Уплотнение

Автор:  МамаЛена

Номинация: Лучший авторский слэш по вселенной Гарри Поттера

Фандом: Harry Potter

Бета:  ardara

Число слов: 28468

Пейринг: Северус Снейп / Гарри Поттер, Гермиона Грейнджер, Рон Уизли, Сириус Блэк, Ремус Люпин, Люциус Малфой

Рейтинг: NC-17

Жанр: Romance

Предупреждения: AU, OOC, Насилие

Год: 2014

Место по голосованию читателей: 1

Число просмотров: 1387

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: квартирный вопрос

Примечания: жуткий ООС, особенно Снейпа, немагическое АУ, 20-е годы, Россия после революции.И, да, автор знает, как переводится фамилия Поттер. Спасибо.

Дверь с грохотом распахнулась, и взору профессора изящной словесности Северуса Тобиасовича Снейпа предстал тот, кого жилконтора предопределила ему в товарищи, а точнее, соседи по проживанию.

Надобно сразу предупредить любезного читателя, что столь несовременное и странное имя профессора — не плод страданий его матушки над очередным романом, все куда проще: предок профессора — многоуважаемый Вольф Генрих фон Снейп прибыл на Русь с посольством ко двору великого государя Петра Алексеевича, да тут и остался, плененный красотой боярской дочери Авдотьи Свиньиной. Далее род профессора уже положительно обрусел, и от славного предка в нем остались только выдающиеся носы непреклонно - гордого вида, черные, как вороново крыло, волосы, да черные же глаза, современницами обозначаемые как «магнетические» и «пронзительные». Впрочем, после революции этих самых современниц раскидало кого куда, а профессор, не желая бросать свою десятилетиями собираемую библиотеку, остался в Москве, вкушать прелести диктатуры пролетариата. И, надо сказать, вкусил досыта.

Сперва его забрали на Лубянку, по подозрению в контрреволюционной деятельности, правда, доказать ничего не удалось, и избитый, но живой профессор вернулся к себе в квартиру и стал почитаться соседями за счастливчика или имеющего мохнатую «лапу» в том самом здании, о котором москвичи предпочитали говорить шепотом и оглядываясь.

Вернувшись, профессор обнаружил, что из его квартиры пропало многое, что он, по наивности, вероятно, почитал своей собственностью: самовар, серебряные столовые приборы, часы с боем, подаренные ему когда-то выпускниками, иконы. Зато книги — его любовь и радость, остались нетронутыми, а на все остальное профессор, по пролетарски выражаясь, наплевал, и стал жить дальше. Зиму удалось протянуть на учительском пайке от НаркОбраза; в квартире, конечно, стоял лютый холод, но в угловой комнатке была голландская печушка, а в остальных — множество ненужной мебели, и до весны удалось доскрипеть.

Весной же, в Москву, объявленную новой столицей, хлынули новые жители: правительство с семьями и канцеляриями, присутственные и прочие учреждения, суды, конторы, купцы, деловые люди и прочие, крутящиеся вокруг власти рыбы-прилипалы. Конечно, всем им требовалось где-то расселяться, селить жен и детей, устанавливать столы и пишущие машинки, и в Москве началось то, что местные власти стыдливо называли «уплотнением». В квартиру профессора из пяти скромных комнат вселили местного дворника, пришедшего с фронта покалеченного ветерана, бывшего чекиста, спивающегося и кашляющего кровью, семью работника фабрики с кучей разновозрастных деток, и, в результате, сам он со своей библиотекой вынужден был перебраться в ту самую угловую комнатушку с голландкой. Однако этим власти не ограничились. Поступило указание в связи с тяжелым квартирным вопросом, заселять в одну комнату до трех человек — главное, чтобы они были одного пола, а остальное жилконтору не интересовало. Впрочем, к многодетным, естественно, никого подселять не стали, бывший чекист достал где-то бумажку о том, что он туберкулезник в последней стадии, и проживание с ним опасно для здоровых, инвалиду достались в соседи братья — извозчики, рыжие и веселые парни, похожие, как две капли воды, а дворник срочно женился на вдове с ребенком, и поселил ее у себя. Таким образом, Северус Тобиасович оставался единственным, кто роскошествовал в комнате в одиночку, и вот, сегодня утром ему донесли весть, что его райская жизнь закончена: на его комнату был выписан ордер, и сосед должен был прибыть после обеда.

Итак, дверь отлетела в сторону, и взору профессора предстал тот, кого судьба и жилконтора предназначили ему в соседи. Первое впечатление было: мальчишка. Растрепанный, очкастый, робко мнущийся на пороге. Профессор насмотрелся таких в аудиториях, и уже готов был профессорским тоном проворчать: «Ну, проходите, юноша, что встали?», но тут новоявленный сосед перетащил наконец через порог свой заплечный мешок, и распрямился, вытирая ладонью вспотевший лоб. На лбу у пришельца оказался шрам от штыка, в растрепанных волосах пестрели седые прядки, а неожиданно яркие глаза смотрели в упор, осторожно и подозрительно.

— Здравствуйте, — поздоровался профессор.

— И вам не хворать. Где мне койку ставить?

Голос у соседа оказался на редкость юным, едва сломавшимся, и приготовившийся к долгим препирательствам профессор внезапно передумал, и махнул рукой в сторону, противоположную собственной кровати: там, на очищенном от книг пятачке можно было разместить небольшую кровать. К счастью, юноша оказался не гренадерского роста, что позволяло надеяться, что места ему хватит. Профессор был полон решимости отстаивать свое жизненное пространство с упорством льва, но не для себя лично: его сокровища, выкинутые из дубовых шкафов и разложенные по полу ровными стопками, положительно не давали проходу по комнате, но Северус Тобиасович ни за что бы не расстался ни с одной из своих любимых книг, даже если бы ему пообещали вместо нее свободное житье в комнате безо всяких соседей.

Юноша, между тем, вышел в коридор, ненадолго пропал там, и вскоре вернулся, таща на спине железную кровать с дребезжащей панцирной сеткой и уложенным сверху тощим матрацем. Медленно добравшись до угла, он сгрузил свою ношу, расположил ее вдоль стены, снял шинель, молча улегся и мгновенно и очень тихо заснул.

В полуоткрытую дверь совались любопытные лица соседей, дети за стеной что-то разбили, были наказаны и заорали совершенно истошно, а новый сосед профессора спал, словно кругом была полная тишина и безлюдье.

Северус Тобиасович со своей кровати мог свободно разглядеть какое-то серое измученное лицо мальчишки, ранние морщины между бровей, странный, словно вырезанный фигурно, шрам. В порыве непонятного сочувствия, он встал, закрыл дверь и накинул на спящего собственное пальто, которое теперь приходилось использовать вместо одеяла. Одеяло же он недавно обменял на прекрасный экземпляр для своей коллекции, правда, пришлось еще добавить две селедки из пайка, но Северус Тобиасович был тем, что в шутку или в серьез, называется «аскет» — он мало интересовался животной стороной жизни, довольствовался малым, не имел разоряющих слабостей и привязанностей, кроме главной: к своим обожаемым книгам он чувствовал любовь, доходящую до самоотречения, и готов был несколько дней не есть вообще, чтобы приобрести очередной том в свое собрание редкостей.

Посидев немного, профессор вспомнил, что сейчас — время обеда, и отправился на кухню ставить чайник. Кухонька в его бывших владениях была маленькой, там едва умещалась громоздкая плита и множество столов, притащенных новыми жильцами. Каждый пытался создать себе личный уголок, поэтому пробираться к плите даже исключительно худому профессору приходилось боком и пригибаясь, в попытках уклониться от встречи с развешенным на веревках бельем. Те времена, когда профессора шокировало развешенное на всеобщее обозрение чужое исподнее, давно миновали, и он равнодушно отводил рукой мешающие вещи, лишь слегка морщась. Кухня была не пустой: у окна под гудение новомодных примусов беседовали живущие в квартире дамы, и, поскольку у профессора примуса не было, ему пришлось довольно долго слушать их разговор, в ожидании, когда вскипит чайник. Впрочем, они и не скрывались, обсуждая нового соседа.

— Какой молоденький, а уже такой… — вздыхала сердобольная дворничиха. — А чтой-то у него на лбе-то за узоры?

Многодетная мать набрала воздуху в грудь и запричитала:

— Так неужто не помнишь? Во всех газетах было! Атамана какого-то убили, изувера. Не помню, как его? Он над хлопчиком издевался, а тот ему горло-то перерезал и сбежал. Ну, вспомнила?

Дворничиха ахнула, и следом за ней чуть не ахнул Северус Тобиасович: дело атамана Володарского прогремело на всю Совдепию не хуже дела Джека Потрошителя: у этого садиста в обычае было пытать пленных до смерти, и каждому на лбу он вырезал свой знак — что-то вроде молнии. Его боялись и ненавидели все — и враги и соратники, и, когда он был обнаружен мертвым в своей постели, с облегчением вздохнули и те и другие. Про убившего его красноармейца было известно только то, что он, несмотря на тяжкие раны, остался жив. А вскоре новости с фронтов и морозная зима заставили забыть о Володарском, и беспокоиться о собственной жизни. Так неужели, и правда, он? Профессор подхватил закипевший чайник и бегом отправился в комнату: держать в руках горячий даже через тряпку жестяной сосуд было очень тяжело.

Сосед все так же спал, не проснувшись и к вечеру, и Профессор уже порадовался столь недокучливому обществу, но, как выяснилось — рано: едва он успел погрузиться в сон, как был разбужен неясными звуками от соседней кровати. Сперва Северус подумал, что не спится многодетным соседям, но стон повторился. Приподняв голову, профессор обнаружил, что его тихий компаньон тревожно мечется по койке, вздрагивая и постанывая сквозь плотно стиснутые зубы. Подумав немного, профессор встал и потряс юношу за плечо, но это мало помогло делу: стон получился еще жалобней. В стенку застучали. Северус Тобиасович присел на краешек кровати и попытался разбудить соседа, но у него ничего не получилось. От прикосновений тот отшатывался, и лицо его делалось жалобнее и испуганней.

В полной беспомощности Профессор обвел глазами комнатушку и вдруг остановился, припомнив, как нянька в детстве успокаивала его, если ему снился кошмар. Усмехнувшись над собой, профессор все же подошел к лампадке у образа, опустил кончик пальца в остававшееся еще на донышке масло и, вернувшись, нарисовал крестик на лбу спящего мальчишки, задев нечаянно шрам. Как ни странно, спящий на секунду замер, потом медленно его лицо расслабилось, мечущиеся руки опустились и через минуту он окончательно затих. Профессор подождал еще немного, обтер остатки масла о свой лоб, чтобы не пропадало, и улегшись, успел еще подумать, что завтра нерабочий день, и это хорошо.

Впрочем, выспаться ему, как обычно, не удалось. Едва рассвело, за стенкой проснулись дети, их любящая мать, видимо, раздала подзатыльников, в надежде поспать еще немного, и многоголосый привычный рев поднял всех на ноги ни свет ни заря. Из дворницкой раздался возмущенный мат, бывший комиссар закашлял глухо, как в бочку, и Северус открыл глаза, понимая, что больше не уснет.

Открыл и вздрогнул: напротив на кровати сидел его сосед и, не мигая, разглядывал его. Северус почувствовал себя неуютно под этим испытующим взором, и поспешил сесть и принять свой обычный, холодный и отстраненный вид.

— Доброе утро.

Несмотря на то, что манеры в Совдепии были не в чести, Снейп полагал себя жителем России, и мимикрировать и опрощаться решительно не желал.

— Здравствуйте, — ответили ему вполне вежливо.

Юноша, видно не был деревенским, а, скорее, походил на сына интеллигентов. Разночинец, не лишенный зачатков образования и не до конца забывший азы вбитого маменькой этикета?

— Меня зовут Гарри. Плотников.

— Очень приятно. Северус Тобиасович Снейп.

— Вы издеваетесь? — вдруг надулся собеседник, сразу сделавшись похожим на обиженного мальчишку.

— Простите?

— Пошутить решили? Да, у меня дурацкое имя, мама очень любила все английское, вот и назвала. А то, что придумали вы — таких имен вообще не бывает!

— Неужели? — профессор почувствовал возмущение. — Если бы вы, юноша, не прогуливали уроки в гимназии, то знали бы, что было по крайней мере два древнеримских императора с этим именем.

— Значит, ваша мама тоже любила читать, — неожиданно мирно закончил сосед.

— Полагаю, да, — оставил за собой последнее слово профессор.

Сосед протянул профессору его пальто.

— Спасибо. Я всегда по ночам мерзну.

— И кричите всегда? — прищурился Снейп и тут же наткнулся на похолодевший взгляд.

— Иногда. Извините, что помешал.

Он поднялся, надел шинель и вышел из комнатки, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Вот и познакомились.

Сосед вернулся только к вечеру. Из-за пазухи у него торчала буханка хлеба, сушеная вобла в газетке и кулечек с сахаром.

— На учет становился, — неожиданно дружелюбно пояснил он, — вот, паек выдали.

— Маловато что-то выдали, молодой человек, выясните, вдруг вам еще что полагается, — ворчливо посоветовал Снейп.

— Спасибо, выясню.

Плотников сел на кровать, огляделся и спросил:

— А это все — ваши книги?

Профессор мгновенно напрягся:

— Да, мои, и позвольте заметить вам, молодой человек, что это — исключительно ценные экземпляры! Не смейте рвать их на цигарки или подкладывать под дверь!

Сосед насупился и с обидой заявил:

— Я, знаете ли, книги привык читать, а не рвать. К тому же — не курю и не беру чужого, так что можете быть спокойны за свои сокровища, им ничто не угрожает.

— Замечательно! — так же запальчиво ответил профессор, и юноша отвернулся к стене.

Вот и поговорили.

Северус Тобиасович не умел строить отношения с людьми. В его жизни было несколько человек, которых он называл друзьями и подпустил к себе чуть ближе, чем остальных, но, будучи по натуре скорее нелюдимом, профессор предпочитал не заводить лишних знакомств и не сходиться ближе, чем требовалось для поверхностного общения, однако, сосед был дарован ему «свыше»: жилконтора не спрашивала, желают ли господин профессор уплотняться или нет, поэтому нужно было как-то налаживать отношения, а этого Северус Тобиасович совершенно не умел.

Подумав, он положил себе в будущем быть по возможности вежливым и молчаливым, справедливо рассчитывая, что у столь молодого человека вскоре появится свой круг общения, и надобность в нем как в собеседнике отпадет сама собой.

Видимо, так и случилось: придя домой со службы, профессор обнаружил на своей жилплощади пополнение: на кровати соседа сидел рыжий нескладный парень, плюющий в кулак семечки, а рядом стояла девица революционно - комиссарской наружности, в алом платочке на коротко остриженных волосах и сапогах на тонких неровных ножках, и с интересом рассматривала его библиотеку.

— Это — твой сосед? — сплюнув шелуху, поинтересовался парень, и не подумав поздороваться.

— Рон! — одернула его девица, и тут же сама уставилась на профессора любопытным взглядом.

— Добрый вечер, молодые люди, — заявил Северус Тобиасович своим самым неприятным тоном.

Пришельцы ему абсолютно не нравились. И если еще девица, похоже, имела начальное образование, то рыжий верзила был явно из тех деревенских увальней, которым все равно где пристроиться, лишь бы кормили и не заставляли работать. Как ни странно, Гарри подобного отталкивающего впечатления не производил.

— Здравствуйте, профессор, — соседу, похоже, было неудобно. — Познакомьтесь: это мои друзья, Роман и Гермо… Гермиона. Ребята, это профессор Снейп.

— Из бывших, что ли? — прищурился Роман, и Северусу Тобиасовичу захотелось выкинуть его из комнаты прямо сейчас.

Но ссориться с соседом — красноармейцем было не умно, поэтому профессор изобразил улыбку, хотя, за неимением опыта, она больше походила на гримасу.

— Из бывших, молодой человек, вы совершенно правы. А вы, я вижу, из нынешних, судя по тому, что дама стоит, а вы спокойно сидите.

— Так места же нет, — удивился рыжий.

— Вот именно.

Девица посмотрела на профессора с интересом, а Гарри вскочил с койки и подхватил шинель.

— Извините, мы, пожалуй, пойдем. Отдыхайте, профессор.

И они выкатились за дверь, откуда послышался недоуменный голос Романа:

— Ну ты чего? И что, что с работы? Пусть бы на кухне посидел, не велика птица.

Что отвечал ему сосед, Северус Тобиасович не расслышал, зато хорошо уловил слова «контра» и «буржуй недобитый» и снова нетерпеливое «Рон!» Видимо, девица с труднопроизносимым именем имела на рыжего какие-то права или взяла над ним шефство.

Сходив на кухню и согрев себе кипятку, Северус Тобиасович вернулся в комнату и достал хлеб и баночку из-под патоки. Намазав остатки одного на остатки другого, он откусил, наконец, свой оригинальный бутерброд и запил его глотком чуть подкрашенного морковной стружкой чая, ощутив мимолетную грусть о том, что в учительских пайках настоящего чая никогда не бывало. Впрочем, утешил он себя, не пустой кипяток, как в прошлом месяце, и славно.

Вернувшийся сосед виновато улыбнулся и просочился на свою кровать почти неслышно. Пошарив в тумбочке, сооруженной из ящика, он достал стакан, тряпицу с колотым сахаром и кубик, обернутый синей плотной бумагой. Заварка. Настоящая. Северус Тобиасович заставил себя отвернуться, но сосед обратился к нему, и пришлось разговаривать.

— Профессор, я еще не обзавелся чайником. Вы не поделитесь кипяточком?

Сказано было вполне вежливо, и Снейп не нашел причин для отказа.

— Конечно, берите, молодой человек, воды не жалко.

— Спасибо.

Гарри (профессор не поддерживал новомодной тенденции звать всех вокруг по фамилии, и называл соседа про себя просто «Гарри») налил в стакан кипятку, насыпал туда щепотку заварки и, подойдя вернуть чайник, такую же щепотку неожиданно всыпал в чашку Снейпа.

— Что это вы? — вскинулся профессор. — Решили заняться благотворительностью?

— Ни в коем случае. Это вам за аренду чайника, — усмехнулся мальчишка, отворачиваясь.

— Если вы еще раз сунете что-нибудь в мою посуду, юноша, кипятку больше не получите!

Возмущался профессор для порядка: запах и вид медленно темнеющей воды завораживал, и, как оказалось, кроме заварки в его чашку попал еще и небольшой кусочек сахара.

— Больше не буду, — повинился сосед, и повода для возмущения не осталось.

Они молча пили чай. Профессор же мучился, не зная, как выразить свою признательность, но при этом не показать мальчишке, как тот ему угодил.

— Ваши друзья не слишком огорчились моим приходом? — равнодушно поинтересовался он.

— Нет. Они уже собирались уходить.

— Вы познакомились в армии?

Кажется, разговор выходил вполне светским, и профессор был доволен.

— Нет, мы вместе учились в гимназии: Рон, Гермиона и я.

— А почему такие странные имена? Их матушки тоже любили английские романы? — Северус Тобиасович спрашивал совершенно искренне.

— Нет, — рассмеялся Гарри. — Рон — это прозвище, сокращенное от «Роман», Гермиона тоже. Вообще-то, она из духовных, и ее зовут Гермогена, но она ненавидит, когда ее так называют, и придумала «Гермиону», в честь какой-то богини.

— Не богини, а дочери Елены Прекрасной и царя Менелая, — машинально поправил профессор, и неожиданно заработал восхищенный взгляд.

— Ну, а вас как сокращали?

— А что меня сокращать? — снова рассмеялся сосед. — Гарри он и есть Гарри.

— Действительно.

— Мой двоюродный братец, правда, звал меня «Поттером».

— Гончар? — удивился профессор. — И почему?

— Мои родители занимались продажей глиняных безделушек. А Димочка как раз учил английский, вот и остроумничал.

— Понятно.

Профессор с сомнением посмотрел в чашку и решил не допивать, а добавить утром еще кипятка, чтобы продлить удовольствие.

— А где живут ваши родители?

— На кладбище, — помрачнел Гарри. — Они умерли в эпидемию сибирской язвы, тогда у нас полгорода умерло.

— Соболезную.

Гарри кивнул, молча стянул сапоги и отвернулся лицом к стене. Профессор огорчился немного, что беседа закончилась так неловко, но время было позднее, утром его ждала служба, и, еще раз посмотрев на недопитый чай, профессор погасил свет и лег.

В целом, жили они вполне мирно: профессор ходил на службу, бегал по лекциям в разных концах города, стоял в очередях за всем: пайком в НаркОбразе, карточками в институте, хлебом по этим карточкам. Жизнь неслась незаметно, но очень муторно, и, приходя домой, Северус Тобиасович желал только покоя и сна. Его сосед, похоже, нигде не работал, хотя паек получал исправно, а соседки шептались, что паек это не простой, а «для своих», и многозначительно кидали взгляд в потолок. Снейп в этом разбирался мало, удивляясь иногда, что Гарри никуда не командируют: на вид он выглядел вполне здоровым, почти перестал стонать по ночам, и довольно часто улыбался.

Впрочем, говорили они так же мало, хотя сосед умудрился подружиться почти со всей квартирой, обходя только бывшего комиссара, чему не удивлялся никто: говорить с вечно пьяным скандалистом опасалась и милиция.

В своей комнате они установили свой распорядок: Снейп никогда не видел, как Гарри встает: проснувшись, он обнаруживал его уже одетым и сидящим на постели с книгой. Читал он больше приключения и сказки, и на книгах Северус Тобиасович замечал библиотечные штампы. Когда профессор просыпался, сосед здоровался и выходил, давая ему привести себя в порядок, вечером же все следовало до точности наоборот. Северус Тобиасович готов был расцеловать дверь жилконторы, приславшей ему такого деликатного жильца. Дам Гарри не водил, пьяным не являлся, действительно не курил, и вообще, кажется, старался сделаться незаметным.

Убирались они по очереди, но иногда, приходя слишком поздно, профессор видел, что пол уже вымыт, а пыль с драгоценных томов стерта. На все попытки возмущения, сосед отвечал, что ему нечем было заняться, и отворачивался к стене, и профессор не решался больше его тревожить. Гарри вообще очень легко засыпал: иногда, читая книгу, он прикрывал глаза, и книга падала ему на грудь, а мальчишка уже спал. Профессор с легкой завистью думал о том, что его самого уже начинает беспокоить бессонница, но, что поделать: возраст и расстроенные нервы давали себя знать.

Вот и сегодня, Гарри заснул незаметно, и стук в дверь не потревожил его. Снейп открыл и посторонился, через силу улыбаясь: в комнату вступил вальяжный пожилой мужчина, в прекрасном пальто, новой шляпе и с ухоженной серебряной бородой.

— Добрый день, мальчик мой! — пророкотал он, и осекся, заметив вторую койку. — Тебя тоже уплотнили?

— Здравствуйте, Алексей Борисович, — ответил Снейп.

Алексей Борисович Буслаев был его научным руководителем в бытность Снейпа аспирантом, а потом взял его в штат института, на место преподавателя. Благодаря этому, он, видимо, считал себя в праве вмешиваться в жизнь профессора, продолжая руководить, хотя уже какое-то время служил не ректором, а консультантом при поминаемом с опаской заведении и имел от него бесчисленные блага.

Поморщившись, благообразный старец продвинулся в комнату и уселся на кровать Снейпа, обводя глазами лежащие на полу груды книг.

— Северус, мальчик мой, как же ты живешь! — посетовал он. — В такой дыре, с подселенным гегемоном. Ты не боишься, что он по пьяни сожжет вас обоих? И, даже если ты не жалеешь себя — как можно держать такие сокровища на полу?

— Не на потолке же мне их держать, — отшутился Северус.

Почему-то в присутствии «благодетеля» он всегда чувствовал себя неловко, хотелось сказать что-нибудь резкое, но язык не поворачивался, и приходилось молча страдать и ждать окончания визита.

— Я уже предлагал тебе место моего секретаря. Сегодняшние хозяева жизни живут очень неплохо, и готовы делиться благами с тем, кто им полезен.

Действительно, Буслаев уже звал Северуса к себе, но заниматься оценкой и продажей за границу отобранных у прежних хозяев вещей, Северус брезговал.

— Я вижу. Прекрасно выглядите, Алексей Борисович.

— Благодарю. А вот ты — ужасно исхудал, мой мальчик. Но я по-прежнему готов помочь.

— Мне нечем отдариваться, — немного резко отказался Снейп.

В глазах его покровителя снова мелькнуло то странное выражение, заставляющее Северуса держаться от него на расстоянии. Нет, Буслаев всегда был безупречно вежлив и по-отечески заботлив, но принимать эту заботу почему-то не хотелось — хотелось бежать.

— Ну, зачем ты так, Северус, — слегка огорчился гость. — Я всегда заботился о тебе совершенно бескорыстно.

— Поверьте, я ценю это.

Кровать соседа скрипнула, и они помолчали. Алексей Борисович взял в руки верхний том из стопки, открыл и ахнул.

— Мальчик мой, где ты достал такое чудо? Ему же цены нет! У тебя оба тома?

Глаза его сделались внимательными, а взгляд — острым.

— Да.

— Северус, я знаю, что ты не продаешь свои книги, но, мой дорогой, я ищу этот двухтомник уже несколько лет. Что ты за него хочешь? Место моего секретаря, усиленный паек, знакомства, связи… Назови свою цену, я заранее согласен.

От его благообразности не осталось и следа: перед Снейпом сидел сумасшедший коллекционер, сжимающий в руках вожделенную добычу. Северус Тобиасович усмехнулся: так же, вероятно, выглядел и он, одной рукой впихивая продавцу свои селедки, не в силах разжать другую, стиснувшую позолоченный переплет.

— Простите, Алексей Борисович, но — нет.

Буслаев молча отпустил книгу. Он прекрасно знал упрямство своего ученика и спорить не стал.

— Что ж, как знаешь, — немного сухо сказал он. — Но, если надумаешь, надеюсь, я буду первым, кто об этом узнает.

— Всенепременно, Алексей Борисович.

— И подумай о своей жизни, мой мальчик. Она могла бы быть совсем иной, если бы ты так не упрямился.

— Благодарю, меня вполне устраивает то, что есть, — угрюмо ответил Снейп.

— Как знаешь, мальчик мой, как знаешь… Прощай.

Закрыв за посетителем дверь, Северус Тобиасович едва сдержался, чтобы не ударить по ней кулаком: любимый декан явно полагал его своей собственностью, и не желал видеть, что «его мальчик» уже давно вырос. Ну, да, Бог ему судья.

Обернувшись, Снейп кинул взгляд на спящего и остановился, не понимая: мальчишка мелко дрожал, глаза его были плотно зажмурены, из закушенной губы уже показалась капелька крови, а побелевшие от напряжения руки сжимали простыню, едва не разрывая ветхую ткань.

— Гарри, — осторожно позвал профессор.

Не получив ответа, Северус Тобиасович легонько потряс соседа за плечо.

— Гарри, вы спите?

Вместо ответа мальчик затрясся еще больше. Это было похоже на припадок. Снейп выскочил в коридор, оглядываясь, кого бы позвать на помощь, и тут же натолкнулся на сторожиху с чашкой воды в руках.

— Ой, чтой-то с вами, батюшко? На вас лица нет, — всполошилась она.

— Там… Гарри… — махнул рукой в сторону комнаты Северус.

Не тратя больше времени на расспросы, женщина метнулась в комнату Снейпа, оглядела картину и, набрав в рот воды, окатила трясущегося юношу мелкими брызгами. Тот вздрогнул и раскрыл глаза.

— Бывает, — уже спокойно произнесла сторожиха. — Родимчик. Контуженный он, бедолажко…

Отмахнувшись от благодарностей профессора, женщина вышла из комнаты, а Снейп присел на кровать, натягивая повыше шинель: Гарри все еще дрожал и задыхался.

— Все хорошо, Гарри, — успокаивающе заговорил Северус Тобиасович, вытирая с лица соседа брызги воды и капли холодного пота. — Все прошло… Вам снова кошмар приснился.

— Нет, — хрипло выдохнул Гарри, — не приснился. Этот ваш… «мой мальчик…» совсем, как тот… Тогда…

Профессору показалось, что Гарри бредит, не проснувшись: глаза его были широко распахнуты и наполнены ужасом, дрожащей рукой он тер шрам, словно в надежде содрать его со лба вместе с кожей. Северус осторожно убрал его руку.

— Все хорошо. Вы дома, тут никого нет…

— «Мой мальчик»… не хочу…

— Он больше не придет, — Северус не хотел вдумываться, не теперь. — Слышите, Гарри, Альбус больше не придет.

— Альбус?

Ужас постепенно уходил из глаз, сменяясь смущением и холодом.

— Аль — Бус. Алексей Буслаев. Не только вы с друзьями сокращали имена.

— Он кто?

— Мой бывший учитель, — не стал уточнять Северус.

— Он… гадкий. Скользкий какой-то. Вы ему не верьте.

— Хорошо, не буду…

Северус Тобиасович мягко уложил мальчишку обратно в постель.

— Хотите чаю? Или покушать чего-нибудь? Мне в пайке дивную воблу выдали.

— Спасибо.

Гарри мотнул головой, отказываясь, свернулся калачиком, снова уткнувшись в стену, и засопел. Северус Тобиасович поправил на нем шинельку, вздохнул, и запретил себе обдумывать происшествие: в конце концов, каждый имеет право на личные тайны, а если Гарри и правда тот самый, сбежавший от Володарского, красноармеец, то Снейп был не вполне уверен, желает ли он на самом деле эти тайны знать.

Видимо, выспавшись днем, или все еще не в себе, Гарри всю ночь куда-то бегал: не то в кухню, выпить воды, не то на улицу — охладиться. Перед рассветом он исчез окончательно, и, когда профессор уже готов был вставать и собираться на службу, внезапно появился — вдребезги пьяный, со съехавшими набок очками. Пробираясь к кровати, мальчишка пару раз запнулся о стопки книг, развалив их, выругался нецензурно, и принялся раздеваться, с трудом шевеля непослушными руками. Все это было так непохоже на него, что Снейп затих, не желая обнаруживать себя, и впервые наблюдая, как Гарри раздевается. Тот стянул с себя шинель, уронив ее на пол, и потащил через голову свою неизменную выцветшую гимнастерку. Северус затаил дыхание: открывшееся ему зрелище было поистине чудовищным. На спине мальчишки не было не одного живого места. Шрамы от плетей, или розог(профессор не разбирался) пересекали ее во всех направлениях, но чудовищнее всего были узоры, вырезанные на коже явно сумасшедшей безжалостной рукой.

Пятиконечные звезды, буквы, корявые серп и молот, еще что-то — профессор чувствовал, как его покрывает холодный пот, и не мог закрыть глаза, чтобы прекратить разглядывать представшее перед ним изуверское зрелище. Захотелось убивать. Профессор, несмотря на свою мирную профессию, был человеком несдержанным, знал это за собой, и старался держаться за приличия и правила, не позволяя натуре командовать, но сейчас он с удовольствием отбросил бы все цивилизованные понятия о милосердии и всепрощении, и просто убил бы того, кто посмел сотворить такое с живым человеком, голыми руками.

«Впрочем, мальчик и сам справился», — напомнил он себе. Пока взрослые делили власть — дети воевали и умирали, и от этого было нестерпимо стыдно.

Северус все же смог закрыть глаза, но картина, виденная им, не желала исчезать еще долго. Сосед рухнул на кровать и, наконец, заснул. Северус Тобиасович подождал еще немного, поднялся, накрыл уже замерзающего мальчишку подобранной с пола шинелью, так, чтобы не видно было ничего, что несчастный предпочитал скрывать, поднял книги и, быстро собравшись, ушел на службу, вечером сделав вид, что ничего не видел и не слышал. Гарри немного нервно приглядывался к нему, но, кажется, успокоился и жизнь снова пошла своим чередом.

Чем теплее становилось на улице, тем позднее возвращался в комнату сосед. Правда, спиртным от него больше не пахло, и, кажется, душевное равновесие снова восстановилось. Пару раз под окнами профессор встречал рыжего с его девицей, но в комнату они больше не поднимались, чему Снейп был только рад.

Однажды, вернувшись чуть раньше, он обнаружил, что дверь в комнату открыта, книги вынесены в коридор и прикрыты рогожкой, а из самой комнаты доносятся веселые голоса, выражающиеся нецензурно, но мирно, звук ударов молотка и, кажется, пилы. С дурным предчувствием профессор кинулся к книгам, но они, на первый взгляд, были в порядке. Тогда он решился просунуть голову в дверь, и остолбенел: сначала ему показалось, что у него двоится в глазах, и два Романа, размахивающих молотками ему привиделись. Однако, присмотревшись, он понял, что был введен в заблуждение цветом волос непонятных тружеников: в его комнате, повинуясь указаниям соседа, братья — извозчики сооружали что-то из досок.

— Профессор? — удивился Гарри. — Нам осталось только прибить. Вы бы не могли посидеть в кухне?

Рыжие абсолютно одинаково оскалились, и Северус Тобиасович, подавив желание перекреститься и сплюнуть через плечо, молча ретировался, куда ему указывали. Пока он пил чай, строительная кампания была, по-видимому, завершена, и, вернувшись в комнату, профессор обнаружил только соседа, уже втащившего обратно книги и теперь пытающегося расставить их по появившимся вдоль всей комнаты почти у самого потолка, длинным полкам. Невысокий рост мешал ему работать эффективно, и Снейп принялся помогать, досадуя про себя, что не додумался до подобного раньше. Вся коллекция, конечно, на полках не уместилась, но в комнате стало возможно передвигаться без риска обрушить что-нибудь себе под ноги, и свернуть в темноте шею.

Когда они закончили, Северус Тобиасович оглядел новое убранство комнаты, довольно улыбающегося соседа, и от души поблагодарил:

— Спасибо вам, Гарри Евгеньевич, тут стало намного просторнее.

— А откуда вы знаете мое отчество?

Северусу Тобиасовичу стало неловко: он действительно наводил справки, словно случайно разговорившись с председателем жилконторы, бывшим грузчиком, частенько в прошлом переносившим профессору коробки с книгами. Тот знал лишь имя — отчество, фамилию, и то, что сосед профессора действительно имеет паек от НКВД, с военного учета снят, как инвалид, и прибыл становиться на учет после лечения в клинике для высших чинов НКВД и членов их семей. Почему, в таком случае, мальчишка живет в тесной комнатушке с профессором, председатель не знал.

— Вы сами упоминали, — попытался профессор.

— Не думаю, — мальчишка посмотрел на него пристально, отвернулся, и отошел. — Ладно. Извините, что посамоуправствовал, но я все боялся что-то повредить. Так ведь лучше?

— Намного, — с облегчением ответил профессор, радуясь, что сосед не стал обострять неловкую ситуацию: признаваться в любопытстве и вынюхивании было стыдно.

Немного помолчав, Снейп спросил:

— Что я вам должен?

В былые дни он бы спросил «Сколько», но нынче деньги настолько обесценились, что им никто больше не доверял, предпочитая обмен.

— Ничего, — Гарри поднял руку, пресекая споры. — Это моя мебель. Считайте, что я просто принес сюда шкаф.

И, хотя Снейпу было неловко, обсуждение пришлось прекратить. Шкаф, так шкаф.

Мальчишка по-прежнему нигде не работал, но на его кровати пару раз обнаруживались газеты с обведенными карандашом объявлениями об экзаменах в институты, и книги с приключениями сменились на школьные учебники выпускных классов. Северус Тобиасович был рад подобному стремлению к учебе, но помогать его не просили, и, поэтому наблюдал издалека, лишь раз спросив:

— Какая профессия вас больше привлекает, Гарри Евгеньевич?

— Я бы хотел лечить людей.

— Врач? Похвально.

— Хирург.

Северус помолчал.

— Для этого требуется многое. Но если не передумаете, могу познакомить с профессором, который преподает в Медицинском институте, и именно хирургию.

— Я подумаю, — пообещал Гарри, и больше не затрагивал эту тему, Снейп же, не желая навязываться, настаивать не стал.

Потом сосед начал посещать какие-то курсы, и вечера в комнате снова стали спокойными, тихими, и, какими-то одинокими. Профессор вдруг осознал, что привык к молчаливому присутствию мальчишки, шелесту страниц, сопению, которое тот издавал, читая что-нибудь особенно сложное. Всегда считавший себя одиночкой, профессор неожиданно привязался к своему жильцу? Северус Тобиасович уверял себя, что это вызвано исключительной тихостью и незаметностью соседа, а, значит, это все равно, что привязаться к домашнему питомцу: с кошкой тоже, бывает, разговаривают, ну, а когда она не нужна — ее сгоняют с колен и занимаются своими делами. Не то, чтобы у Снейпа было время обдумывать свое отношение к соседу, просто он любил ясность во всем, и не любил непонятных чувств и эмоций.

На сегодняшний вечер у профессора была запланирована уборка: пора было протереть пыль с книг, да и полы уже требовали мокрой тряпки. Северус Тобиасович закатал рукава старенькой рубашки, взгромоздился на табуретку и принялся за дело. Он стоял спиной к двери, когда в нее постучали, и, уверенный, что вернулся Гарри, просто сказал: «Войдите», даже не обернувшись, поэтому, услышав за спиной насмешливый голос, который просто не мог раздаться сейчас в его каморке, да и вообще в Москве, он уронил тряпку и резко обернулся, едва не упав на пол. Сильные руки подхватили его, заставив вспомнить далекую юность, и почти забытый уже человек аккуратно поставил его на ноги, все еще обнимая.

— Северус…

Его разглядывали тепло и по-дружески, но профессор сразу вспомнил, что рубашка на нем — ветха и застирана, руки — серы от пыли, волосы — взлохмачены. От осознания этого стало неловко, и он подался назад, освобождаясь из объятий и выдыхая изумленно:

— Лавр?

— Не ожидал? А ты все такой же невесомый, Северус. Кто теперь носит тебя на руках?

Снейп не верил своим глазам: перед ним, в его комнатушке стоял сейчас тот, за голову кого власти обещали огромную сумму. Белый генерал, легенда, бесшабашный, невозможно везучий и неуловимый Масловский. Лавр Георгиевич. Бывший князь, бывший кавалергард, богач и повеса. Бывший… друг.

Даже в собственных мыслях трудно было произнести бесстыдное «любовник», и Северус почувствовал горячую волну, прилившую к щекам. Между ними все было кончено еще до переворота: слишком блестящ и ветрен был Масловский, и слишком горд и неуступчив молодой профессор. Правда, кавалергард пытался помириться, но, обжегшийся Северус Тобиасович твердо и решительно отказался повторять собственные ошибки дважды, и они «расстались друзьями». С тех пор прошло почти десять лет. Читая и слыша о подвигах своего друга, Северус тихо молился о нем, замечая иногда, что, ставя свечу святому Георгию, видит во всаднике, горделиво поднявшем копье, другого, с развевающимися по ветру белыми как снег, мягкими словно шелк, волосами…

Профессор иногда винил Масловского в том, что так и не смог найти себе спутницу жизни, но, в новом обществе одному выживать было значительно легче, и теперь Снейп даже радовался, что не женился и не наплодил деток: смотреть как они умирают от голода было бы невозможно.

Впрочем, все это осталось в прошлом, о Белом генерале давно уже не было слышно, и Северус был уверен, что тот где-нибудь в Париже или Ницце, и вдруг…

— Боюсь, на эту сомнительную честь никто не претендует, — справившись с удивлением, язвительно ответил Снейп.

— Идиоты, — убежденно заявил князь, отводя от лица Северуса мешающую прядь.

— Кто?

— Все.

Северус рассмеялся: его друг по-прежнему был скор в суждениях и безапелляционен.

— Какими судьбами, Лавр?

— Заехал попрощаться. Здесь уже все понятно, и, к сожалению, надолго.

— За границу?

— Именно… — взгляд Масловского вдруг стал вопросительным. — Поедем со мной?

— Что?

Северус Тобиасович не поверил, когда сильные руки снова обвились вокруг него. Шутка?

— Поедем, Северус. Ты не выживешь тут, поверь мне. Ты упрям, но не можешь не понимать, к чему все идет. Они перестреляют всех «бывших», а ты — «бывший» в третьей степени: дворянин, профессор, немец.

— Так ты решил меня спасти? — высвобождаясь, поинтересовался Снейп. — Рисковал собой, явился в Москву… Очередной подвиг блестящего генерала?

— Прекрати язвить, Колючка, — фыркнул Лавр, и Снейп замолчал, услышав прозвище из их общего прошлого.

— Я приехал за тобой, и можешь мне не верить. Через две недели мы уже будем в Париже. У меня достаточно денег в заграничных банках… Что тебе здесь делать? Решайся, Северус.

На мгновение захватило дух: тепло, чистота, нормальные люди кругом, и…

— И кем я буду при вашей сиятельной персоне, мой князь? Содержанкой? Секретарем? А потом вы заинтересуетесь какой-нибудь звездой синематографа, и меня попросят вон?

— А ты так и не простил… Мне еще извиниться?

— Да Господь с тобой, Лавр, о чем ты. Десять лет прошло. Мне безумно лестно, что ты не забыл обо мне, но зачем было так рисковать? Тебя же знает каждая собака! Если донесут…

— Да, прости, я не подумал, что компрометирую тебя своим визитом. Кстати, с кем ты живешь?

Лавр кивнул на соседнюю кровать.

— С красноармейцем, вообрази казус, — фыркнул Снейп. — Он, правда, совсем юн, и, слава Богу, не худший из них.

— Ты с ним живешь?

Снейп дернулся и взглянул на князя возмущенно и предупреждающе.

— А вот это уже никого, кроме меня, не касается.

— Прости. Но что тогда тебя здесь держит?

— Книги.

Снейп оглядел свою коллекцию с восхищением жениха и любовника.

— Ты ведь не сможешь взять в Париж и их тоже? — пошутил он грустно.

— Значит — нет…

Князь выглядел огорченным.

— Полно, Лавр, ты ведь не всерьез думал, что я до сих пор готов кинуться к тебе на шею, стоит только поманить? И, позволь надеяться, не рассчитывал купить меня обещанием увезти в дальние страны? Я счастлив был повидать тебя, узнать, что ты благополучен и скоро будешь в безопасности, а моя жизнь — здесь, с моими книгами, соседями, уплотнениями и селедкой из пайка. Я благодарен, Лавр, но я остаюсь.

— Что ж, у меня остался последний аргумент, Северус.

Масловский снова притянул Снейпа к себе и поцеловал его. Это было приятно, слегка волнующе, но, увы, Северус не ощутил тех чувств, которые заставляли его терять голову десять лет назад, или приходили в воспоминаниях. Перегорело? Кажется, понял это и князь.

— Жаль, Северус… Так жаль…

Дверь заскрипела, уже закрываясь. В комнате стоял Гарри и изумленно смотрел на обоих мужчин. Снейп отодвинулся, и кашлянув, пояснил:

— Это и есть мой сосед. Гарри Евгеньевич, мой гость уже уходит.

— Гарри Евгеньевич? Как интересно…

Масловский быстрым движением приблизился к юноше и протянул руку:

— Вы позволите?

Прежде, чем тот успел сообразить, князь отвел в сторону челку и кивнул, увидев шрам.

— Значит, Гарри Евгеньевич. Полагаю, Плотников?

— Откуда ты знаешь? — тревожно спросил Северус.

Сосед его выглядел странно: он словно прирос к двери, немного даже расплывшись по ней, прикрыл глаза и не думал даже протестовать против фамильярного обращения.

— Слышал. Ты не боишься спать по ночам, Северус? Как бы не проснуться с перерезанным горлом. Впрочем…

Князь снова посмотрел на Гарри, приподнимая его лицо кончиками пальцев, и отступил.

— Должен сказать, что восхищаюсь вашим терпением и вашей решимостью, молодой человек. Зверей следует убивать.

Под окном раздался звук клаксона.

— Мне пора… Прощайте, господа. Северус?

— С Богом, Лавр.

— Твоими молитвами…

Отодвинув с дороги все еще неподвижного Гарри, Масловский в последний раз кивнул и исчез за дверью, оставив в душе профессора грусть и тревогу.

Однако, бОльшую тревогу вызывал сейчас застывший в молчании Гарри.

— Гарри Евгеньевич… — Снейп протянул руку, но мальчишка отшатнулся. — Вы в порядке?

— Лавр? — смаргивая повторил Гарри. — Так это что, был…

— Генерал Масловский, — подтвердил Северус Тобиасович, готовясь к буре.

— А как он тут?.. Так его же надо…

— Поймать? — усмехнулся Северус. — Я бы вам не советовал. Впрочем, уже и не догоните. Правда, вы можете донести в ГПУ, что он приходил ко мне, тогда вам достанется пустая комната.

Мальчишка медленно подошел к своей кровати и сел.

— Что он тут делал? — потребовал он довольно жестко.

— Навещал меня. К вам же приходят друзья.

— Мои друзья не разыскиваются органами.

Его снова начинало трясти, и Северус Тобиасович не очень понимал причину.

— Но я не могу выгнать своего давнего друга или донести на него, как вам кажется? — аккуратно спросил он.

— Давнего друга! — вдруг искривил губы мальчишка. — Интересно вы дружите! Я, например, с Роном не целуюсь!

Он почти кричал, а Северус так и не понимал, откуда истерика. Что такого особенного произошло? Он ведь не ребенок уже, должен знать, что бывает всякое.

— Вам настолько противны подобные отношения между мужчинами, или дело в классовой вражде?

Мальчишка замолчал, поморгал немного, потом резко встал и заявил, глядя профессору прямо в глаза:

— Это не отношения, это…

Отвращение, проступившее в его лице объяснило Снейпу то, что постеснялся выплюнуть ему в глаза сам Гарри.

— Если он заявится еще раз, я сдам вас обоих, — четко и безжалостно предупредил красноармеец Плотников. — А если вы еще раз окажетесь ночью у моей кровати, я вас просто застрелю.

Вот этого Северус не ожидал.

— Вы что, думаете, что я мечтаю о ваших прелестях? — он презрительно оглядел стоящего перед ним соседа. — Вы слишком высокого мнения о себе, мой мальчик! Или вы плохо разглядели Масловского?

— А себя вы давно видели? — снова сорвался мальчишка. — Наверное ваш Масловский так быстро сбежал, как следует разглядев вас? И я не ваш мальчик, вы, извращенец!

Скандал вышел абсолютно неприличный: Гарри орал так, что было слышно и в коридоре, Северус зло шипел, не в силах сдержаться, и понимая, что отныне с мирным сосуществованием покончено: мальчишка не забудет ему ни оскорбления, ни прочего, и хорошо, если не донесет в ГПУ, а просто выживет из дома, используя полученный компромат, чтобы возбудить к профессору всеобщую ненависть и презрение.

— Это мое личное дело, и, пока я на вас не кидаюсь, оно вас не касается!

— Пока? Мне что, пора бояться?

Снейп со стыдом вспомнил, что он тут старший, он профессор, в конце концов, а его сосед — несчастный искалеченный мальчишка. К тому же, внезапно пришедшая догадка о возможных причинах истерики обожгла так, что он едва не покраснел.

— А вы боитесь? — мягко спросил он.

— Я. больше. ничего. не боюсь, — раздельно ответил Гарри. — Бояться следует вам, потому что я не шучу.

— Я это понял.

Мальчишка первым прекратил спорить, забравшись на кровать и укутав голову шинелью. Снейп схватил пиджак и выскочил из комнаты. Из коридора, делая вид, что заняты чем-то своим, быстро расползались жильцы их милого общежития.

Снейп немного походил по улицам, пытаясь успокоиться. В голове вертелись мысли, складываясь в неприглядную и, даже страшную, картину. «Ты не боишься спать по ночам, Северус?»… «Мой мальчик»… «Перерезал горло во сне»… «месяц в плену»… «Это не отношения, это»…

Профессор остановился и решительно зашагал в сторону библиотеки. Там, попросив подшивку газет за прошлый год, Северус Тобиасович нашел отчеты о деле атамана Володарского и углубился в них.

В газетах содержалось на удивление мало информации: красноармеец Плотников попал в плен к атаману Володарскому при неизвестных обстоятельствах, содержался там около месяца (все подробности милосердно опускались, но Северус прекрасно помнил изувеченную спину), потом, перерезав спящему атаману горло его же кинжалом, смог украсть лошадь и, почти без сознания, был подобран красными патрулями, сначала принят за шпиона, и едва не расстрелян, потом отправлен все-таки в госпиталь, где и находился, когда новость о смерти атамана Володарского распространилась, а, попавший в плен дезертир из штаба, опознал в Плотникове убийцу своего командующего. Сомнений быть не могло: атаман оставлял свою метку на всех своих жертвах, и живым из них на данный момент оставался только убийца (в газетах предпочитали «Победитель» Володарского. Больше ничего полезного Снейп не нашел, но и этого было довольно: вполне понятно, что для того, чтобы перерезать горло в постели, в этой постели сначала нужно оказаться, а, чтобы боевой атаман спокойно уснул в присутствии своей жертвы, не спрятав оружие, жертве этой он должен был вполне доверять… Как сказал Лавр? «восхищаюсь вашим терпением»? Какой ужас…

Снейп тяжело склонился над газетами, закрыв лицо руками. Бедный ребенок. Месяц… теперь понятна его реакция на похотливые нотки в голосе Альбуса, и на их с Лавром поцелуй: он было счел себя в безопасности, и тут оказалось, что его сосед имеет те же пристрастия, как и тот садист, который мучил его столько времени…

Первым порывом профессора было не возвращаться домой, а переночевать где-нибудь еще, но все знакомые были так же «уплотнены», документов он с собой не взял, и, несмотря на то, что дело шло к середине мая, на улице внезапно похолодало так, что провести ночь в парке не представлялось возможным ни в каком случае. Кутаясь в тонкий пиджак, профессор добежал до дома, решив, в случае чего провести ночь в кухне, сидя, поскольку улечься там было совершенно негде.

Однако, следовало хотя бы умыться, и Северус Тобиасович осторожно открыл дверь, ожидая любой реакции. Сосед молчал. Снейп вошел и огляделся: Гарри, казалось, спал, так и не развернувшись из своего кокона, словно чувствуя себя под ним защищенным. Снова представив, что мальчишке пришлось пережить, и содрогнувшись, Северус тихо вышел. Вернувшись умытым, он решился все же лечь спать: похоже, сосед его действительно не боялся.

Ночь прошла спокойно, но к утру Гарри снова принялся стонать, сбросил с себя шинель, бормотал что-то неразборчиво-жалобное и, кажется, плакал. В похожих случаях Северус Тобиасович обычно присаживался на край постели, тряс соседа за плечо, успокаивающе приговаривая, и тот постепенно затихал. Однако, сегодня, памятуя об угрозе, но более боясь спровоцировать новый срыв и напугать, Северус не спешил приближаться к соседней кровати. Он не мог заснуть, не мог помочь, и не знал, что лучше предпринять. Помучившись минут десять, Северус все же встал, подошел к постели и позвал:

— Гарри, проснитесь.

Не помогло. Тогда он протянул руку и потряс мальчишку за плечо. Тот жалобно всхлипнул и по виску сбежала слеза. Не выдержав, Снейп вытер Гарри лицо, ласково приговаривая обычные успокоительные глупости, и вдруг почувствовал, как в его живот уткнулось что-то холодное и неприятное. Мальчишка открыл глаза и проговорил сквозь зубы:

— Я вас предупреждал.

Снейп посмотрел вниз и увидел, что в него упирается револьвер. Вот и допомогался, милосердный самарянин.

— Я помню. Можете стрелять.

Снейп был слишком утомлен и взволнован, чтобы по-настоящему испугаться. Он просто смотрел в глаза несчастного мальчишки и ему хотелось пригладить торчащие вихры и вытереть испарину и клеймо с опороченного лба. Как несправедливо: ребенок, не начав почти жизнь, увидел от нее столько зла, но все еще пытается держаться, а он, взрослый, здоровый почти, мужчина смеет унывать и роптать на Бога за собственную несчастливую судьбу. Краем пронеслось воспоминание: бабушка шепчет, указывая на икону: «Мученики, убиенные прямо в Рай идут, никакие мытарства их не задержат!» Что ж, прекрасная возможность: другим путем он, с его грехами, в Рай вряд ли попадет.

— Ну, что же вы? Стреляйте.

Мальчишка долго рассматривал его, кажется, позабыв про оружие, потом буркнул:

— Спасибо. Я что, снова?..

— Не за что, — вздохнул вдруг обессилевший в секунду Снейп. — Тогда вы ложитесь, а я пойду.

— Куда? — вскинулся мальчишка.

— Посижу на кухне, чтобы вам было спокойнее.

Гарри снова помолчал и спрятал револьвер под подушку.

— Не выдумывайте ерунды, — неловко сказал он, — ложитесь. Или вы боитесь, что я вас ночью застрелю?

Северус Тобиасович почувствовал, что отвечать не стоит, и быстро забрался в свою постель. Натягивая пальто, он услышал безмятежное сопение мальчишки и покачал головой: сам он ворочался до утра и на лекции явился невыспавшимся и уставшим.

Они оба, не сговариваясь, сделали вид, что ничего не произошло, вот только общаться стало гораздо труднее: Гарри был явно смущен, а Северус Тобиасович не мог спокойно смотреть ему в глаза, не вспоминая то, о чем узнал и догадался. Экзамены окончились, наступили каникулы, и профессору пришлось поломать голову, где теперь брать еду: учительский паек переставали выдавать с июня и снова начинали — в сентябре. Все лето, видимо, учителя считались безработными тунеядцами. Большевики своеобразно трактовали библейское: «Кто не работает, тот не ест».

Обращаться к Альбусу не хотелось, можно было попробовать устроиться письмоводителем в какую-нибудь контору или лавку, коих в последнее время в столице появилось множество, но для этого следовало ходить, искать, упрашивать, и Северус Тобиасович медлил в глупой надежде, что все утрясется как-нибудь само собой, и унижаться и клянчить не придется. Он, конечно, понимал, что служба не возьмется из воздуха, и положил себе начать поиски с понедельника, желая хотя бы два дня провести в тиши и покое за книгами: он слишком давно не пересматривал свою коллекцию, и руки положительно чесались взять какой-нибудь старинный том и перелистать ветхие страницы, вдыхая их запах и вчитываясь в знакомые слова.

Сосед предупредил, что в выходные может не явиться, предоставив профессору размышлять, чем его юный жилец будет занят, но, в конце концов, пара дней в одиночестве для измотанного тяжелым годом педагога — всегда подарок судьбы. Старательно не обращая внимания на слабое беспокойство, Северус Тобиасович достал первый двухтомник и погрузился в свою собственную, далекую от революционных бурь, действительность.

Пробудил его злой и невнятный голос. Видимо, профессора окликали уже давно, но он не слышал, пока над самым ухом не раздалась ужасная площадная брань, и его не потянули за рукав, едва не порвав довольно ветхую ткань.

— Что, не желаешь даже разговаривать, контра?

Совершенно пьяный и чем-то разозленный бывший комиссар, покачиваясь, возвышался над профессором, требуя внимания.

— Я вас не слышал.

— Конечно! — пьяно издевался гость. — Мы же недостойны внимания господ, мы холопы, наше место — в прихожей!

Снейп встал, отложил книгу подальше и попытался закончить дело миром: у него не было иллюзий на счет того, кто окажется в отделении пролетарской милиции, если дойдет до драки.

— Вы чего-то хотели?


— Я чего-то хотел, да, — продолжал куражиться гегемон.

— И чего же?

— Денег давай, — комиссар пригнулся к профессору, обдавая его резким запахом самогона. — У тебя ведь, небось, с прошлых времен много припрятано? Николаевские червонцы давай!

— И с какой стати? — Снейп все еще старался сдерживаться, несмотря на то, что грязные пальцы комиссара сгребли его за ворот рубашки и притянули поближе к налитому кровью лицу.

— Я таких, как ты в восемнадцатом… Давай деньги! — рявкнул он страшно и занес кулак для удара.

Снейп поймал его за запястье, крутанул, выворачивая и оттолкнул от себя. Гегемон влетел головой в стену, пару секунд постоял, и с ревом кинулся обратно. Снейп уклонился и подтолкнул в спину, все еще стараясь не бить, но это не утихомирило хулигана: зарычав еще страшнее, он размахнулся, и кулак прочертил по скуле профессора, едва успевшего увернуться. Снейп оказался в невыгодном положении: зажатый в углу между стеной и кроватью, он едва мог обороняться, а его противник со слепой яростью набрасывался, с каждым ударом свирепея все больше. Профессор оставил свое намерение не бить, и был готов прекратить этот поединок, едва комиссар отвлечется, но дверь рывком распахнулась, мелькнули встревоженные лица соседей, и в комнату влетел Плотников.

Быстро оценив обстановку, он кинулся к комиссару, ударил его сзади по шее, оттащил от профессора и, бросив на пол, принялся избивать. Северус Тобиасович замер, ошеломленный неожиданной яростью мальчишки: удары сыпались без передышки, не давая подняться, лицо пьяницы уже покрылось кровью, он едва дышал, а Гарри все не останавливался.

— Гарри, хватит, перестаньте! — позвал Снейп.

Сосед оглянулся на него совершенно невидящим взглядом, и снова ударил.

— Довольно с него, остановитесь! Гарри!

Профессор схватил мальчишку за плечи, оттаскивая от стонущей жертвы. Тот дергался, не даваясь, рвался обратно, и Снейпу пришлось схватить его, крепко прижимая к себе и успокаивая.

— Все, Гарри, все… Довольно… Все, не стоит он того, успокойтесь.

В дверь сунулись.

— Уберите его! — рявкнул Снейп.

Близнецы быстро подхватили комиссара под руки и волоком потащили из комнаты, захлопнув дверь. Профессор все еще обнимал своего защитника, и его руки гладили мальчишку по голове, по вздрагивающим плечам, по вцепившимся в одежду профессора напряженным рукам, и почему-то постоянно путались в лохматых, с седыми прядками, волосах.

— Ну, ну, хватит, мой храбрый лев, ты уже всех победил… — бормотал профессор, чувствуя, как в плечо вжимается горячий лоб, — успокойся…

Постепенно мальчишка задышал спокойнее, отпустил рукава профессора и поднял голову с его плеча, отводя в сторону смущенный взгляд.

— Я…

— Все в порядке? — профессор перешел на деловой тон, облегчая мальчишке ситуацию.

— Да, спасибо.

— Это вам спасибо, Гарри Евгеньевич, вы явились чрезвычайно вовремя.

— Чего он хотел?

Снейп пожал плечами, отодвигаясь.

— Денег? Рассказать мне, что делал с «такими» в восемнадцатом году? Я, честно говоря, не совсем понял. Он был сильно пьян… Надеюсь, у вас не будет неприятностей с по… милицией?

Гарри грустно усмехнулся:

— Не будет, я же контуженый инвалид. Я тут всех поубивать могу, и мне ничего не сделают.

— Как хорошо, что вы такой мирный и добрый человек, — хмыкнул Снейп, оглядывая забрызганного кровью комиссара соседа.

Гарри пару секунд смотрел на него недоуменно, потом проследил за взглядом профессора, фыркнул, и, не сумев сдержаться, рассмеялся.

— Пойду умоюсь, — сквозь смех проговорил он.

Снейп кивнул, провожая мальчишку взглядом, и потер плечо: оно все еще было горячим от вжимавшегося в него с силой разгоряченного лба.

Пока Гарри приводил себя в порядок, профессор решил вскипятить чаю. Сосед так и не завел собственного чайника и по-прежнему пользовался снейповым, правда, дожидаясь, пока профессор сам примется чаевничать, чтобы попросить кипятку и для себя. У Снейпа чайник был еще «старорежимный», чудом уцелевший в реквизициях и обысках, воды туда вмещалось много, и чаепития их походили почти на семейные.

Войдя в кухню, профессор поставил чайник на плиту, и, дожидаясь, когда тот вскипит, рассеянно рассматривал полутемный коридор, когда вдруг услышал:

— …проверить еще надо. Мало ли, какой он инвалид, вон, как дерется. И этого недобитка хватит уже терпеть!

Комиссар, похоже, пришел в себя и витийствовал, наслаждаясь вниманием зрителей. Раздалось характерное звяканье. Снова пьют.

— А видели, как он своего хахаля-то обнимал? — Снейп услышал гнусное хихиканье. — Небось испугался: этого кондратий хватит, кто на него еще польстится.

— Кроме убогого и некому, — поддакнул дворник.

— Да бросьте вы, мужики! — укоризненно проговорила дворничиха. — Хуже баб, ей Богу! Вот с чего ты взял? Профессор — мужчина сурьозный.

— Ага, сурьозный, — заржал комиссар в голос, — Ты вон, у Машки спроси: чуть не каждую ночь стонут там, да колготятся. А утром он сурьозный, да!

Снейп сам не понял, как оказался в комнате дворника, где происходила попойка. Ухмыляющийся комиссар поднялся ему навстречу.

— Что, вашбродь, недополучил? Добавить?

— Сдачи принес.

Снейп коротко, почти не размахиваясь, ударил пьянь в живот, поглядел, как тот сползает на пол, окинул взглядом притихших хозяев комнаты и кивнул женщине:

— Простите, Софья Павловна.

— Да ладно… — слабо отмахнулась она. — Бывает…

Профессор вышел, усмехаясь: похоже, от него подобных эскапад не ожидали.

Вернувшийся Гарри с удовольствием выпил чаю, и, немного почитав, они оба улеглись спать, а ночью Гарри снова застонал.

Северус Тобиасович был готов к такому повороту событий: он уже заметил, что после сильных волнений его сосед начинает видеть кошмары, видимо таковы были последствия травмы. Поэтому, привычно усевшись на край кровати, профессор протянул руку, чтобы вытереть со лба испарину, и замер: Гарри явно был болен. Рука Снейпа отдернулась от неожиданности: ото лба шел горячий сухой жар, губы мальчишки запеклись, дыхание с трудом пробивалось сквозь напряженное горло. Отбросив церемонии, Северус Тобиасович прикоснулся ко лбу губами, и окончательно уверился, что сосед болен: горячка. Не зная, что предпринять, профессор плеснул остатки воды из чайника в свою чашки и, опуская туда руку, умыл Гарри, но на разгоряченном лице капли воды высохли мгновенно. Просыпаться, чтобы выпить воды, мальчишка не желал и, подождав еще немного, профессор понял, что сосед начинает бредить.

Снейп достал из-под кровати свой неприкосновенный запас — две баночки американской тушенки, завернул их в пиджак и выскочил за дверь: нужно было привести доктора.

Доктор жил буквально напротив, но Снейпу долго не открывали: революция и большевики приучили к осторожности даже самых беспечных, но, уверившись наконец, что за дверью не налетчики, а проситель, впустили профессора в прихожую. Доктор очень не хотел отправляться никуда ночью, но тушенка сделала свое дело, врач оделся, взял в руки саквояж, и они вышли.

В комнате по-прежнему метался на кровати Гарри, у двери, осторожно заглядывая, мялась полуодетая дворничиха.

— Ступайте спать, Софья Павловна, — слишком резко проговорил Снейп, помня вечернее происшествие.

— Что случилось-то?

— Все в порядке, оргию собираемся устроить.

Доктор удивленно оглянулся, но Снейп уже закрывал дверь.

— Что устроить? Не поняла, — донеслось до него.

— Так что с юношей? — поинтересовался доктор.

— Жар, бредит, у него контузия — что-то нервное.

— А поточнее?

— Не знаю, — раздраженно бросил Снейп. — Я сосед.

Доктор принялся мерить температуру, пульс, раскрывать глаза, заглядывать в горло, Северус Тобиасович нервничал, ожидая вердикта. Доктор задрал было рубашку Гарри, на секунду замер, опустил полы и просунул руку со стетоскопом под одежду, не поднимая ее больше. Снейп, не давая себе ничего разглядеть, отвернулся в сторону. Доктор, к счастью, промолчал. Через некоторое время он поднялся.

— Значит так, сударь мой: у вашего соседа горячка, признаков простуды нет, видимо, как вы и говорили, нервное. Подобное уже случалось?

— Пару раз, — подтвердил Снейп, — но не так сильно.

— На этот раз нужно лечить — и серьезно. Я бы рекомендовал клинику, а в госпитале его только уморят. Ну, а пока…

Доктор присел и написал в блокнотике несколько строк.

— Нужно купить эти таблетки, капли, плюс еще уколы бы поколоть, но это, когда жар спадет, а пока обтирайте его разведенным спиртом, полностью, или попросите кого-нибудь, если сами брезгуете. Мальчик молоденький, жаль, если умрет… Питание бы усиленное, молока, фруктов…

Доктор протянул Снейпу листок с назначениями.

— Аптека Ротшаха, на бульваре, круглосуточная… Правда, дорого все. Больше помочь ничем не могу, увы.

— Спасибо, доктор, простите за беспокойство. Вас проводить?

— Помилуйте, не барышня, сам доберусь — тут два шага. Вы бы лучше в аптеку.

— Сию минуту схожу.

Открывая доктору дверь, Снейп увидел так и стоящую в коридоре дворничиху.

— Что сказали? — взволнованно кинулась она. — Что с мальчонкой?

— Болен.

Снейпу было неловко: он заподозрил женщину в любопытстве, а она, похоже, искренне переживала за Гарри.

— Софья Павловна, не могли бы вы присмотреть за моим соседом, пока я схожу в аптеку? — попросил он.

— Конечно. А у вас деньги-то есть? Может поискать по соседям?

Деньги… Денег у него не было. На минуту задумавшись, Северус медленно двинулся к полкам, достал заветный двухтомник, открыл, захлопнул и, сорвав с гвоздя полотенце, завернул в него свои сокровища.

— Будут деньги. Непременно будут.

До Альбуса Снейп добирался с приключениями: трамваи не ходили, зато ходили патрули, и пришлось уворачиваться, прятаться в подворотнях и пробираться задворками, словно мальчишке, прячущемуся от дворника. Однажды дорогу профессору заступили трое явно незаконопослушных граждан бандитской наружности, но он, тревожась о Гарри, почти не обратил на них внимания, и упрямо двинулся вперед, отчего личности недоуменно переглянулись и расступились. Наконец, от позвонил в дверь, выдержал почти получасовое пререкание с денщиком, и был впущен в святая святых — квартиру консультанта НКВД по вопросам искусства.

Жил Альбус по-дореволюционному просторно: один в квартире из пяти комнат, с прислугой и нормальной мебелью. Снейпа провели в кабинет, туда же вскоре вышел хозяин дома в шелковом халате, мягких тапочках и с недоумением на лице. Быстро окинув взглядом гостя, он заметил в его руке сверток, сморгнул и расплылся в гостеприимнейшей улыбке:

— Мальчик мой! Как я рад! Но что случилось? Почему ночью?

— Простите, Алексей Борисович…

— Ну, что ты, мальчик, я рад видеть тебя в любое время! Чаю?

— Мне некогда, благодарю. Я принес вам монографию…

— Ты решил с ней расстаться? Что произошло?

— Мне нужны деньги, и прямо сейчас.

Снейп едва не стиснул зубы, говоря это: всю свою жизнь он сознательно избегал любой мелочи, могущей поставить его в положение просящего чего-то именно у Альбуса, и теперь приходится унижаться как раз перед ним! Напомнив себе, что он не проситель, и ему есть, что предложить взамен, он выпрямился в кресле.

— Конечно, мой мальчик. Илья!

Денщик показался на пороге.

— Голубчик, принеси шкатулку.

Северус поражался: время в этом доме казалось, остановилось. Тишина, покой, слуги, забытый аромат корицы, доносящийся из кухни… Какой соблазн! Снейп остановил себя: хотя за всё их знакомство между ним и Альбусом не было сказано ни одного прямого слова, Северус отлично знал, что потребуется от него, захоти он принять предложение наставника.

— Так что произошло, Северус? Не скрывай от меня, мой мальчик, я волнуюсь.

Довольная улыбка показывала степень «волнения» Альбуса очень ясно.

— Мне нужно купить лекарства, нет, не себе, знакомому, он болен.

— Какие лекарства?

Северус нехотя достал список: Альбус всегда действовал на него магнетически, и сопротивляться ему было трудно.

— Тааак, — протянул Буслаев, и снова позвал: — Илья!

Денщик явился с резной шкатулкой в руках.

— Да, вашбродь?

— Возьми, голубчик, этот список, сбегай в аптеку, на бульваре, купи все, и неси сюда.

Денщик испарился.

— А мы, пока, все же чаю.

Отпивая ароматный английский чай, заедая его булочкой с корицей, Северус невольно наслаждался и даже позволил себе расслабиться, за что и поплатился:

— Мальчик мой, давай отправим к твоему знакомому Илью, а ты оставайся: ночью небезопасно, переночуешь; у меня, вообрази, есть горячая вода, примешь ванну.

Голос его журчал, убаюкивая, рука, словно случайно, легла на колено Снейпа, он закашлялся, резко поставил чашку и возмущенно посмотрел на наставника.

— Благодарю, Алексей Борисович, но, боюсь, вынужден отказаться: меня ждут.

— Что ж, и я подожду, мой мальчик. Надеюсь, однажды ты передумаешь.

Буслаев занялся книгами и забыл о госте, и Снейп вздохнул свободнее. Вскоре явился Илья. Забрав у него пакетик с лекарствами, Северус встал, собираясь откланяться, но Буслаев не отпустил его. Моргнув денщику, он вышел на минуту, а, вернувшись, завел разговор о погоде, который Снейп уже с трудом поддерживал: он беспокоился о Гарри и торопился домой. Наконец, денщик вернулся в гостиную с корзиной, прикрытой полотном, из которой торчало горлышко бутылки. Северус Тобиасович протянул было руку, но денщик корзинки не отдал, а Буслаев пояснил:

— Илья проводит, от греха, и донести поможет. Здоровья твоему знакомому, Северус, и не забывай меня, старика. Навести иногда.

— Всенепременно, Алексей Борисович! Благодарю вас за помощь.

— Тебе спасибо, мой мальчик. Порадовал. Ну, с Богом.

Северус Тобиасович, в сопровождении денщика быстро и без приключений добрался до дома, чувствуя себя первобытным охотником, возвращающимся с добычей.

Отправив спать усталую женщину, Снейп вдруг вспомнил, что не достал спирта. В досаде, он слишком сильно поставил корзинку на стол, и бутылка с молоком странно звякнула. Сняв полотно, Северус Тобиасович обнаружил внутри, кроме молока, две чистые новые простыни, кирпичик хлеба, несколько булочек, завернутых в бумагу, тряпицу с колотым сахаром, заварку, шматок сала в промасленной тряпице, два яблока, лимон, баночку тушенки, баночку рыбных консервов и, на самом дне, крепко закрученную бутылку с чистым медицинским спиртом. Под ней, в бумаге лежала стопка николаевских червонцев — единственных денег, принимаемых всеми, независимо от убеждений. Альбус не поскупился. Впрочем, книги того стоили.

Выбросив из головы посторонние мысли, Северус Тобиасович сходил в кухню за водой, плеснул в миску спирта и, установив ее на шаткой тумбочке из ящика, принялся раздевать бесчувственного пациента.

Гарри казался невесомым, когда Снейп перевернул его на живот, снимая рубашку. Снова бросились в глаза страшные шрамы, но профессор взял себя в руки, и потянул вниз расстегнутые штаны. Взяв мягкую тряпочку, Северус тщательно обтер плечи, лопатки, руки, и поймал себя на том, что любуется тем, как капли, собираясь в ручейки, устремляются по ложбинке позвоночника вниз, обходя шрамы, сливаются в лужицы в углублении на пояснице и медленно стекают по сторонам.

Спохватившись, Северус отстраненно обтер аккуратные ягодицы, ноги, ступни, немного отвлекшись на маленькие круглые пальцы. Все это тоже было исчерчено шрамами от плетей, но, по крайней мере, не изрезано издевательскими узорами, которые хотелось стереть, как уродливый детский рисунок с классной доски.

Закончив со спиной, Снейп снова развернул своего пациента и, старательно глядя на собственные руки, принялся обтирать шею, плечи, грудь… Удушливые пары спирта туманили голову не хуже вина, Северус чувствовал неловкость и волнение, вполне понятные в такой ситуации, но не объясняющие причину по которой дрожат руки и прерывается дыхание. Впрочем, Северус предпочел объяснить это открывшейся ему картиной: вся грудь и плечи Гарри были осквернены той же рукой, что оставила свои знаки на остальном теле. На уровне сердца был отчетливо вырезан крест, с другой стороны груди — снова звезда, множество мелких шрамов расползались от нее, и Северуса замутило: изображение словно старались содрать с груди вместе с кожей, разрывая и повреждая контуры рисунка, и оставляя свое занятие, наскучив. На уровне солнечного сплетения Снейп остановился, выронив тряпку: самое настоящее клеймо, в виде уродливого цветка словно скалилось ему навстречу: выдержишь? А он выдержал и это… Подобрав тряпицу снова, Северус продолжал свое занятие, до боли закусывая губу, и обещая что-то невнятное не то себе, не то Гарри, не то подонку, который был уже в гробу, но сделал все, чтобы его жертва помнила его до конца жизни.

Опустившись к животу, Снейп снова остановился и, забыв о ткани в руках, завороженно смотрел: живот был чист, нетронут шрамами, золотился нежной, ребяческой еще кожей, и редким пушком темных волос, и Северус подумал, что даже убийца и мучитель не посмел испортить такое совершенство. Протянув руку, профессор осторожно, одними кончиками пальцев дотронулся до горячей влажной кожи, и почувствовал, как дрогнуло под пальцами в ответ.

И вот тут-то и стало уже смешно и нелепо искать причины врать себе, доказывать, что черное на самом деле — белое. Северус совершенно отчетливо понял, что попался, и больше не денется никуда.

Когда-то давно, в юности, когда молодой студент Снейп еще ухаживал за девушками, не смея признаться даже себе в том, что хочется держать за руку не утонченную барышню, а веселого соседа по комнате, он испытывал что-то вроде надежд на счастливое будущее, вечную и пылкую любовь, хотя не признался бы в этом под страхом смерти, и, казалось, ему повезло: пришлось ждать всего десяток лет, зато кавалергард Масловский вполне походил на прекрасного принца и, кстати, имел белого, как снег коня. Но, разочарование и обида так больно хлестнули по душе, что Северус предпочел никогда больше не испытывать подобного, и уверил себя в том, что не имеет больше необходимости в сердечных привязанностях, и спокойно проживет без них. Несколько неудачных попыток найти замену Лавру, предсказуемо не увенчались успехом: кто, скажите, мог соперничать с блестящим князем? Однодневные связи Снейпа не интересовали, платными партнерами он откровенно брезговал, и, поэтому, замкнулся в себе, избавляясь от всякой мысли или надежды прежде, чем они становились угрозой его спокойствию и холодности.

И вот — не успел. Непонятно как, он вдруг почувствовал тягу к мальчишке, не ровне ни по возрасту, ни по воспитанию, да и вообще, к калеке — несчастному, заслуживающему жалости и покоя ребенку. К мальчишке, который никогда не позволит не только прикоснуться к себе, да даже заговорить с ним об этом будет уже преступлением, а молчать — слишком тяжким испытанием, почти пыткой, если бы не было кощунством говорить о пытках над этим, лежащим сейчас в полной его власти телом.

Сердце стучало слишком сильно, казалось, ударяясь о горло, и Северус задыхался. Руки дрожали, в голове плыл туман, словно он не надышался, а выпил весь спирт, и теперь не владел собой совершенно…

Ну, хоть дотронуться, пока он спит, только прикоснуться…

Северус не выдержал и ткнулся губами в мягкий беззащитный живот — Только сюда, нигде больше… Он не станет… Только сюда… Ну, и еще эту трогательную торчащую косточку на бедре… и еще… — покрывая торопливыми поцелуями, чувствуя, как вздрагивают под его губами мышцы, как нежна и бархатиста кожа вокруг впалого пупка, как нестерпимо она пахнет спиртом, и чем-то еще: разгоряченным телом, дегтярным мылом, и, почему-то, молоком? Ребенок…

Внезапно Северус пришел в себя и понял, что творит. Он резко отшатнулся от Гарри и со страхом взглянул в его лицо. Все было по прежнему: мальчишка все еще без сознания, и ничего не почувствовал. Слава Богу! Снейп быстро натянул на Гарри простыню и скупыми размеренными движениями принялся протирать тканью ноги, снова плечи, руки, грудь, не позволяя себе отвлекаться и пытаясь думать только о температуре, болезни, лекарствах.

Так продолжалось всю ночь. От монотонных движений заболели руки, спина гудела, а Гарри все не приходил в себя. Правда, бредить он перестал, и, как показалось Снейпу, температура немного упала. Наконец, когда Северус уже почти сдался в борьбе с болезнью и усталостью, мальчишка открыл глаза и прохрипел:

— Пить.

Снейп подскочил, едва не разлив воду со спиртом, и помог Гарри напиться, придерживая кружку и голову. На ощупь Гарри оказался покрыт испариной, и профессор радостно вздохнул.

— Слава Богу!

Осталось дать таблетки, накапать из пузырька в ложку противно пахнущую жидкость и сделать укол, пока мальчишка в сознании. От слабости взгляд Гарри то и дело уплывал, и Северус боялся отойти от кровати, опасаясь, что тот снова потеряет сознание. В дверь постучали. Северус Тобиасович торопливо натянул на Гарри простыню и ответил:

— Войдите.

— Как вы тут? — участливо поинтересовалась дворничиха, бочком входя в комнату.

— Очнулся.

— Ой, — всплеснула руками она, — он же у вас весь мокрый, пропотел, постель-то надо сменить, а то простынет.

— Я сменю.

— Давайте уж я, — непререкаемым тоном заявила она. — Я санитаркой в госпитале два лета работала, пока белые были. На руки его возьмите, я быстро.

Взяв со стола новую простыню, женщина ловко постелила ее взамен промокшей, и Северус осторожно уложил дремлющего Гарри обратно.

— А уколы вы умеете делать? — с надеждой спросил профессор.

— Могу. Давайте, где у вас тут что?

Северус нервничал, но, глядя, как привычно женщина взялась за ампулу, немного успокоился. Дворничиха сходила прокипятить шприц и иглу, Северус соорудил жгут из собственного ремня, в вену попали с первого раза. Гарри вздрогнул и открыл мутные от усталости глаза, и Северус снова захлебнулся воздухом: во взгляде мальчишки было столько ненависти и терпения, что стало ясно — он снова живет в своем бреду.

— Гарри, — позвал профессор, зажимая ваткой вену. — Гарри, ты дома, проснись.

Муть в глазах чуть разошлась, но Северус не успел достучаться: глаза закрылись, голова склонилась к плечу — Гарри спал. Проводив женщину с благодарностями, Северус Тобиасович укрыл Гарри второй простыней, сверху — своим пальто, рассудив, что оно длиннее шинели Гарри, убрал миску с раствором спирта и, не решаясь отходить далеко, чтобы не пропустить что-нибудь важное, сел на пол у кровати соседа и, положив голову на его матрац, тут же заснул.

Проснулся он уже под вечер, когда в коридоре застучали сапоги и послышались разговоры, и, с трудом разогнувшись, привстал, с беспокойством разглядывая Гарри. Тот, кажется, спал, на лбу и над губой блестели капли пота, значит, температуры не было. Северус Тобиасович прижался ртом ко лбу мальчишки, уверяя себя, что действует исключительно с целью проверки. Лоб был холодным и мокрым, профессор поправил сползшее пальто и отправился умываться. Потом он снова прокипятил шприц, постучался в комнату к сторожу и пригласил Софью Павловну сделать еще укол, во время которого неожиданно явился доктор.

— Как больной? — спросил он, понаблюдав за процедурой и одобрительно кивнув. — Температура?

— Упала. Кажется, ему лучше, но он все время спит.

— Это нормально. Вы достали все лекарства? Очень хорошо, продолжайте. Он будет спать, пока организм не восстановит свои силы. И кормите получше. Если что — вызывайте.

— Благодарю, доктор.

Снейп попытался вручить врачу еще одну банку консервов, но тот решительно отказался.

— Помилуйте, голубчик, я просто мимо проходил, не за что. Поберегите лучше для юноши: что-то он совсем худой, впрочем, как и вы, батенька. Кушайте сами. Прощайте.

И, не желая ничего слышать, доктор торопливо вышел вон. Северус Тобиасович подумал, что стоит протереть Гарри водой, чтобы избавить от пота, но не решился, и ограничился тем, что умыл лицо и шею. Мальчишка продолжал спать, никак не реагируя, и Северус тоже перебрался на кровать, уверяя себя, что только расправит спину, и сразу же встанет. Проснулся он утром.

Гарри заворочался, пытаясь что-то сказать, и профессор открыл глаза и подскочил на постели. Часы показывали десять утра. К счастью, с припасами от Альбуса, Снейп мог позволить себе не искать пока работу, сосредоточившись на уходе за беспомощным больным.

— Что?

— Пить…

Снейп придержал его, помогая, и уложил, подтягивая простыню повыше.

— Спасибо.

Голос звучал слабо и ломко, и Северус заторопился:

— Помолчите. Вам нужно беречь силы, вы больны.

— Я понял.

— Простите, но мне пришлось вас раздеть…

Снейп не знал, куда девать глаза, поэтому нахмурился и решительно посмотрел прямо на Гарри.

— Ну, и как вам? — неожиданно жестко усмехнулся тот.

— Впечатляюще.

А что тут можно сказать? Ужасно? Какой кошмар? Или просто упасть в обморок? Снейп разозлился окончательно, и снова на себя: наверное, следовало поддержать мальчишку, сказать что-нибудь утешающее, но язык не поворачивался, а на лице застыла копия выражения Гарри.

— Ну, да. Он любил… впечатлять. Вот только, не увидел результата.

Гарри говорил глухо и спокойно, но Северусу Тобиасовичу внезапно стало холодно.

— По мне — абсолютная безвкусица, — ужасаясь самому себе, заявил Северус. — Руки бы ему пообрывать.

И тут мальчишка улыбнулся. Снейп никогда не забудет этой улыбки: губы растянулись, изображая радость, блеснули влажные зубы, чуть сморщился нос, но глаза… Они стали темными и абсолютно пустыми — словно что-то неживое взглянуло на профессора через Гарри, и Снейп передернулся от озноба, и инстинктивно потянулся, сложить руки на груди.

— Уже не получится.

Снейп отвернулся.

— Простите.

— Как будто вы раньше не знали. Этот ваш князь разве не рассказал?

— Этот мой князь, думаю, уже в Париже. А… вы встречались?…

«Там» — не прозвучало, но угадывалось. Северус просто не мог спросить прямо.

— Нет, не волнуйтесь так. Ваш князь, по слухам, просто расстреливал, без затей.

— Замолчите!

Пора было прекращать — еще одной истерики мальчишка может не выдержать. И, глядя, на издевательскую усмешку, Снейп добавил уже спокойно:

— Вам нельзя волноваться… Пожалуйста. Давайте — потом?

Прозвучало просительно, и, к его удивлению, Гарри смягчился.

— Забудьте.

Он покорно проглотил таблетку, микстуру, попил немного молока, позволил сделать себе укол и уснул.

Северусу Тобиасовичу пришлось отлучиться: надо было позаботиться о хлебе насущном. За два червонца его бывший ученик, а ныне преуспевающий, хотя и с оттенком криминала, делец, устроил так, что каждое утро теперь в их комнату являлся молодой человек с нахальными глазами, и доставал из-за пазухи бутыль с молоком, кусок настоящего масла, а иногда и конфеты.

Мальчишка, как оказалось, мог пить молоко литрами, от масла впал в экстаз, а за конфеты готов был продать душу. К счастью, Снейп пока не дошел до того, чтобы ее попросить.

Они снова молчали о том, чего не следовало касаться. Гарри, казалось, доверял Снейпу, позволял заботиться о себе, но довольно равнодушно. Северус Тобиасович хотел думать, что, лежа в клинике, он привык к многочисленным манипуляциям со своим телом, и теперь воспринимал его, как медбрата. О том, что мальчишке вообще все равно кто и что с ним делает, думать не хотелось. Сам же профессор с трудом держал себя в руках. Нет, он не желал накинуться на Гарри, «сжать его в страстных объятиях и осыпать поцелуями», как пишут в дамских романах, но изображать равнодушие, контролировать каждое прикосновение и взгляд, запрещать себе думать и чувствовать, было слишком утомительно, слишком горько, слишком несправедливо…

Хотя, что он знает о справедливости? Справедливо ли, что он — профессор, вечный отличник, знаток своего дела, вынужден разве что не побираться, чтобы прожить в этой, ставшей такой невообразимо фантасмагоричной, стране? Что каждый день его могут убить с криком: «контра» или шепотом: «кошелек или жизнь»? Что любой пьяница может сдать его в милицию только за то, что его угораздило родиться в приличной семье, и он не плюет на пол и не матерится при женщинах? А справедливо, что вот этот, только начавший свою жизнь, ребенок, уже воевал, убивал, умирал сам, и еще много лет не сможет спать без кошмаров?

Снейп припомнил себя в восемнадцать лет: надежды, радость, мечты, бульвары, разговоры по душам, друзья…

Что станет вспоминать в свои сорок Гарри? Революцию, голод, пытки, смерть?

Смешно искать справедливость в этом мире. Северус уже привык считать себя несчастливым человеком, но, глядя, как храбро сражается с собственными демонами упрямый мальчишка, все чаще ловил себя на мысли, что, оказывается, был вполне счастлив и благополучен, и, вопреки всему, надеялся, что еще сможет снова таким стать.

Через пару дней, когда Гарри уже сидел в кровати и почти самостоятельно добирался до туалета, Северус Тобиасович все же озаботился поисками работы, и, к его удивлению, работа нашла его сама, свалившись в руки буквально с неба. По дороге на рынок, Снейп наткнулся на кого-то в толпе и, торопливо извинившись, хотел двинуться дальше, но его схватили за рукав и знакомый голос произнес:

— Северус? Неужели?

Снейп поднял глаза: перед ним стоял его бывший одноклассник, Ремка Люськин, и радостно улыбался. Северус не видел его уже несколько лет, только слышал, что скромник Ремка был военным хирургом, получил ранение, не смог больше оперировать и, кажется, устроился в Медицинскую академию, преподавать будущим врачам. Выглядел друг потрепанно, впрочем, он так выглядел еще в школе. Стоило его матушке купить ему обновку, и, спустя полдня, вещь уже была уютно помята, вытянута на локтях и выглядела, словно ношеная уже пару лет. Сам Ремка обзавелся двойным шрамом на щеке, хромотой и некоторой настороженностью в глазах, которую, впрочем, побеждала сейчас радость от встречи.

— Рем! Какими судьбами?

— Ты голову-то подними, профессор, — фыркнул Ремка.

Оказывается они стояли аккурат под вывеской академии.

— Зайдешь? Поговорим, посидим…

— Конечно.

Ремка Люськин был единственным в их классе, кто относился к Северусу по-человечески. Его самого постоянно вышучивали за «дурацкое» имя, еще более «дурацкую» фамилию, а, учитывая, что мать Рема звали Людмилой, доставалось ему еще больше, чем Снейпу, и на этой почве они подружились. Снейп помогал ему с уроками, а Рем бесстрашно кидался защищать друга от издевательств одноклассников, и часто бывал бит, но вступаться не переставал.

Они вошли в здание, прошли в кабинет, уселись. Рем предложил чаю, но Снейп отказался: у него не было уверенности, что его друг не отдаст ему последние крохи заварки, оставшись голодным: в этом и был весь Люськин.

— Как ты поживаешь?

— Прекрасно. Недавно видел Альбуса. Вот кто — молодец.

— Да, я слышал.

Рем был немного знаком с Буслаевым как раз через Северуса, и очень того не любил.

— Сам-то как? Не женился?

К его удивлению, Рем покраснел.

— Что? — начал наседать Снейп. — Ремка, рассказывай!

— Как бы это сказать… — замялся Рем. — Почти.

— То есть?

— Гражданский брак. Антонина, видишь ли, не одобряет венчания, поэтому мы, как это говорят? Записались.

— Коммунистка? — слегка испугался Снейп.

— Комиссар, — обреченно вздохнул Люськин.

Северус Тобиасович помолчал: подобное следовало переварить, но, заметив, как встревоженно ожидает его вердикта друг, заставил себя улыбнуться.

— Где же вы познакомились?

— Я им лекции читал про неотложную помощь, вот и познакомились.

— Ну, совет вам да любовь! — постарался Северус, и друг вздохнул с облегчением. — А знаешь, я ведь про тебя недавно вспоминал.

— Да?

— Сосед мой, весьма целеустремленный юноша, готовится к вам поступать. На курсы записался.

— Напомнишь фамилию? — нахмурился Рем.

— Плотников. Гарри.

— А! Помню. Вроде бы не лентяй, только пропускает много.

— Он болен сейчас. Лежит. Ему позволят сдать экзамен?

Странно, сейчас Снейп не чувствовал себя просителем: Ремка всегда понимал все правильно и видел в людях только хорошее.

— Я посмотрю его. Раз ты говоришь…

— Я не настаиваю, Рем! — испугался Снейп.

— А я не обещаю. Сам-то ты чем летом занимаешься?

— Работу ищу, — отмахнулся Снейп.

— А что, Альбус пристроить не может?

Сказано было простодушно, но Северус знал: при всей своей наивности, дураком приятель не был.

— Может. Секретарем. Личным.

— Ясно. А ко мне в секретари пойдешь? Не личным, правда, а в канцелярию? На период экзаменов очень люди нужны. Или ты…

— Конечно пойду, Ремка, мне тебя просто Бог послал!

У Северуса Тобиасовича словно камень свалился с души: не придется бегать, искать, унижаться, и Гарри будет почти на глазах…

Последнее остановило: он совсем погрузился в свои переживания, позволил себе привыкнуть, словно имел какие-то права, или надежды. Что будет, когда Гарри поступит учиться? Снейп мог предсказать все до мелочей: он познакомится со множеством молодых людей, девушек, очень скоро влюбится, «запишется», и приведет молодую жену на свою законную жилплощадь. Улыбнется извиняющейся улыбкой и скажет: «Простите, профессор, но, сами понимаете…». Жилконтора разведет руками и впихнет Снейпа в комнату бывшего комиссара, рассудив, что, если если удвоение профессор умрет от туберкулеза, значит, такова судьба: одним «бывшим» на земле станет меньше.

Рем смотрел встревоженно, он вообще всегда переживал о других больше, чем о себе:

— Северус, все в порядке? У тебя такое лицо…

— Я просто пытаюсь примерить к себе понятие «секретарь»: довольно унизительно для профессора, ты не находишь?

— Вот только мне не ври! Когда тебе унизительно, твоему выражению оскорбленного достоинства позавидует и королева Англии. Что-то случилось?

— Любовная драма, — усмехнулся Северус, в надежде, что Рем примет все за шутку, однако тот сочувственно кивнул:

— Понятно. Ты можешь выйти с завтрашнего дня?

— Через пару дней, если позволишь: Гарри еще…

Снейп понял, что проговорился, и замолчал.

— Хорошо, значит, в понедельник я тебя жду, — кивнул Рем. — Еще поговорим.

— До понедельника.

Снейп вышел, гадая, что подумал о нем и Гарри Рем, и не помешает ли это Гарри поступить в Академию. К его попыткам «найти себя» Ремус в свое время отнесся без осуждения, но тогда дело не касалось едва достигших совершеннолетия мальчишек, а на счет твердости нравственных устоев друга Снейп был прекрасно осведомлен. Успокоив себя тем, что с Ремом он еще объяснится, Северус Тобиасович поспешил на базар: Гарри следовало питаться не одними конфетами, значит, стоило запастись чем-нибудь еще.

Гарри за последние дни настолько пришел в себя, что поинтересовался, наконец, на какие золотые горы они живут в последнее время. У Снейпа было заготовлено объяснение на этот счет: председатель жилконторы за бутылку самогона объяснил мальчишке, что ему, как инвалиду, выдали усиленное питание по просьбе соседей и требованию доктора. Гарри кивал, благодарил, улыбался, но, когда за председателем закрылась дверь, он устало откинулся на подушки и спросил:

— Зачем вы?

— Что «зачем», молодой человек? — выпрямился Снейп.

— Вы же трясетесь над своими книгами, как над детьми, зачем вы продали двухтомник?

— Не продал, а обменял. И вообще, не ваше дело, как я распоряжаюсь своей собственностью.

— Не мое? По-моему, я эту собственность сейчас ем. Сколько у вас осталось?

— Достаточно. А что? — не понял Снейп.

— Спасибо вам за помощь, профессор. Но, имейте ввиду: если вы задумаете распорядиться еще одной — двумя книгами, я стану питаться в столовке.

— Мне-то что! — фыркнул Снейп. — Хоть на помойке.

— Договорились.

Кажется, Гарри поспорил бы еще, но усталость брала свое: он расслабился, закрывая глаза. Северус Тобиасович потушил свет и тоже лег: завтра ему предстоял первый день на службе. По привычке прислушиваясь, Северус все не слышал сонного дыхания Гарри и забеспокоился:

— Гарри Евгеньевич, с вами все в порядке?

— Да бросьте вы уже мое отчество, профессор, — вдруг услышал он, — какой я вам Евгеньевич. И вы слишком часто про него забываете.

— Извините, — сухо ответил Снейп.

Он действительно часто забывался, но тешил себя надеждой, что мальчишка не замечает.

— Я серьезно. Зовите меня Гарри.

— Не имею оснований.

— Вы меня лечили, переодевали, не говоря уже о прочем, кормите на свои деньги, я живу в вашей квартире… По-моему, оснований достаточно. Раньше вам бы пришлось на мне жениться.

— Какое счастье, что сейчас не прежние времена! — высокомерно заявил Снейп.

Сердце Северуса Тобиасовича забилось сильнее: непонятный разговор свернул явно не туда. Голос Гарри звучал абсолютно спокойно, и Снейп был уверен, что с ним не флиртуют. Просто дружеская шутливая перепалка. Гарри считает его другом? Или счел себя обязанным? И что тогда? Снейп даже предположить не мог, что в таком случае придумает мальчишка. Уедет? Станет предлагать деньги? Что-то еще? Профессор не планировал сближаться с Гарри или менять стиль общения: рискованно. Он и так был неосторожен. Но называть его по имени на законных основаниях было слишком соблазнительно.

— Я утомил вас? Я уже хорошо себя чувствую. Нужно, наверное, поискать работу. Нечестно сидеть у вас на шее.

— И думать забудьте! — рассердился профессор. — Я не имею времени нянчить вас постоянно. Извольте поправиться, как положено, и сдать экзамены! И, если уж вам так неймется, можете поучаствовать в складчине. Когда вам получать паек?

— На следующей неделе.

— Прекрасно. А до тех пор извольте лежать, иначе я привяжу вас к постели полотенцами.

Снейп едва не закашлялся, услышав тихое:

— Не надо… Руки потом очень болят, и кожа вся содрана.

— Что?

Снейп подскочил к выключателю и зажег свет. Гарри жмурился на него смущенно.

— Меня в клинике привязывали. Это неприятно.

— В клинике? — растерялся от его спокойствия Снейп. — Но почему?

— Боялись, что я захочу что-нибудь с собой сделать.

— А вы… хотели? — голос Северуса Тобиасовича сел так явно, что ему пришлось откашляться.

— Вы же видели… Если бы я хотел, у меня было много возможностей.

Кажется, ледяное спокойствие изменило ему: Гарри закрыл глаза и опустился на подушки.

— Потушите, пожалуйста, свет.

Северус щелкнул выключателем и на ощупь добрался до своей кровати.

— Меня там чуть было не оставили. Если бы не крестный…

Снейп ждал продолжения долго, но услышал знакомое дыхание. Мальчишка спал, оставив его мучиться вопросами, которые он никогда не посмеет задать. Но почему Гарри позволил себе откровенность? Все-таки считает себя обязанным? Этого Снейп не хотел. Гарри не должен был ломать себя еще и для него. Ни для кого больше.

С утра Снейп добился от бывшего грузчика адреса клиники, откуда выписали Гарри, и отправился в центр. В саму клинику он, конечно, не попал, но, поговорив с бабушками из дома напротив, выяснил, что это не психушка, а закрытая больница для очень серьезных людей и членов их семей. Сама могущественная аббревиатура не звучала, но догадаться было не сложно. И, если для простых смертных вход в это заведение был заказан, то, интересно, как туда попал Гарри? Вопросы множились, и Снейп отправился на службу, теряясь в догадках и радуясь, что прежние не подтвердились.

На новом месте он почувствовал себя, словно в собственном институте: те же бегающие по коридорам студенты, те же солидные профессора, но, разница, все же, была: в отличие от коллег — словесников, здешние корифеи охотно останавливались в коридорах и разъясняли студентам порядок проведения ампутации или строение нервной системы, а то и спорили, азартно роясь в справочниках и отыскивая там правильный ответ. Обедом кормили в общей столовой, и Северус поспешил доесть суп и ретироваться: сидящий напротив профессор увлеченно обсуждал с коллегой лечение гнойных абсцессов.

К вечеру его вызвал к себе Рем. Северус зашел в кабинет друга, ожидая, что ему поручат какое-то дело: весь день они держались, как малознакомые люди: Рем, видимо, не хотел обвинений в протаскивании на службу знакомых, а Снейп не хотел его смущать. Однако, войдя, Северус Тобиасович увидел на столе стаканы, тарелку с хлебом и солеными огурцами, и удивленно поднял брови: Люськин пил только тогда, когда отвертеться было невозможно.

— Ремка, что случилось? — встревожился он, но лицо друга было подозрительно счастливым.

— Садись, Северус.

Из тумбочки была извлечена банка с мутным самогоном, в стаканы налито по-барски: на два пальца, Рем поднял свой, понюхал, передернулся и сказал:

— У меня будет ребенок.

Из-за построения фразы, Северус не сразу понял:

— У тебя?

Заметив выразительный взгляд на свой живот, Люськин засмеялся и пояснил:

— У нас. Сегодня Антонина сообщила. Представляешь, у меня — и вдруг ребенок!

Он был так счастлив и растерян, что Снейп проглотил просящееся: «Ты сам — как ребенок», и от души сказал:

— Поздравляю! Это замечательно!

Они выпили, Рем налил еще…

— Замечательно?

Следующий час или два Северус Тобиасович провел, выслушивая всевозможные страхи будущего отца: от рождения ребенка мертвым и смерти в родах жены, до невозможности прокормить и дать образование. Вяло возражая, Снейп временами задумывался о своем, и незаметно банка опустела. Заметили это мужчины, когда закончились огурцы. С удивлением поглядев в сосуд, Рем перевел взгляд на окна, отмечая, что уже довольно поздно, и пожаловался:

— Робею домой идти. Нужно жену поддержать, а я сам, как размазня.

— Пойдем, провожу, молодой папаша, — утешил его Снейп, по опыту зная, как быстро «размазня» превращается в камень, когда кому-то действительно требуется поддержка.

По дороге оба поняли, что пить по-пролетарски им не дано природой: шагалось тяжело, голова гудела, хотелось говорить по душам.

— Счастливчик ты, Ремка, — вздохнул Снейп. — Жена, ребенок…

— Тебе что мешает? — пьяно улыбнулся Рем. — Ааа, извини, я что-то не подумал. Так что у тебя за любовная драма?

— Да нет у меня никакой любовной драмы из-за отсутствия любви, как таковой.

Снейп понимал, что напился непозволительно: раз разговор зашел о любви, пора было уносить ноги, но Ремка своих и вовсе не тянул, повиснув на профессоре и делая вид, что двигается самостоятельно.

— А твой сосед? — проницательно спросил Люськин.

— А мой сосед — это песня отдельная. Прекрасная, но невозможная.

Северус Тобиасович мысленно отвесил себе пощечину, но руки были заняты, и остановить поток откровений таким же способом в действительности он не смог. Тем более, что выговориться хотелось. Ни один человек не способен слишком долго носить в себе тяжесть и не поделиться ей: сгоришь.

— Так безнадежно?

— Рем, ты издеваешься? — профессор попытался всплеснуть руками, и чуть не уронил друга на тротуар. — Ему едва восемнадцать, а мне?

— Антонине тоже восемнадцать, а мы с тобой ровесники.

Северус Тобиасович с подозрением присмотрелся:

— Рем, а ты точно пьян? Откуда такая логика?

— Ты же знаешь, я логичен только когда неадекватен. И куда бы я дел самогон? Вылил в кактус? Так тебя смущает только возраст?

— Нет.

— У него есть девушка?

— Нет. Хватит меня допрашивать, господин Люськин!

— Товарищ. Я теперь — твой начальник, так что не покрикивай! — задрал нос «товарищ». — И я весь вечер откровенничал с тобой. Имею право?

— Имеешь, конечно имеешь, ногу подними…

Снейп втащил начальника по лестнице и прислонил к двери парадного.

— Ты пробовал намекнуть, или так и делаешь независимый вид? — не унимался Рем.

— Ох, прекрати! — не выдержал Снейп. — Не пробовал и не буду.

— Почему?

— Тебе бы в органах работать.

— Почему, Снейп?

— Ты помнишь дело Володарского? — тихо спросил Северус, сдаваясь.

— Атамана? Да, а что? — он нахмурился и вспомнил. — Гарри? Так это…

— Все, Рем!

— Но он же выжил, год почти прошел… Почему…

— Рем, он этот год провел в клинике, на нем нет живого места, он кричит по ночам… Ты знаешь, что Володарский предпочитал свой пол?

Рем ахнул, с ужасом уставившись на друга.

— Все, Рем, я больше не хочу об этом говорить! Спасибо за сочувствие, и все такое, но, ради Бога — оставь эту тему раз и навсегда.

— Конечно, Северус, — тихо пообещал Рем. — Прости, пожалуйста.

Снейп кивнул и позвонил три раза, как было указано на бумажке, прилепленной к двери.

Северус Тобиасович ожидал увидеть огромную бабищу с алой косынкой на голове и громким противным голосом, но дверь открыла девушка — подросток. Снейп предположил, что ошибся количеством звонков, но она тихо ахнула:

— Рем!

Услышав акцент, Северус пригляделся: тоненькая, ниже его на голову, с короткими растрепанными волосами неопределенного серого цвета, она напоминала не комиссара, а серую мышку из провинции, однако, руки, подхватившие тело мужа оказались не по-женски сильными.

— Тоня… — Рем виновато исправился, — Антонина, это — мой друг, Севеву… Серверу… Представься сам, будь добр. — сдался он.

— Северус Тобиасович Снейп, — проговорил профессор.

— Антонина Теддовна Тонкс.

Она посмотрела на него и прыснула:

— Ну и имена у нас с вами.

— Прекрасные имена! — вмешался Рем. — Антонина — латышский стрелок! Снейп — немецкий профессор! Вот и познакомились!

— Простите, — улыбнулась Антонина. — Он почти не пьет.

— Я знаю, — ответил на улыбку Снейп.

Он помог женщине дотащить мужа до кровати, попрощался и вышел. В голове стоял туман, где-то внутри тлело недовольство собой и собственной несдержанностью, но облегчение было настолько ощутимым, что Северус Тобиасович почти не жалел о сделанном, надеясь только, что Рем благополучно забудет, о чем они беседовали, или спишет воспоминания на бред сильно пьяного человека.

Сосед ничего не сказал, когда профессор ввалился в комнату, и, стараясь держаться прямо, добрался до своей кровати. Он молча вышел, отсутствовал минут пять, потом вернулся, убедился, что Снейп уже в постели, и потушил свет. Уснул профессор первым.

Наутро, оставив на тумбочке завтрак (каша почти не подгорела, только с комками справиться все не удавалось), Северус Тобиасович прислонил к тарелке записку со строгим требованием вставать только в случае крайней необходимости, и отправился на службу. День оказался коротким: внезапно нагрянувшие пожарные инспекторы решили проверить готовность учреждения к срочной эвакуации, и, под душераздирающую сирену, все находящиеся в здании вынуждены были покинуть его, старательно изображая порядок и удовольствие. Оказавшийся рядом в один момент, Рем тихонько посоветовал Снейпу отправляться домой: оказывается, пожарные развлекались подобным образом по два раза в месяц, и продолжалось все это действо почти до ночи. Северус воспользовался любезным разрешением начальства и аккуратно улизнул.

Зайдя по дороге на рынок за луком и морковью, и даже достав их почти без очереди, Северус Тобиасович вернулся домой, будучи в прекрасном расположении духа: утром посыльный принес баночку настоящего молотого кофе, и профессор предвкушал неторопливое наслаждение давно забытым напитком, с некоторой тревогой размышляя, можно ли кофе его соседу. Впрочем, для него был отложен золотистый дынный мармелад, и остаток дня обещал быть таким же приятным, как и его начало.

Но Северусу Тобиасовичу стоило напомнить себе о законе равновесия, да и вообще — когда он начинал надеяться на лучшее, шалунья-судьба поворачивалась к нему тем, что в порядочном обществе поминать не принято.

Войдя в комнату, он успел только поздороваться и разобрать покупки, как дверь отворилась, и на пороге показались мрачные лица двух милиционеров, председателя домкома и злорадно улыбающееся — бывшего комиссара, уже изрядно навеселе.

— Гражданин Снейп? — спросил милиционер.

— Да, — ответил Северус Тобиасович, уже понимая, что от мечты о кофе придется отказаться как минимум на пару месяцев, в лучшем случае.

— Чему обязан?

— Вы арестованы.

Кто бы мог подумать! Не обращая внимания на подскочившего на кровати соседа, Снейп поинтересовался:

— По какому обвинению?

— Вот, товарищ Угрюмый заявил, что вы на него напали, избили и грозились убить.

Товарищ Угрюмый радостно скалился, не желая соответствовать фамилии.

— Что значит — он избил? — выкрикнул с постели Гарри.

— Замолчите немедленно! — рявкнул на него Снейп.

— А вы, собственно, кто? — заинтересовался милиционер. — Ваши документы?

— А ваши? — вдруг строго потребовал мальчишка.

Милиционер, оглянувшись на товарища, документы, все же вынул. Гарри прочитал их, дотянулся до своего мешка и выудил оттуда завернутые в газетные листы «корочки». Милиционер прочел, повертел в руках, показал второму, и, возвращая, заметно сменил тон:

— Пожалуйста. Нам обыск надо провести. Где тут ваши вещи?

— Тут все мои вещи, — заявил Гарри. — Профессора — только тумбочка и кровать.

Вообще-то все было ровно наоборот, но Снейп не стал спорить: в обложке одной из книг были спрятаны червонцы, а это — уже другая статья, особенно для «бывшего». Снейпа подняли, тумбочку выпотрошили, кровать переворошили, видимо, ожидая найти в ней золотой запас Империи.

— Вы книги-то поглядите, — вякнул было комиссар, но на него шикнули.

— Книги — мои, — с напором повторил Гарри, и Угрюмый, сделавшись похож на свою фамилию, наконец, замолчал.

Отстраненно наблюдая со стула, как чужие руки копаются в его пожитках, Северус Тобиасович обдумывал очередное недоумение, связанное с соседом. Определенно — Гарри становился все загадочнее: что за документ он предъявил милиционерам? Что могло остановить двух наглых, облеченных властью хамов от разграбления комнаты? Снейп представил себе на мгновение, как они хватают его драгоценные книги, трясут в поисках скрытых денег, и, разочаровавшись, отбрасывают на пол, и ему едва не стало плохо. Потом мысли его коснулись собственного положения, и внезапно Северус Тобиасович понял, что даже рад: судьба повернулась так, что ему не придется больше ничего решать, мучиться, стараться не показать своих чувств, не допустить ошибки. Все складывалось даже удачно, вот только мысль о том, что он, возможно, Гарри больше не увидит, и беспокойство о все еще нездоровом мальчишке, не давало Северусу вздохнуть с облегчением.

— Гарри Евгеньевич, — негромко обратился он, но все, кто находился в комнате, стали прислушиваться. — Может быть, сообщите вашим друзьям?

Гарри посмотрел мимолетно и отвернулся.

— Я присмотрю, профессор, не волнуйтесь, — успокоила, назначенная понятой, дворничиха.

— Благодарю.

Закончив разбрасывать вещи, милиционеры поднялись и позволили Снейпу собрать смену одежды, немного хлеба и пачку заварки. Все остальное хранилось на полке у окна, и, по показаниям Гарри, профессору не принадлежало, поэтому он не стал ничего трогать, немного поспешно затолкав в мешок пару белья и полотенце. Выпрямившись, он обвел глазами разоренную половину комнаты, вторую — нетронутую разгромом, и остановился на соседе. Гарри смотрел равнодушно, почти скучающе, и это было больно. Снейп думал, что стал Гарри хоть немного небезразличен, но, как видно, это были иллюзии самого профессора. Немного грустно усмехнувшись своим мыслям (старый дурак, еще над Альбусом посмеивался), Северус Тобиасович сдержанно кивнул:

— Прощайте, Гарри Евгеньевич. Здоровья вам.

— Спасибо, профессор.

— Прощайте, Софья Павловна.

— С Богом, голубчик, с Богом! Может еще и обойдется. А я присмотрю…

Под любопытными взглядами соседей Северус Тобиасович спустился вниз и был усажен в машину.

В участке его провели в кабинет, где молодой, и не слишком опытный, но очень сердитый следователь, вместо того, чтобы допрашивать, грозился и запугивал, потом его сменил другой — в меру интеллигентный, сходу предложивший сознаться в избиении, ограблении ближайшей аптеки и, заодно, в контрреволюционных действиях, и все это — таким будничным тоном, словно чаю выпить предлагал. Снейп удивленно смотрел на него, не в силах выдавить из себя ответ: право же, на Лубянке следователи вели себя приличнее.

— Ну, вы же умный человек, профессор, — устало пояснил ему следователь на его удивление. — Вы же все понимаете: у нас тоже план, мы тоже люди… Вас все равно уже никто не выпустит, с вашим приводом на Лубянку, вашим происхождением, фамилией вашей дурацкой…

За фамилию профессор обиделся.

— А вас как зовут, позвольте узнать? Какие фамилии нынче правильные?

— Шендерович, — вдруг покраснел мужчина.

— Понятно, — резюмировал Снейп.

— Что вам понятно? — вызверился следователь. — Я с ним, как с человеком, а он… Одно слово — контра. Сегодня — комиссара избил, а завтра? Товарища Ленина застрелишь? И, нет бы, по-человечески…


Он немного помолчал и продолжил спокойнее:

— Давай так: ты мне — подписываешь протокол, а я тебе — хорошую камеру, минимальный срок, зону потеплее? А?

— Минимальный срок — это сколько? — полюбопытствовал Снейп.

— Хулиганка — год, ограбление — пять…

— Заговор — расстрел, — закончил за него Снейп. — Спасибо, ищите другого козла отпущения.

Следователь открыл рот, чтобы высказаться, но тут в дверь постучали.

— Кто?

— Добрый день, товарищ Шендерович, я к вам с инспекцией.

Знакомый акцент заставил Снейпа выпрямиться на стуле.

— Товарищ Тонкс! — залебезил следователь. — Проходите.

Северус Тобиасович задумался: это его друг настолько скромен, или его супруга настолько умна, чтобы скрывать истинное положение вещей? Подобострастие, с которым ее встретил следователь и возможность приходить в инспекцией явно указывали на немалый ранг в их непонятной иерархии.

— Кто это тут у вас?

Она обошла стол, уселась на место следователя и, взяв документы, подняла глаза.

— Профессор Снейп, — из-за плеча бубнил следователь, и Снейп сделал равнодушное лицо, давая даме время опомниться.

— В чем обвиняется? — со скукой спросила она.

— Избил соседа.

— Ясно. Штраф?

— Следует провести расследование, — заюлил следователь, — есть сведения… Ну, сами понимаете…

— Хорошо, проводите, а пока — под подписку о невыезде, нечего тут даром всяких хулиганов кормить, — она посмотрела на Снейпа. — Что ж вы, профессор, культурный человек, и деретесь? Пьяный что ли были?

— Я вообще-то не пью, — возразил Снейп и заметил, как дрогнули губы инспектора.

— Да неужели?

А ведь она рискует, подумал вдруг Снейп. Копни кто поглубже — и сразу станет ясно: он учился с ее мужем в гимназии, работает у него, считается другом… А у нее ребенок будет. И видела она Снейпа один раз — пьяного. Какая женщина досталась Ремке! Снейп почти завидовал.

— Под подписку, Шендерович! А, вот, если попробует сбежать — сажайте.

Предостерегающе взглянув на Снейпа, Тонкс поднялась и вышла из кабинета.

— Не радуйся, контра, — зашипел следователь, — эта баба тут еще пару дней пробудет — и все. А я тебя все равно посажу по полной: нечего бывшим делать на моем участке.

— За что?

— Не нравишься ты мне.

Почти в лицо Снейпу полетел подписанный пропуск. Не веря своей удаче, Северус Тобиасович подхватил свой мешок и вышел из кабинета, стараясь не бежать.

Домой он летел, как на крыльях, остановившись только на лестнице: вспомнил скучающий взгляд и равнодушное «Спасибо, профессор». Что подумает Гарри, увидев его на пороге? Может, он уже лег? Наконец-то почувствовал свободу, а тут — гость на порог? А, может быть, у него тоже гости? Профессор представил себе, как входит и натыкается глазами на парочку в постели соседа, и чуть не повернул обратно. Да, что ж это такое, в конце концов! Он же взрослый человек, и понимает, что этим когда-нибудь и кончится, отчего же так больно? Какие надежды? Блажь, глупость. Северус Тобиасович прикрикнул на себя: кажется, мы уже все это проходили в юности. Мало? Или с возрастом он стал сентиментальнее? Скоро начнет говорить: «Мой мальчик» и заглядываться на студентов. Впрочем, это уже есть.

Решительно призвав себя не распускаться, Северус Тобиасович прошел к своей комнате и постучал.

— Войдите.

Кажется, один. Снейп вошел, закрыл дверь и задохнулся от неожиданности: ему показалось, что налетел вихрь, ударил в грудь и прижал его к двери.

— Профессор! Вы вернулись!

— Гарри?

Мальчишка опомнился и отскочил, хмурясь и отводя глаза.

— Кто вам позволил вставать? — от неожиданности рявкнул Снейп. — Я же ясно сказал: только в крайнем случае.

— Простите.

Мальчишка юркнул в кровать и уставился оттуда, как мышь из норы, а Северус все не мог перевести дух: такая разница между равнодушием при прощании и радостью встречи сбивала с толку, а на щеке все чувствовалось горячее дыхание, еще пару сантиметров — и оно превратилось бы в поцелуй.

— Вас отпустили?

Кажется, звучало без недовольства.

— Ненадолго, — не стал лукавить Снейп. — Через пару дней заберут насовсем.

— За что?

Голос Гарри снова стал глуше, а глаза потемнели.

— За хулиганство, — поторопился Снейп, опасаясь приступа. — Ничего страшного, штраф, и все.

— А почему насовсем?

— Это я неудачно пошутил. Простите.

— А почему не сейчас?

— У них там проверка, не до меня. А у вас были планы на комнату?

Северус Тобиасович надеялся сменить тему: сосед выглядел слишком сосредоточенным.

— Ну да. Собирался устроить оргию.

— Пригласить друзей и поиграть в шахматы? Ни на какую другую оргию вас сейчас не хватит.

Мальчишка фыркнул и отомстил:

— Зато я не хулиган.

— Зато я профессор?

— И я буду!

— Сначала поступите.

— И поступлю!

— Не сомневаюсь! — съязвил Снейп. — С вашим упрямством — никуда они от вас не денутся. Но, сначала надо встать с кровати.

— Я встану!

— И снова не сомневаюсь.

— Извините меня…

— За что?

— Я испугался, когда вас забирали. Мне показалось, что если я попрощаюсь — вы точно больше не вернетесь.

— Вот, значит, кому я обязан своей удачей? Спасибо, Гарри Евгеньевич.

— Не издевайтесь, — обиделся Гарри. — Я, и вправду, испугался.

— Если не секрет, — не выдержал Снейп, — зачем я вам нужен?

— С вами спокойно. Вы не смотрите, словно я инвалид или мерзость, и вы не пытаетесь лезть в мою жизнь.

Последнее не слишком обнадеживало.

— А ваши друзья? Или они не знают?

— Знают… Гермиона заявила, что моя жена и прорвалась в клинику, потребовала рассказать, что со мной, ну и ей рассказали. Она просидела надо мной два дня, и именно после ее скандала меня перестали привязывать, правда, потом ее выгнали. Рон таскался под окна и пел всякие частушки, а потом, когда приличные закончились, он перешел на чистый мат, и его забрали в милицию за хулиганство.

— У нас с вашим другом, оказывается, больше общего, чем я думал, — усмехнулся Снейп. — Вам пора подумать о круге вашего общения.

— Я подумаю… Скажите, профессор, вас правда скоро заберут?

— Боюсь, что да, Гарри. Только не начинайте кричать: я сегодня ночью хочу отдохнуть.

— Не буду.

— Вам следует договориться с друзьями, пусть переберутся сюда. Пока суд да…суд, к вам никого не подселят. Или, может быть, у вас есть родственники?

— Знаете, профессор, — подумав, попросил Гарри, — вы не могли бы отнести записку моему крестному?

— Это тому, который устроил вас в клинику, где вас привязывали?

— Ну, да. Но он — единственный родственник, и он сможет обо мне позаботиться.

— Хорошо. Тогда не будем терять времени, завтра же и схожу. Где он живет?

Ответ заставил Снейпа усомниться в собственном слухе.

— В Кремле.

— Где?

— В Кремле. Он служит в правительстве.

— Я догадался.

На самом деле, догадываться было особенно не о чем: это прекрасно объясняло все странности, которые творились вокруг Гарри.

— А почему вы ютитесь в каморке, а не занимаете апартаменты великих князей?

— До великих князей он пока не дорос, — усмехнулся Гарри.

— Как мне до него добраться? Вряд ли в Кремль пускают кого попало.

— Я дам вам пропуск и записку. Пожалуйста, мне неудобно вас гонять, но больше попросить некого.

— А ваш рыжий пролетарский друг?

— Он не знает. Никто не знает.

— Понятно. Вы не голодны? — Гарри покачал головой. — Тогда давайте ложиться. Мне понадобятся все мои душевные силы: в такие выси меня еще не забрасывало.

— Можете считать, что вам повезло, — неожиданно зло отозвался Гарри.

— Именно так я и считаю.

Утром, выйдя в кухню, профессор произвел фурор: сторожиха ахнула, многодетная мать уронила чайник, а товарищ Угрюмый сел мимо табуретки и неожиданно перекрестился. Поздоровавшись со всеми, Снейп вышел, услышав за спиной злобное: «И тут выкрутился, паскуда!». Настроение сразу поднялось.

До центра пришлось добираться больше часа: трамваи ходили редко, и были набиты едущим на службу народом до такой степени, что место оставалось только на крыше. Профессор предпочел не рисковать и долго шел пешком. В центре к тому времени, как Снейп туда добрался, стало уже спокойнее: рабочий день начался и народу на улицах убавилось. У Красной площади Северуса Тобиасовича трижды останавливали патрули, но врученный соседом пропуск выручал исправно. В нем, кстати, ничего особенного не содержалось. Под круглой внушительной печатью было написано: «Пропуск. Подателю сего разрешается беспрепятственный проход на территорию Кремля в любое время, в любом виде.» Немного пофантазировав на счет «любого вида», Северус Тобиасович собрался и предъявил документ солдату на входе. Его пропустили беспрепятственно, как и следовало из бумаги, и, когда он спросил, где ему искать «секретариат ГПУ при НКВД» — (он прочел, чтобы не ошибиться), ему указали на здание, где располагалась искомая контора. Снейп вошел, слегка волнуясь: про это заведение ходили разные страшные слухи. Правда, основное помещение располагалось на Лубянке, но здесь находилось святая святых — личные апартаменты председателя ГПУ Дзержинского, и его доверенных лиц. Хозяева жизни устроились вполне по-барски. «Железный Феликс» позволял своим не столь железным подчиненным многое, и те служили ему не за страх, а за совесть.

Сверившись с бумажкой, Снейп отыскал комнату №7, табличка на которой гласила: «Зам. пред. ГПУ при НКВД», и постучал. За дверью помолчали, и странно-знакомый голос прокричал:

— Ну, что еще? Скоро буду, сказал же! Уже иду!

Снейп тряхнул головой, прогоняя наваждение: этого просто не могло быть. Он постучал снова, послышались торопливые шаги, дверь распахнулась, и на Снейпа удивленно уставились пронзительно-синие глаза.

— Ты?

Забытая ненависть вспомнилась мгновенно, и профессор едва сдержал себя, чтобы не выказать презрения и отвращения к своему студенческому кошмару. Тот, похоже, тоже узнал профессора.

— Снейп? Что ты здесь делаешь, Кислятина?

Детское прозвище больно резануло слух, может быть от того, что его произносили именно эти губы?

— А ты, Бродяжка? Как сюда забрел? На помойке подобрали из милости?

— Что тебе надо? Я спешу.

Снейп смотрел на бывшего однокашника и замечал ранние морщины, уродовавшие все еще красивое лицо, седину в волосах, трясущиеся руки, затравленное выражение глаз, которое плохо маскировалось высокомерием и презрением.

— Пьешь? Напрасно, Чернов, выглядишь паршиво, свои же соратнички съедят.

— Да что тебе здесь надо? Кто тебя вообще пустил?

— Я тебе записку принес. Плотников Гарри — твой крестник?

Чернов быстро оглянулся и втащил Снейпа в комнату.

— Ты что орешь? С ума сошел? Здесь же чихнуть нельзя!

— Ну, так не чихай, Бродяжка. Меня твои проблемы не касаются. Так твой или не твой?

— Мой. Что случилось?

— На, — Снейп протянул записку. — Если хочешь мое мнение — хреновый ты крестный. Бог тебя, Бродяжка, накажет.

— Он меня уже наказал, — прошипел вдруг Чернов, — так, что тебе и не снилось.

— Не могу сказать, что удивлен.

Чернов отошел и открыл записку. Через минуту он развернулся к Северусу, записка дрожала в его руках.

— Снейп, передай ему, что я приду. Сегодня постараюсь… Как он там?

— Не слишком хорошо. Почему ты ни разу не пришел к нему, Сергей? Почему ты засунул его в клинику и допустил, чтобы с ним там обращались, как с буйным психом? Ты, конечно, всегда был разгильдяем, но ты же единственный, кто у него остался.

— Я не мог…

— Не мог, значит?

— Ты не поймешь.

— Видимо, да, не пойму…

Северус развернулся и пошел к двери.

— Север… — позвал его Сергей.

Снейп обернулся.

— Что?

— А ты почти не изменился.

— А ты очень изменился, Сергей. Прощай.

— Ну, и катись, Кислятина!

— И тебе хорошего дня, Бродяжка!

Почти удалось не хлопнуть дверью. Снейпа трясло: ну надо же! Привет из детства! Еще один сюрприз. В последнее время они преследовали его с завидным постоянством. Альбус, Лавр, и теперь вот — Сергей. Снейп вышел за ворота Кремля и вздохнул, пытаясь прийти в себя.

Сергей… Он преследовал Снейпа с таким ожесточением, с такой ненавистью кидался обвинениями, придумывал унизительные прозвища, что Северус просто терялся, не понимая, чем заслужил подобное, и не знал, куда деваться, что придумать, чтобы остановить этот кошмар, или хотя бы узнать причину. Но все попытки поговорить выливались в безобразные сцены, и Снейп прекратил всякое общение с так ненавидевшим его однокашником. И только много позже, когда Северус уже расстался с Лавром и с трудом залечивал душевные раны, выяснилась, наконец, правда.

Абсолютно пьяный Чернов явился прямо в квартиру Снейпа и, прижав его к стене, проорал с прежней ненавистью прямо в лицо:

— Что? Твой сиятельный тебя бросил, наконец? Ты ему надоел? А на что ты надеялся, Кислятина? Кто вообще может на тебя польститься? Только полный придурок и извращенец.

— Такой как ты, Бродяжка?

— Да, такой, как я…

Пока его целовали, с ненавистью и даже с отвращением, Снейп оцепенел от недоумения, но когда Сергей начал раздевать его прямо там, в прихожей, у стены, он вдруг понял все, и рассмеялся так весело и неудержимо, что Чернов отшатнулся, удивленно вглядываясь пьяными жадными глазами.

— Ах, ты…

Снейп перехватил руку, не позволяя себя ударить.

— Нет, — все еще смеясь, проговорил он, — ну уж нет! Хватит, Сережа, поиграли и будет.

Он оттолкнул от себя вдруг растерявшего всю свою ярость, Сергея. Тот смотрел удивленно и потерянно.

— Почему нет? — почти жалобно спросил он. — Я не хуже твоего князя.

— Ты не хуже, Сережа, ты — другой.

— Чем?

— Лавр никогда не унижает тех, кого любит. Даже если эта любовь длится одну ночь.

— Так ты надеешься, он вернется?

— Нет. Но и на тебя от горя не кинусь.

— Как знаешь, Колючка.

— Не смей!

Это было только его имя, только Лавр звал его так.

— Как скажешь, Кислятина! Счастливо оставаться! Смотри, не пожалей!

Северус не пожалел ни разу, а теперь, глядя, на то, во что превратился его старинный враг, не жалел и подавно. Бог уберег. Вот, только, что у них случилось с Гарри?

Войдя в комнату, он сразу наткнулся на сидящего на стуле Рема. Они с Гарри о чем-то говорили, и его приход прервал беседу.

— Рем? Что ты здесь делаешь, позволь спросить?

— Это ты что здесь делаешь, позволь спросить? — вызывающе заявил Люськин. — Ты, если не забыл, работаешь у меня в секретариате, неужели я должен мотаться по городу за каждым своим сотрудником?

Ремка изображал возмущение и был явно взволнован.

— Рем, какая работа? Меня только твоя супруга и спасла, а скоро снова арестуют. Увольняй меня поскорее, или вовсе сделай вид, что не нанимал: у тебя могут быть неприятности.

— Мои неприятности тебя не касаются. Изволь выметаться обратно: у тебя рабочий день!

Рем поднялся и кивнул Гарри:

— Приятно было познакомиться, молодой человек! Успехов вам и здоровья.

— До свидания.

Гарри как-то успокоенно улыбался, и Снейп подумал, что Ремка сам не знает, как влияет на окружающих: его стоило вместо валерианы назначать.

— Я догоню, — бросил Снейп и, дождавшись, пока друг выйдет, отчитался. — Ваш крестный пообещал прийти вечером. Вы голодны?

— Нет, мы с Ремом Петровичем пили чай. А отчего его так странно зовут?

— Его отец преподавал в гимназии Древнюю историю.

— Забавно… Я думал, что страннее меня никого не зовут, и вдруг столько.

— Это вы еще с его супругой незнакомы, — усмехнулся Снейп. — Однако, раз я еще не уволен, не будем расстраивать начальство. До вечера, Гарри.

— До вечера, профессор.

Вечером пришлось задержаться: пока Северус Тобиасович посещал Кремль, бумаг накопилось изрядно, но, к десяти часам он все же освободился и радостно заторопился домой. Не доходя до дома, в переулке, Северус Тобиасович увидел машину, с сидящим внутри шофером, но его не окликнули, и он беспрепятственно прошел дальше.

В коридоре было на редкость тихо, и, видимо, именно по этому Снейп прекрасно расслышал слова, сказанные взволнованным голосом:

— Но почему? Зачем тебе это? Вы…

— Это мое дело, Сергей, — твердо оборвал крестного Гарри. — Просто сделай, что я прошу, и больше обо мне не услышишь.

— С чего ты взял, что я не хочу о тебе слышать?

В голосе Чернова звучал страх и мольба, словно он действительно боялся.

— Ну как же: крестник, целый месяц живший в подстилках у белого атамана, при твоей должности это слишком рискованно. Твои соратники в любой момент припомнят тебе эту историю. Скажешь — я не прав?

— Гарри, я же люблю тебя…

— Так любишь, что потрудился забыть у меня оружие с одним патроном, когда убедился, что я не рвусь выпасть из окна или наесться хлорки?

— Ты не прав, — Чернов старался говорить твердо, но голос дрожал. — Я хотел, чтобы, если ты примешь решение — никто не помешал тебе. Чтобы ты мог решить сам.

— И я решил.

Северус едва мог дышать, удерживаясь от желания вмешаться и вытолкать эту мразь из комнаты, или убить прямо сейчас.

— Я решил еще там, и поступил так, как решил, хотя это было… трудно. Я понимаю тебя: я противен, и я, наверное, трус, но я хочу и буду жить… Даже таким. Подключи свои связи, Сергей. Я не так много прошу.

— Я постараюсь.

— Ты — сделаешь, — твердо потребовал Гарри. — Ты мне должен. И, если что — я не постесняюсь припомнить долг.

— Ты не докажешь!

Теперь страх скручивал ему горло, и он хрипел.

— Знаешь, он подарил мне твою записочку. И свидетели вашей сделки все еще живы.

— Кто?

— Нет, Сергей, я еще не забыл, в каком месте ты служишь. Надеюсь, всю деревню ты не вырежешь. Нет?

— Нет.

Чернов сдался, и это ясно слышалось в голосе.

— Иди, скоро придет мой сосед.

— Гарри…

— Что, Сергей?

— Гарри, я так жалею…

— Я знаю. Наверное, поэтому и молчу? И хватит пить, крестный, а то все подумают, что твоя совесть не чиста.

— Гарри, прости меня…

— Я давно простил, крестный, сам себя прости. Хотя бы попробуй.

Снейп едва успел отшатнуться, как из двери вылетел Чернов. На лице его было написано отчаяние, натолкнувшись на Снейпа он открыл рот, словно собираясь что-то сказать, скривился и помчался по коридору, быстро исчезнув в темноте.

Снейп вошел. Гарри сидел на постели сгорбившись и спрятав лицо в ладони. Услышав шаги он выпрямился, внимательно вгляделся в профессора и сказал:

— Вы слышали…

Северус Тобиасович не посмел отрицать: на его лице, вероятно, все было написано, вместо этого он прошел и сел на свою кровать. Они помолчали.

— Что он вам должен? — спросил Снейп, не ожидая ответа. — Что он сделал?

— Он продал меня Володарскому, а точнее — сменял.

— Что?

Снейп подскочил на кровати, неверяще глядя на соседа. Гарри прислонился спиной к стене, прикрыл глаза и монотонно заговорил:

— Сергей попался ему ночью, когда ходил к очередной вдове. Прямо в постели, без штанов. Документов при нем не было, к счастью, и атаман принял его за очередного комиссара. Конечно, крестный красавец, но хозяин… Володарский любил мальчиков помоложе, и в шутку предложил отпустить, если Сергей приведет кого-нибудь вместо себя. В шутку. А крестный согласился…

Тяжелую тишину невозможно было терпеть.

— Откуда вы знаете?

— Он рассказал мне… сначала. Чтобы я знал, что куплен и принадлежу ему по праву. Сергей написал мне записку, что ранен внезапно вернувшимся мужем, и попросил забрать тихо и незаметно. Записку отнес мальчишка, и я, дурачок, помчался спасать родного человека. Атаман сдержал свое слово, и отпустил Сергея: я понравился покупателю, и он щедро заплатил… Куда вы?

— Мне нужно выйти. Я кое-что забыл сделать…

Снейп рассеянно поднялся, радуясь, что не вернул еще пропуск, но остановился, услышав тоскливое:

— Я вам настолько противен?

— О чем вы? — не понял Снейп.

— Вы торопитесь уйти. Я понимаю.

— Что ты понимаешь, мальчишка! — закричал вдруг профессор. — Быстро в постель! А мне надо сказать твоему крестному пару слов.

Он сам не ожидал от себя такой ненависти. Казалось бы, столько ужасного происходило и с ним, и вокруг, но это… Снейп не мог объяснить внятно, что чувствует, кроме дикого желания убивать.

— Не надо, — жестко остановили его. — Не уходите. Я сегодня снова буду кричать ночью. Не могли бы вы…

— Что?

— Посидите рядом немножко, пожалуйста. Я что-то замерз.

Снейп привычно прикоснулся к руке, она была ледяной.

— Немедленно в постель! Что за ребенок! Снова сидеть над вами и нянчить?

Мальчишка забрался под простыню и свернулся в комочек. Снейп накрыл его шинелью, сверху — своим пальто, сбегал на кухню, нагрел воды и налил ее в бутылку, крепко завернув крышку. Эту импровизированную грелку сунул мальчишке под одеяло, заставил выпить микстуру, следом влил две ложки меда и приказал спать, а сам так и остался сидеть на кровати, ожидая последствий сегодняшнего вечера воспоминаний.

Кажется, волнений было слишком даже для Снейпа: организм, видимо, достиг своего предела, и Северус даже не понял, как заснул. Последнее, что он помнил — как засунул руку под простыню и вытащил остывшую «грелку». Гарри заворочался, что-то забормотал, профессор наклонился, проверить температуру, и все — провал. Проснулся Северус Тобиасович от неудобной позы: он лежал, свернувшись калачиком. Попытавшись распрямиться, профессор ощутил непонятное беспокойство и открыл глаза…

Его собственная кровать укоризненно пустовала прямо напротив. Опустив взгляд, Северус Тобиасович похолодел, и тут же его бросило в жар: выпрямиться ему не давало прижавшееся к спине тело Гарри, одна рука мальчишки довольно нахально обхватывала его грудь, а другая ощущалась где-то в волосах. Опасаясь дышать, чтобы не разбудить соседа по постели, профессор лихорадочно думал, как ему выбраться из щекотливой ситуации, причем, именно в буквальном смысле: мальчишка вцепился, словно клещ, и отпускать добычу не собирался. Думать же мешал туман, заволакивающий мозг со скоростью дыма при пожаре: близость теплого тела, столь долго желанного, недоступного, доверчивое сопение в шею, жар и ужас при мысли о последствиях, привели Северуса в отчаяние. Желание не давало дышать, а, накатывающее волнами возбуждение было болезненным, отчаянным и безнадежным: Северус знал, что не посмеет ничего, и старался просто дышать — размеренно и ровно, считая про себя вдохи и выдохи, стараясь запомнить ощущение тепла, и почти счастья, пусть — ворованного, но от этого не менее сладкого.

Он дошел до сотни, когда мальчишка зашевелился, и приготовился к казни, заранее вынеся себе приговор: виновен. Руки, держащие его, разжались, и Снейп замешкался, разрываясь между желанием вскочить и мечтой остаться.

— Вы перепутали кровати в темноте, профессор? Или я невнятно выразился, и вы решили, что я приглашаю вас в постель?

Вот и все. Снейп поднялся, помедлил секунду и повернулся, опускаясь на стул рядом с кроватью.

— Простите. Я не знаю, как это получилось.

Он старался говорить спокойно. Гарри не смотрел на него, он даже не поднялся, развернувшись на спину и уставившись в потолок.

— Мне кажется, я знаю… Я вчера слишком много болтал, и вы поняли, что с такими, как я, не церемонятся?

Гарри говорил слишком мягко, словно извиняя профессора заранее, и терпеть это было невозможно.

— И с какими же это «такими»? — язвительно поинтересовался Северус.

На лице мальчишки промелькнула боль, но он быстро справился и улыбнулся своей ужасной пустой улыбкой. Снейп не дал ему ответить.

— С решившимися жить вопреки собственной боли? С убившими одного врага и простившими второго? С продолжающими надеяться, даже когда надежды нет? Вы это считаете позорным? Другие назовут это подвигом.

— Подвигом? — словно от боли скривился Гарри. — Знали бы вы…

— Я уже не мальчик, и знаю достаточно, чтобы понять, что с вами случилось, Гарри. Вы выстояли там, где другие сломались бы. А то, что вы сумели отомстить, вызывает восхищение.

Мальчишка смотрел на него так, словно был убежден, что Снейп издевается.

— А что еще вызывает ваше восхищение, профессор? — вкрадчиво поинтересовался он. — Или вы думаете, я слепой и не замечаю?

— Что вы имеете в виду? — едва произнес Снейп.

— Вы же глаз с меня не сводите, Се-ве-рус, — почти пропел мальчишка, и Снейпа снова кинуло в жар от собственного имени, произнесенного столь неприлично, — вы меня съесть готовы. Что вам мешает? Только ваша порядочность, не так ли?

Гарри сел в постели, не позаботившись прикрыться.

— Вы, верно, думали, что я — приличный юноша, и не хотели меня смущать? Что ж, теперь вы знаете размеры моей порядочности, и можете легко успокоить свою. И сразу стало проще заснуть в моей постели, правда? Решили приучать меня постепенно? Можете не тратить сил на ухаживания: я вам стольким обязан, что не посмею отказать, — он наклонился вперед и по слогам произнес, — ни в чем.

Снейп смотрел на этот спектакль, не зная, плакать ему или смеяться. Он был уверен, что все это закончится истерикой и доктором. Ну надо же было быть таким неосторожным! И что теперь делать? Мальчишка больше ему не доверяет, и не позволит приблизиться, чтобы помочь.

— Или вам теперь противно? А, может быть — наоборот? Вам нравится смотреть на мои украшения? Вам хочется оставить что-нибудь на память о себе?

Он, наконец, затрясся, обхватывая себя руками и зажмурил глаза. Ресницы намокли, закушенные губы побелели, дыхание стало тяжелым.

— Гарри, — тихо позвал Снейп, возвращаясь на кровать, — Гарри!

Мальчишка всхлипнул и упал вперед, утыкаясь ему в грудь, позволяя себя обнимать. Его колотило, Снейп натянул на голую спину простыню, шинель, обернул вокруг ног пальто, крепко прижал к себе получившийся кокон, и замер, позволяя мальчишке выплакаться. Гарри беззвучно трясся, вцепляясь зубами в шинель, втягивая воздух сквозь сжатые зубы, иногда отпуская, и стискивая снова. Промахнувшись, он сжал зубы на плече Снейпа и даже не заметил этого, а сам Снейп не замечал, как целует висок, волосы, ухо, все крепче прижимая к себе свое недоступное сокровище. Нечаяная нечаянная радость.

Наконец, истерика закончилась, Гарри отпустило, и он без сил сполз на кровать, снова сворачиваясь клубочком и позволяя себя укрыть.

— Простите, профессор…

— Не стоит, Гарри, вы абсолютно правы. Я, действительно, позволил себе испытывать ненужные чувства. Вам это ничем не грозит. Обещаю, что никогда не стану навязывать вам свое общество… в этом смысле. Вы в полной безопасности, поверьте.

— Я знаю, — шмыгнул носом Гарри. — И я снова замерз. Можете еще немного посидеть?

Кажется, он успокаивался. Снейп потрогал лоб — температура пока не поднималась.

— Хорошо. Но, если я снова усну — извольте без истерик. В конце концов, обнимали меня именно вы.

— Договорились, — фыркнул мальчишка. — Обещаю к вам не приставать. Может, приляжете сразу?

— Хорошенького понемножку! — провозгласил Снейп. — Кроме того, у меня сегодня большая стирка.

Мальчишка рассмеялся: так Снейп называл поход в общественную баню, после которого он возвращался злой, помятый, полуоглохший от многолюдства и сквернословия, зато вспомнивший, что такое горячая вода и чисто вымытые волосы.

Снейп потрепал Гарри по влажным еще волосам, и предложил:

— Хотите, нагреем воды в баке и вымоетесь?

— Хочу. Только давайте не сегодня? Я еще немного посплю.

Рука Снейпа так и осталась лежать на затылке, Гарри сомкнул ресницы и почти сразу засопел, и во сне его лицо разгладилось, став совсем мальчишеским, слегка обиженным и беззащитным.

Они снова не стали обсуждать произошедшее. Снейпу казалось, что после каждого своего порыва откровенности, Гарри начинает жалеть о том, что позволил себе слабость выговориться, и не желая вспоминать, делает вид, что ничего сказано не было. Северус Тобиасович принимал правила игры: его радовало уже то, что Гарри понемногу разговаривает с ним. Вообще, ситуация была довольно странной: Гарри позволял ухаживать за собой совершенно равнодушно, не смущаясь, кажется, ничего, но говорить о том, что его мучило, не желал. Видимо боль душевная оказалась даже больше, чем память о боли физической. Тело зажило, шрамы затянулись, а душа не выдерживала, и малейшее волнение приводило к срывам, которых мальчишка так же стыдился.

Через пару дней Гарри почувствовал себя лучше, и они решили устроить ванну. Снейп отыскал в кладовке железный бак, натаскал воды, нагрел ее и, с помощью дворника, оттащил в ванную. Бака как раз хватило на половину чугунной емкости, и, долив холодной воды, Снейп помог Гарри добраться до ванной комнаты.

Оставив его греться, Северус Тобиасович отлучился, чтобы сменить постель, и, вернувшись, постучал.

— Профессор? Входите.

Гарри лежал головой на бортике ванны, вытянувшись и закрыв глаза. Снейп против воли обвел взглядом ужасные шрамы, и, не удержавшись, опустил глаза ниже, рассматривая знакомое уже тело.

— Поможете мне? — не открывая глаз спросил Гарри.

— Конечно.

Снейп мысленно помянул святого Николая, взял мочалку и принялся намыливать ее, все еще разглядывая Гарри. Кажется, шрамы больше не пугали, даже наоборот — притягивали. Впрочем, притягивало все, что так щедро было выставлено напоказ равнодушным мальчишкой. Снейп поднял глаза, и увидел, что его рассматривают пристально и с интересом, словно лабораторную мышь. Что ж, назвался груздем…

Он действовал так же размеренно и аккуратно, как и всегда. Мыть Гарри ему еще не приходилось, но Северус Тобиасович несколько раз протирал его влажной губкой в постели, причем мальчишка был в сознании, и ничуть не возражал, остальные малоприятные процедуры Снейп тоже проделывал с похвальным равнодушием, и надеялся, что и это испытание перенесет достойно. Однако он не учел, что от горячей воды мальчишка раскраснеется, станет тяжело дышать полуоткрытым ртом и смаргивать на щеки капельки воды со слипшихся ресниц, а скользкая пена сделает его кожу настолько гладкой и притягательной на ощупь, что только чувство собственного достоинства удержит профессора от позорного бегства, а чувство стыда — от еще более опрометчивых поступков. Уже заканчивая, Снейп вдруг обнаружил, что за ним пристально наблюдают, бросая короткие испытующие взгляды из-под ресниц.

Гарри потянулся, выгибаясь, и Северус Тобиасович не успел убрать руки. Они скользнули по груди, неловко зацепив след от клейма, проехались по бедрам и профессор успел почувствовать под пальцами мокрые завитки волос прежде, чем опомнился и убрал руки.

— Надеюсь, — ровно заметил он, глядя в сторону, — что ваши действия имеют какой-то смысл, кроме желания развлечься.

— Имеют, — спокойно заявил наглец.

— И что за эксперимент на этот раз?

— Я не верю вам.

— В чем же?

Снейп присел на край ванны, не заботясь о сохранности одежды: рубаха уже была мокрой, а брюки давно следовало постирать.

— Как благородно, профессор! — со странной злостью заявил мальчишка. — Ухаживаю за несчастным инвалидом, хочу его так, что не помещаюсь в штанах, но честно держу слово и ничего не предпринимаю?

Снейп опустил глаза: да, положение описано достаточно правдиво.

— Если опустить грубости — именно так. Я не лгал вам, вы знаете, что я чувствую, а как поступать в данном случае — дело моей совести. Что вас возмущает? Мое бездействие? Вы бы хотели иметь повод отказать мне? Извольте!

Снейп поймал скользкого мальчишку едва не за уши, притянул к себе и поцеловал. Скорее — обозначил поцелуй, едва коснувшись открывшихся от удивления губ, и остановившись, хотя, Бог знает, чего ему это стоило. Гарри всплеснул руками, обдав профессора водой, схватился за его плечи, удерживаясь, и, когда Снейп отпустил его, ушел под воду, чуть не утянув за собой Северуса.

Подняв экспериментатора из воды (на этот раз — именно за уши), Снейп подождал, пока он откашляется, и, выпрямившись, сложил мокрые руки на груди.

— Ну?

— Что — ну? — буркнул мальчишка.

— Я слушаю обличающую речь. Вы уже неделю не звали меня извращенцем, чего доброго, забудете, с кем имеете дело.

Кажется, его сарказм дошел до адресата: Гарри отвел глаза, явно испытывая неловкость.

— Извращенец…

— Прекрасно. Дальше.

— Что дальше? — захлопал мокрыми ресницами Гарри.

— Дальше должно идти определение. Хотя, оно, как правило, ставится впереди «извращенца», — учительским голосом объяснил Снейп. — Например: «поганый извращенец» или «проклятый извращенец»…

— Или «мокрый извращенец», — тем же тоном поддержал нахал.

— Прекрасно. Вижу, суть вы усвоили. А теперь извольте встать: мне нужно смыть пену. Вода уже остывает, простудитесь.

Гарри поднялся. Снейп мстительно окатил его чуть теплой водой, с удовольствием услышав, как мальчишка взвизгнул.

— «Злопамятный извращенец».

— Потренируетесь на досуге, — Северус Тобиасович вытирал воду, жалея об отсутствии халата или хотя бы большого полотенца.

— А что дальше? После определения?

— Дальше следуют сказуемое и дополнение, например: «мерзкий извращенец, не смей ко мне прикасаться». Попробуйте.

— Уважаемый профессор, простите, мне стыдно.

Снейп помолчал всего пару секунд.

— Составлено правильно, но по сути — неверно. Пострадал смысл речи.

— Это моя речь! — заявил мальчишка, закутанный в простыню. — Что хочу — то и скажу. А вы обещали выслушать.

— Продолжим в комнате.

Снейп с сомнением посмотрел на Гарри, вручил ему в руки одежду и полотенца, перекинул через плечо, едва не охнув от тяжести, и потащил в комнату. Стоящие в коридоре братья вежливо поздоровались и глумливо присвистнули вслед.

— Простите, я, кажется, вас скомпрометировал.

Снейп свалил Гарри на постель, потер плечо и, подождав, пока мальчишка укроется, натянул шинель до самого носа. Глаза у мальчишки осоловели от тепла, и он явно хотел спать. Вылив в стакан остатки молока, Снейп напоил пациента и, велев ему спать, отправился приводить в порядок ванну. Потом он вскипятил чайник, и, когда добрался до комнаты, Гарри уже спал. С облегчением вздохнув, Северус Тобиасович принялся пить чай, размышляя, как это вышло, что он, нелюдим и затворник, завел себе не то ребенка, не то дикого зверька, не то… друга? Северус Тобиасович предпочитал не мечтать о несбыточном, поэтому последнего слова так и не назвал.

Через пару дней профессора вызвали в отделение милиции прямо во время обеденного перерыва. Северус Тобиасович зашел домой, попрощался со снова абсолютно равнодушным Гарри, взял мешок с вещами, и пошел сдаваться в руки властей. Однако, встретивший его в кабинете следователь, сквозь зубы извинился перед профессором, называя его «товарищ Снейп», сообщил что произошло недоразумение, и товарищ Угрюмый забрал свое заявление, потому что вспомнил, что, напившись пьян, свалился с лестницы, а на профессора подумал, потому что тот был первым, кто пришел ему в пьяную ушибленную голову.

Удивленный Северус Тобиасович поспешил покинуть присутствие, пока чудеса не закончились, и, отойдя подальше, перевел дух: случившееся никак не объяснялось. Вернувшись на службу, он расспросил Рема, подозревая в благодеянии его высокопоставленную супругу, но ошибся: товарищ Тонкс находилась в длительной командировке и помочь ничем не могла. Тогда профессор потрудился вспомнить, как на его: «Прощайте, Гарри» юный нахал, едва не зевая, ответил: «До встречи, профессор», и помчался домой, требовать объяснений.

Гарри встретил его равнодушно, едва скользнул взглядом по вошедшему, и снова уткнулся в книгу. Снейп походил вокруг, не зная, как спросить, потом решительно приблизился к кровати соседа. Гарри привычно подвинулся, не отрываясь от чтения и яблока, которое с увлечением грыз. Снейп воспользовался приглашением и сел.

— Гарри… — официально начал он.

— М-м-м? — отозвался Гарри и чавкнул соком.

— Меня не арестовали.

— Угу.

— Передо мной даже извинились.

— М-м-м?

Снейп не выдержал:

— Прекратите чавкать и объяснитесь!

Гарри проглотил то, что было во рту и заявил:

— Я ни при чем!

Пожалуй, на этом разговор можно было заканчивать, но Северус Тобиасович был сердит и расстроен.

— А кто при чем? Ваш всесильный крестный? Давайте-ка мне обратно ваш пропуск: я давно хочу поблагодарить его лично.

Пропуск предусмотрительный Гарри отобрал сразу же, как очнулся, и спрятал в свой мешок.

— Не стоит, профессор. К тому же, я обещал не беспокоить больше своего крестного.

— А я ничего не обещал!

— Так хочется в тюрьму? — прищурился Гарри.

— Это моя жизнь! — зашипел взбешенный Снейп, даже не пытаясь взять себя в руки.

Гарри смотрел на него внимательно и как-то изучающе, а Северус бушевал, не понимая до конца, почему его так взбесило заступничество мальчишки, который, верно, решил покровительствовать ему, чтобы смягчить положение несчастного безнадежно влюбленного старика (он ведь должен казаться Гарри именно стариком — Снейп помнил себя в юности: все люди, старше тридцати казались ему невозможно старыми). Или мальчишка получает удовольствие от мысли, что имеет теперь право на благодарность от Снейпа, и может требовать от него чего-то взамен? Эксперименты продолжаются? Ну уж нет, мой мальчик, нет и нет!

Это было так унизительно, что он разрывался между желанием ударить мальчишку и выбежать из комнаты и действительно отправиться убивать Чернова.

— И вы решили закончить ее с шиком? Знаете, что с вами будет, если вы его хотя бы пальцем тронете?

— Не ваше дело!

— Очень даже мое! — теперь уже кричал Гарри. — Если вас расстреляют, значит я просил его зря. Я. просил. Его.

Мальчишка тяжело сглотнул, и снова принялся тереть свой шрам.

— Ну, это ладно. Но если вы уйдете, я останусь один, и точно загремлю в психушку. Впрочем, вам же это не интересно. Я для вас бесполезен, никакой отдачи, не правда ли? Зачем заботиться о том, кто ничего не дает взамен?

Снейп, кажется, очнулся. По крайней мере, желание немедленно убить кого-нибудь, отпустило, и он заметил, наконец, что снова довел Гарри до истерики.

— Ну хотите, я вам заплачу? Прямо сейчас? Это же лучше тюрьмы? Ну хотя бы немного?

Мальчишка принялся рвать с себя рубаху, Снейп схватил его за руки, слишком сильно, и дернул на себя. Гарри ткнулся лицом ему в грудь и замер, и только тогда Северус обнаружил, что вывернул ему руки и завел их за спину. Быстро отпустив запястья окаменевшего Гарри, Снейп прижал его к себе, и принялся гладить по голове и плечам, пытаясь успокоить.

— Все, все, не смей расклеиваться. Я никуда не пойду. Я никуда не денусь, даже не думай от меня отделаться. Это моя комната, и я не позволю, чтобы меня выселил из нее сопливый мальчишка с непомерно раздутым самомнением.

Северус Тобиасович старался перевести разговор в шутливый тон: он заметил, что это обычно успокаивало Гарри лучше, чем самые серьезные уверения. Сработало и сейчас: Гарри расслабился, осторожно попытался отстраниться, и, почувствовав, что Снейп не удерживает его, снова уткнулся носом в его плечо.

Они посидели, дыша практически в такт: Северус выравнивал свое дыхание, а Гарри старался дышать размеренно, сдерживая истерику и старательно расслабляясь, чтобы прекратить нервную дрожь.

— Когда это кончится? — простонал он, выпрямляясь. — Как девица.

— Вы прекрасно держитесь, — возразил Снейп. — Это моя вина: не следовало мне так распускаться. Право, стыдно, в моем почтенном возрасте…

Мальчишка фыркнул и отстранился.

— Что? — высокомерно вопросил Северус Тобиасович.

— Не кокетничайте.

— Молодой человек, вы что себе позволяете?

— Все-все, простите профессор! Больше не буду!.. Я рад, что вас отпустили.

— Я тоже… Спасибо.

Северус Тобиасович со стыдом подумал, что с благодарностей следовало начинать. Однако, он вел себя именно, как истеричная девица, и еще не понятно, как это аукнется Гарри.

— Не стоит, профессор. Я заботился о себе.

— Гарри… — Северус замялся, но рискнул: вопрос не давал покоя, выводя из равновесия. — Все же, почему вы… зачем я вам нужен?

Гарри посмотрел и отвернулся.

— У меня никого нет… А вы… вы знаете обо мне, и не шарахаетесь, как от чумного. И с вами не надо притворяться. Я так устал…

— Я понимаю. Успокойтесь, Гарри, пока я буду нужен, я не уйду.

Северус Тобиасович замер, увидев, что Гарри улыбается, с трудом, неуверенно, и эта улыбка так отличалась от той, ужасной, которую он не мог видеть, что внутри потеплело, и он так же неуверенно улыбнулся в ответ.

— Я запомнил, — пригрозил мальчишка.

— Договорились. А теперь — ужинать.

Северус Тобиасович отправился в кухню, прикидывая, что сегодня следует накормить Гарри повкуснее и отдать ему оставшиеся конфеты. В сочетании с теплым молоком, это повысит шансы спокойно провести ночь, не подпрыгивая и не просыпаясь потом в чужой постели, снова рискуя…

Про риски и чужие постели Снейп предпочел не додумывать.

Видимо, бывший комиссар поделился с кем-то своими приключениями, и в квартире на Северуса Тобиасовича окончательно навесили ярлык «человека оттуда». При его появлении стихали всякие разговоры, соседи стали почтительны и настороженно-недружелюбны, поэтому, когда из жилконторы принесли уведомление о том, что его выселяют, профессор почти не огорчился: жить в атмосфере всеобщего страха и недоверия было тяжело. Расстраивало другое: все же, в этой квартире он жил со времен своей юности, и покидать ее было немного грустно. И еще — Гарри. Его тоже выселяли, что очень удивило профессора. Видимо, Чернов счел свою миссию исполненной, и перестал следить за жизнью крестника. Тем не менее, комнату они освобождали одновременно, и Гарри не выказывал по этому поводу никаких эмоций, спокойно собрав свое имущество в мешок, подтянув на нем лямки и снова продолжив жить, как ни в чем не бывало. Профессору, чтобы собраться, требовалось гораздо больше времени, и он никак не мог придумать, каким образом перевезти книги. Куда его отправят было пока неизвестно, но, обычно из центра выселяли куда-нибудь на окраины, в полуразрушенные дома, где ютились бездомные, воры и бандиты. Будет ли там место, где разместить коллекцию? Или лучше, пока не поздно, придумать что-нибудь? Северус Тобиасович уже серьезно рассматривал идею передать книги на хранение Буслаеву, когда получил, наконец, ордер на новое жилье. Взглянув на адрес, Северус Тобиасович не поверил собственным глазам и попросил соседа прочесть.

«Малая Дмитровка д. 8, кв. 4» — прочел Гарри и достал собственный ордер, который ему выдали вчера вечером. Северус Тобиасович не любопытствовал, куда отправится Гарри, хотя очень хотел это знать. Он надеялся выяснить адрес потом, в жилконторе, чтобы иметь возможность хоть изредка и издали увидеть свое наваждение, когда они расстанутся. Сейчас его тревожила мысль, что тут какая-то ошибка: на Малой Дмитровке, в бывших дворянских квартирах размещались новые хозяева жизни, и туда совершенно точно не вселяли никого со стороны, и, уж тем более, не уплотняли. Не хотелось бы оказаться на улице с вещами и книгами по причине невнимательности конторской машинистки.

Гарри сунул ему ордер, Северус Тобиасович машинально перечел адрес: «Малая Дмитровка д. 8, кв. 4» — все верно — и поднял глаза чуть выше. «Гарри Евгеньевич Плотников направляется на проживание по адресу…» Снейп посмотрел на Гарри, недоумевая. Тот улыбался.

— Похоже, нас поселяют вместе.

— Похоже, если это не ошибка, — Снейп не хотел верить: потом больнее разочаровываться.

— Вы не рады? Я все-таки надоел вам? Хотите, я пойду и попрошу, чтобы меня подселили к кому-нибудь другому?

— Ну, если вас устроит товарищ Угрюмый…

Гарри сник: бывший комиссар не пропускал его мимо без какой-нибудь гадкой шутки, и только вмешательство Северуса Тобиасовича успокоило шутника, но профессор уезжал…

— Перестаньте, Гарри. Похоже, это судьба. Помогите лучше мне придумать, как перевезти книги. Интересно, там будет, куда их положить?

— Что-нибудь придумаем, профессор.

Но, придумывать им не пришлось: в день отъезда под окнами остановилась машина, оттуда вышли четверо молоденьких солдат в форме НКВД и они направились к дому. В квартире воцарилась мертвая тишина, Северус Тобиасович приготовился к самому худшему, но ребятки, деловито осведомившись, здесь ли проживают профессор Снейп и красноармеец Плотников, и получив утвердительный ответ, втащили в комнату несколько ящиков и принялись аккуратно и деловито упаковывать коллекцию, посоветовав жильцам заняться личными вещами. Профессор, не понимая, что творится, счел для себя унизительным выпрашивать объяснений и, собрав то, что еще оставалось не увязано, уселся на кровати, с беспокойством наблюдая, как исчезает в ящиках дело его жизни.

Вскоре сборы были закончены, ящики с книгами унесены в машину, туда же погрузили остальное небогатое имущество жильцов, впихнули кровать профессора, не взяли вторую, и, распрощавшихся с соседями Снейпа и Гарри посадили в кузов и повезли в неизвестном направлении.

Северус Тобиасович готовился к худшему и с беспокойством поглядывал на Гарри, равнодушно глазевшего вокруг.

— Вы что-нибудь понимаете, Гарри? — спросил профессор, начиная подозревать.

— Нет, но, кажется, догадываюсь.

Их, действительно привезли на Малую Дмитровку и выгрузили у дома №8. Это был двухэтажный деревянный дом с садом, распланированный несколько странно и смотревшийся пришельцем среди городских построек. Первый этаж, кажется, содержал три квартиры, а вот квартира №4 находилась на втором этаже и занимала его весь. Вход в квартиру был отдельный и со стороны сада, таким образом, с соседями общаться не приходилось совсем. Мальчики занесли их вещи, и, пока пораженный профессор оглядывался, не веря, что это наяву, быстро выгрузили книги на пол, рядом сложили остальное, занесли по лестнице кровать и, попрощавшись, быстро ретировались.

Северус Тобиасович еще раз огляделся: квартира состояла из одной комнаты, огромной и светлой. Полукружье эркера еще увеличивало ее, делая дом похожим на корабль. Сквозь огромные чистые стекла, задернутые белоснежным тюлем, прямо в комнату светило солнце и ложилось яркими полосами на стоящий в нише круглый стол, на котором что-то лежало. Справа у стены располагалась одна кровать, слева солдаты поставили другую. Снова напротив, только слишком далеко…

Северус Тобиасович прошел к своей постели и тихо опустился на нее, поморщившись от скрипа: в такой комнате хотелось играть Шопена, а не слушать скрип заржавевших пружин.

— И как это понимать? — растерянно спросил он, ни к кому не обращаясь.

Гарри, стоящий уже у стола, ответил:

— Это его квартира. Я был тут однажды, после больницы.

— Что?

Снейп подскочил, уже не обращая внимания на посторонние звуки.

— Сергей пишет, что переехал, и просит передать вам подарок.

Гарри положил на стол записку и отошел. На столе лежали две книги. Северус Тобиасович взял одну, раскрыл и отбросил: монография. Такой же двухтомник, как и тот, что он продал Альбусу, только лучше сохранившийся.

— Я ничего у него не возьму, — зло заявил он.

— Но я же беру…

Тихий голос привел профессора в чувство: да, Гарри действительно, было намного тяжелее, и, раз уж он не спорит, то придется смириться и Снейпу. Желание покинуть эту квартиру и никогда больше не возвращаться, вспыхнуло и исчезло: в конце концов — при чем тут стены? Здесь был Гарри, значит, здесь было и его место. По крайней мере, пока его не попросят удалиться, он мог оставаться тут.

Они отправились осматривать квартиру. В маленькой кухне были плита и примус, в шкафчиках стояла посуда, баночки с крупой, чаем и кофе: похоже, уезжая, Чернов оставил все, что было у него, им. В ванной комнате имелась горячая вода, а в туалете все работало, как надо. Разруха, похоже, не коснулась этого дома. Было непривычно тихо, и хотелось ходить на цыпочках и говорить шепотом. Профессор прикрыл дверь ванной, и тут Гарри вскрикнул. Снейп рванулся на голос, открыл неприметную дверцу, и остановился: в узкой и длинной кладовке ничего не было, кроме поставленных в один ряд у стены книжных шкафов.

— Смотрите, профессор! — радостно обернулся к нему Гарри. — Сюда все поместится!

Снейп против воли почувствовал благодарность: похоже, Сергей был готов на многое, чтобы успокоить совесть и помочь крестнику. Уж ради самого Снейпа он бы и пальцем не пошевелил. Гарри протиснулся мимо него и сразу вернулся, держа в руках первую стопку книг.

— Нет, Гарри, не так! — остановил его Снейп.

Он разыскал тряпочку, намочил ее, вновь порадовавшись теплой воде, и протер полки. Гарри, вооружившись второй тряпкой, уже протирал книги, аккуратно проводя рукой по переплетам. Снейп забыл обо всем, наконец устраивая свои сокровища, как положено. Он разглядывал, листал, ставил в известному ему одному порядке, отступив на шаг, любовался заполняющимися полками. Гарри безмолвной тенью был рядом, протирая, подавая, принося, ни словом, ни вздохом не напоминая о себе, не жалуясь на усталость.

Очнулся Северус Тобиасович в одиночестве. Последняя книга заняла положенное ей место, дверца шкафа была прикрыта, Снейп потянулся, ощущая усталость, и, наконец, вспомнил о своем соседе. Гарри не было. Снейп чуть встревожился. Он вышел из кладовки и огляделся. В кухне было пусто, на плите стояла кастрюлька с кашей, на столе — открытая банка тушенки. Профессор прошел в комнату. Его кровать была застелена, узлы с пола куда-то исчезли, заглянув в шкаф, Северус Тобиасович обнаружил, что их вещи разложены по полкам и слегка подосадовал на неуемного мальчишку, копавшегося в его белье. Сам трудник свернулся калачиком на своей новой кровати, поверх одеяла и, видимо, по привычке укрылся шинелькой. Профессор постоял над ним, рассматривая умиротворенное лицо, растрепанные волосы, съехавшие на бок очки, и отправился в кухню, поняв, что очень голоден, еще бы: время ужинать, а они забыли об обеде.

Пооткрывав шкафчики в поисках хлеба, Снейп неожиданно наткнулся на бутылку сухого красного Каберне. К ней была прислонена записка: «Снейп, выпей за мое здоровье, ты же такое любишь?» Северус Тобиасович в растерянности присел к столу, захватив бутылку. Да, когда-то он любил именно такое, но откуда Чернову это знать? Смяв записку, Северус отставил бутылку и принялся за ужин, недоумевая, когда Гарри успел его приготовить: ведь, кажется, все время был на глазах.

Убравшись и вымыв посуду горячей водой, Северус решил побарствовать и принял ванну, с трудом заставив себя выбраться из нее. Неужели никаких больше «больших стирок»? Дай-то Бог. Сколько он тут пробудет, неизвестно, значит, следует считать это время передышкой, и пользоваться тем, что дарит судьба. Завернувшись в полотенце, Северус вернулся в комнату, достал из шкафа чистые вещи и надел их: не пользоваться же халатом Сергея, а своего у профессора давно не водилось. От кровати Гарри донеслось невнятное бормотание. Сегодняшний день был утомительным, и следовало проверить, все ли в порядке с соседом, но Северуса беспокоила мысль, что он просто ищет предлога, чтобы лишний раз прикоснуться к мальчишке.

Северус Тобиасович приблизился к кровати, потрогал лоб, подтянул повыше шинель, и, видимо, разбудил: Гарри открыл глаза и прищурился, поправляя очки.

— Что?

— Вы хотите есть?

— Нет, я поужинал, пока вы разбирали книги.

— Тогда ложитесь нормально. Разденьтесь, тут замечательная постель.

Полусонный мальчишка сел и принялся послушно стаскивать с себя одежду. Руки его путались в рукавах, и Снейп потянул одежду вверх, помогая. Это уже было похоже на бред: Северус не знал, то ли он усыновил мальчишку, то ли просто стал последователем господина Захер-Мазоха и намеренно мучает себя. Слава Богу, штаны Гарри снял сам. Снейп собрал одежду, повесил ее на спинку стула и, укрыв Гарри одеялом, вышел в кухню, где дрожащими руками открыл вино и жадно присосался прямо к горлышку. Забытая терпкость прокатилась по языку, напомнив: Лавр любил, отдыхая после любовных подвигов, пить Каберне, непременно сухое, и приучил к нему Северуса. Это было частью их игры: у Снейпа после оргазма подрагивали руки, и Лавр нарочно наливал ему полный бокал. Он смеялся, когда Северус проливал на себя вино, и принимался слизывать яркие капли, не давая Снейпу ни одного шанса допить свое вино до конца.

Хлопнула дверь, и Снейп отставил бутылку: не хватало еще, чтобы Гарри увидел, как он пьет прямо из горла.

— А можно мне немного? — попросил Гарри, щурясь от света.

— Конечно.

Северус Тобиасович отыскал стакан, налил на треть и протянул Гарри.

— А вы?

— Я уже выпил.

— Мы ведь должны отметить наш переезд.

Гарри был в пижамных брюках. Снейп видел не вскрытую упаковку с пижамой в шкафу. Профессор с облегчением вздохнул: иногда на Гарри находило, и он вполне мог выйти совсем неодетым. Раньше Снейп сердился, думая, что его дразнят, но потом понял, что Гарри просто не замечает, одет ли он. Как правило, это случалось перед приступом, и, видя, как сосед передвигается по комнате с костюме Адама, Северус Тобиасович заранее готовился к бессонной ночи. Как это объяснить, он не знал, и только крепче стискивал зубы, и вспоминал латынь, или греческий, повторяя про себя какие-нибудь неправильные глаголы.

Они выпили. Северус Тобиасович на этот раз воспользовался стаканом. Он чувствовал, что в голове зашумело: долгое воздержание от спиртного давало о себе знать.

— Идемте спать, Гарри, завтра нам с вами предстоит знакомиться с соседями и окружением.

Гарри развернулся и вышел, а профессор, с сомнением посмотрев на бутылку, плеснул себе еще немного: может быть, все же удастся уснуть.

Когда он вошел, Гарри уже лежал в кровати. Снейп подошел к своей, разделся, оставив только белье, и улегся в непривычно свежую постель.

— Гарри?

— Да?

— Где вы взяли одеяло?

— Здесь, в шкафу. Оно чистое — я проверил. И белье все чистое.

Сколь ни противно было пользоваться имуществом Чернова, отрицать его предусмотрительность было глупо. Похоже, он все обдумал, прежде чем устроить им этот переезд. Интересно, на что он рассчитывал? Что Снейп приглядит за крестником в благодарность за услугу? Тут он не ошибся: Северус Тобиасович был полон решимости не оставлять мальчишку одного, по крайней мере, пока.

Гарри лежал тихо, но не спал: знакомого сопения слышно не было, Снейпу тоже не спалось.

— Профессор, вам не кажется, что тут слишком тихо? Я никак не могу привыкнуть, а еще и поспал.

— Хотите почитать? Можете включить свет.

— Нет, давайте просто поговорим.

— Давайте. О чем вы хотите поговорить?

— Скажите, профессор, этот ваш князь и вы… как вы познакомились?

Удивившись странному вопросу, Снейп на секунду задумался и начал рассказывать:

— Мы познакомились на дне рождения одной барышни. Лавр тогда за ней ухаживал, а я был приглашен в качестве кавалера для ее подруги.

— Он понравился вам?

— Вы ведь его видели. Как по вашему — он может не понравиться?

Гарри промолчал.

— Я был очарован. А уж когда он решил заняться мной целенаправленно — я и вовсе потерял голову.

— А как же… Он ухаживал за девушкой, а потом — вы…

— Это бывает, Гарри. Масловского интересовал не пол, а человек. Иногда мне казалось — займись он соблазнением статуи, она сошла бы к нему с постамента на второй день ухаживаний… К сожалению, он и сам это знал.

— Вы влюбились?

— Наверное…

В темноте было легче отвечать на вопросы. Северус Тобиасович давно запретил себе вспоминать, но теперь, говоря с Гарри, понимал, что уже отболело. Воспоминания не ранят, а вызывают только легкую грусть. И Северус вспоминал…

— А он?

— Он говорил, что да.

— Говорил?

— Лавр никогда не лгал. И влюблялся всегда искренне… Только ненадолго.

— Он вас бросил?

Северус усмехнулся:

— Как ни странно — наоборот.

— Почему?

И правда, почему? Северус Тобиасович задумался. Понятно, что измена оскорбила его, но Лавр вернулся к нему на следующее же утро, раскаявшийся, не похожий на себя, потухший. Он просил прощения, и действительно надеялся на него. Что же заставило Северуса порвать с ним окончательно и жестко? Тогда казалось — гордость, а сейчас думается — страх. Страх, что это повторится, и Лавр уже не придет, не станет целовать руки и заглядывать в глаза с надеждой и раскаянием. Снейп предпочитал бросить сам, лишь бы не ждать, когда бросят его.

— По глупости, наверное, — Снейп постарался скрыть прозвучавшую горечь.

— Вы жалеете?

— Теперь уже нет.

— А он? — Гарри подождал ответа и продолжил. — Он ведь приехал за вами, да? Он хотел вас вернуть.

— Он хотел мне помочь. Но я не нуждался в его помощи, хотя и рад был повидаться.

Больше вопросов не последовало, и Северус Тобиасович почти засыпал, когда снова услышал голос Гарри.

— А… скажите, кто из вас…

— Что вы хотите узнать?

— Кто из вас был…

— Ведущим? — помог ему Снейп.

Он не привык к подобным разговорам, и даже смущался, но, судя по скрытой в голосе Гарри дрожи, мальчишке это было важно, и Снейп заставлял себя отвечать спокойно и доброжелательно, благословляя темноту, скрывавшую его от глаз собеседника.

— Чаще — он, иногда — я.

— Он…заставлял вас? Вы не хотели, чтобы он вас бросил, и поэтому подчинялись?

Нелогичные выводы… Если не вспоминать историю самого Гарри.

— Ну, почему же? Мы никогда не делали ничего, что не нравилось бы нам обоим.

— Нравилось? — его голос уже дрожал. — Как это может нравиться?

— Гарри…

Снейп заставлял себя лежать неподвижно. Ему очень хотелось подойти и утешить, хотя бы взять за руку, но из-за темы их разговора его порыв мог быть истолкован неверно.

— Поверьте, ваш опыт — совсем не то, что бывает на самом деле. Вам, к несчастью, попался больной человек, палач, то, что случилось — не похоже на то, что было бы, сложись все иначе.

— Вам… было больно?

— Нет, — почувствовав в молчании недоверие, Снейп повторил. — Совсем нет. Это… я бы назвал это приятным, но, когда рядом любимый человек, это много больше.

— У вас сейчас кто-то есть?

— Нет.

— А Рем Петрович?

Северу Тобиасович даже рассмеялся:

— Не стоит видеть в каждом человеке потенциального партнера. Рем — мой друг, он женат, и скоро у него родится ребенок. А я постоянно у вас на глазах. С кем, вы думаете, я мог бы завести роман? С товарищем Угрюмым?

Гарри фыркнул в темноте, и Снейп слегка расслабился: кажется, ему удалось ничего не испортить. Какие бы цели не преследовал Гарри — результат разговора не привел к очередному срыву, и это уже хорошо.

— А вы…

— Что?

— Вы еще любите вашего князя?

— Он уже десяток лет, как не мой князь. И, нет, я его больше не люблю. Я считаю его другом, переживаю о нем, молюсь за него, но не мечтаю, не вижу во снах и не желаю вернуть. Почему это вас так интересует?

— С чего вы взяли? — пробурчал Гарри запальчиво и заскрипел кроватью, отворачиваясь. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Гарри, — пожелал Северус Тобиасович, и еще долго лежал, глядя в темноту перед собой.

Разговор разбередил память, беспокойство о Лавре, забытое под грузом забот о Гарри, снова проснулось, и Северус тихонько молился Николаю Угоднику, Флору и Лавру и Богородице, поручая им своего безрассудного друга, и прося покоя и милости для другого, ставшего ему дорогим, человека.

Утром, проснувшись, профессор нашел на столе в кухне записку от Гарри, о том, что он ушел в институт, узнать об экзаменах, и мятую газету французских эмигрантов, в которой на первой полосе красовалась фотография светлейшего князя Масловского, и кричащий заголовок: «Спасся от рук большевиков.» Прочитав статью, Северус перекрестился с благодарностью: его молитвы были услышаны. Лавр в Париже, в безопасности, а значит можно больше не бояться за него. Пусть у него все будет хорошо. Можно жить дальше.


— Гарри, откуда здесь эта газета?

Гарри с вызовом уставился на Северуса Тобиасовича.

— Она была на столе, когда мы вошли вчера. Наверное, Сергей оставил.

— И куда она делась потом?

— Я взял ее почитать.

— И почему вернули?

Мальчишка отвернулся и пробурчал:

— Чтобы вы не мучились, гадая, что там с вашим светлейшим князем.

— Как благородно. Теперь понятна тема нашей вчерашней беседы… Когда ваши экзамены?

— Через неделю. Я виделся с друзьями, вы не против, если они зайдут сегодня?

Снейп скривился:

— Помилуйте, это — ваш дом. Я, как понимаю, тут из милости, так что можете не стесняться. Мне уйти?

— Ну, зачем вы так? — Гарри огорчился, казалось, искренне. — Я понимаю, они вам не нравятся, но они мои друзья. Я и так слишком долго не давал о себе знать.

— А они не нашли минутки заглянуть и проверить, живы ли вы еще?

— Нет. Просто мы договорились, что они не станут лезть в мою жизнь, приходить без приглашения или разыскивать меня, если я вдруг пропаду.

— И часто вы так… пропадали?

— Пару раз. Потом я сам их нахожу, и они знают, что все в порядке.

— Это, конечно, ваше дело, но предупреждаю: если вы снова решите «пропасть» — я не стану сидеть и ждать, а отыщу вас, приволоку домой за ухо и отхлещу ремнем!

Снейп осекся: мальчишка совершенно серьезно кивнул:

— Договорились. Ремнем не так больно, как… — заметив изменившийся взгляд Снейпа, он замолчал. — А, понял, это вы пошутили.

Снейп бросил на стол газету и выскочил из комнаты. Гарри нашел его в кухне и сказал в спину:

— Я не стану исчезать. Правда. Здесь хорошо.

— Ваши друзья разыскивают вход. Вы спуститесь сами, или мне привести их? — отстраненно спросил Северус Тобиасович, не оборачиваясь: следовало вернуть лицу то же спокойствие, какое уже звучало в голосе.

— Я сам!

Мальчишка унесся, поднялись гости. Рыжий снова подозрительно щурился на профессора, пока Гермогена с восхищением осматривала комнату. Она сменила сапоги на парусиновые туфли, гимнастерку — на белую блузу, и выглядела девчонкой, и щебетала вполне по-девичьи. Посидев немного, профессор «вспомнил» о неотложном деле, и откланялся.

Несколько часов было проведено с немалой пользой: отоварив (какое мерзкое слово!) талоны на сахар, муку и крупы, Северус Тобиасович отнес бывшему ученику еще два червонца и предупредил о смене квартиры, зашел к старинной знакомой, пожилой графине Вяземской, увидел крайнюю нищету дамы и оставил почти всю крупу ей. Потом нашел местную жилконтору и встал на учет, пообещав завтра же прислать соседа. Посидев около часа в парке, профессор, наконец, решил, что гулял достаточно, и отправился домой уже в полутьме, и едва не заблудился в незнакомых пока улицах.

Войдя в дом, Северус Тобиасович прислушался и заключил, что гости уже ушли. Света в комнате не было. Гарри сидел в кухне и читал учебник, болтая в чашке с чаем ложечкой.

— Почему так долго? — тоном недовольной жены потребовал отчета он.

— Заблудился, — кротко ответил профессор.

Было приятно ощущать, что о нем беспокоятся: обычно Гарри не замечал, когда он уходит и приходит.

— Как ваши друзья?

— Они решили пожениться.

— Поздравляю. Но почему у вас такой траурный вид? Или вы имели виды на барышню?

Гарри рассмеялся:

— Нет, конечно нет. Просто…у всех жизнь идет, а я сижу, будто в болоте, и со мной ничего не происходит.

Беседуя, Гарри двигался по кухне, доставал, грел, перемешивал, и, наконец, перед профессором была поставлена тарелка с вареной картошкой, политой постным маслом, куском селедки и огурцом.

— Спасибо. А вы ужинали?

— Да.

Снейп думал, что Гарри уйдет в комнату, но он уселся и, подперев щеку рукой, стал смотреть, как ест профессор, снова вызывая у того ассоциации с заботливой женой.

— Я думаю, вы напрасно грустите: в институте вы попадете в круг ваших сверстников, наверняка многие барышни не останутся равнодушными к вашей красоте.

— Вы издеваетесь? — печально вздохнул Гарри.

— Ничуть. Знаете, для любящего человека ваши шрамы абсолютно не важны.

— Значит, вам тоже все равно?

Снейп поднял глаза и наткнулся на вызывающий взгляд.

— Абсолютно, — ровно подтвердил он и снова занялся ужином.

Гарри помолчал и вышел. Зашумел душ. Профессор доел, вымыл посуду, умылся в уже освободившейся ванной, и, наконец, заставил себя войти в комнату. Горела лампадка, и Северус Тобиасович благодарно улыбнулся: Гарри, как вся нынешняя молодежь, в Господа не веровал, но иконы не выкидывал, над профессором не глумился, а теперь даже сам повесил семейную икону Снейпов, единственную, оставшуюся у профессора, и приладил перед ней лампадку.

Северус Тобиасович добрался до собственной кровати, разделся, сел, и почувствовал, что падает: старая, проржавевшая кровать сломалась, и профессор самым комическим образом полетел на пол, больно ударившись плечом о согнувшуюся спинку. Зажегся свет.

— Профессор, вы в порядке?

Гарри тянул его за руку, а Северус Тобиасович безуспешно отводил глаза: мальчишка снова разгуливал в чем мать родила. Оставалось радоваться, что сам профессор спал в кальсонах.

— Все было нормально, пока вы не затеяли сломать мне руку, — отшутился он. — Однако, спать придется на полу.

Снейп поднялся и стал вытягивать из сложившейся кровати матрац, но тот застрял так прочно, словно держался зубами и готовился дорого продать свою полосатую жизнь.

— Как некстати! И ночь на дворе. Придется обойтись одеялом.

Снейп потянул одеяло на пол, но Гарри тронул его за локоть.

— Не надо. У меня широкая кровать, мы поместимся вдвоем.

Северус Тобиасович похолодел, потом его кинуло в жар, он вырвал локоть из рук Гарри и прошипел:

— Вы снова издеваетесь? Очень смешно!

— Но, почему, профессор? Если вам не противно… Или вы врали?

Мальчишка начал заводиться. Неужели он действительно не понимал?

— Почему? Вам и правда объяснить? Знаете, я уже не молод, и эти американские горки не для меня. Достаточно того, что вы ходите тут, словно Адам по Раю, теперь вы еще предлагаете составить вам компанию в постели? Зная, кто я и как к вам отношусь? Вы вообще понимаете, что говорите?

Мальчишка сгорбился, отвел глаза, и ответил то, что Снейп менее всего ожидал от него услышать.

— Да.

— Что?

— Я понимаю, что говорю.

— Прекратите, Гарри. Мы прекрасно уживаемся вместе, я не собираюсь никуда уходить, вам незачем задабривать меня таким способом. Или это — очередной эксперимент?

— А, если и так?

— Тогда объясните мне суть.

Гарри отошел к своей кровати, залез под одеяло и оттуда ответил:

— Идите спать, профессор. Просто идите спать.

Снейп, словно заколдованный, приблизился к кровати, забрался на нее и был укрыт. Они лежали, не касаясь друг друга.

— Ну, спите теперь, — усмехнулся профессор. — Или неуютно?

Гарри промолчал и повернулся на бок, прижавшись спиной к бедру Снейпа.

— Знаете, к этому было не так трудно привыкнуть, как к остальному.

— К чему остальному? — не понял Снейп, но Гарри, кажется, его уже не слышал.

— Труднее всего было улыбаться. Он требовал, чтобы я улыбался ему, после… Мне разрешалось кричать, я даже мог обзывать его, правда за это приходилось отвечать, и я быстро научился просто орать, ни к кому не обращаясь. Я звал его Хозяином, валялся на полу, меня кормили только если я заслужу поощрение, и я перестал кричать. Зато стал целовать руки… Противно, правда?

Северус затаил дыхание, боясь спугнуть откровенность мальчишки: Гарри следовало выговориться, и только теперь он, похоже, нашел в себе мужество сделать это.

— Я думал тогда, что надо умереть, я был так обижен на крестного, так разочарован… Я легко мог умереть, правда. Он увлекался иногда, и, стоило лишний раз закричать, и все бы это закончилось, но я почему-то хотел жить. Смешно, правда? Я знал, что мне не выбраться, мне рассказали, что больше недели он не ни с кем не играет, но я так хотел жить, что, кажется, позабавил этим его. Стал интересен.

Он стал советоваться со мной, чем бы ему покалечить меня на этот раз. Это у него называлось «порадовать». Он выслушивал мое мнение. Однажды он даже согласился, что если отрезать мне язык, я не смогу просить его… Я просил его продолжать. Правда. Ему нравилось, когда я просил сам.

Я теперь противен вам? Я знаю. Я сам себе противен. Но я хочу, чтобы вы знали…

Он привязался ко мне. Крестьяне, отмывавшие меня по утрам, говорили, что я слишком долго не надоедаю. Как-то напившись, он не стал меня «радовать», просто… снова изнасиловал, без затей. Это было редкое счастье, знаете ли, обычно он совмещал… Но, я не об этом: он сказал, что мы предназначены друг другу, что я — его Избранный, что я так же люблю принимать боль, как он — ее дарить. Что мы всегда будем вместе. Вот тогда мне захотелось умереть. И я стал улыбаться не только после, но и, когда мог — во время… Однажды он сказал, что любит меня… И поставил вот это клеймо. Говорят, я улыбался без сознания. Тогда он впервые оставил меня в своей постели, и это было труднее всего…

Во сне он превращался в немолодого усталого мужчину, и моя решимость колебалась. Я, наверное, немного сошел с ума: он казался мне родным, и эти бредни про Избранного уже не звучали так странно.

Если бы он оставил нож на столе чуть позже, я, кажется, уже не смог бы его убить.

Гарри замолчал, а Северус Тобиасович не знал, что ему делать. Хотелось прижать ребенка к себе, утешить, сказать, что все закончилось, что он не отдаст его больше никому, но Снейп боялся, что Гарри, во власти воспоминаний примет его заботу за попытку воспользоваться ситуацией.

Снейп был оглушен: он и не предполагал, что все это было настолько страшно. Как Гарри смог пережить этот месяц? Как ребенок, в сущности, мог иметь столько решимости, столько жажды к жизни, столько храбрости, чтобы не дать уничтожить себя не только физически, но и душевно? Гарри мог превратиться в раба, которого из него делали, и, даже после смерти хозяина не прийти в себя, но он вернулся к нормальной жизни, и старался выжить с таким же упрямством, как и тогда, в плену.

— Ну что, профессор, вам теперь легче находиться со мной в одной постели? Ваше увлечение прошло? Вы ведь не знали всей истории, и, видно, решили, что я — герой?

Голос его звучал безжизненно и устало. Северус не смог придумать, что ему ответить, и, взяв лежащую на бедре ладонь Гарри, прижал ее к губам.

— Я в тот день был не в очень плохом состоянии, — снова заговорил Гарри. — Окно открылось легко. Нас никогда не беспокоили до утра — он запрещал, поэтому я успел исчезнуть. Вы знаете, меня чуть не расстреляли свои же. Вот было бы смешно.

— Нет.

— Что нет, профессор? — мягко спросил Гарри.

— Не смешно.

— Хотите, я уйду спать в кухню? — Гарри сел.

На его лице застыла его ужасная улыбка, и Северус не успел остановиться:

— Не смей!

— Почему?

Гарри послушно лег. Снейп повернулся и, приподнявшись, встряхнул его за плечи:

— Не смей улыбаться!

— Хорошо, — улыбка исчезла.

Кукла.

— Не смей улыбаться так.

— А как? Что вам нравится больше?

— Гарри! Остановись. Ты не там, ты дома, я рядом, все хорошо.

— Вы рядом, — согласился Гарри. — До утра… Поцелуйте меня, профессор?

Северус замер, всматриваясь в его лицо.

— Больше не хочется? Противно? Я понимаю.

Северус сам не заметил, как получилось, что лицо Гарри вдруг стало таким большим и близким, удивленные глаза расширились, он, кажется, попытался что-то сказать, но профессор уже целовал его, вложив в поцелуй всю свою жажду, все желание и нежность, которые испытывал, все восхищение и боль. Он понимал, что поцелуй, скорее всего, окажется последним, поэтому торопился запомнить его, продлить, не желая терять ни секунды отпущенного ему счастья.

Оглушенный собственными ощущениями, он не сразу заметил, что Гарри пытается отвечать, неумело, испуганно прикрыв глаза, и это так удивило, что Северус отпустил Гарри.

— Прости.

Мальчишка открыл глаза и посмотрел непонятно.

— Знаешь, а меня ведь еще никто не целовал.

— Прости.

— Ты можешь исполнить мою просьбу? — Гарри не отпускал, глядя своими, темными сейчас, глазами.

— Конечно.

— Любую?

— Да.

— Покажи мне…

— Что?

— Покажи мне, как это бывает, когда не бьют, не вырезают узоры… Ты, ведь, кажется…

— Не против?

Северусу казалось, что он видит сон, в котором герои произносят невнятные диалоги, не понимая себя и не слушая других.

— Или нет? Ты не уверен?

— А ты?

— Пожалуйста, Северус…

— Не смей меня просить, мальчишка, — прошептал Северус, нависая над Гарри. — Никогда меня не проси…

Все было совсем не так, как мечталось или виделось в горячечных снах: Гарри замер, не помогая, не реагируя почти, но и этого «почти» было довольно. Едва слышное прерывистое дыхание, подавленный поспешно стон, повернутая к стене голова, крепко зажмуренные глаза…

Северус поймал себя на глупой мысли, что будь здесь Лавр, он справился бы гораздо лучше, и тут же тряхнул головой: ревность даже к мыслям сразу же приводила в ярость. Никому больше!

И Северус целовал каждый шрам, каждый кусочек кожи, вдыхал запах, уже ставший знакомым, все не мог оторваться от теплого живота, вздрагивающего от каждого его прикосновения. Он не был нежным, специально — нет, он не рассчитывал и не анализировал, он поклонялся, выказывал свое восхищение, возлагал к ногам Гарри свое желание, свою жажду, свою душу.

Боготворил. И готов был ответить за богохульство, но, Господи, не сейчас, не сейчас — утром.

А сейчас — он нужен Гарри, Гарри нужен ему, они необходимы друг другу, и это так редко, так сладко и головокружительно, что Северус едва успевает понять, что уже на грани, и, улыбнуться, успокаивая дрожащего под ним Гарри, — о, он не допустит ни малейшей боли, мальчик мой, никогда больше, никто…

Мальчишка выгибается под ним, стонет уже в голос, Северус пугается, что все же не справился, и не может остановиться, сквозь пот, заливающий глаза, видя молочные брызги на золотистой коже живота и срываясь в безвременье вслед за Гарри. Вместе с Гарри. Вместе…

Северус, не поднимаясь, протянул руку и дотронулся до лица Гарри, чувствуя под пальцами губы.

— Я не улыбаюсь, — тихо сказал Гарри.

— Хорошо, — ответил Северус.

А потом они уснули.

Северус проснулся один, и это странно огорчило его. В самом деле, не думал же он, что сказка повторится? Гарри снова был не в себе, и он снова помог ему — только и всего, и за свою заботу получил гораздо больше, чем рассчитывал получить вообще когда-нибудь. Стоит быть благодарным и сохранить в памяти то, что случилось вчера, чтобы потом, когда Гарри уже не будет рядом, воспоминания согревали так же, как согревало плечо горячее дыхание, а бок — гибкое и тяжелое во сне тело. Мальчик мой…

Северус Тобиасович встал, расправил одеяло, скрывая следы на постели, мимолетно подумав, что следует перестелить…

Гарри стоял в кухне, у стола, и внимательно смотрел прямо перед собой. Северус заглянул через плечо и похолодел: на столе лежал пистолет.

— Я был настолько ужасен? — спросил он, стараясь, чтобы в голосе звучала насмешка.

Гарри вздрогнул.

— Нет… Вам помочь собрать вещи?

— Вы хотите, чтобы я ушел?

— А вы разве хотите остаться? Вы ведь уже… мы ведь…

— Знаете, Гарри, в моем возрасте от молодых любовников не уходят, их балуют, носят на руках, и мечтают запереть, чтобы они не сбежали.

— Поэтому вы кормите меня конфетами? — чуть расслабился Гарри. — Чтобы я привык?

— Незаметно приучаю к сладкой жизни.

— Как собачку?

Гарри развернулся и пристально посмотрел на собеседника. Северус Тобиасович едва удержался, чтобы не встряхнуть мальчишку за плечи и не потребовать выкинуть из головы глупости, но, прежде, чем трогать, стоило выяснить, разрешено ли ему это по-прежнему.

— Как молодого льва.

— Скажете тоже! — фыркнул Гарри.

Он слишком быстро переходил от одного настроения к другому, и Северус просто не успевал за ним, и это тоже было плохим признаком. Мальчишку следовало успокоить, а Северус сам был в ужасно нервном состоянии, и едва держал себя в руках.

— Почему же нет? Вы в зеркало сегодня смотрелись?

— А что не так?

Снейп осторожно потрогал взъерошенные волосы Гарри.

— Ваша грива не уступает львиной, храбрость — тоже, — мальчишка нахмурился и дернулся возразить. — А когда вы сердитесь — вы рычите, как юный царь зверей, и вам сразу хочется повиноваться.

— Издеваетесь, — констатировал Гарри.

— Восхищаюсь, — возразил Снейп.

— Успокаиваете.

— Льщу.

Гарри согнулся, фыркая, и ткнулся прямо в грудь Снейпу. Тот перехватил его за плечи, не то удерживая, не то прижимая, они замерли на секунду, потом Гарри спрятал лицо на плече у Северуса и, кажется, с облегчением выдохнул:

— А ты не боишься, что я зарежу тебя ночью?

— Если ночь будет похожа на эту, — честно ответил профессор, — я готов.

Мальчишка зарылся лицом глубже, прямо в воротник Снейпа и задышал горячо и влажно. Северус Тобиасович собрался с силами и оттолкнул от себя красного от смущения героя.

— Отправляйся в душ, потом — завтрак, и, ради Бога, убери куда-нибудь эту мерзость! — Снейп кивнул на пистолет. — У нас сегодня полно дел.

Мальчишка кивал, но, кажется, не слышал, и Северус Тобиасович, вздохнув, развернул его и подтолкнул в сторону ванной, решив, что лучше будет спрятать оружие самому.

Экзамены Гарри сдал прилично, в институт его приняли, и отмечали это событие неожиданно большой компанией: кроме Романа с Гермогеной, Северус пригласил Рема и его супругу, главным образом для того, чтобы успокоить Гарри: мальчишка оказался чудовищно ревнив, и изводил и себя и профессора подозрениями, дуясь, злясь и начиная снова кричать во сне, а это тревожило и пугало Северуса.

У них до сих пор не все было гладко: Гарри то совсем приходил в себя, то вдруг какая-то мелочь доводила его до истерики, однажды он даже ударил Северуса спросонок так сильно, что остался синяк. После этого он пару ночей провел на полу в кладовке, наотрез отказываясь вернуться в постель, опасаясь повторения происшествия, и, только когда Снейп явился среди ночи со своими одеялом и подушкой, согласился перестать маяться дурью и снова спать нормально.

Поэтому Северус Тобиасович предпочитал не обострять ситуацию, шел на поводу, позволяя мальчишке командовать, и, к своему удивлению, заметил, что Гарри нравится проявлять характер и в постели. Впрочем, профессора это вполне устраивало.

За столом Снейп ловил на себе возмущенные взгляды рыжего Рона, проницательные — Гермогены, товарищ Тонкс болтала с Гарри, время от времени кладя руку на огромный уже живот, а Снейп беседовал с Ремом, пристально наблюдая, чтобы мирное течение вечера ничем не нарушалось: экзамены — достаточный стресс и для здорового человека, не стоило добавлять волнений. Впрочем, кажется, товарищ Тонкс тоже так считала, поэтому, когда Роман завел разговор про старых извращенцев, пристающих к молоденьким мальчикам, Антонина внезапно почувствовала головокружение и попросила Гарри проводить ее в сад. Гарри, к счастью, не успел ничего услышать. Дождавшись, когда они выйдут, Снейп обратился к Роману:

— Так что вы говорили про извращенцев?

Знакомое «Рон!» не остановило обличителя:

— Он еще спрашивает! — возмутился тот. — Пристроился тут, на всем готовом, квартирка, еда, мальчик под боком! Да как ты вообще можешь? Он же инвалид! Его лечить надо, он за себя не отвечает! А ты… Ты хоть знаешь, что с ним было?

— Знаю, — ответил Снейп. — Помолчи, Рем, дай молодому человеку выговориться.

Рем, возмущенно привставший было, снова свалился на стул.

— Откуда?

— Гарри рассказал мне, и, думаю, больше, чем вам. И нет, я не расспрашивал. И не поил его, чтобы уложить в постель. Простите, барышня.

Красная Гермогена кивнула, дергая жениха за рукав, но того несло.

— Значит заставили! Не мог он после всего…

— А теперь послушайте меня.

Снейп говорил тихо и, кажется, спокойно, но теперь Рем дергал за рукав его, а Роман заткнулся и не перебивал.

— Я допускаю, что вы беспокоитесь о друге и поэтому позволяете себе лезть не в свое дело. Я даже могу вас понять, но пока Гарри сам не попросит вас защищать его интересы, извольте больше эту тему не поднимать, тем более при нем. Тонкс — чужой человек, но и она поняла, что не стоит заставлять Гарри нервничать. Ему это вредно. Вы можете думать и говорить все, что угодно, но не в его присутствии, иначе я буду вынужден принять меры к тому, чтобы вы больше не виделись.

— Гарри не станет вас слушать! — возразил Рон.

— Гарри уже слушает меня. Спросите вашу невесту, может быть она объяснит вам на досуге, что людям свойственно доверять своим любовникам больше, чем своим друзьям. Я общаюсь с ним чаще, чем вы, и у меня есть аргументы, которым он не захочет противиться. Еще раз прошу прощения у дамы.

Рядом нервно выдохнул Рем. Девица сидела, алея щеками, красный и злой Роман явно искал, что возразить.

— И вам не совестно? Вы же старый, некрасивый, злой…

— Роман имеет в виду, — вмешалась Гермогена, — что вы из разных слоев общества: вы — профессор, бывший дворянин, а Гарри — сын рабочих, да еще такая разница в возрасте… Что вас может связывать?

— Подумайте сами, барышня. Вот вы — умница, образованы, тактичны. И ваш жених, — Снейп указал на Романа, — ленив, глуповат, невоспитан… Что вас может связывать?

Гермогена неожиданно стала еще ярче.

— Вообще-то я имел в виду душевную близость, но и этот ответ тоже подойдет.

— Северус, немедленно прекрати избиение младенцев! — прошептал Рем. — Ты невозможен!

— То есть, вы влюбились в Гарри? — по-пролетарски прямо вопросил рыжий. — И вы думаете, я поверю?

— Мне жаль вас огорчать, молодой человек, — улыбнулся Снейп, — но об этом я думаю меньше всего. Хотя, ваш друг вполне привлекательный мужчина. Или вы так не считаете?

— Да, при чем тут это? — снова завопил Роман. — Он, может, и привлекательный, но вы-то нет! Вы страшный, как смертный грех! И вообще!

Снейп не выдержал и рассмеялся: вся злость на недоумка прошла, жалко было только Ремку, глядящего на него извиняющимся взглядом.

— Как хорошо, что ты так думаешь, Рон, — раздалось от двери. — А то я уже начал было ревновать: ты весь вечер глаз с профессора не сводишь.

Кажется, праздник удался: Снейп выпрямился и вгляделся в Гарри, зная, чего ожидать после такого спокойствия и равнодушия, Рон подавился воздухом и замер, выпучив глаза, Гермогена сделала лицо, говорящее: «Я так и знала», Рем привстал, готовый кинуться на защиту, вот только кого?

— Простите, что помешал сражаться за мою честь, — Гарри вдруг начал выражаться в точности, как профессор, — но Тонкс нужна помощь — там, кажется, воды отошли.

Пауза продолжилась еще пару секунд, потом упавший на пол стул Рема словно разбудил всех, и начался сумасшедший дом.

Как ни странно, но больше всего пользы оказалось не от военного хирурга Рема, а от рыжего скандалиста. Выскочив в сад, он подбежал к сидящей на лавочке растерянной Тонкс и спросил:

— Какой ребенок?

— Что? — не поняла она.

— Ребенок у вас первый?

— А… Да.

— Тогда быстро всем успокоиться! — скомандовал Роман. — Несколько часов у нас есть.

Отослав Рема за вещами, а Гермиону — за неотложкой, он уселся рядом с испуганной женщиной и взял ее за руку.

Северус и Гарри, стоя поодаль, наблюдали, как он говорит ей что-то успокоительное, поглаживая по руке, а Тонкс время от времени сжимает его пальцы и бледнеет.

— У него четверо братьев и еще сестра, — пояснил Гарри на удивление Снейпа.

— Тогда понятно.

Примчался запыхавшийся Рем, следом появилась карета скорой помощи, и Тонкс увезли. Все остальные, не сговариваясь, отправились в указанный родильный дом. Просидев полночи под окнами, они совсем извелись, однако, все попытки Снейпа уговорить Гарри уйти домой встречались упрямым: «Я в порядке», впрочем и Гермогена со своим женихом тоже никуда не ушли. Наконец, когда Гарри уже задремал на плече усталого Северуса Тобиасовича, Рем протоптал дорожку вокруг скамьи, на которой они сидели, а Роман устал подозрительно глядеть на профессора, санитарка позвала их и сообщила, что родился мальчик. Рем побледнел, присел мимо скамьи, подскочил и унесся внутрь больницы. Гарри, оглянувшись на Снейпа, робко побрел за ним, его догнала Гермогена. Роман махнул ей «Иди», и устало присел рядом с профессором.

— Курить хотите?

— Спасибо, не курю. Что ж вы не пошли?

— Да, насмотрелся уже. Пусть Гарри посмотрит. Он к детям неровно дышит, мою сестренку все на руках таскал…

Закурив, Роман выпустил дым в сторону.

— Я вот что сказать хотел… Я на вас смотрел — вроде вы нормально ладите, да?

— Допустим, — согласился Снейп. — И что?

— В общем, пока ему хорошо, я молчу, но, если вы ему какую-нибудь гадость сделаете: обижать начнете, или по бабам шляться, вот, просто приду и застрелю — так и знайте!

— Я понял, — сдерживая улыбку, серьезно ответил Снейп. — Впрочем, одно могу обещать точно: никаких баб не будет.

— А, ну да… В общем… Ну, вы поняли, плевать, бабы, не бабы — чтобы Гарри был счастлив, ясно?

— Я буду очень стараться, — серьезно пообещал Северус.

— Тогда — мир?

Он протянул большую, в мозолях, руку, и профессор с облегчением пожал ее. Худой мир лучше доброй ссоры, воистину.

Ночью, когда Северус старался отдышаться после неожиданно бурных и настойчивых ласк любовника, привалившийся к его плечу Гарри вдруг заметил:

— Жаль, что мужчины не могут иметь детей.

— Если бы я не был в этом точно уверен, на пушечный выстрел тебя бы не подпустил, — проворчал профессор. — Или ходить мне вечно беременным.

— А вот я бы тебе родил, — мечтательно заявил Гарри, и Северуса Тобиасовича захлестнуло вдруг волной нежности.

Он сдавленно произнес: «Мне и одного ребенка достаточно, благодарю!», и почувствовал щекотный смешок и острые зубы.

— Что за манера, чуть что — кусаться! — притворно возмутился профессор. — Мальчишка! Между прочим — больно!

— Больно?

Гарри всполошился, стал гладить место укуса, извиняясь, пока Снейп не уложил его обратно, ругая себя: следовало помнить, что для Гарри понятие «больно» — не просто слова.

— Нет, все в порядке, не пугайся, я пошутил.

— Ах, пошутил? — возмущенный мальчишка навис над Северусом, примеряясь. — Ну, сейчас тебе будет не до шуток!

Мольбы о помиловании прозвучали впустую, лев требовал добычи, и, смирившись, что поспать не удастся, Снейп сдался на милость победителя.

Эпилог

— Ну как?

Северус Тобиасович помог Гарри снять пальто, отмечая дрожащие руки и серое от усталости лицо.

— Все в порядке. Прооперировали, состояние стабильное.

— Жить будет?

— Да, что ему сделается? — улыбнулся Гарри. — Я больше чем уверен, стоит ему отойти от наркоза, и он снова начнет приставать к сестрам.

— Всем бы так сохраниться, — полушутливо позавидовал Северус Тобиасович.

Не то, чтобы у него были с этим проблемы, но неугомонный Чернов вызывал зависть.

— Ничего, после операции на сердце много не побегаешь!

— Будет злорадствовать, Снейп, — укорил Гарри. — Если бы не он, мы бы с тобой точно уже не бегали.

Если бы не он… Да, если бы не Сергей, Северуса посадили бы в тридцать третьем и расстреляли в тридцать седьмом, а Гарри — в пятьдесят втором, по знаменитому «делу врачей», не посмотрев на боевые заслуги и награды.

Не понятно, как удалось ему самому пережить все чистки, проверки и охоты на ведьм, но, и в свои почти семьдесят, член Политбюро ЦК КПСС Сергей Яковлевич Чернов оставался бодр, весел, непотопляем, и бдительно следил, чтобы никакая напасть не коснулась друзей его любимого крестника.

Рыжий Роман работал технологом на БАМе, его супруга возглавляла там партийную организацию, их дочь закончила МГИМО вместе с крестником Гарри, Федором Люськиным, и Рем еще успел погулять на свадьбе. К сожалению, вскоре его сердце не выдержало напряжения, а вслед за ним поспешила и, до самой смерти похожая на седую девочку, Тонкс.

Недавно в Москву по туристической визе приезжал по-прежнему неотразимый Лавр Масловский, решивший показать внуку родной город, и Гарри взял отгулы на работе и не отпускал своего профессора ни на шаг, вызывая у светлейшего князя желание пошалить.

Прижатый к стене в гостиничном номере, профессор только вздохнул, услышав хлопнувшую дверь:

— Лавр, совести у тебя нет. Вот, как мне прикажешь теперь мириться?

— Северус, это так мило, что я не удержался: твой мальчик все еще ревнует? Старым развалинам, как мы, это просто комплимент. Я рад за тебя.

Впрочем, его радости поубавилось, когда, войдя в соседний номер за внуком, князь обнаружил того, явно флиртующим с поощряющим его Гарри.

— Один — один, молодой человек! — поднял он руки. — А тебе, Вольдемар, стыдно доводить престарелого деда до инфаркта. Я ведь могу не успеть написать завещание.

— Ничего, — ухмыльнулся Гарри, — я доктор. И, если что…

— Я понял намек, молодой человек, и больше не стану нарываться на неприятности.

Гарри казался довольным, но Северусу пришлось приложить немалые усилия, чтобы вымолить прощение этой ночью…

— Северус?

Профессор обнаружил, что стоит посреди прихожей, держа в руках пальто Гарри, и мечтает. В последнее время он все чаще вспоминал свою молодость, встречу с Гарри, их нелегкую, и такую счастливую жизнь. Неужели пора?

— Северус, у тебя все хорошо?

Его взрослый, и уже абсолютно седой, но все такой же растрепанный мальчик беспокойно вглядывался, пытаясь понять, почему профессор так странно улыбается.

— Да, Гарри, у меня все хорошо, у меня все просто замечательно. Слава Богу.

— Северус, не пугай меня. У тебя что-то болит? Может быть, тебе отдохнуть?

— Молодой человек, не нахальничайте, иначе ночью я предложу отдохнуть вам. Это же не я сегодня восемь часов оперировал. Иди за стол.

Почтенный кардиохирург фыркнул, как мальчишка, поправил очки и вдруг сунулся носом в ворот Снейпа.

— А, может, ну его, стол? Обойдемся кроватью?

— Озабоченный мальчишка! Сначала поешь.

— А потом?

Гарри мурлыкнул и задышал в шею, и профессору пришлось собрать всю свою неприступность.

— А потом — посмотрим.

— Мне нравится тебя завоевывать, — прошептал ему на ухо Гарри, и быстро захлопнул дверь ванной, спасаясь от возмездия.

— Ах ты нахал! Ничего не получишь! — прокричал Снейп в закрытую дверь, и, качая головой, отправился греть ужин.

Он улыбался, но уже не той отсутствующей улыбкой: от слов Гарри кровь побежала быстрее, сердце согрелось. Да и что греха таить — ему тоже нравилось, когда его завоевывали, а Гарри делал это так настойчиво и страстно, что крепости сдавались, двери распахивались, и гордые флаги падали к ногам победителя.

За спиной стукнула дверь. Горячие руки легли на плечи. Его лев требовал свою добычу, а Северус не хотел сопротивляться. Он снова шел на поводу у мальчишки, как и всю их жизнь, и, оглядываясь назад, не жалел ни о чем.

И, ругая Гарри за сгоревший до угольков ужин, едва скрывал улыбку: все-таки он редкий счастливчик.

Хотя и голодный.

Комментарии

BlacKety 2016-09-24 12:41:56 +0300

Тепло и нежно! И так горячо от слез... Спасибо!!!!

Inaris 2017-05-25 22:49:20 +0300

До слез жаль. что так поздно наткнулась на работы этого автора. Каждая, как маленькая жемчужина.