Французский подарок

Автор:  Изумрудная змея

Номинация: Лучший авторский слэш по зарубежному сериалу

Фандом: Downton Abbey

Бета:  belana

Число слов: 9180

Пейринг: Томас Бэрроу / ОМП

Рейтинг: PG-13

Жанр: Romance

Предупреждения: AU, ОМП

Год: 2014

Число просмотров: 936

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: О любви, дружбе и сексуальном просвещении

Примечания: АУ по отношению к четвертому сезону

Все началось с того, что Дэйзи нашла на полу презерватив.

Томас обнаружил ее в кухне, где она задумчиво смотрела на свою правую руку. Затем он подошел поближе и увидел, что она держит в этой руке.

– Дэйзи, – спросил он вкрадчиво, – откуда ты это взяла?

– Оно валялось здесь, на полу, – ответила Дэйзи, сосредоточенно морща лоб. – Томас, что это такое? Я сначала думала, что пуговица…

Дэйзи все еще называла его «Томас», а не «мистер Бэрроу». Карсон считал крайне прискорбным тот факт, что Томас не способен внушить должное уважение своим подчиненным. Сам Томас считал, что миссис Патмор съест его с потрохами, если он только попробует внушить Дэйзи должное уважение.

– Нет, – сказал он, едва сдерживая смех, – это не пуговица, это французский подарочек.

Дэйзи потерла круглую упаковку пальцем.

– Это что, такие румяна? А как они открываются?

– Нет, не румяна. Это… – Томас внезапно почувствовал себя совратителем малолетних, – это… средство от болезней.

– Лекарство? – Дэйзи недоверчиво посмотрела на презерватив. – Его надо глотать? Такое здоровенное? Я тогда спрошу за ужином, кто его потерял.

– Не надо, – сдавленным голосом сказал Томас. – Это... средство от дурных болезней. Которые бывают, если ходить к дурным женщинам. Дэйзи, сколько тебе лет?

– Двадцать пять.

– О господи. Дэйзи, эту штуку надевают мужчины, когда ходят к проституткам, чтобы ничем не заразиться. Если ты начнешь размахивать ей за ужином, у миссис Патмор будет припадок, и у мистера Карсона – тоже. Дай сюда.

– Фу! – сказала Дэйзи с интересом. – Какая гадость! Как ты думаешь, кто это потерял?

– Понятия не имею, – неискренне ответил Томас. – Может быть, кто-то из горничных.

– Ты же сказал, что это надевают мужчины. Томас… а куда они ее надевают?

Томас решительно сунул презерватив в карман.

– Дэйзи, – сказал он проникновенно, – я придумал, что я подарю тебе на Рождество.

– Честно?

– Честно. А пока будь умницей и никому не говори о том, что ты нашла эту штуку.

Томас поднялся в буфетную, где Джимми мыл стаканы, и молча положил возле раковины презерватив.

– Дырку в кармане зашей, – сказал он шепотом.

Джимми слегка порозовел.

– Это пока так, на всякий случай. Мы пока просто в кино ходим. Но если она согласится, знаешь… Я пока не готов делать маленьких Кентов.

Томас потрепал его по плечу.

– Умный мальчик.

На душе у него было противно. «Он мой друг, – сказал он себе строго. – Просто друг. Мы дружим. Конечно, у него есть девушка, имеет полное право. По крайней мере, я теперь знаю, зачем он занимал у меня те два фунта». Томас слишком хорошо представлял, сколько неприятностей можно купить на два фунта, так что билеты в кино и презервативы его не слишком пугали. Он представил, как Джимми целует какую-то деревенскую девицу, заставил себя перестать, понял, что ничего не получается, и пошел в бельевую, искать миссис Хьюз. В присутствии миссис Хьюз все недостойные искушения обычно разбегались, как злые духи при виде архангела Михаила в сверкающих доспехах.

Миссис Хьюз сортировала скатерти, и Томас принялся ей помогать.

– Я тут подумал – как жаль, что люди обычно не говорят, что они хотели бы получить в подарок на Рождество или на день рождения, сколько времени бы это сэкономило.

Миссис Хьюз склонила голову набок, словно прислушиваясь к этой мысли.

– Да, но согласитесь, мистер Бэрроу, что тут слишком много возможностей попасть в неловкую ситуацию. Представьте, что вы говорите кому-то, что хотели бы, не знаю, велосипед. А если у этого человека нет денег на такой дорогой подарок? Или есть, но он предпочел бы потратить их иначе? Разве хорошо так злоупотреблять добротой наших ближних?

Томас хотел было сказать, что Джимми попросил подарить ему на Рождество часы, и в этом нет ничего такого, друзья всегда так поступают, но сдержался. Он старался не обсуждать Джимми с миссис Хьюз.

– Можно составлять список, – предположил он, – и вешать его на дверь своей комнаты. «Хочу велосипед, портсигар и последний роман Д.Г. Лоуренса».

– А потом получить на Рождество пять портсигаров. Мистер Бэрроу, смысл подарка – не в том, чтобы потратить деньги, а в том, чтобы порадовать своих друзей и знакомых. Если вы кого-то искренне любите, то, наверное, сами знаете, что ему подарить.

– Как сказать. Например, я помню, как в тринадцатом году Дэйзи подарила мне на день рождения зеленый галстук в клеточку. Уж лучше пять портсигаров.

Миссис Хьюз улыбнулась.

– Да, возможно, искреннее чувство не всегда дает нам хорошие советы. Но в таком случае, скажите мне, что бы вы хотели получить на Рождество, мистер Бэрроу, кроме неприличных книг?

Томас задумался. Он был в услужении с четырнадцати лет и привык обходиться без личных вещей. Будильник и зажигалка у него уже были, а выбор ботинок или галстука он не мог доверить женщине, даже такой разумной, как миссис Хьюз. Это было странное ощущение: Томас всегда легко признавал, что он эгоист и думает только о себе и своих желаниях, но оказалось, что он даже не может толком сказать, чего ему хочется. И тут его осенило.

– Мне было хотелось, чтобы кто-нибудь очень тактично и деликатно намекнул мисс Мозли, что я никак не смогу составить ее женское счастье.

Миссис Хьюз слегка нахмурилась.

– Право же, мистер Бэрроу, в вашем возрасте пора бы уже научиться делать такие намеки самостоятельно.

– Да, – согласился Томас, – и если завтра в меня влюбится Айви, то я с удовольствием на ней попрактикуюсь. Но я уже работал с одной камеристкой, которая меня ненавидела, и второго раза я не переживу.

– Я сомневаюсь, что мисс Мозли способна подняться до высот мисс О’Брайен, даже если ее очень рассердить. С другой стороны, возможно, не зря говорят, что фурия в аду – ничто в сравнении с отвергнутой женщиной. Я думаю, мистер Бэрроу, что ваше желание осуществится.

– Вы ангел, миссис Хьюз. Иногда я серьезно думаю, что апостол Петр воплотился в вашем облике, чтобы спасти нас, бедных грешников.

– Апостол Петр, мистер Бэрроу?

– Да, знаете, страж райских врат, с ключами. Но, разумеется, без бороды.

Миссис Хьюз поспешно скрылась в бельевом шкафу. Из каких-то соображений она старалась никогда не показывать Томасу, что он может ее рассмешить.

– А чего хотелось бы вам? Флакончик французских духов? Модную шляпку?

– Того же, что и вам, мистер Бэрроу, – неожиданно печальным тоном ответила миссис Хьюз. – Чтобы поскорее пришло Рождество.

Томас не мог не признать, что она права. Довольно глупо обсуждать рождественские подарки в сентябре, и он делал это только по одной причине – в Даунтоне было невыносимо грустно. Леди Мэри целыми днями сидела в детской и молчала. Лорд Грэнтем отобрал у леди Эдит ключи от машины, и она ежедневно со скандалом требовала их обратно. Леди Роуз каждые пять минут выбегала на улицу курить, а по дороге обратно старалась пройти через библиотеку, мимо подноса с шерри. Только мисс Сибил была довольна жизнью: ее временно перестали беспокоить зубы, а в ее детскую поставили новую кроватку, из которой доносились очень интересные звуки.

Сара О’Брайен неожиданно уволилась и уехала в Бомбей вместе с маркизой Флинтшир. Пока она отрабатывала свои две недели, Томас улучил момент и невежливо спросил ее, какого черта.

– Этот дом проклят, – ответила она серьезно. – Я не хочу быть рядом, когда несчастье придет в третий раз.

Ее место заняла мисс Мозли, кудрявая и сероглазая, с милыми ямочками на щеках. Томас искренне собирался с ней подружиться, но вскоре с тревогой заметил, что кудряшки и ямочки в его присутствии слишком уж оживляются.

Хуже всего, по мнению Томаса, был Карсон. Он целыми днями просиживал у себя в кабинете, яростно проверяя счета, а по вечерам сидел за ужином с таким видом, словно дорогой покойник лежал прямо перед ним на столе. Он перестал делать замечания лакеям и однажды запер столовое серебро, не пересчитав его. Томас нарочно вынес из винного погреба бутылку дорогого портвейна и спрятал у себя в шкафу. Через два дня, когда Карсон ничего не заметил, он возмущенно отнес ее обратно.

Все общение с внешним миром Карсон препоручил Томасу. Это устраивало обоих: Карсон не желал лишний раз смотреть на жестокий мир за стенами Даунтона, а Томас был рад любой возможности выбраться из замка.

Именно поэтому он оказался в Рипоне в понедельник днем, именно поэтому зашел в паб «Синий дракон». Там было почти безлюдно, только у самой стойки сидел невысокий мужчина в цветастом жилете, с кружкой пива в обнимку. Завидев Томаса, он широко улыбнулся и сказал:

– Bonjour!

– Пинту горького, – сказал Томас, усаживаясь с ним рядом. – Вы француз? Франсэ?

Незнакомец ответил какой-то длинной фразой, Томас покачал головой.

– Ан пё, – сказал он, тщательно выговаривая слова. – Тре пё. Ля гер.[1]

Он показал на свою левую руку, француз сочувственно поцокал языком.

Он говорил по-английски примерно так же, как Томас по-французски: в основном названия блюд и цифры, – но ему все же удалось объяснить, что его зовут Пьер Каброль и что он работает поваром в большой гостинице в Рипоне. Он трижды попытался выговорить фамилию Томаса, затем с улыбкой сдался и начал называть его «Томá». Он был некрасив: смуглый, длинноносый, приземистый, с жесткими черными кудрями, которые, видимо, не поддавались ни щетке, ни бриллиантину. Но улыбка у него была замечательная, даже несмотря на выбитый зуб слева вверху.

После второй кружки пива Томас заподозрил, что его пытаются «снять». Полной уверенности у него, однако, не было: он знал, что французы часто ведут себя так, будто что-то имеют в виду, но это просто потому, что они иностранцы. К тому же, он еще не забыл, как сильно ошибся в прошлый раз, и теперь осторожничал. Он цинично подумал, что хорошо бы кто-то из них двоих догадался и назвал какую-нибудь цифру. Но у него самого не было с собой достаточно денег, да и Пьер не производил впечатления человека, способного заплатить симпатичному незнакомцу.

Он решил не морочить себе голову понапрасну, посмотрел на часы, понял, что успевает на автобус, и подозвал бармена, чтобы расплатиться. Пьер посмотрел на него с комичной печалью.

—Chaque lundi … по-не-дель-ник… я… здесь… toujours. [2]

Томас покачал головой.

– У меня выходной в субботу. – Пьер посмотрел на него непонимающим взглядом, Томас ткнул пальцем в календарь, висящий на стене. – Суббота.

– Samedi. Ah, oui. Dommage. [3]

Он достал из кармана карандаш и записную книжку, вырвал оттуда листок, что-то на нем нацарапал и протянул Томасу. «Пьер Каброль, кухня, Гранд-отель «Империал», проспект Георга IV, 5, Рипон, Йоркшир». Томас на секунду задумался, затем взял у него записную книжку и карандаш и написал свой адрес на последнем листе.

Письмо от Пьера пришло на следующий день. Томас распечатал конверт у себя в комнате, выругался, а затем усмехнулся. Две страницы на французском – что за остолоп! Он небрежно кинул письмо в тумбочку. Через час он сходил в библиотеку и вынес оттуда словарь и растрепанную французскую грамматику. Самообразование формирует характер.

У него ушло два дня на то, чтобы хотя бы приблизительно понять, что Пьер родом из Марселя, что он был денщиком у одного полковника, а после войны – работал в ресторане в Париже, и что в Англии ему нравится все, кроме еды и климата. Еще через два дня он сочинил собственное послание, которое, как он сам был вынужден признать, больше всего походило на письмо пятилетнего ребенка бабушке в деревню. Два письма спустя он сумел выбраться в Рипон в понедельник.

Пьер, видимо, тоже не терял время даром и старательно пополнял свой словарный запас. Первым, что он сказал после того, как поздоровался с Томасом, было:

– Ты ‘отеть смот’геть моя комната?

Томас проглотил слюну. Затем он подумал о презервативе, который Дэйзи нашла в кухне, и ответил:

– Да, я… хочу.

Комната Пьера в Гранд-отеле «Империал» была еще меньше, чем комната Томаса в замке Даунтон, зато в ней была собственная ванная. Это было все, что Томас успел заметить, прежде чем Пьер толкнул его на кровать и начал расстегивать его брюки.

– Пусти, дурак, штаны помнешь, – зашипел он. Пьер недоуменно отстранился.

– Ты не ‘отеть?

– Я не хотеть ехать в Даунтон в мятых брюках. Подожди, я сам разденусь.

Он поймал себя на том, что разговаривает с Пьером, как с большой собакой. Это было глупо и слегка неосмотрительно – француз, наверное, понимал больше, чем Изида. Он снял пиджак и повесил его на спинку стула. Ужасно неловко раздеваться, когда на тебя смотрят, но все лучше, чем вернуться в Даунтон с отпечатком подошвы на рубашке.

Пьер, похоже, не испытывал таких колебаний, его одежда в три секунды оказалась на полу.

– К’гасивый мальшик.

– Сам ты мальчик, – огрызнулся Томас. Он знал, почему так злится, и от этого бесился еще сильнее. – Что ты пялишься, думаешь, как меня приготовить?

Пьер широко улыбнулся, демонстрируя острые белые зубы.

– Снашала я тебя готовить. Потом я тебя есть.



* * *



Он сдержал слово, и всю дорогу до Даунтона Томас ухмылялся, и почти напевал, и морщился, когда автобус подбрасывало на ухабах. В тот же вечер он спросил у Карсона, нельзя ли ему перенести свой выходной на понедельник.

Теперь по вечерам он сидел у себя в комнате и листал французскую грамматику. У Пьера явно не было матери, которая научила бы его не компрометировать себя в письмах, и очень часто Томас, переведя какой-то особенно цветистый оборот, краснел и утыкался лицом в подушку. Иногда даже словарь ему не помогал, тогда он записывал незнакомые слова, и по понедельникам они с Пьером изучали каждое существительное и старательно спрягали каждый новый глагол.

Впрочем, иногда им случалось использовать и менее специальную лексику.

– «Гребаный пидарас»? Нет, Пьер, ты не можешь никого так называть, это ужасно грубо.

– Г’губо? Это ‘орошо. Он г’аботать плохо, я… к’гичать, сильно, г’гомко.

– Да, но другими словами, не этими!

– Какой слова тогда?

– Мм… «Вы меня разочаровываете, мистер…» Как его зовут?

– N’importe [4]. ‘Га-зо-ша-‘го… Нет.

– Что – нет? Пьер, ты не можешь ни на кого ругаться такими словами. Во-первых, это роняет твое достоинство, во-вторых, тебя могут побить.

Они вытащили словарь из-под одеяла и выяснили, что такое «ронять достоинство» и «побить».

– Ха! Он меня побить, я б’гать нож и…

Пьер провел ребром ладони поперек шеи Томаса.

– А потом тебя посадят в тюрьму. И я не приду тебя навещать, потому что порядочному младшему дворецкому нельзя водиться с бандитами.

Томас не сомневался ни секунды, что Пьер действительно способен взять нож и зарезать обнаглевшего поваренка. Все кухарки и повара вспыльчивы, а у Пьера был еще и легендарный марсельский темперамент, свидетельством чего были три ножевых шрама: на руке, на груди и поперек левой брови.

Готовил, он, впрочем, отлично. По воскресеньям он, как белка, стаскивал к себе в комнату разные вкусности с кухни, а по понедельникам скармливал их Томасу. Эти пикники в постели неизменно сопровождались красным вином: за винным погребом гостиницы, видимо, никто особенно не следил. Однажды Пьер торжествующе продемонстрировал полупустую бутылку коньяка. В этот день они напились так, что когда Томас вернулся в Даунтон, миссис Хьюз бросила на него один взгляд и страшным голосом велела ему немедленно идти к себе и ложиться спать без ужина.

Замок был погружен в уныние: леди Мэри бродила по комнатам, как черный призрак, леди Эдит возила леди Роуз по окрестностям на машине, лорд Грэнтем сидел у телефона и вздрагивал от каждого звонка, Карсон вздыхал. А Томас каждый понедельник возвращался из Рипона со вкусом вина и поцелуев на губах, а потом целую неделю беспричинно улыбался и шепотом спрягал французские глаголы.

В начале декабря он наконец решился и атаковал Карсона.

– Мистер Карсон, в этом году, как я понимаю, не будет бала для слуг?

– Разумеется, нет. Я удивлен, что вам понадобилось задавать этот вопрос, мистер Бэрроу.

– Тогда, может быть, мы в Новый год просто сдвинем столы внизу и перенесем туда граммофон из библиотеки?

Карсон негодующе выпятил грудь.

– Мистер Бэрроу! Этот дом в трауре!

– Да, конечно. Но никто из нас не был в родстве с мистером Мэтью или замужем за ним, и с нашей стороны было бы неделикатно делать вид, что мы горюем по нему так же сильно, как его семья. Как будто мы… навязываемся.

Карсон поджал губы.

– Тем не менее, мы прежде всего должны думать о чувствах этой семьи, и танцы в такое время…

– Вы знаете леди Мэри лучше, чем я, – перебил его Томас. – Вы уверены в том, что если в Рождество мы будем работать как обычно, а в Новый год ляжем спать в одиннадцать, то это доставит ей большое удовольствие?

– Хм, – сказал Карсон. – Но вам всем, и мне в том числе, наутро придется встать в обычное время. Никаких поблажек.

– Да, конечно, мистер Карсон. Я слышал, что миссис Кроули на праздники уедет в Манчестер, так что мы сможем пригласить мистера Мозли и эту фламандку.

– Хм. Мистер Бэрроу, я вынужден попросить вас не называть кухарку миссис Кроули «эта фламандка». Это невежливо и роняет достоинство этого дома.

– Прошу прощения, мистер Карсон, я просто забыл ее фамилию. Не подскажете мне?

Карсон величественно выпрямился.

– Спросите у миссис Хьюз. И я вас больше не задерживаю.



* * *



Для прислуги Даунтона роль Рождественского деда выполнял мистер Карсон: он собирал у себя все подарки, в том числе те, что приходили по почте, и потом раздавал их за обедом. Судя по выражению его лица, ему крайне недоставало розги для непослушных мальчиков и девочек.

Томас с удовольствием открыл большую коробку домашнего печенья, подписанную кривым почерком Пьера. Разумеется, пришлось пустить коробку по кругу, и Альфред сделал такое лицо, словно ему предложили содомский грех, посыпанный сахаром. Это не помешало ему сожрать четыре штуки за раз.

И как раз в ту минуту, когда Томас наконец-то почувствовал мир на земле и в человеках благоволение, миссис Патмор запустила книгой ему в голову.

Карсон негодующе поднялся со своего места.

– Миссис Патмор!

Кухарка возмущенно уперлась кулаками в бока.

– Что хотите со мной делайте, мистер Карсон, но я не позволю, чтобы этот… этот… этот человек дарил Дэйзи всякую мерзость!

Миссис Хьюз подобрала с пола злополучную книгу.

– «Супружеская любовь», миссис Стоупс. Супружеская любовь, мистер Бэрроу? Я не слышала, чтобы Дэйзи собиралась замуж, не рановато ли для таких подарков?

– Рановато? Ей двадцать пять лет, а она до сих пор не знает, откуда берутся дети!

– Я знаю, – пробормотала очень красная Дэйзи. – Миссис Патмор мне рассказывала, когда я выходила замуж за Уильяма.

– Прекрасно, тогда ты не узнаешь ничего нового.

Судя по лицу миссис Патмор, она сильно в этом сомневалась.

Карсон внушительно откашлялся.

– Мистер Бэрроу! Я не совсем понимаю, почему в вас вдруг проснулось стремление заниматься чужим образованием, да еще в такой, кхм, деликатной сфере. Я буду вам крайне признателен, если в будущем вы станете просвещать слуг в этом доме только в том, что касается их непосредственных обязанностей.

– Разумеется, мистер Карсон.

– Дэйзи, ни я, ни миссис Патмор не можем запретить тебе принимать подарки сомнительного содержания, твоего собственного нравственного чувства должно быть достаточно для того, чтобы отказываться от неподобающих подношений.

– Значит, мне можно оставить книгу себе?

Мисс Мозли неосторожно засмеялась и тут же сделала вид, что просто чихнула. Анна наклонила голову так низко, что был виден только пробор.

– С другой стороны, Дэйзи, я могу и намерен запретить тебе или кому-то другому держать в этом доме литературу возмутительного содержания.

– Значит, мне нельзя оставить книгу?

– Это значит, – вмешалась миссис Хьюз, – что ты должна будешь отвезти ее на ферму Мейсона, если, конечно, мистер Мейсон не будет иметь ничего против. И, разумеется, ты ни в коем случае не можешь давать ее читать незамужним девушкам.

Айви разочарованно вздохнула.

Только вечером Томас улучил случай поймать Джимми наедине и отдать ему плоскую белую коробочку.

– А я думал, что ты забыл, – прошептал Джимми, зачарованно глядя на стальные наручные часы.

– Нет, конечно. Но я же не мог отдать их тебе прямо при всех, правда? Если Альфред спросит, откуда у тебя часы, скажи, что купил в Рипоне, в рассрочку.

– Мы с тобой прямо как два шпиона. Спасибо! Я… спасибо.

В целом, у Томаса были основания считать, что в этом году Рождество удалось. Только ночью, когда он уже разделся и лег спать, ему пришло в голову, что Джимми ничего ему не подарил.



* * *



Новый год некоторое время был под угрозой, потому что он в большой степени зависел от миссис Патмор, а миссис Патмор сильнее, чем обычно, считала Томаса исчадием сатаны, которому надлежит препятствовать во всех его начинаниях. В конце концов Томас сказал ей:

– Я отвез кусок вашего рождественского пудинга своему приятелю, французскому повару, он сказал, что в жизни не пробовал ничего похожего.

Миссис Патмор посмотрела на него с иронией, желая показать, что видит его насквозь, и заметно к нему подобрела.

Утром тридцать первого декабря на женской половине чердака отчаянно запахло палеными волосами. К вечеру миссис Хьюз отправила трех горничных на кухню смывать румяна, а миссис Патмор оказала такую же любезность Айви. Мисс Мозли бесстыдно накрасила губы, и, к немалому возмущению горничных, Карсон сделал вид, что ничего не заметил. Анна повязала голову пестрым шарфом, который ей одолжила леди Эдит, старшая горничная Агата приняла это за личное оскорбление и дулась, пока Томас не заметил вполголоса, что Анне совсем не идет зеленый.

Бэйтс приготовил большую чашу пунша, несмотря на то, что Альфред самоотверженно ему помогал. Граммофон благополучно спустился из библиотеки, а осколки разбитой пластинки горничная Джейн находчиво замела под ковер. Одного из мальчишек случайно притиснули столом к стене, после чего он минут пять повторял, что ему совсем не больно, вот ни капельки, и Дэйзи была вынуждена дать ему горсть орехов и апельсин.

Няня произвела небольшую сенсацию, внезапно появившись с мисс Сибил на руках.

– Леди Мэри сказала, что сама уложит маленького, а мистер Брэнсон разрешил мне взять девочку вниз, так что подержите ее кто-нибудь и налейте мне пунша.

Томас цинично подумал, что если мистер Брэнсон такой жалостливый, то мог бы и сам посидеть с девочкой, а то она расхнычется через пять минут и няне придется снова идти наверх. Но мисс Сибил вела себя идеально. Она всем улыбалась, охотно шла ко всем на руки, утащила с тарелки Альфреда канапе и поцеловала Карсона в щеку. В конце концов она забралась к Бэйтсу на колени, свернулась там, как собачка, и заснула.

Судя по выражению лица Карсона, он не собирался вставать со своего кресла, так что Томас наладил граммофон и пригласил миссис Хьюз на вальс. Вторым номером, по правилам, должна была идти мисс Мозли, и Томас только было набрал в грудь воздуха перед этим тяжелым испытанием, как дверь отворилась, и в людскую вошли леди Эдит и леди Роуз.

– Я хочу танцевать, – громко объявила леди Роуз. – И я буду танцевать.

Томас быстро снял с граммофона пластинку с вальсом, поставил рэгтайм и пригласил леди Эдит. Альфред испуганно вжался в стену, и леди Роуз досталась Джимми. Томас смотрел на эту пару с некоторым беспокойством. Он знал, что Джимми флиртует с любой юбкой, а леди Роуз, судя по ее улыбке, была готова кокетничать с любой парой брюк. Это было очень неудачное сочетание. Он пригласил леди Роуз на следующий танец, занял ее внимание, насколько это было возможно, а затем шепотом сказал ей:

– Спорим, вы не рискнете пригласить мистера Карсона на вальс?

Леди Роуз, как он и предполагал, немедленно рискнула, и Томас на секунду перевел дыхание, но тут его атаковала мисс Мозли и потребовала свой вальс.

– Вы, мистер Бэрроу, как я вижу, возражаете против любого флирта, даже самого невинного. Это у вас профессиональное или личное?

«Ой-ей-ей», – подумал Томас.

– Профессиональное. Леди Роуз – гостья в этом доме, и мне бы не хотелось давать лорду Грэнтему лишний повод для беспокойства.

– Леди Роуз просто скучно, и я ее прекрасно понимаю. Трудно быть красивой женщиной в доме, где все мужчины либо стары, либо женаты, либо еще мальчики. Нужно же себя как-то развлечь. В доме, где я работала до Даунтона, была кошка, и у нее была специальная деревяшка, чтобы точить когти, а когда деревяшку убирали, кошка немедленно начинала драть диван.

Томас засмеялся.

– Мисс Мозли, охрана диванов в этом доме – это моя прямая обязанность, так что я охотно предоставлю себя в ваше распоряжение, но при одном условии.

– И каком же?

– Вы никогда не будете забывать о том, что я – просто кусок дерева.

– Вы отлично вальсируете… для дерева.

– А у вас довольно острые когти, а еще пожалею о своем предложении. Где ваш брат, кстати?

– Надеюсь, что делает предложение Аннике.

– Этой фламандке? – изумленно спросил Томас. – Но зачем?

– Хотя бы для того, чтобы вы все перестали ее называть «эта фламандка». «Миссис Мозли» звучит гораздо приличнее.

– Это странная причина, чтобы жениться.

– А почему бы и нет, собственно? Он холост, она вдова, миссис Кроули сказала, что они могут продолжать у нее работать, если поженятся… Хорошо, когда не приходится выбирать между семьей и работой.

После полуночи чаша с пуншем наполовину опустела, Бэйтс с Анной ушли домой, а мальчишек, невзирая на их протесты, отправили спать. Томас начал ставить пластинки с танго и протанцевал этот сомнительный танец с обеими леди, с мисс Мозли, со всеми горничными, а затем, когда в чаше показалось дно – и с миссис Патмор, к ее полному удовольствию. Леди Роуз потребовала шерри, так что Томас сходил в винный погреб за бутылкой, а затем, по его собственным словам, «позаботился о том, чтобы она не пила слишком много», то есть выпил два стакана сам. Няня уснула у Альфреда на плече, а мисс Сибил, после долгих поисков, обнаружилась под столом. После этого Карсон посмотрел на часы и объявил, что пора расходиться. Леди Эдит, отчаянно стараясь не зевать, унесла спящую девочку, и недовольная леди Роуз была вынуждена последовать за ней. Томас и Джимми, смеясь и покачиваясь, потащили Альфреда наверх, цепляясь его длинными ногами за каждую ступеньку. В комнате лакеев они повалили его на кровать и стащили с него ботинки.

– Штаны я с него снимать не собираюсь, извините, – заявил Джимми. Томас улыбнулся и поцеловал его в губы.

– Извини, – сказал он, смеясь, когда Джимми толкнул его в грудь и начал отбиваться. – Извини, я пьян, это не считается, я больше так не буду. Извини.

Он вышел в коридор, прислонился к стене и некоторое время стоял там, с бессмысленной счастливой улыбкой глядя куда-то в пространство.



* * *



После Нового годя няня начала, по выражению старшей горничной Агаты, «позволять себе». В частности, она продемонстрировала первый зуб мистера Кроули всем, начиная от Карсона и заканчивая Айви, причем при этом раздувалась от гордости так, словно это была редкая жемчужина, которую она самолично добыла со дна океана.

Джимми долгое время дулся на Томаса и утверждал, что друзья так не поступают. Томас раскаивался и объяснял, что это все потому, что он много выпил. На это Джимми отвечал, что Томас, по его мнению, в последнее время слишком часто выпивает. Это было справедливое замечание, так что они сошлись на том, что Томас очень сожалеет о случившемся, и больше не будет пить, а Джимми, так уж и быть, постарается забыть нанесенную ему обиду, хотя это и будет нелегко.

Встречаться с Пьером и не пить было довольно непросто – он не понимал еды без красного вина, а кроме еды и секса в его комнате было совсем нечем заняться. Томас подумал и спросил, почему бы им не ходить в кино. Теперь каждый понедельник они смотрели на приключения Тарзана или мистера Пиквика (заодно выяснилось, что Пьер не читал ни одного романа Диккенса и даже не слышал о существовании такого писателя), а потом спорили о том, кто полнее воплощает собой идеал мужской красоты – Уоллес Рид [5] или Рудольф Валентино. Затем они шли в какой-нибудь местный ресторанчик, где Пьер высказывал все, что он думает о вустерском соусе и йоркширском пудинге. Когда они выходили на улицу, Пьер кутался в шарф, подарок Томаса, и высказывал все, что он думает об английском климате.

Еще одним последствием Нового года оказалась дружба с мисс Мозли. Это, как обнаружил Томас, было все равно что завести кошку: она считала, что смысл существования Томаса состоит в том, чтобы заботиться о ней и развлекать ее, но зато у нее были мягкие лапки, приятный голос, и она приходила к нему мурлыкать, когда у него было плохое настроение.

Но в один холодный февральский вечер, когда мисс Мозли вытащила его во двор покурить, Томас обнаружил, что она совсем не по-кошачьи расстроена.

– Мистер Бэрроу, мне бы не хотелось, чтобы у вас сложилось обо мне неверное впечатление, – начала она несчастным голосом. – Я люблю веселиться, я люблю смеяться, мне нравится хорошо проводить время. Но при этом я порядочная девушка, и когда я выйду замуж, то я достанусь своему суженому такой, какой меня создал бог.

– Лысой, беззубой и безмозглой? Долго же вы собираетесь ждать своего суженого.

Мисс Мозли стукнула его кулаком под ребра.

– Перестаньте, я серьезно. Мы с вами оба работаем в услужении, и вы знаете не хуже меня, что в чужом доме можно увидеть и узнать много такого, чего, может быть, порядочной девушке знать совсем необязательно. Леди, у которой я работала раньше… я не люблю сплетничать, мистер Бэрроу, но эта леди не была порядочной женщиной. И когда она собралась замуж, то она попросила меня уйти не потому, что была мной недовольна, а потому, что боялась того, что я могу рассказать ее мужу – а мне было что рассказать, поверьте, не то чтобы я стала бы…

– Вы случайно узнали, откуда берутся дети, и теперь боитесь, что вас за это уволят?

Мисс Мозли сердито топнула ногой.

– Невозможный человек! Я пытаюсь вам объяснить, почему я знаю… то, что я знаю. Не потому, что я сама делала что-то плохое.

Томас начал терять терпение.

– Мисс Мозли!

– Хорошо, хорошо. Вы знаете, что Агата вчера свалилась с простудой, и леди Грэнтем отправила меня к леди Эдит, чтобы я помогла ей одеться к ужину. И когда я прибиралась у нее в комнате, ее сумочка случайно упала со стула и раскрылась, и я там увидела…

Следующее слово мисс Мозли произнесла так тихо, что Томас неделикатно попросил ее повторить.

– Леди Эдит, похоже, уже не достанется своему суженому такой, какой ее создал бог, – сказал он задумчиво. – Хотя, может быть, она увидела… эту вещь… у леди Роуз и забрала, или случайно где-то нашла и собиралась вернуть леди Роуз.

– Я тоже об этом думала. Но леди Роуз никогда нигде не бывает без леди Эдит, а леди Эдит часто ездит в Лондон одна. Мистер Бэрроу, что мне делать?! Должна ли я сказать ее сиятельству…

– Ни в коем случае!

– Да, но…

– Никаких «но». Мисс Мозли, постарайтесь немножко подумать головой, я уверен, что у вас получится. Того, что сделала леди Эдит, уже не исправить. Вы сами видели, что она… принимает меры предосторожности, так что с этим все в порядке. Она, скорее всего, никогда не выйдет замуж, так что кому какое дело?

– А если выйдет?

– То она спросит у леди Мэри, как ей поступить.

– У леди…

Мисс Мозли в ужасе закрыла себе рот рукой, но ее глаза зажглись неутолимым любопытством.

– Я вам ничего не говорил, мисс Мозли. И вы никому ничего не говорите. Потому что иначе будет страшный скандал, а обвинят во всем вас.

С этого дня Томас неожиданно проникся симпатией к леди Эдит. Ему нравилось думать, что она тоже встречается со своим приятелем раз в неделю, может быть, тоже ходит с ним в кино и обедает в каком-нибудь кафе, а потом они едят в постели сыр и запивают вином и разговаривают о всякой ерунде. Было приятно сознавать, что в этом доме есть еще один счастливый человек, кроме него.

* * *

В середине февраля Мозли женился на «этой фламандке». Судя по выражению его лица, он не совсем понимал, что он делает и как это его так угораздило, но деваться ему было некуда: до начала венчания Томас, исполнявший роль шафера, незаметно придерживал его за локоть, а затем Карсон передал ему невесту с видом, не терпящим никаких возражений. Так что Мозли покорно сделал из «этой фламандки» миссис Мозли и, кажется, не сильно расстроился по этому поводу.

Во время церемонии Томасу пришло в голову одно занимательное наблюдение. Он хотел было поделиться им с мисс Мозли, но мисс Мозли, пользуясь своим положением подружки невесты, купила себе новую шляпку и отвечала: «Глупости!» на любые обращенные к ней речи, поэтому Томас обратился к миссис Хьюз.

– На миссис Кроули фиолетовое платье, – сказал он вполголоса.

– Да, я заметила. Что вы хотите, после войны уже никто не носит такой строгий траур, как прежде. И я думаю, что это правильно, иначе мы бы все ходили в черном.

– Леди Мэри до сих пор в трауре. И она никуда не ездит с визитами и не принимает гостей, а миссис Кроули совсем недавно вернулась из Манчестера, и занимается фламандскими беженцами и падшими женщинами, и помогает доктору Кларксону в больнице…

– И вы полагаете, что это показывает, насколько чувства леди Мэри деликатнее чувств миссис Кроули?

Именно это Томас и полагал, но под строгим взглядом миссис Хьюз он тут же отрекся от своего предположения.

– Просто любопытно.

– В этом нет ничего любопытного. Леди Мэри – молодая богатая леди, окруженная любящей семьей, она может позволить себе любую роскошь, в том числе и годичный траур. А миссис Кроули – немолодая одинокая женщина, если она сядет в углу и начнет себя жалеть, то что с ней будет?

Это была совершенно новая идея, и Томас повел себя так же, как всегда, когда сталкивался с какой-то новой идеей – обиделся, что она пришла в голову не ему, и автоматически сказал гадость.

– Главное, не говорите об этом мистеру Карсону.

– Мистер Карсон никогда не стал бы сравнивать леди Мэри и миссис Кроули, это ниже его достоинства.

Томас оскорбленно повернулся к ней спиной, подошел к Джимми и сообщил ему, что свадьбы действуют на женщин как-то странно.

К его смятению, в следующий же понедельник Пьер спросил у него, как делается английский свадебный торт.

– Чтоб я знал, – ответил Томас честно. – Почему ты у меня спрашиваешь, ты разве никогда не готовил свадебный ужин?

– Да, en France, но там другой торт.

– У вас и свадебный торт другой? И какой же?

– Croquembouche [6]. Это… нет такого слова… берешь много-много choux…[7]

– Капусту?!

– Нет, пирожные. Делаешь из них montaigne…

– Горку?

– Горку, да, и сверху карамель.

– И это свадебный торт?

– Да!

– Пьер, – сказал Томас озабоченно, – это на нормальный английский свадебный торт не похоже совсем. И что ты будешь делать? Я тебе могу рассказать, что в этот торт кладут, но сколько чего и что потом с этим делают – понятия не имею.

Пьер посмотрел на него с недоумением.

– Ты знаешь, что кладут в торт, но не знаешь, сколько и зачем?

Томас уставился в столешницу и, спотыкаясь на каждом слове, нехотя рассказал про свою попытку разбогатеть на черном рынке.

– Таких людей надо убивать, – сказал Пьер без тени улыбки. – Или пугать. Нож к горлу и отдавай мои деньги обратно. Ты иногда такой ребенок, даже страшно. Но ты говоришь, что твоя кухарка умеет делать свадебный торт?

– Она не моя кухарка, а графа Грэнтема. Умеет, конечно. Ты хочешь попросить, чтобы она спекла тебе этот торт?

– С ума сошел? Я приведу женщину на свою кухню? – Пьер красноречивым жестом показал, что там все загорится синим пламенем и взлетит на воздух. – Я хочу, чтобы она мне рассказала.

– Воображаю, что она тебе на это ответит.

– Она сделает так. – Пьер презрительно посмотрел на Томаса, словно удивляясь, как его еще носит земля. – Потом так. – Он горделиво задрал нос и уставился куда-то в угол, подчеркнуто игнорируя Томаса. – Потом так. – Он покосился на Томаса через плечо, быстро отвернулся, снова посмотрел на него, широко улыбнулся и сделал вид, что засучивает рукава.

* * *



Миссис Патмор воспроизвела пантомиму Пьера в точности: сначала она отказалась даже обсуждать предположение о том, что она даст кому-то свой рецепт, затем Пьер некоторое время говорил комплименты ей в спину, и, наконец, она снисходительно, очень громко и четко выговаривая слова и объясняя все по три раза, рассказала ему, как хорошая кухарка готовит свадебный торт.

Пьер произвел на кухне Даунтона маленькую сенсацию. Дэйзи смотрела на него так пристально, что от напряжения почти перестала дышать. Альфред ходил за ним хвостиком и пытался преданно заглядывать ему в глаза, сгибаясь ради этого почти пополам, так как Пьер был ниже его на две головы. Горничные по очереди забегали на кухню, ойкали, краснели, выбегали обратно и начинали громко хихикать за дверью.

Томас никогда прежде не видел, как Пьер общается с другими людьми. Он предполагал, что на кухне отеля, где тот работает, стоит страшный крик и в незадачливых поварят летят ножи и сковородки. Но в Даунтоне оказалось, что Пьер – само очарование. Он выпил две чашки чая, который терпеть не мог, долго флиртовал с мисс Мозли, поцеловал руку миссис Хьюз и вел себя с Карсоном так почтительно, как будто принял его за самого графа Грэнтема.

Выяснилось, что он неплохо говорит по-английски. Он мог выразить любую мысль с помощью отчаянной жестикуляции, мог понять любую шутку и от души посмеяться над ней – а мог демонстративно ее не понять и заставить шутника три раза повторить свои слова (после этого Джимми надулся и быстро вспомнил, что у него есть срочное дело в буфетной). Томас мысленно оценил то, насколько он сам владеет французским, и пришел к неутешительной мысли, что он может разве что свободно объясниться в каком-нибудь борделе.

На следующий день Альфред пять раз повторил, что мужчина все-таки может быть поваром, мисс Мозли спросила, когда снова придет тот симпатичный француз, а Карсон во всеуслышание объявил, что французы были нашими союзниками в войне, и иностранец вполне может быть приличным человеком. К вечеру Томас окончательно убедился в том, что его никто не любит, а также заподозрил, что его используют в собственных интересах. Он не ответил на два письма Пьера и в понедельник уехал в Тирск, страдать.

Там он сполна вкусил удовольствий, выпадающих на долю человека, который решил отморозить уши назло маме. Он с ненавистью осмотрел церковь пятнадцатого века, долго ходил вдоль витрин, съел невкусное баранье рагу, выяснил, что единственный кинотеатр находится в соседней деревне, посмотрел какой-то жалобный фильм про бедную сиротку и потом долго ехал в переполненном автобусе, с каждой минутой все больше убеждаясь в том, что его выходной пропал зря, а жизнь ужасна и несправедлива.

На автобусной остановке его ждал Пьер. Томас мгновенно приготовился высказать все свои претензии, включая: «Как ты смеешь за мной шпионить?», но не успел. Пьер озабоченно спросил:

– Тебе нужны деньги?

– Что?

– Миссис… с ключами…

– Миссис Хьюз.

– Да. Она сказала, что ты всю неделю был несчастный, а сегодня уехал, и она не знает, куда. Томá, если ты опять потерял деньги, то не надо от меня прятаться, надо мне говорить… сказать… Я не буду убивать никого!

Томас ошеломленно сел на скамейку.

– Ты за меня беспокоился?

– Бес-по-ко…

– Боялся, только меньше.

– Нет, – серьезно ответил Пьер, – я не беспоко… я боялся.

Томас снял с правой руки перчатку и сильно потянул ее за указательный палец.

– Видишь ли, я тебя приревновал.

Пьер отобрал у него перчатку и сел с ним рядом.

– Понимаешь, Даунтон… Я там работаю с шестнадцати лет, и меня там… не очень любят. Больше, чем я раньше думал, но все равно. А ты обаятельный, они все спрашивали, когда ты снова придешь, и я просто…

– Как сказать по-английски «дурак», но меньше?

– Э-э-э… Придурок?

– Томá, ты придурок. Там где ты работаешь, там много работы, каждый день, одно место, одни люди, очень скучно. Ты приведешь завтра обезьяну, они будут любить его еще больше, чем меня. Ты ревнуешь обезьяну?

– Пьер… ты самая замечательная обезьяна на свете.

Пьер состроил комичную гримасу и сделал вид, что нашел блоху у себя на рукаве.

– Мальчик Жимми, блондин – он не очень меня любит, правда?

Томас вздохнул.

– Мальчик Джимми – он вроде меня, думает, что любить должны только его одного. Мы с ним очень похожи, с мальчиком Джимми.

– Ты его любишь?

– Он мне очень нравился когда-то. Я один раз пришел к нему в комнату и… Короче, ему нравятся девушки, и мы с ним теперь просто друзья.

– Да, но ты его любишь?

– Пьер, ты читал «Грозовый перевал»?

– Нет, а что это?

– Роман, про любовь. Там есть такой герой, Хитклифф, и героиню, Кэти, спрашивают, любит ли она его, и она говорит: «Я – это Хитклифф! Это не легко и не приятно, как не легко и приятно мне быть собой, но…» [8] Я забыл, как там дальше.

– Ты его любишь.

– Пьер, это книга про двух людей, которые мучили всех вокруг, пока не заморили друг друга до смерти. Ты – это не я, я никогда не знаю, о чем ты думаешь, что придет тебе в голову, но когда я с тобой – мне легко. Мне хорошо. Потому что ты лучшая обезьяна на свете. Не смей меня целовать на улице, нас обоих посадят в тюрьму!

* * *

За обедом Томас почувствовал, что его осторожно тянут за брючину. Он заглянул под стол и вынул оттуда мисс Сибил.

- Добрый вечер, - сказал он вежливо.

Мисс Сибил улыбнулась ему во все свои восемь зубов.

- Скажите, а ваша няня знает, что вы здесь?

Мисс Сибил засунула палец в рот и помотала головой.

- Так я и думал. Разрешите доставить вас в детскую, мисс?

Мисс Сибил серьезно обдумала это предложение и кивнула.

- Чуднó, что она до сих пор не говорит, - заметила старшая горничная Агата. – Моя племянница в полтора года уже трещала, как сорока. Может, ее врачу показать?

Прежде чем Карсон пришел в себя от возмущения и успел объяснить Агате всю неуместность ее медицинских советов, мисс Мозли ответила:

- Она же леди, Агата. Я не знаю, как леди и джентльмены вообще учатся разговаривать, им достаточно дергать за звонок и показывать пальцем, чего они хотят.

- Показывать пальцами неприлично, - заметила горничная Джейн, и Томас поспешно закрыл за собой дверь.

Мисс Сибил постоянно оказывалась в самых неожиданных местах замка: в бельевой, в буфетной, в больших часах в гостиной. В доме действовало неписаное правило: кто ее нашел, тот и несет ее обратно в детскую. Из-за этого Томас уже второй раз за неделю был вынужден вставать посреди обеда и идти наверх.

- Никогда не видела такого ребенка! – возмущенно воскликнула няня, когда Томас торжественно внес мисс Сибил в детскую. – Стоит на секундочку повернуться к ней спиной, а ее уже след простыл. Я уверена, что это из-за того, что она католичка.

- Не говорите глупостей, няня, - лениво попросила леди Мэри.

- Прошу прощения, миледи, но католики и правда беспокойный народ, это все знают. В жизни своей не видела такого ребенка! Она скоро станет слишком большая для колясочки, и как я, спрашивается, буду с ней гулять?

- На поводке, - предложил Томас и стремительно ретировался. Мисс Сибил церемонно помахала ему рукой на прощание.

В дверях он почти толкнулся с мистером Брэнсоном.

- А, Бэрроу, вы вернули на место мою ирландскую бродяжку? Спасибо.

- Не за что, сэр, - ответил Томас голосом, преисполненным достоинства. Он считал, что управляющий поместьем не должен называть внучку графа Грэнтема «ирландской бродяжкой», особенно в присутствии слуг, но у мистера Брэнсона никогда не было никакого представления о приличиях.

Томас несколько раз спрашивал себя, завидует ли он мистеру Брэнсону, и всегда приходил к выводу, что нет. Он завидовал только тем земным благам, на которые, как ему казалось, он сам имел полное право. Когда кто-то другой получал место камердинера, поддержку Сары О’Брайен или одобрение Карсона, Томас бывал крайне возмущен, однако он никогда не считал должность графского зятя своей законной собственностью. Он возражал против Брэнсона из чистого снобизма.

- Леди Мэри в детской? – спросила его Анна, когда он вернулся вниз.

- Разумеется. Зачем они только платят этой няне? Она все время теряет девочку, а мальчиком все равно занимается леди Мэри.

- В каком она настроении?

- Кто? Няня – злая как черт.

- А леди Мэри?

- Неважно, - вмешался Бэйтс. – В каком бы настроении она не была, она сейчас в детской, с няней. Успокойся.

- Тайны, - сказала мисс Мозли. – Секреты. Загадочные происшествия. Обожаю этот дом.

«С ума все посходили», - сердито подумал Томас. Этим утром он получил от Пьера письмо с обещанием сообщить ему в понедельник кое-что очень важное и слишком секретное, чтобы доверять бумаге. От Пьера, любое письмо которого было оскорблением общественной нравственности и тянуло на два года тюрьмы.

Впрочем, в понедельник Пьер тоже отказался сообщать свой секрет. Вместо этого он взял Томаса за руку, долго вел его куда-то в сторону окраины, и наконец остановился перед двухэтажным серо-зеленым зданием. На фасаде здания висела покосившаяся вывеска: «Гостиница. Никаких детей, никаких домашних животных».

- Вот, - торжественно сказал Пьер.

- Что – «вот»?

- Гостиница.

- Пьер, у тебя есть комната, зачем ты меня привел в этот клоповник?

- Кло-по… Затем, что она продается.

- Откуда ты знаешь?

Пьер многозначительно постучал себя по носу.

- Глюпи француз, не понимай англески. Но немношко слюшай, да?

- Молодец, хорошая собачка. И кто ее купит, эту, с позволения сказать, гостиницу?

Пьер ухмыльнулся, прикрыл глаза от удовольствия и ответил:

- Мы.



* * *



Несколько часов они ходили по «с позволения сказать, гостинице» и сбивали цену. Томас тыкал пальцами в дырки на обоях, и в то, что вылезало из этих дыр, презрительно трогал носком ботинка истертые половики, открывал ящики в комодах и пытался закрыть их обратно, комментировал состояние постельного белья, садился на все кровати по очереди и слушал жалобные звуки, которые они издавали. На кухне Пьер горестно брал в руки каждую исцарапанную кастрюлю и вздыхал, а при виде состояния плиты он перешел на французский. Томас попробовал отрезать кусок черствого хлеба тупым ножом, Пьер многозначительно указал на дырку в стене и мышиный помет возле нее.

Хозяйка гостиницы молча ходила за ними следом, кутаясь в потрепанную серую шальку. Каждый раз, Томас и Пьер указывали на очередной вопиющий недостаток ее заведения, она мотала головой, словно лошадь, и подкалывала шпилькой прядь волос, выпадающую из прически. В конце концов они утомились и замолчали, тогда она сложила руки на груди и хрипло сказала:

- Молодые люди, если бы у меня была гостиница «Ритц-Карлтон», то я бы ее не продавала, а если бы у вас были деньги на «Ритц-Карлтон», то вы не пришли бы ко мне. Так что, если вы уже закончили свое маленькое представление, то назовите свою цену.

Целый час Томас сидел и наблюдал, как марсельский темперамент Пьера разбивается о йоркширскую невозмутимость хозяйки. Наконец, цена гостиницы опустилась от «возмутительной» до «бессовестной» и там застыла, более не снижаясь ни на шиллинг.

- Мы подумаем, - угрожающе объявил Пьер и гордо направился к выходу. Томас покорно последовал за ним. Хозяйка зевнула и неспешно пошла на кухню, ставить чайник.

На улице Томас оглянулся, убедился, что вокруг них никого нет, и прошипел:

- Откуда у тебя такие деньги?

- Ниоткуда. У меня нет, у тебя есть.

- У меня? Пьер, даже если я буду двадцать лет копить…

- Кто сказал копить?

- Тогда как? Ты что, предлагаешь мне украсть столовое серебро и продать?

- Да, - сказал Пьер гордо, - я бандит и - как это называется – го-ло-во-рез, а ты приличный английский дворецкий. Живешь здесь много лет, работаешь на графа.

- И что?

- Ты приходишь в банк, говоришь: «Дайте мне кредит», банкир смотрит и говорит: «Oh-la-la, какой приличный молодой человек!»

- В банк?

- Да, Томá, да. Мы с тобой сейчас пойдем в банк и попросим у них деньги. И даже не будем с собой брать наши пистолеты.

В банке они долго и старательно пытались поразить воображение чахлого молодого человека в очках и в целлулоидном воротничке, который непрерывно грыз карандаши. Пьер в красках описал то, насколько хороша гостиница, которую они собираются покупать. Томас подробно рассказал о своей блестящей карьере в замке Даунтон и дал понять, что только две-три мелочи отделяют его от должности управляющего поместьем. Тут молодой человек раскусил свой карандаш пополам, выплюнул в корзину кусочек грифеля и начал что-то говорить о процентах и поручителях. Томас высокомерно спросил, достаточно ли будет подписи графа Грэнтема, молодой человек впился зубами в новый карандаш, задумался, словно пытаясь понять, нравится ли ему вкус, и сказал, что да, вполне достаточно. Томас попрощался, гордо пообещал вернуться и ушел, оставив юного банкира жевать опилки в одиночестве.

Оказавшись на улице, Пьер засунул руки в карманы, а затем изобразил несколько па какого-то воображаемого танца.

- Excelent! Теперь, когда твой граф подпишет бумагу…

- Он не подпишет, - ровным голосом сказал Томас.

Пьер остановился.

- Томá?

- Я тебе серьезно говорю – он не подпишет. И совсем не потому, что ему денег жалко – у него булавки для галстука стоят больше, чем эта гостиница.

- Тогда почему?

- Потому что он ко мне хорошо относится.

- Томá…

- Даже если мы с тобой купим этот клоповник, даже если мы следующие пять лет будем тратить всю прибыль на то, чтобы сделать там ремонт – а нам еще кредит выплачивать, не забывай! – даже если у нас будет какая-то прибыль… Пьер, ты видел эту тетку в шали? Ты хочешь выглядеть так же? Ты готов всю жизнь готовить тосты на завтрак и тушеную баранину на ужин?

- Но… тогда почему ты?..

- Почему я раньше ничего не сказал? Потому что если бы у меня были деньги, я бы сегодня купил эту чертову гостиницу и наплевать, что будет через год. Пойдем к тебе, у меня всего два часа до автобуса.

Томас вернулся в Даунтон почти перед ужином. Его встретила очень довольная мисс Мозли.

- Вы все пропустили, вот что значит брать выходной не в тот день. У Анны и Бэйтса будет маленький.

- Маленький кто?

- Мистер Бэрроу! Анна сегодня сказала леди Мэри, и леди Мэри была ужасно за них рада, и она сказала, что договорится со своей портнихой, чтобы Анне давали зарабатывать шитьем. Замечательно, правда? Но я вас искала не для этого. Леди Мэри теперь нужна новая камеристка, и вы должны сказать мистеру Карсону, что Агата совершенно не годится. Я напишу своей знакомой в Бат, она давно хотела сменить место. Мистер Бэрроу?

- Да, - с трудом сказал Томас, - конечно. Извините, мне надо кое-что сделать в библиотеке, я совсем забыл.

Он назвал библиотеку, потому что знал, что в это время дня там обычно пусто, но, подойдя к дверям, он услышал, что леди Эдит с кем-то разговаривает.

- Пойми, сейчас наступили новые времена. Недостаточно просто молчать и мило улыбаться, женщина должна уметь требовать, уметь добиваться того, что ей хочется. Ты ведь хочешь, чтобы с тобой считались?

И мисс Сибил громко ответила:

- Дай!

* * *

Весной в Даунтон снова начала приезжать гости. Это была та самая «золотая молодежь», о которой писали газеты: молодые люди, одетые как принц Уэльский, и стриженые девушки в коротких платьях. Они приезжали на автомобилях, без слуг, привозили с собой каких-то подозрительных приятелей со словами: «Это Билли, он неприхотливый», а потом пытались забыть этих приятелей и уехать без них (один из таких подкидышей прожил в Даунтоне три дня и всячески демонстрировал желание остаться там, но в конце концов Томас все-таки выманил его из замка и отвез на вокзал), слушали граммофон и пили коктейли до пяти утра, не вставали к завтраку, курили за столом и сидели на полу – все это к величайшему негодованию Карсона. Одного из этих молодых людей леди Грэнтем застала в тот момент, когда он целовал леди Роуз. Другой представитель золотой молодежи поцеловал леди Эдит в зимнем саду, и леди Эдит, по словам мисс Мозли, сказала только: «Сесил, ты дурак!». Третий, подкрепив свой дух портвейном и сигарами, высказал намерение поцеловать леди Мэри, но отвлекся на бутылку виски.

С началом лондонского сезона поток гостей несколько иссяк, и Грэнтемы вздохнули с облегчением. Как заметил граф Грэнтем, «приятно иногда скромно поужинать в кругу семьи» (то есть с декольтированными дамами в бриллиантах и с семью переменами блюд, которые подают два лакея в белых перчатках). По субботам и воскресеньям Томас прислуживал за такими скромными ужинами вместо одного из лакеев, давая Джимми и Альфреду возможность сходить в кино на вечерний сеанс.

Когда он внес в столовую суп из спаржи, он услышал, как мистер Брэнсон говорит что-то про гостиницу, но не уловил подробностей, потому что подача супа требовала полной сосредоточенности. Лосось под голландским соусом занял его внимание чуть меньше (хотя нужно было тщательно следить, чтобы не капнуть соусом никому на одежду), так что ему удалось услышать слова «Империал» и «инвестиции».

– «Империал» – это там, где работает ваш французский друг, да? – спросил его Альфред, спускаясь вместе с ним по лестнице.

Томас ничего не ответил, но, подавая утку с апельсинами, старательно прислушался к разговору.

– Нет, это плохая идея, – сказал граф Грэнтем. – Даже если бы я согласился стать содержателем гостиницы, то где вы найдете толкового управляющего? Учтите, Карсона я не отдам.

На этом разговор о делах был закончен, и когда Томас вернулся с перепелами, то за столом уже обсуждали зубы мистера Кроули.

– Вы… разговаривали с пудингом, мистер Бэрроу? – осторожно спросил Альфред, после того как они принесли и унесли десерт.

– Не болтай чепухи. Ты подаешь кофе дамам, я джентльменам.

Томас разговаривал не с шоколадным пудингом, а с богом. За пять минут, пока он нес пудинг вверх по лестнице, он напомнил богу, что тот сам создал содомитов для каких-то своих целей, что он, Томас, в последнее время хорошо себя вел, не брал вина и запонок ближнего своего и был добр к бессловесным тварям вроде Дэйзи и мистера Мозли, и смиренно попросил, чтобы бог в последнюю минуту ничего не испортил.

То, что он собирался сделать, было совершенно возмутительно. Камердинер мог, оставшись с джентльменом наедине, обратиться к нему с личной просьбой; дворецкий имел право обсудить с хозяином поместья деловое предложение, зайдя для этого в кабинет, гостиную или библиотеку; но святость курительной комнаты была абсолютной и ненарушимой. Томас глубоко вздохнул и вежливо сказал:

– Ваше сиятельство, могу я вас кое о чем спросить?

Граф Грэнтем повел себя, словно архиепископ Кентерберийский, которого в самый разгар рождественской службы попросили закурить: он был глубоко шокирован и совершенно невозмутим.

– Да, Бэрроу?

– Я случайно услышал, что вы думаете купить гостиницу «Империал» в Рипоне.

– Мистер Брэнсон хочет, чтобы я купил эту гостиницу, но это не кажется мне разумным вложением капитала.

– Потому что вы не знаете, где найти надежного управляющего.

– В том числе и поэтому.

– Я думаю, что мог бы с этим справиться.

– Вы знаете, где найти хорошего управляющего? – с интересом спросил мистер Брэнсон.

Томас мысленно послал его в ад или в Ирландию.

– Я сам мог бы стать этим управляющим, ваше сиятельство.

– Вы, Бэрроу? – граф посмотрел на свою сигару, словно хотел спросить ее совета. – Но кто же будет дворецким в Даунтоне?

– Мистер Карсон, я полагаю, ваше сиятельство.

– Да, но мистер Карсон, как бы мне ни хотелось в это верить, не вечен, когда-нибудь ему придется покинуть Даунтон, и, насколько я понимаю, он хотел бы именно вас видеть своим преемником.

Томас растерялся. Сказать, что Карсон никогда ему об этом не говорил, было бы чудовищным преуменьшением: Карсон всячески подчеркивал, что Томаса назначили младшим дворецким вопреки его, Карсона, желанию и советам, и что он обучает Томаса с той же охотой и с теми же результатами, с которыми он мог бы рассказывать про бургундские вина кошке.

Он представил себя дворецким в Даунтоне: место во главе стола, последнее слово во всех спорах, почет, уважение и одинокая старость.

– Я очень благодарен мистеру Карсону за доверие, – сказал он осторожно, – но он еще не стар, ваше сиятельство, и если ему когда-нибудь понадобится преемник, то пусть это будет тот, кого он выбрал, а не тот, кого ему навязали.

– Справедливое замечание. Но кого он может выбрать? Джеймса, Альфреда?

– Вполне возможно, ваше сиятельство. В конце концов, если бы десять лет назад вам кто-нибудь сказал, что мистер Карсон захочет видеть новым дворецким Даунтона меня…

– Меня, признаться, больше волнует не то, кто будет следующим дворецким, а то, сможете ли вы управлять гостиницей, – вклинился мистер Брэнсон.

Граф Грэнтем и Томас посмотрели на него с одинаковым неодобрением.

– Я не сомневаюсь, что человек, которого одобряет Карсон, способен управлять чем угодно, от океанского лайнера до мебельной фабрики. Вопрос в том, готов ли я вложить деньги в эту гостиницу… Вы можете идти, Бэрроу.

Томас покинул курительную, вспомнил, что он не забрал оттуда кофейные чашки, прислонился к стене и засмеялся. Он стоял там какое-то время, затем вытер пот со лба, вышел в столовую и обомлел. Навстречу ему шествовала няня с мистером Кроули на руках. Мисс Сибил шла с ней рядом и крепко держалась за ее юбку.

– Что вы делаете? – спросил он ошеломленно, когда няня направилась в гостиную.

– Я должна кое-что показать леди Мэри.

– Что, прямо сейчас?

– Разумеется. И знаете что, мистер Бэрроу, позовите джентльменов тоже, я думаю, им будет интересно.

Томас пропустил ее в гостиную и возвел глаза к небу, словно интересуясь у бога, видит ли тот это возмутительное зрелище и намерен ли что-либо предпринять по этому поводу. Не дождавшись громов и молний, он вернулся в курительную комнату.

– Вы нетерпеливы, Бэрроу, – неодобрительно сказал ему граф Грэнтем.

– Что вы, милорд… – Томас ходил было сказать, что няня сошла с ума, но затем подумал, что ради такой новости уж точно не стоит отрывать джентльменов от портвейна и сигар, и продолжил:

– Няня сейчас в гостиной, что-то показывает леди Мэри, и я подумал, что ваше присутствие не будет лишним.

– Няня? В гостиной?

– С ней мистер Кроули, милорд.

Граф поспешно отложил сигару и направился в гостиную. Мистер Брэнсон последовал за ним. Томас подумал, что сейчас наступил удачный момент для того, чтобы забрать кофейные чашки, сделала два шага вперед, затем воровато оглянулся и прокрался в гостиную.

Мистер Кроули сидел в центре комнаты на ковре, рядом со стулом. Няня стояла перед ним на коленях и уговаривала его быть хорошим мальчиком и порадовать мамочку, а он хмурил редкие светлые брови и зевал. Мисс Сибил воспользовалась тем, что на нее никто не смотрит, и снова хотела сбежать, но мистер Брэнсон поймал ее и посадил к себе на плечи. В этот момент мистер Кроули почувствовал, что достаточно испытывал внимание аудитории, взялся обеими руками за ножку стула и встал. Некоторое время он стоял неподвижно, прислушиваясь к восторженным выкрикам из зала. Должно быть, этот успех его вдохновил, потому что он отпустил стул, покачнулся и сделал шаг вперед.

[1] (искаж. фр.) Немного. Чуть-чуть. Война

[2] (фр.) Каждый понедельник… всегда

[3] (фр.) Суббота. Ах, да. Жаль.

[4] (фр.) Неважно

[5] Актер, звезда немого кино.

[6] Крокембуш – французский десерт, конус из профитролей, скрепленных карамелью.

[7] У французского слова choux два значения: 1) капуста, 2) пирожное из заварного теста.

[8] Томас цитирует по памяти и неточно.