Средиземноморье (Argosy)

Переводчик:  Мильва

Ссылка на оригинал: http://archiveofourown.org/works/86632

Автор оригинала: Gileonnen

Номинация: Лучший перевод

Фандом: Венецианский купец

Число слов: 3183

Пейринг: Антонио / Бассанио

Рейтинг: PG-13

Жанр: Аdventures

Год: 2014

Место по голосованию жюри: 3

Число просмотров: 656

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Фик написан по пьесе Уильяма Шекспира "Венецианский купец" (пост-канон) с небольшим вкраплением кроссовера (в финале появляется персонаж из "Двенадцатой ночи").

Примечания: В оригинале фик называется Argosy. Изначально так назывались крупные торговые суда, ходившие между портом Рагуза (ныне Дубровник) на Адриатическом побережье и Венецией.

Представьте себе рангоутное дерево*.

На своем законном месте благородное рангоутное дерево неразличимо среди своих собратьев, и все вместе они и делают корабль кораблем. Ни один моряк, хоть что-то смыслящий в своем деле, не скажет о какой-то вещи, что она находится возле рангоута. В обычных, нормальных обстоятельствах рангоут не может служить ориентиром.

Но после того как особенно жестокий шторм разметет конструкцию, называемую кораблем, на составные части, каждый отдельный элемент рангоута может оказаться жизненно важным.

Видите (если вы можете что-либо различить в этой непроницаемой тьме), как двое мужчин цепляются за… да, несомненно… за обломок рангоутного дерева?

— Мир посмотреть, говоришь! — восклицает один из них, перекрикивая шум волн. — Говоришь, стать финансово независимым от собственной жены! Воссоединиться со своим старым другом!..

— Ты же сам все это говорил, Бассанио, — произносит второй, по имени Антонио, со спокойствием, которое могло бы показаться сверхъестественным, даже если бы они оба не находились в бушующем море. Ошеломленный этим неожиданным упреком, Бассанио умолкает.

Волны ревут. Гром грохочет. Рангоутное дерево удерживается на плаву.

Через минуту Бассанио оглядывается через плечо и спрашивает:

— Как ты думаешь, они?..

— Скорее всего, нет.

— Ой, так значит, они…

— Скорее всего, да.

В нескольких локтях от них на поверхности вздувается пузырь шелковой ткани. Оба глядят на него без особого любопытства и без особой скорби, и вскоре пузырь остается далеко позади.

* * *


Утро выдалось пасмурным и сырым. Ночью Антонио избавился от сапог и камзола вместе с надеждами на спасение, Бассанио же решил все это сохранить, заявив, что, когда его спасут, он намерен выглядеть достойно и быть полностью одетым.

— Они же тяжелые, — заметил Антонио.

— Но мне их подарила Порция, — возразил Бассанио.

— Ну, я же говорил.

Когда солнце начало пробиваться сквозь тучи, Бассанио попытался уснуть, опустив голову на обломок дерева. Он попросил привязать его на случай, если попытка увенчается успехом, и Антонио для этого разорвал на полосы собственную рубашку. Антонио всегда был пессимистом и решил, что облегчить другу последние минуты жизни гораздо важнее, чем подвергнуться риску оказаться без рубашки в порядочном обществе.

Вода была более-менее теплой, а Бассанио более-менее молчаливым. Если не считать потери торгового судна и всей команды, мучительного голода и угрозы смерти, Антонио счел ситуацию почти что сносной.

Пока Бассанио спал, тучи рассеялись и волнение улеглось. Чтобы убить время, Антонио спрягал в уме латинские глаголы и склонял существительные. Запутавшись, он попытался подсчитать убытки, но понял, что это нагоняет на него невыносимую тоску.

Так что земля вдалеке показалась очень даже кстати.

— Бассанио! — Антонио ткнул его локтем.

Бассанио заворочался в своих путах и промычал что-то об устрицах.

— Просыпайся! — Тычок покрепче.

— Ммм… Порция, у нас крыша течет…

— Это я, Антонио, — мягко напомнил Антонио. — Мы в море.

— В море… — Бассанио моргнул, поднял голову и уставился на простирающееся вокруг неопровержимое подтверждение. — Мы в море, это точно.

— Но впереди земля. — Антонио указал на тонкую темно-синюю полосу у самого горизонта.

— Земля, — согласился Бассанио, аккуратно отвязывая лоскуты и стряхивая со щек крупицы соли. — У меня соль в волосах, — пожаловался он.

— Я вижу.

— Ну ладно. — Обдумав превратности жизни, моря и всего остального, Бассанио бросил взгляд поверх волн. И, наконец, вздохнул. — Значит, нам нужно грести.

* * *


Ковыляя по усыпанному осколками ракушек пляжу, Антонио пожалел об утонувших в море сапогах. Его слегка утешила раскачивающаяся, почти пьяная походка Бассанио по узкой полосе ракушек и песка, но он сразу же устыдился таких мыслей и предложил своему другу не слишком твердую руку помощи.

— Скоро ты снова привыкнешь ходить по земле, — сказал он.

— А до этого я был вынужден привыкать к качке, — огрызнулся Бассанио. Антонио пришлось сделать над собой усилие, чтобы сохранить свою обычную любезность.

Наконец они добрались до каменистой гряды, поросшей редкими кустиками и тоненькими, хилыми деревцами. Там и расположились отдохнуть на невысокой траве.

Облака исчезли окончательно, и в бескрайнем синем море отражалось безбрежное синее небо. Чайки перекрикивались резкими голосами, кружились и парили в воздухе, раскинув белые, как песок, крылья. Если не считать отсутствия еды, пресной воды и быстроходного судна в Венецию, место было достаточно живописным.

— Сиди здесь, — сказал вдруг Бассанио. — Я поищу воду и пищу.

Антонио удивленно моргнул.

— Ты…

— Поищу воду и пищу. В армии нас учили выживать в глуши.

Антонио вежливо воздержался от вопроса о том, когда Бассанио оказывался в глуши в последний раз, и пожелал ему удачи. Кому-то ведь надо лелеять несбыточные надежды, а сам он для этого дела совершенно не подходил. Он лег на упругих ветвях каких-то ползучих растений, закинув руки за голову. И, как обычно в минуты отчаяния, принялся вспоминать ту цепочку событий, которая завела их в беду.

Сначала все было просто и ясно: молодая жена Бассанио, Порция, спасла Антонио от смерти, весьма разумно применив свои юридические познания (и немалую сумму денег). Бассанио из благодарности отдал кольцо, которое она ему подарила при условии никогда с этим кольцом не расставаться; и вот тогда-то, получив прощение жены за нарушение клятвы, он и понял, кто в этой семье носит лосины. С тех пор Бассанио начал липнуть к ней, как особенно привязчивый банный лист, пока она вежливо не намекнула, что он сможет снова заслужить ее доверие и уважение, если будет оставаться у нее под каблуком где-нибудь подальше отсюда.

Учитывая, что он был должен Антонио несколько тысяч дукатов и все еще рассчитывал вернуть этот долг, хотя Антонио давно его простил, в его предложении выгодного делового сотрудничества не было ничего неожиданного.

Ну а дальше все пошло кувырком. Бассанио трещал не умолкая о том, что связан по рукам и ногам тесемками жениного кошелька, и жаловался, что Порция окидывает его многозначительным взглядом каждый раз, когда он покидает Бельмонт по самым невинным делам. «Как будто точно знает, что я собираюсь закатывать пирушки и надираться с приятелями, но она согласна это терпеть», — плакался он, хотя Антонио считал, что в этой негласной договоренности нет ничего ужасного. И, наконец, Бассанио предложил им вместе посмотреть мир и походить по Средиземноморью на одном из торговых судов как равным деловым партнерам. Эта идея была настолько нелепой, что Антонио открыл было рот, чтобы расхохотаться, но взглянул в глаза Бассанио, одновременно и влажные, словно бездонные озера, и жгучие…

…и не успел он обдумать до конца эту противоречивую метафору, как оказался на борту.

А потом за бортом.

А потом здесь.

Голос с гребня резко оторвал Антонио от размышлений и напугал до полусмерти.

— Похоже, мы где-то в северной части Родоса, — объявил Бассанио, прыгая по камням, словно горный козел (похоже, привык уже к твердой земле под ногами). — Во всяком случае, растительность здесь как в Анатолии. Вот… они съедобны. — И он сунул в руку Антонио пучок каких-то желтоватых хиленьких растений, которые при ближайшем рассмотрении оказались цветами. Антонио не знал, что удивило его сильнее: само их существование или то, что Бассанио проявил такую неожиданную осведомленность.

— Ешь, не бойся, — повторил Бассанио, заметив, что друг сомневается. — Они сладкие. — Он протянул самодельный мешок, изготовленный из остатков рубашки Антонио; он был весь в грязи, а внутри лежали такие же грязные орхидеи. — Их тоже можешь есть. Чуть дальше у воды — заболоченное место, там они и растут.

Антонио рассмотрел орхидеи, низко опустив голову, как будто изучал сложный текст, написанный арабской вязью.

— Есть цветы, — пробормотал он. — Не засахаренные лепестки роз, не редкие восточные сладости, а обычные цветы, выдернутые прямо из грязи.

— Пока я острогу не сделаю, это… сойдет как-нибудь. А ты вполне можешь считать их восточными сладостями. — Бассанио бросил на землю мешок с орхидеями и маленький кисет, который носил на поясе. — Трутницы у меня нет, но здесь кремень и кресало. Попробуй развести костер. А я попробую добыть тебе воды. — И с этими словами он развернулся и снова ушел.

Если бы Антонио знал его чуть хуже, то мог бы подумать, будто Бассанио наслаждается ситуацией. А если бы он попытался задуматься немного глубже, то задался бы вопросом: что на самом деле так понравилось Бассанио — не чувствовать себя ничтожеством, выпрашивающим подаяние, или впервые в жизни заботиться об Антонио?

Антонио тупо уставился на орхидеи, на кисет, на хиленькие желтые цветочки.

Проводил Бассанио взглядом.

А затем пожал плечами и сунул в рот пучок цветов. Они и вправду оказались сладкими.

* * *


Антонио был купцом всю свою жизнь и стал им до того, как узнал, что это такое. В раннем детстве он тихо играл в кладовых, пока мать не находила его там и не задавала трепку, а в чуть более старшем возрасте его уже учили тихо играть с бухгалтерскими книгами, пока в них не появлялись правильные цифры. Родители Антонио отказывались давать в долг многочисленным молодым господам, умолявшим о ссудах. «Где кредиты, там и ростовщичество», — твердо говорила мать. И в итоге они были очень состоятельной семьей, но друзей у них не водилось. Даже когда Антонио унаследовал все предприятие и нарушил родительский запрет на займы, он никогда не знал наверняка, чего на самом деле хочет. Его деньги были вложены в полудюжину плавучих деревянных «банков» и оставались для него чем-то абстрактным. Но самому огонь разжигать ему никогда не приходилось — для этого были работники.

А значит, ему совершенно не хватало элементарных навыков выживания.

Когда Антонио наконец удалось высечь искру кремнем и кресалом, он даже вскрикнул от радости, но только потом обнаружил, что не подложил хотя бы пары щепок.

Когда вернулся Бассанио с наброшенным на плечи камзолом и скомканной мокрой рубашкой в руках, Антонио наконец удалось развести маленький костерок. Он подкармливал его все более крупными кусками дерева, представляя себе, что вот так же подкармливает свой ноющий желудок.

— Отличная работа, — оценил Бассанио, протягивая ему рубашку. Антонио поднял ее и начал выжимать себе в рот пресную воду, а Бассанио тем временем отправился за более существенной пищей для костра. — А когда напьешься, пойдем собирать устрицы, — бросил он через плечо, и Антонио кивнул.

Бассанио был избалованным дворянским сынком, всю жизнь живущим в долг, но он четыре года провел на военной службе и издал два философских трактата. Похоже, солдаты и студенты значительно опережают купцов в навыках выживания.

Как только костер стал достаточно жизнеспособным, Бассанио повел Антонио на берег и показал ему, как находить устриц по дырочкам для дыхания в мокром песке. Они дружно принялись раскапывать песок руками, и, когда начался прилив, а дневной свет стал меркнуть, у них уже было достаточно еды, причем отнюдь не растительной. Раздевшись догола и развесив одежду над костром для просушки, они съели свою добычу сырой.

Антонио пытался не замечать, как пламя бросает золотистые отблески на стройную фигуру Бассанио или как блестят на свету волоски на его руках.

Бассанио опустил взгляд и вскинул брови.

Антонио поднял полупустую раковину в доказательство своей невиновности.

— Афродизиаки, — сказал он.

— Думаешь?

— Уверен.

— Понятно. — Бассанио потыкал палкой в костер, и Антонио вздохнул с облегчением. Мало того что они оказались в такой беде, так еще не хватало ему выдать свои давно скрываемые и совершенно неплатонические (или, наоборот, платонические — смотря с какого ракурса оценивать) чувства к молодому хозяину Бельмонта.

Через некоторое время Бассанио предложил:

— Завтра утром можем двинуться на юг.

— Ты так уверен, что мы в северной части Родоса?

— Скорее, в северной части чего-то. А на любом побережье обычно встречаются рыбацкие деревушки. Так что южное направление не хуже любого другого.

Антонио не мог с этим не согласиться.

Они улеглись рядышком возле костра, Бассанио обнял Антонио, прижавшись грудью к его спине.

— Для тепла, — пояснил он, и Антонио не стал упоминать, что ночи на средиземноморском побережье достаточно теплые, чтобы спать порознь.

* * *


Бассанио нес орхидеи, держа их за стебли и помахивая утолщенными корневищами.

— Когда они высохнут, — сказал он утром, проведя пальцем по бороздке между двумя клубнями, — из них многое можно будет приготовить. Пудинги, муку, всякие напитки интересные…

Антонио задумался о том, заметил ли Бассанио, что клубни орхидей выглядят точь-в-точь как два яйца в мошонке. Он счел невежливым спросить об этом прямо, да им сейчас было и не до того.

Они брели на юг вдоль побережья, подбадривая себя мыслями о моллюсках, которых смогут выкопать по пути, и о цветах, которые найдет Бассанио. Антонио, со своей стороны, обнаружил, что к ходьбе босиком по острым осколкам ракушек привыкнуть в принципе невозможно.

— Когда мы вернемся домой, — разглагольствовал Бассанио, — первым делом я потребую, чтобы мне зажарили поросенка.

Или:

— Первым делом я выпью бочонок вина.

Или:

— Первым делом я упаду на колени в часовне и возблагодарю Господа.

Он не спрашивал, что первым делом собирается делать Антонио, а тот и не особенно горел желанием рассказывать; но все-таки, когда они расположились на отдых в полуденную жару, Антонио подумал, что первым делом он заплатит аванс сапожнику, а сразу после этого уляжется в нормальную постель.

Пока Антонио выковыривал из пяток осколки ракушек, Бассанио грыз клубень орхидеи и смотрел на море.

— Она снарядит поисковое судно, как только узнает, что мы пропали без вести, — сказал он. — Она у меня очень практичная.

— Вот именно, — согласился Антонио.

— Но пока она нас еще не нашла, я буду…

— Что?

— Ничего. — Бассанио улыбнулся, и хотя он не брился вот уже три дня и его щетинистый подбородок был запачкан остатками сырых устриц, Антонио понял, что в эту тему лучше не углубляться. — Пойду еще воды поищу. — С этими словами Бассанио поднялся на ноги и заковылял в глубь острова, оставив Антонио на берегу.

«Пока она нас еще не нашла, я буду…» Что? Питаться моллюсками и клубнями орхидей подозрительной формы? Тосковать по ее женской ласке? Или, пока ее нет рядом, искать утешение в нежных объятиях одинокого немолодого купца?

Это явно был не тот вопрос, который требовал ответа, так что Антонио отыскал на берегу участок помокрее и принялся выкапывать свой ужин.

* * *


Тем же вечером они сидели у костра и мрачно глядели в огонь. К этому времени до них уже начала доходить вся серьезность ситуации: это был не забавный анекдот о приключениях на необитаемом острове и не будоражащая воображение история чудесного спасения в открытом море, а суровая реальность, выхода из которой в ближайшем будущем не предвиделось.

После долго молчания Антонио спросил:

— Как ты думаешь, может, это наказание за то, как мы жестоко обошлись с евреем?

— Представить не могу, чтобы Господь стал нас наказывать за обиду, нанесенную еврею, — возразил Бассанио. — Тем более этот еврей хотел тебя убить.

— Но адвокат…

— Моя жена.

— Твоя жена была права, сказав, что милосердие более угодно Господу, чем месть.

— А потом она его в лепешку раскатала.

Они помолчали, задумавшись.

— Когда я вернусь в Венецию, — сказал Антонио, — я первым делом отыщу его и попрошу прощения.

— И я тоже, — поддакнул Бассанио, жуя клубень.

Они снова улеглись в обнимку, повернувшись спинами к костру.

— Не знаешь, в Анатолии водятся львы? — поинтересовался Антонио.

— Насколько мне известно, в Анатолии водятся только лишь чайки.

— И моллюски. — Кстати о моллюсках. Антонио пришлось чуть передвинуться в объятиях Бассанио (при этом он старался изгнать из своих мыслей цветистые выражения вроде «его мускулистые руки» или «грубые ладони моряка»), чтобы избежать контакта с частью тела, которую один только Катулл и мог описать в стихах.

— Прости, — рассмеялся Бассанио, догадавшись о смысле его маневра. — Эти орхидеи… они даже хуже моллюсков.

— Ты хочешь сказать, что они?..

— Ты же видел, на что похожи их корни?

— Не обращал внимания, — солгал Антонио.

Он провалялся без сна несколько часов, жалея, что съел так много моллюсков. Или что так часто читал Катулла.

* * *


Так прошла неделя. Пятки Антонио слегка загрубели, Бассанио измельчил высушенные корни орхидей и приготовил салеп**, и на пути они не обнаружили ни малейших признаков человеческого жилья. Где-то посредине недели они сделали остановку, решив, что наступило воскресенье и нужно воспользоваться всеми возможными способами умилостивить бога. На следующий день они двинулись дальше на юг.

За это время Антонио узнал о Бассанио кое-что новое: во-первых, тот бессовестно жульничал в любых азартных играх; во-вторых, знал наизусть чуть ли не всего Плавта и уморительно цитировал фрагменты из его комедий, причем на разные голоса; а в-третих, подозревал свою жену в интрижке… со служанкой.

— Они все время перешептываются, — рассказывал Бассанио, подбрасывая камушек. — Гораздо чаще, чем другие женщины. И держатся за руки, когда никто их не видит, и так друг на дружку глядят, как будто глаз не могут отвести…

— Но ты же помнишь свою мать? — невозмутимо поинтересовался Антонио, поймав камень на лету. — Женщины все время сплетничают и секретничают. В этом нет ничего предосудительного.

— Я и не говорю, что это предосудительно… меня это и не расстраивает, кстати. Сказать по правде, я бы только порадовался, если бы они позволили мне посмотреть. — Он протянул руку, чтобы забрать камень.

— Не понимаю, что в этом такого уж интересного, — сказал Антонио. Он положил камушек Бассанио в ладонь и накрыл его пальцы своими. — Но если это доставит тебе удовольствие…

Бассанио с глубоким чувством произнес:

— Когда вернусь в Бельмонт, я первым делом обниму жену и потащу в постель. А Нерисса пусть присоединяется, если захочет.

Он схватил Антонио за запястье и притянул к себе.

— Но, — продолжил он, и его горячее дыхание обожгло Антонио подбородок, — сейчас-то я не в Бельмонте.

Поцелуй оказался естественным, как дыхание. Оба сразу разомкнули губы, зашарили ладонями по лохмотьям единственной уцелевшей рубашки и выступающим от голода ребрам; а еще через пару минут они уже были голыми и прижимались друг к другу всем телом.

И в первый раз никто из них не пытался свалить вину на провизию.

* * *


Парусник они увидели даже раньше, чем лежащую впереди деревушку: изящный корпус, небольшая осадка и косые паруса выдавали в нем каравеллу. Вскарабкавшись на вершину холма, Антонио и Бассанио долго смотрели на каравеллу и лишь затем удостоили взглядами крохотное рыбацкое поселение на берегу залива.

Они переглянулись. Вздохнули. А потом одновременно рванули вниз по склону.

— Бочонки с вином, — бормотал Бассанио на бегу.

— Сапожники, — откликнулся Антонио.

— Порция, — сказал Бассанио, и оба замерли буквально на полушаге.

— Порция, — повторил Антонио совершенно другим тоном.

Через мгновение они помчались дальше.

На борту их поприветствовал нарядно одетый темноволосый мужчина с аккуратной бородкой.

— Меня зовут Антонио, добрые люди, и это мое судно, — любезно представился он. — А вы случайно не моряки со «Святой Юдифи»?

— Случайно да, — сказал Бассанио. И с тоской окинул взглядом каменистый склон, поросший редкими кустиками и хилыми деревцами.

— А среди вас нет человека по имени Бассанио?

Бассанио со скорбным видом поднял руку, как будто признавался в преступлении.

— Отлично! — Молодой щеголь отвесил изящный поклон. — Какая удача! Я выполняю поручение вашей жены; она велела передать, что члены вашей команды чудесным образом смогли пережить шторм, хватаясь за обломки, а затем их подобрали моряки с проходящего мимо судна. То есть с моего судна. Но мы боялись, что вы оба погибли.

— Мы оба живы, — возразил Антонио-оборванец.

— Я вижу, — ответил Антонио-щеголь.

Все трое обменялись взглядами. После затянувшейся паузы молодой капитан спросил:

— Так вы готовы вернуться в цивилизованный мир?

Антонио невольно сжал руку Бассанио, и лицо капитана смягчилось.

— Ах, — произнес он с мечтательной улыбкой. — Ах. Напомните мне при случае, чтобы я рассказал вам о пареньке по имени Себастьян… — Он встряхнулся, прогоняя воспоминание. — Ну что ж. Если вы предпочитаете, чтобы я нашел в море ваши изувеченные останки…

— Нет, — решительно сказал Антонио. — Нам нужно загладить вину.

— Вы уверены? Я видел на своем веку множество утопленников и так могу их описать, что никто не догадается…

— Нет, — повторил Антонио. — Нам нужно загладить вину.

— И повидаться с женой.

— И обуться бы не помешало.

— И выспаться на перьевом матрасе.

— И поесть чего-нибудь, кроме устриц.

— Ну хорошо, — со смехом сказал капитан. — Похоже, вы твердо знаете, чего хотите. Тогда в Бельмонт?

— В Бельмонт, — согласился Бассанио.

— Я предоставлю вам мою каюту на пути домой и еду со своего стола, и даже свои сапоги одолжу, — предложил капитан. — Но при одном условии.

Антонио по привычке потянулся к поясу, где у него обычно висел кошелек, но второй Антонио лишь отмахнулся.

— Нет, я совсем не об этом. — И он ухмыльнулся прямо-таки по-пиратски. — Мое единственное условие таково: позвольте мне посмотреть.


______________

*) Рангоут — общее название устройств для подъема и растягивания парусов. С древних времен все его части называют рангоутными деревьями. К рангоуту относятся: мачты, стеньги, реи, бушприт и т.д.

**) Салеп — турецкий напиток из особой муки, которую получают из высушенных корневищ горных орхидей. Этот напиток, как и сами орхидеи, издавна считается в Турции мощным афродизиаком.