нас здесь такие ребята… Мы их смотрящими называли. Их специально обучали у нас здесь жить. Драться они умели, правила наши знали. Терлись, смотрели, что и как, записывали… потом исчезли. Свернули этот проект – смотрящие стали не нужны. Они поначалу нас простым вещам обучали: учили в усыпальники обращаться, когда дело плохо становилось. Учили талоны забирать, еду на них покупать. Обустраивали. Что-то подключали, с чем-то возились… Как обустроили, так исчезли. Этот твой Зиппер из них. Странно. Я думал, их больше никогда не будет и что двадцать четвертая больше нами не занимается.
- Занимается, - глухо сказал я и понял наконец-то, кого так напоминает мне Зиппер…

Бог отправил на землю своего сына, чтобы принести добро и счастье, а люди распяли его, верно?

- Я приказ отдал, - сказал Тай на прощание, - я свое дело сделал. Если ты меня не послушаешься и заварится кровавая каша, ответственность на меня не кидай. Я сделал все, что смог. Все тебе рассказал. Предупредил. Ты когда-то говорил, что хочешь все изменить – пробуй. И тогда кто-нибудь, лет через пять… придет, возьмет меня на шкирку и будет орать мне на ухо то же самое, что орал ты, только в следующий раз в списке облажавшихся дьяволов и демонов, угробивших уйму народа, будет и твое имя. Лучше найди озера, Риплекс… Найдешь?
- К черту, - сказал я.


Я от Тая ушел с еще большей путаницей в голове, чем была до этого. Думал, дурак, что все он мне объяснит и на нужную дорожку подтолкнет, но понял только, что у меня может быть один путь-дорожка, и выбрать ее мне никто не поможет.
На завод не пошел – вернулся домой и по лестнице поднимался еле-еле, а моторчик потяжелел и захлебывался кровью. Все-таки Чета я любил, и сложно мне было принять решение…
Он сам ко мне пришел, самоуверенный такой, будто я готов по приказу на коленки упасть и в задницу его поцеловать, но я после разговора с Каином как стае бешеных собак попался: все во мне горело, болело и кипело, вот он и огреб по полной программе, как никто от меня еще не огребал, и остался у меня… Своими ногами бы не ушел, но я все равно накинул ему на руки веревки, которыми когда-то перевязывали распадающиеся картонные коробки с вещами, и завернул узел за холодные старые трубы отопления.
В кармане шуршал последний пакетик «Гуляша растворимого». Руки тряслись, пока я дверь открывал, и в квартире было темно и тихо. Даже мать не возилась на полу, как обычно; может, и заснула, последнюю кальку я ей выдал позавчера, а было у них свойство после долгого путешествия вникуда вырубать наглухо – Спартак как-то пояснил про вымотанную нервную систему.
Куртку с хрустящим пакетиком я скинул в прихожей, перешагнул ее и нащупал выключатель на стене своей комнаты. Под пальцами дрогнул пластиковый кружок, посыпалась цементная крошка.
Чтобы привязать Чета к трубам, стол пришлось отодвинуть, и я с непривычки налетел на его угол бедром – больно, будто пнули ботинком со всех дурных сил, чуть не задохнулся.
Чет пытался выбраться: стена за ним и пол под ним вымазаны были начавшей подсыхать кровью. Я заглянул за его спину: веревки стали бурыми, пальцы рук посинели, а вывернутые назад ладони выкрасились ржавыми подсохшими пятнами.
Чет стоял на коленях, защитного цвета штаны туго натянулись на них и на бедрах, накладной карман справа лопнул по шву.
Он стоял на коленях, но выпрямленный. Ждал меня, как пес ждет, и как пес поднялся мне навстречу, только не радовался и целоваться-лизаться не собирался, а напрягся: татуированное плечо в узкой прорези между спустившимся рукавом рубашки и майкой дернулось и стало выпуклым.
Второе плечо провисло: туда вчера пришелся первый удар моей цепи - по голове я не бил, потому что эту красноволосую голову любил и берег, как и всего его целиком, - но остановиться не мог, так траванул меня Каин своими рассказами.
Плечо провисло с хрустом – то ли перелом, то ли вывих. Проверить бы…
Уходя, я застегнул на затылке Чета ремни его маски. Когда он понял, что я в двадцать четвертой и я в двадцать пятой – два совсем разных Риплекса, и что хер ему по всей роже, а не дружественный союз с демоном Генджера, лицо его стало страшным. Белые в розовой оболочке глаза заблестели битым стеклом, губы поджались, выступило наружу такое, что показалось мне тварью вроде домашнего питомца смерти, и я так пересрал, что быстренько его в маску запаковал.
При желтеньком тусклом свете мне показалось, что Чет измазался в поплывшей с волос краске, но оказалось, что это не краска, а кровь – подсохшие чешуйками дорожки, слезы и кровь, кровь, черт побери, из его глаз начала течь кровь…
Он молчал и смотрел на меня.
Я молчал и смотрел на него.

Никогда не думал, что он красивый. То я его совсем уловить не мог, то боялся, а теперь он устал и оказался по-своему, то есть, по-моему красивым.
Несколько минут я смотрел на него, чувствуя, как ноет моторчик и как тянет в паху, но не ебать же его сидящим на привязи…
Я сходил на кухню и в металлической миске замочил пакетик гуляша, залив его водой из торчащей из стены трубы, перекрывалась которая поворотным краном, вздернутым под потолок.
Грязи кругом было по колено: горелые доски, обугленные решетки, пепел и битый кирпич, и только голубенькая жестяная банка в углу напоминала о том, что здесь когда-то собиралась за обедом семья из трех человек, и что был даже наваристый горячий суп, и мать кидала туда приправки из этой самой банки.
Вернулся я с миской и ножом.
Сел на диванчик, поджав ноги, и весь этот хренов гуляш вдумчиво сожрал, цепляя скользкие куски плоским лезвием.
Чету предлагать не стал – он бы не согласился, никто бы не согласился, так что зачем зря слова тратить.
Он по-прежнему старался держаться прямо, но плечи уже дрожали: если продолжит в том же духе, сам себе связки порвет, особенно на том плече, которое уже сдалось и сделало его левую руку длиннее правой.

Миску я отнес обратно - терпеть не мог лишнего в моей комнате - вернулся и присел перед Четом с ножом, и на меня надвинулось его лихорадочное злое тепло.
Он откинул назад голову, скрипнули ремни маски. Я увидел светлую, беззащитную шею. Он предлагал его уделать тут же, одним движением, но я собирался всего лишь разрезать рубашку и майку, и разрезал: ткань скрипела под ножом, высвобождая опухшую руку. Остатки одежды я сдернул с него, и Чет остался раздетым по пояс. Широкий ремень защитного цвета штанов вдавился в его живот, оставив розовые полосы и узоры.
Нихрена я в выбитых суставах не понимал и только потрогал болезненно налитое плечо.
Чет мотнул головой. Его глаза стали влажными, но только вместо слез выступили капельки свежей крови и тихонько потекли по щекам, убираясь куда-то под маску.
Тогда я его обнял. Сам встал на колени и обнял, а он, гладкий и горячий, тихонько дрожал у меня в руках, и я положил голову на другое, здоровое его плечо – пахло острым потом и болезненным жаром.
Он мог бы дернуться, сказать что-нибудь или попытаться меня откинуть, но он тоже наклонил голову и прижался виском к моему виску, меня царапнули ремни…
И все затихло: я и он, мы что-то друг в друге понимали, но не знали, что именно. И когда оба замирали и прекращали бороться, являлись в тихое и уютное местечко, где нам обоим было хорошо.
На это и рассчитывал Чет, когда пришел ко мне. Он ждал именно этого, но я больше не мог ему подчиняться. Я и так достаточно наворотил дел: сдавал кальки, таскался с ним по двадцать четвертой, заявил, что люблю его – все сделал, что нельзя было сделать, и пришло время остановиться.
Чет слишком поздно это понял, потому что доверял мне, доверял моему предательству, и потому на привязи сидит он, а я – на коленях перед ним и до сих пор не придумал, что ему сказать…
Я терся об его голое плечо, чувствуя, как заливает меня теплое сладкое желание, - такое бывает только когда ебешься во сне и чувствуешь по-человечески, а не абы как. Я мечтал, как оставлю его у себя: сначала он будет привязан, а я буду носить ему еду и воду, а потом он поймет, что так лучше, что я готов для него бросить все, стать обычным парнем и никаких дел с заводами больше не иметь, и, когда он это поймет, я отвяжу его, и мы вместе найдем токсичные озера, а за ними будет выход в другую Вселенную, где есть чистая вода и деревья, там и будем жить…
Но бесы Мэндера скоро вычислят, куда девался их дьявол, и меня убьют, и вставший на защиту Генджер тоже проредят: за дело возьмется смотрящий-Зиппер, Чет нужен ему позарез, и он никому не позволит перейти себе дорожку.
Зиппер приготовлен, как хуев гуляш с овощами, из ничего: Спартак учил его драться, Спартак учил его правилам нашего мира, чтобы отправить его сюда, как бог отправил на землю своего сына, и я даже знал имя этого сына: его звали Бартом – не сына божьего, естественно, а сына Спартака – Барт - это Бертрам или нет? Или Бертрам – это Берт?
- Риплекс, - глухо прошептал мне Чет на ухо. – Спишь?
- Устал, - сказал я коротко и оторвался от него, выпрямился, но остался на коленях.
- Глаза болят, - сказал Чет после пары секунд тишины. – Кальки есть?
- Для тебя – нет.
- Ты не обижался бы, - вдруг сказал Чет, - не обижайся, демон. Я не только для себя стараюсь. Я для нас… Так получилось, что какая-то беда может случиться с нашими экранами и двадцать четвертая переживает, что мы их за жопу возьмем, если экраны рухнут. Спартак сказал – это заказное убийство. Мы с Зиппером уберем мальков, пройдем через свалку, и он починит эти экраны, а взамен мне и тебе – хорошая жизнь, настоящая жизнь, Риплекс. Хочешь? Будем с тобой вместе, никаких заводов… Вместе, Риплекс. Я давно хотел, еще когда к вам в Генджер просился… Риплекс! Я тебя не просто так заманил, а для пользы - твоей же пользы. Ну что тебе здесь делать? Зачем ты здесь? Там нам будет лучше, я все продумал… Подставлял – да, но следил за тобой всегда, и чуть что – убрался бы с тобой в двадцать четвертую, не дал бы тебя тронуть. Мне больно, когда тебе больно, я тебя берегу и буду беречь, ты только остынь и послушайся меня, я за нас двоих думаю, я все знаю, что у тебя в башке, ты хочешь со мной быть – будешь, обещаю, дай только дело до конца довести, у меня же нет пропуска, как у тебя… и как я без тебя…
Я поднялся и так торопливо, что чуть руку себе не сломал, которой об пол опирался. Заказное убийство, блядь. Хорошая жизнь.
Чет тревожно проводил меня глазами.
- Подожди, - сказал он торопливо, - да пойми же ты меня…
- Заказное? – переспросил я, чуть не издохнув от злости. – Убийство? Кого? Детей? Ты их видел?
- Я сам там рос, - сказал Чет. – Я знаю, что и как: если при них эти экраны полезть ремонтировать, даже если ни одной морды вокруг в пяти километрах не будет видно, они все равно все будут знать – и влезут, вскроют, разберутся…
- Да плевать на это! Никому эти экраны не нужны!
- Нужны, - коротко ответил Чет. – Я знал людей, которым были нужны позарез.
И тут до меня доперло.
- И ты их сдал, - сказал я. – Ты спелся со Спартаком и сдал ему все, что знал про двадцать пятую.
Бешенство душило меня. Я столько лет писал отчеты и общался с этим мудаком, меня травили бессонницей и промывали мозг, но я даже представить не мог, как беру и все рассказываю ублюдкам из двадцать четвертой – все сдаю, как на духу. Да хрен там.
Я думал, что Чет такой же. Я думал, мы все такие, и не волновался, только ревновал немножко, но это другое, личное… а Чет рассказал ему все.
За такое убивают. И я стащил с диванчика цепь и замахнулся, а Чет дернулся и попытался увернуться, натянув веревки. С сочным мягким хрустом цепь опустилась на его плечо, выбила темные брызги.
- Риплекс! – выкрикнул Чет. – Подожди! Подумай! Ты сам недавно грозился пропускной разнести! Они испугались! Они просто проверят экраны и уйдут!
Я только в голову не целился. Бил по согнутой спине, по выпуклым рисункам татуировок, по коленям: там ткань штанов лопнула, показалась белая кожа и тут же стала сначала синей, а потом багровой, с разводами.
- Риплекс!!!
Он меня звал – не того меня, у которого в руках цепь, а того, который на вышке в солнечной кабинке крана проболтался, что любит. Но этого парня я загнал далеко-глубоко, и он не мог вырваться наружу, пока я думал о том, как эти суки будут убивать ни в чем не повинных дурачков-мальков с Краюх.
А я только об этом и думал.
- Ты… блядь… Сказал этому ублюдку, что Токсик прошел через экраны. Ты – ему сказал! Ебанутая тварь… тварь ебанутая… мы – это мы, а они – это… другое! Но ты – им сказал, и теперь они будут нас убивать, чтобы починить свои экраны?! И ты – с ними, блядь, блядь!
Я задыхался. Сам не понимал, что орал. Мне так обидно было, как никогда. Меня будто крысы грызли, со всех сторон, все руки-ноги, все кишки выгрызали – обидно-обидно-обидно и хуево… И я не замечал, как удар становится все тяжелее: я разогрелся, привычная рука поймала ритм и Чет завалился на бок, веревки разорвали ему запястья, он залился красным, будто его в кровь окунули и вытащили, все на нем лопнуло, спина, руки и бока потрескались, и я остановился только на секунду, когда поскользнулся и сел на жопу, и эта секунда меня отрезвила: цепь я отбросил, закрылся руками и зарыдал.
Никогда в жизни так не выл и больше не собираюсь. Из меня не слезы лились, а эта самая хуйня – «Осторожно! Токсично!», - разъедала всего снаружи и изнутри, и я не мог с собой справиться, орал и ползал, и в итоге прибился к стенке и там чуть не сдох – так меня трясло. Если бы не проблевался скользкими кусками так и не переварившегося синтетического мяса – задохнулся бы.
- И Токсика ты сдал, - забормотал я, вставая на четвереньки и пробираясь под стулом куда-то к другой стене. – Токсика… Тай правду сказал.
Сил не осталось, я рухнул на пол и прекратил орать.
Чет лежал совсем близко. Я видел его: руку, немыслимым усилием вырвавшуюся из веревки, узкую ладонь, обвитую черными полосами, чуть выше – треугольник сорванной кожи. Его затылок, щеку, вдавленную в разломившуюся застежку ремней: маску с него сбило. Мокрые слипшиеся ресницы, плечо, угловатое и страшное и тоже в крови.
Я потянулся к нему. Потрогал пальцами его волосы и позвал:
- Чет…
- Токсика – не я… - ответил Чет стремительно угасающим голосом, и я снова завыл.


Вот он я, Риплекс. Помните веселого парня, который начинал этот рассказ? Этот веселый парень куда-то делся, а я – я его остаток, вроде использованного презерватива после ебли, вот что. Я считал дни – две недели прошло, и Чета ищут по всей Вселенной, а на его месте крутит-мутит смотрящий с погонялом Зиппер, и мы уже несколько раз сталкивались с ним и Мэндером на границе с Краюхами, где теперь постоянно стоят наши патрули.
Если бы во главе Мэндера остался Чет, нас бы давно раскатали по асфальту, но бесы неохотно подчиняются Зипперу: уже пошел слушок, что парень этот не нашего поля ягодка, да и не ягодка вовсе, а обманка, призрак вроде Мертвого Беса.
Зиппер держится на непрочной основе: он своим бесам раздает удивительные штуки вроде легких, но прочных, как металлические, дубинок; сладких шариков, которые можно жевать долго-долго, а они будут сохранять вкус яблока или дыни; а еще блестящие зажигалки, которые не гаснут на ветру; кожаные браслеты, пробитые шипами; краску для волос в баллончиках - стоит только брызнуть на волосы, и цвет готов; непромокаемые ботинки с вишневой лаковой коркой; прочую хуету.
Бесы падки на такие вещички и держатся-слушаются, но все они ждут Чета и Зипперу не доверяют.
Мы с Крейдером знаем: долго Зиппер так не продержится. Бесов не купишь. Им скоро надоест и вывалят они смотрящему тридцать три вопроса и претензии, и никто его не спасет: Лед в недоумении, Каин – у меня под крылом.

Каин ничего о Чете не спрашивает. Он считает, что я Чета где-то втихомолку уделал и жду своего времени, чтобы уделать и Зиппера, когда его бесы от него отвернутся. По-своему он прав, и прав, что не лезет с вопросами - я не расположен ни на что отвечать. Я не готов двигать телеги про тайну токсичных озер, про то, что всполошился Спартак и метнул своего сына в пару к Чету, чтобы освободить свалку и починить забарахлившую технику: ему, как исследователю нашей Вселенной, боязно за двадцать четвертую, ведь он считает, что мы - крысы, ринемся обратно и начнем крушить все и вся, но времена Тая прошли, и больше нет никого, кто решился бы на такое.
Лично меня это не интересует. Я вырос здесь и останусь здесь, а всем, кому хотел отомстить, уже отомстил.
Я простой демон простого мира, мне неинтересны всякие экраны и болота, я не мечтатель – теперь не мечтатель, мне похуй на все, и я только из интереса слежу за тем, что происходит, и каждую ночь выдвигаюсь к Краюхам, чтобы вместе со своими бесами отстоять патруль и погнать Мэндер, если появятся.
С Каином мы встречаемся в потрепанном здании какого-то сборного пункта: на стенах висят плакаты, призывающие взять в руки оружие, в столах все еще валяются карточки с именами, и иногда напротив имени стоит пометка: «Пропавший без вести» или коротко «Убит».
Крейдер ничего об этом не знает, и мне жаль его: он искренне и тепло ко мне расположен, а я давно уже последняя мразь, похерившая все, что было важно Генджеру.
Мне тяжело смотреть ему в глаза, и на заводе я появляюсь все реже.
Я думаю, что скоро случится что-то, что окончательно погубит нашу Вселенную, например, прискачет спасать своего отпрыска седой папаша из центра изучения агрессивного поведения и с ним вместе будут люди в черной форме, с закрытыми лицами и автоматами наперевес, или же случится что-то еще.
Все мерзко, глупо и бесполезно, я устал.
Риплекс. Риплекс…

Крейдер как-то сказал мне, что ему скучно живется и что он хотел бы чем-то разбавить свое существование – какой-нибудь веселой заварушкой, и вот она началась, а он ее не замечает. А я вижу ее в упор, ее грязную ухмыляющуюся морду, и думаю – лучше бы все осталось, как было, и я просто пил бы на заводе, гулял со свистом и играл в футбол.
На хуй не нужны мне никакие приключения. На хуй все эти революции и перестановки, пусть все останется, как было…
Каин боится меня. Он задницей чует, что от меня зависит, кто прыгнет на освободившееся место дьявола Мэндера, и старается расположить меня к себе.
Иногда он напоминает мне то, что рассказывали о Дэнджере, теряет разум, сука, и превращается в черного, терпкого на вкус зверя.
Я пристрастился к нему, как Чет – к калькам. Мне не пришлось его уламывать, угрожать или насиловать: как-то само собой пошло, проще, чем с Четом.
У меня в душе накопилось столько грязи, и одновременно она ощущается совсем пустой, как выпитая до дна бутылочка дикарки, что я даже не озаботился предосторожностями.
Просто сказал Каину:
- Давай я тебя выебу, демон… хреново мне.
И он даже ерошиться не стал, как в прошлый раз, на стыке путей.
Сказал только:
- Поосторожней, Риплекс.
И я так и не понял, к чему он это сказал.
Ебал я его бездумно: в голове пусто, в груди тихо; только в глаза будто песка насыпали – в последнее время я снова взялся за кальки, и почему-то именно во время ебли все проблемы со зрением вылезали наружу.
Предплечье совал ему в зубы, и он сладострастно, как ребенок конфетку, грыз меня, рвал кожу, сосал кровь и кончал, раскрывая холодные от частого дыхания губы. Мне нравилось его лицо: светлое, бумажно-светлое, глаза в черной кайме ресниц, темные бархатные веки, легкий голубой узор под кожицей виска.
Боли я почти не чувствовал, но иногда, когда он нагрызал одно и то же место, шипел на него и коротко бил в нос.
- Блядина ты, тихо…
И он отцеплялся от меня, запрокидывал голову, из уголков рта текла вспенившаяся кровь, и он улыбался, а один раз сказал:
- Руки бы тебе переломать…
Это у него комплимент такой – значит, нравится.
Ничего ломать я ему, конечно, не давал и не собирался, но многое позволял: он мог бить меня по затылку, болтаясь на мне снизу, обхватив ногами и руками, мог терзать мою задницу, и расчертил ее, как ебаный кроссворд, мог кусать мои пальцы.
Для меня – этого самого Риплекса, каким я стал, - это было в самый раз.

Чета я старался не вспоминать. Каждая всплывшая о нем мысль ебашила по мне, как многотонная бетонная плита по зазевавшемуся суслику.
Иногда это случалось во время ебли, всплывал в башке острый взгляд белых глаз, короткий электрический импульс; брался как из ниоткуда запах мыла и одеколона, и тогда я дергался, не мог ничего делать, сползал с Каина и хватался за сигареты, чтобы хотя бы дымом все это в себе забить…

Каждое утро я приходил домой. В детстве мне читали сказку про уснувшую навеки малышку, красивую и свеженькую, как яблочко, такую охуенную, что нашелся некрофил, который ее умудрился поцеловать, хоть и валялась она в гробу давным-давно.
У меня вместо свеженькой малышки был страшный и весь в разводах крови труп, и я наклонялся, чтобы поцеловать его, каждый раз по-детски надеясь, что сказка сбудется и Чет откроет белые глаза.


Если что-то отдал - не получишь обратно.
Ничто в этом мире не бывает бесплатно.
За все придется заплатить сполна.
Иногда кажется, выхода нет
И против тебя весь белый свет
Не сдавайся, стой до конца!
(с)


Эпилог.
Я называю это эпилогом, потому что здесь нашей сказочке конец и нужно рассказать о том, как кончилась одна история и, может быть, начнется другая, но я не уверен, что буду в ней участвовать.
По порядку рассказать я уже не смогу, слишком много всего произошло, но знаю – вам интересно, кто и как издох в этой мешанине, и начну я с Крейдера, потому что он спас мне жизнь и заслуживает того, чтобы быть номером один в моем списке.
Крейдера угробил Зиппер. Все наши выкладки насчет этого парня оказались полной хуйней – и зря Каин поджидал, когда бесы выйдут из-под контроля и освободят ему местечко, и мы зря считали, что парень ни на что не годен со своими дешевыми подарочками. Зиппер стал дьяволом Мэндера, выкинув из рукава беспроигрышный козырь – кальки.
У него они были, у нас – уже нет. Мой пропуск был аннулирован без предупреждения, ящик стола, где я хранил заветные бутылочки, быстро опустел: одна моя мамаша потребляла, как насос. Генджер окунулся в черную тоску. Наши бесы, привыкшие расслабляться хотя бы изредка, ходили полумертвыми и сумрачными. Те, кто не употреблял сам, не знали, что делать с родителями, переживающими зверские ломки.

Я быстро осознал эту штуку и переговорил с Каином: тот сообщил, что кальки Зиппер раздает, как водку – всем и каждому, но строго определенными дозами, и стоит ему только на денек придержать канал, и бесы Мэндера рванутся исполнять любой его приказ, лишь бы поставка возобновилась.
- Им уже насрать, из какой он Вселенной, - сказал Каин, - некоторые дорвались до калек впервые и слезать с них не захотят ни при каком раскладе.
- Издохнете все…
Каин посмотрел на меня внимательно, приложил к губам грязноватый фильтр сигареты и сказал:
- Риплекс, где Чет?
- Ушел. Он в двадцать четвертую хотел, туда и ушел.
- Хули ты мне пиздишь… - с отвращением выговорил Каин, отрывисто выдыхая серый стелющийся дым. - Мне – не надо. Я видел. Давно приметил, еще на футбольном поле…
- Я его ебнул. Прикончил и слил в канализацию.
Каин невольно прошелся ладонью по вставшему под плотной тканью джинсов члену. Его такие вещи заводили на пять с плюсом.
- Как ебнул? – жадно спросил он, поворачиваясь ко мне. – Расскажи.
Я думал, что уже успокоился, но я не успокоился: оттолкнул его, он боком ударился об остатки какого-то шкафа, и сверху на него посыпались желтоватые обрывки именных карточек.
Пока он поднимался, упираясь на колено, добавил ему ногой под ребра, и он захрипел, побелел и продышался только после того, как выблевал немного желчи.
- Стану дьяволом, - пробормотал он, - придумаю, как тебя сдать так, чтобы тебя… сдать… а себя не зацепить.
- Станешь, - пообещал я.

Меня носит туда-сюда, пытался рассказать о Крейдере, а ушел в другую сторону – к Каину… Это потому, что о Крейдере вспоминать тошно, а о Каине – нет. Вот херня-то: один человек тебе сплошь добро делал, но потом не можешь даже смерть его вспомнить, как полагается, а другой – гондон гондоном, но думаешь о нем, как о пакете с шоколадом: жрешь и сладко, сладко-сладко, пока язык не онемеет.
Я вспоминаю Крейдера, и в душе что-то плавится и тает. Я думаю о Каине, и только яйца распирает.

Крейдер погиб так: наши патрули не держали уже Мэндер на границе со свалкой, складывались, как бумажные пакетики, злились, потому что не понимали, на кой хрен им ночь за ночью огребать от постоянных нападений, и тогда я сам начал там пастись – и подо мной они хоть как-то держались.
Крейдер о раскладе знал и был со мной согласен: мальков надо сберечь, и он первым двинул идею перебросить их всех в катакомбы к Таю – с чего начинали, называется…
Про Токсика, Тая и их озера я ему все рассказал, и он проникся ко мне каким-то особенным доверием, слушал эту историю, как дети сказку слушают, тихонько дыша, словно боясь, что я заткнусь и он не узнает, чем дело закончилось.
- Выведем мальков, - сказал он, - пусть чинят свои экраны, сколько влезет.
И в одну из ночей мы выдвинулись к Краюхам вместе. Помню – шли рядом. Крейдер что-то насвистывал, что-то незатейливое, я до сих пор мотивчик помню. Он ничего не боялся и ни о чем не подозревал, а я почему-то холодел на каждом шаге.
- Крейдер, - сказал я ему в конце Линии, - к черту. Давай завтра. Сегодня посидим, выпьем…
Он остановился. Хрупкий шрам на горле – отметина, оставленная на нем Четом, - я чуть не задохнулся от боли.
- Нет, - покачал он головой, - надо сегодня.
Он будто знал, что мы можем опоздать.
Надо так надо, и нарвались мы в итоге на самого Зиппера и его патрули, радостно поблескивающие влажными розоватыми глазками. Кальками он их накачивал по макушку, сука.
Мне даже показалось, что у самого Зиппера в глазах тот же розоватый туман плавает.
За нами топтались штук двадцать бесов. Готовился простой да непростой перемах с двумя дьяволами и двумя демонами - Каин тоже стоял за спиной Зиппера, только его лица я не видел: он снова напялил свой черный мотоциклетный шлем.
Зиппер поднял руку, показывая, что хотел бы потрепаться, прежде чем лезть в перемах, и обратился ко мне.
- Кайл, - сказал он.
Я зацепился зубами за кольца в губе и смолчал.
- Кайл, ты что тут с Мэндером делишь?
Наши бесы зашевелились. Им очень интересно было, что они тут с Мэндером месяц с хуем делят, без калек и передышки.
- Краюхи – ничьи, - добавил Зиппер, - зачем за них держаться?
Наши бесы коротким шепотом и рваными фразами обсудили между собой вопрос, нахуя нам эти Краюхи и зачем за них держаться.
- Завалите ебальники, - сухо сказал Крейдер.
Они притихли, но ненадолго, потому что Зиппер сказал следующее:
- Генджер всех бесов тут положит…
Бесов прорвало. Крейдер молчал, стискивая зубы, а они доебывали его вопросами, не стесняясь того, что стоят перед дьяволом и демоном Мэндера и, суки, позорят наш завод своим нытьем.
Я смотрел на все это: смотрел на Зиппера, гуманиста двадцать четвертой, почуявшего вкус мяса, на Каина за его спиной, опустившего голову и закрытого наглухо этим своим шлемом, на ряды бесов с металлическими дубинками наперевес, и мне казалось, что где-то в стороне от них виднеется до боли знакомая мне фигура, и, стоит только зажечься фонарям, я увижу Чета.
Увижу Чета и заберу его к себе – в собственный Генджер из меня и него, и больше никого.
Но все это было полной хуйней: я убил его из-за этих двоих ублюдков – Зиппера и Каина, и если с Каином еще успею разъебаться, то Зиппер может ускользнуть от меня в любой момент, свалить в двадцать четвертую, и никогда я его больше не увижу.
Мысли-мыслишки. Пришлось положиться на рефлексы наших бесов, пока они окончательно не отвалились.
У меня теперь на вооружении была такая же короткая тяжелая дубинка, спрятанная в рукаве, и Зиппер легко ушел от первого удара – влево и чуть наискосок.
- А как же цепи, - прошептал он мне в лицо, выпрямляясь, - где твои цепи, Риплекс?
Донесся окрик Крейдера, но я не обратил внимания. С дубинкой управлялся не так хорошо, как с цепями, но когда меня что останавливало?
Особенно теперь…

Бесы позади нас сцепились толпой: удержать их было невозможно. Я краем глаза увидел, как Каин отходит в сторону и навстречу ему из переулков прут новые и новые бесы Мэндера – в черных и малиновых куртках, с лицами, обернутыми черными платками, в железе, цепях, молниях, титановых вставках и с иглами, выстроенными, как наконечники копий.
Кто-то из наших пронзительно засвистел, но позывной оборвался, и я расслышал тонкий задыхающийся визг.
Зиппера я ловил, как воду. Он скользил и испарялся, и даже болтать умудрялся:
- …Я завидовал тебе, Кайл…
- …читал твои отчеты и завидовал…
- …думал, ты самый крутой парень в обеих Вселенных…
- …хотел с тобой подраться…
- …готовился…
- …специально под тебя готовился…
Пару раз я все-таки куда-то ему попал, и у него губы были в крови.
Позади гремело и билось. Перемах превратился в адский котел. Убивали все и всех. Я, падая на хрустнувшее и ослабевшее колено, увидел сотни картинок сразу: беленький кусочек зуба на земле; синей луной освещенное лицо Сина-Яйца, рассеченное напополам лицо другого беса… блики, тяжесть падения. Хуйня полная. Доигрались.
Зиппер наклонился надо мной, руку положил мне на согнутую спину, я почувствовал между лопаток что-то круглое, твердое, что было прикреплено к его ладони.
Это круглое быстро нагревалось.
Зиппер шепнул мне на ухо:
- Прости, пожалуйста, но таких, как ты, по инструкции еще пятьдесят лет назад положено было не переселять, а убивать…
Мог ли Крейдер расслышать эти слова? Вряд ли. Его что-то другое заставило. Чутье какое-то. Не знаю. Но он успел секунда в секунду – вытолкнул меня из-под ладони Зиппера и сам под ней оказался.
Воздух собрался комком, потом снова распустился, будто разваленный на ломтики апельсин, только горячий. Меня обрызгало вскипяченной кровью, длинный кровавый хвост опрокинулся на асфальт. Крейдер выпрямился и ощупал пальцами дыру в своей груди, глаза удивленные-удивленные. Потом он завалился назад, и никто ничего не понял и не заметил.
Зиппер быстро спрятал ладонь в карман и поискал меня взглядом.
- Извини! – прокричал он. – Извини! Я не хотел его… он мне не… я…
И пока он пытался разобраться, чего хотел, а чего нет, был растерян и напуган, я дополз до него, опрокинул рывком и забил ему в глотку дубинку, залитую свинцом.

Если начал убивать – стесняться уже нечего.

Впервые Мэндер и Генджер схлестнулись целиком и полностью. В эту ночь мы все озверели и не могли остановиться. Подтягивались даже самые дальние патрули, все свихнулись, и конца-края этому не было, и потом я узнал, что на край Линии подоспел даже Мит – вывел из Краюх самых крепких мальков, и для многих из них это был первый серьезный перемах, для многих – последний. Сам Мит тоже получил билет в могилу: его нашли на третьи сутки после перемаха, с разбитым черепом и сгнившей к чертям челюстью.
Я сорвал глотку. Помню, что Син-Яйцо помогал мне подняться, а нога не слушалась и смахивала на птичью – вывернутая в обратную сторону. Помню, как плакал, повиснув у него на плече, и что столкнулся почему-то лицом к лицу с Каином, шлем которого раскололи на куски, и что он наотмашь ударил меня ладонью, как малышку-истеричку.
Помню, что меня выносили куда-то, и небо плыло надо мной, небо без единой звезды.
И помню, что провалился в кальку – как оказалось, последнюю из запасов Ежика, которому в этом перемахе сломали пальцы на правой руке.

Калька-калечка. Сколько я тебя ждал. Как я тебя хотел.
Виделось мне теплое поле, политое дождем. Колыхающиеся синие головки цветов, желтые и розовые охапки летнего вечернего меда, разлитого в угасающих облаках…

Крейдера похоронили без меня. Я лежал и маялся с переломом, а его зарыли где-то, и я все думал о том, что вместе с ним под землю ушло последнее напоминание о Чете – хрупкий белый шрам на его горле…
Мэндер не прошел в Краюхи. После того, как Ежик и Син вытащили меня из кучи долбоебов, съехавших с катушек, перемах переваливался туда-сюда и замер под утро. Бесы расползлись, забирая своих – живых и мертвых. Никто никому в глаза не смотрел.
Кровь, выбитые зубы, вмятины на асфальте, разорванные куртки, сломанные цепи – все осталось там, и место это с тех пор обходят стороной.
Тело Зиппера пропало. Никто не знает, кто и куда его утащил. Я размышлял над этим и думал, может, не один он тут был смотрящий, а кто-то еще остается в нашей Вселенной, воспитанный в двадцать четвертой на моих отчетах…
Каждый раз, когда я вспоминал, как пробивал ему глотку насквозь, я хрипел от наслаждения.
Вот она, двадцать четвертая, красивая и сильная, корчится и плюется кровью, и я убиваю ее своими руками… На самом деле это они убили нас: порвали все, что в нас было, лишили предсмертного лекарства. Выбили большую часть наших детей, обрекли на смерть старшее поколение. Все вместе – потеряв только одного человека, сына божьего.
Так и укрепляются экраны – злостью, кровью и болью. Недаром веселый и добрый Токсик был единственным, кто нашел к ним ключ.
Военное экранирование…
Иногда мне кажется, что я понимаю, но чаще – что нет. Так что не слушайте меня, в этом вопросе я полный лох, одни догадки.

Все вышло так: я теперь дьявол Генджера, а братья-Яйца и Кривоглаз мои демоны. Насчет Кривоглаза я сомневался, но потом подумал – пусть будет. Осторожный он, и эта осторожность мне когда-нибудь пригодится.
Каин моментально влез на место дьявола Мэндера, Лед принял это спокойно, а демонов они набрали из особо отличившихся при перемахе бесов.
Пропускной пункт закрыт, и больше ни один из наших не попадет в двадцать четвертую, и калек у нас больше нет и не будет.

Врата закрылись, бог обиделся…

Оставшихся в живых мальков мы все-таки перевели в катакомбы. Они быстро там устроились и принялись похваляться своими ранами.
Я еле добрался до Тая – хромал, и нога еще болела, но все-таки хотел его увидеть. Разговаривать мы не стали. Он просто приподнял свою иссохшую лапку, и я пожал ее: мы оба, он и я, залитые по горло кровью, хотели что-то изменить, и теперь я знаю, что за сны ему снятся – а снятся ему люди-бесы, люди-демоны, люди-дьяволы, как и мне снятся Мит и Крейдер, Чет и Зиппер.

Теперь я должен рассказать о главном. Напоследок.
Конечно же, я пытался выходить Чета – умер он не сразу. Я обтирал его мокрыми холодными тряпками, искал лекарства и даже сделал пару уколов, и на третий день ему стало лучше.
Он провел рукой и пальцами по моему лицу и сказал:
- Красивый. Жалко, что я не вижу.
Он сказал:
- Риплекс, хватит.
Я понял его и больше не пытался ничего сделать. Риплекс, хватит. Я – его жизнь, и он просил меня остановиться. Он ничего не видел и не смог бы больше быть собой.
Он был ценен только для меня, горячий, переломанный, с глазницами, наполненными кровью.
Но он попросил меня – хватит, и я остановился.

Я до сих пор иногда сомневаюсь, что поступил правильно. Может, стоило бы сохранить его для себя вопреки ему самому. Но потом я вспоминаю, каким он был, и понимаю, что даже думать о таком нельзя.

Два дня он прожил в полном молчании. Я не трогал его, просто сидел рядом, прижавшись виском к его руке. Иногда он приподнимал ее и касался моих волос – черствых от мыла игл, развалившихся на затылке.
Я думал: что, если бы не было Генджера и Мэндера? Если бы нас не разнесло так по разные стороны света? Мы могли бы быть вдвоем хоть где-нибудь в этом мире?
И точно знал, что не могли.
За такое платят – как расплатился Дэнджер и Токсик.
С таким не живут.
И Чет, словно услышав мои мысли, сказал однажды вечером:
- Все нормально, Риплекс. Иначе я бы тебя уважать не мог.
И он падающим сухим шепотом рассказал мне, что всю жизнь искал человека, который сдал Токсика, искал его в каждом и в итоге пришел к выводу, что им может быть только тайный дьявол Генджера, и как через меня стремился найти его и прикончить, и как в итоге – нашел меня.
- И мне стало плевать, - сказал он, - не сразу, но стало. Я все меньше думал о Токсике и его смерти, все больше думал о тебе, чертов демон, и я умру, а ты останешься, будешь ебаться с кем хочешь, а я даже из-под слоя мусора и мертвый буду ревновать, потому что…
- Любишь меня? – спросил я, убирая сигарету, которую не успел закурить.
Чет помотал головой.
Он так и не сказал мне этого, хотя я очень хотел услышать… Я думал, что он навесит на меня обязанность отомстить за Токсика, но он не стал. Раз и навсегда разделил меня и этого парня, и я благодарен ему за это.
Я бы не хотел мстить за того, кого он по-настоящему любил.

Когда он умер, я весь внутри перевернулся. Я кричал, потому что так становилось хоть немного легче, кричал и карабкался на его тело, башка отказывала мне напрочь, я хотел его, долго хотел, он для меня был не просто Чет и демон – он был мое единственное хорошее во Вселенных, и я хотел, чтобы оно вернулось и снова стало моим, и я чуть было не сделал такое, за что никогда бы потом себя не простил.
Если бы я сделал это - если бы выебал труп, то сейчас бы болтался где-нибудь в петле, но тогда мне казалось, что это единственный способ вернуть мое «хорошо», моего Чета.
Но в комнату вошла мать. Покачиваясь, она уставилась на меня, на то, как я ворочаюсь на трупе Чета, и сказала строгим учительским голосом:
- Кайл, прекрати это.
Не знаю, чего ей стоило прийти в себя и понять, отчего ее сын воет в комнате волком… Но она пришла и смогла, и я слез с Чета, на коленях добрался до нее, и она тощими руками обхватила мой затылок, прижала к себе, и я наконец-то смог заплакать, а не просто заорать, как было раньше.

Просветление длилось недолго. Я хоронил их обоих – ее и Чета. Она умудрилась наглотаться собственной блевотины и захлебнуться, а он начал разлагаться.
Так я впервые остался один в квартире, где все когда-то начиналось.

Я – Риплекс. Дьявол Генджера.
Про каждого Дьявола есть свои терки и слухи; про меня говорят, что я злой, как «дикарка», нихуя никогда не улыбаюсь, и шутки при мне шутить бесполезно.
А я думаю так: вы, блядь, шутить научитесь, тогда и поржем, а так – хули толку с вами скалиться?..
Хотите потрепаться и чтобы смешно – обращайтесь к братьям-демонам, они только рады будут.
А со мной – проходите мимо, бесы, я вам не клоун, не брат, не друг, и вы мне никто; в душу мне лезть заказано, кто попробует – руки оторву.

На этом бы и закончить. Все сказано.
И я хотел на этом закончить, но тормознулся вот из-за чего: шатался я где-то с год назад по Краюхам – сам не знаю, зачем. То ли искал те самые озера, то ли хотел узнать то место, где вырос Чет, найти остатки ручейка и бережка… Нихуя не нашел, конечно, зато встретил малька.
Ну как – встретил… Я на него наступил. Он валялся между нагромождением чугунных труб и чудовищной шестеренкой с выбитыми на зубцах номерками.
Был похож на труп, но я все-таки разгреб и проверил – живой.

Год уже, как я пасусь на свалке каждую свободную минуту. Вы понимаете, да?
Я говорю ему: слушай сюда, мелкая хренотень. Я с тобой не просто так здесь вожусь, и я тебя не просто так с того света вытащил.
Дело в том, что есть у меня одна тайна-печаль, и я ее с дьяволом Мэндера на двоих делю, и когда-нибудь, если опять что-то качнется, Каин сдаст меня, как сучку, и меня порвут.
А ты расти, друг.
Расти и никому ничего не говори.
Я покажу тебе пару приемов.
Я научу тебя играть в футбол.
Я буду приходить к тебе, пока могу к тебе приходить.
Я говорю ему: не позволяй лепить к себе погоняло.
Оставь себе свое имя.

И я отворачиваюсь, когда он переодевается. Я стараюсь не касаться его, хотя у меня стоит на его гибкое тощее тело. Лучше уж повалять пьяных братьев-демонов, чем браться за этого малька. Я пытаюсь обезопасить его заранее: этому парню придется за меня мстить.