Нет драмы

Автор:  сара ффитч

Номинация: Лучший ориджинал

Фандом: Original

Бета:  Max Gautz

Число слов: 18052

Пейринг: ОМП / ОМП

Рейтинг: R

Жанры: Angst,Romance

Год: 2014

Число просмотров: 1165

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Мне снится море.

Примечания: Написано на Оридж-Реверс фест на дайри по арту Granndere

image

— Рассказывай.
— О чем?
— Не знаю... Тебе лучше знать. О чем ты сейчас думаешь?
— Ни о чем. Я уже неделю ни о чем не думаю. Работаю...
Савик смотрит перед собой — на стену, на часы, на Эйса. В какой-то момент начинает казаться, что он задремал. Пауза тянется — и звучит неприятно.
Первым не выдерживает Эйс.
— Чо, так и будем молчать?
Глаза его вспыхивают, он коротко рубит ребром ладони подлокотник.
Савик делает короткую пометку в блокноте.
— Говорить здесь должен ты.
Эйс потухает. Плечи опускаются, взгляд гаснет.
— Так? — дожимает Савик.
Эйс нехотя кивает.
— У него руки очень красивые. Я работаю. Как проклятый — сплю по четыре часа. И думаю вот... об этом.
Савик опускает взгляд и нейтрально поводит шеей. Он готов слушать.
— Руки... и...
Эйс замолкает и роняет голову так резко, что веки Савика коротко вздрагивают. Те, кто знают его хорошо, поняли бы, что Савик напрягся. Те, кто его не знают, ничего бы не заметили. Эйс знает его неплохо, но он слишком ушел в себя.
Одна рука Савика лежит на коленях, локоть другой опирается на стол. Савик готов ко всему, но те, кто его не знают, или те, кто смотрит себе под ноги, этого бы не заметили.
Эйс молчит.
Савик ждет.
Эйс снова вспыхивает — так же неожиданно, как перед этим поник. Он понятия не имеет, что уже говорит — своими расширенными зрачками, своей не поспевающей за мыслями моторикой, своей левой рукой, тянущей вниз ворот толстовки, словно тот его душит. Он говорит — и Савику не нужны слова, чтобы его услышать, но слова нужны самому Эйсу, нужны, чтобы понизить давление, выпустить гной.
Эйс вскидывает подбородок, дергает воротник так, что трещит капюшон.
— Да чо ты ждешь, чо ты смотришь-то, а?! Нет никакой драмы, чо те не терпится услышать про мою — блядь! — лавстори и кровоточащее сердце? Какой пурген тебе прогнать? Ты чо ждешь?! А? Нету трагедии, нету конфликта, слышишь — пшик! Мелодрам насмотрелся? Ну? Чо? Аля-улю, не-ту! Театров переел? Драму тебе?
Эйс выглядит отвратительно — визгливый голос, осунувшееся лицо, губы в белом сухом налете — человек, дошедший до ручки.
Савик никак не реагирует на его истерику — не меняет положения рук, не вертит головой, не смотрит прямо. Он идеально равнодушен. Эйс тихо хрипло частит — и от этого скрипучего полушепота слова звучат еще яростнее.
Но Савик понимает, что до настоящего взрыва еще далеко. И это плохо, плохо.

— Да мне кажется, что срастется все у вас. Ща побесишься и вернешься.
Эйс прищурился. Может, Эрику стоило бы сбавить обороты, увидев такой прищур, но он никогда не сбавлял оборотов. Всегда резал правду-матку в глаза. Ну, такую, какой он ее видел.
Спустя два года после Африки, на втором курсе, когда они вместе снимали комнату в окраинной пятиэтажке, Эрик собрал вещи и спокойно попросил Эйса не звонить ему — вообще. До тех пор, пока «говно из головы не вытрясешь». Говном, конечно, была ширка. Кто бы спорил, говном она и была, но Эрик мыслил шире — и Эйс это понимал. Отношение к жизни. К себе в ней. К Ольге Леонидовне, которая для Эрика была не просто чужой бабушкой, а почти заменила ему мать. И все, что вытворял Эйс со своей жизнью, с собой, с Ольгой Леонидовной, и было «говном в голове». Примерно так.
И он правда не звонил. Не звонил и не появлялся, и Эйс поначалу злился — хотя вернее было бы сказать, что злился не он, а «говно в голове».
Эрик был ему нужен — очень нужен. Эйс мог что-то делать, он мог сочинять, выступать, он мог перевернуть с ног на голову огромный многотысячный зал, но он никогда не умел продавать. А Эрик умел. И еще был другом — так или иначе. Но когда вопрос коснулся «говна в голове», он его бросил, ушел. Предал.
И решения своего не менял.
Вернулся он так же спокойно, как и исчез — просто позвонил как-то вечером в дверь, а Эйс был не в том состоянии, чтобы бычиться. Прошел месяц после его официального расхода с «Линейными», страницы в соцсетях засирали фанаты Труни и Вайпера, и несмотря на лопающийся от предложений гастрольный график, состояние было хреновей некуда.
Эрик вернулся, и они продолжили, словно ничего не произошло.
Эйс был слишком измотан, чтобы как-то реагировать — упрекать за прошлое, спорить, доказывать. Он и не стал.
Эрик быстро вник в дела, взял в руки весь менеджмент и финансы, а Эйсу оставил только микрофон и право решающего голоса. Впрочем, последнее было чистой формальностью — в том, что касалось дел, он с Эриком не спорил никогда.
А дела пошли на лад. Эйс выпустил сольный альбом, несколько синглов, снимал клипы, успешно ездил с гастролями. Казалось бы, времена «говна в голове» безвозвратно ушли.
Алиса забеременела, появились деньги — такие, что хватало не только на хороший отпуск где-нибудь в Испании, но и на бизнес, на настоящую студию, на собственное жилье.
Эйс смотрел по вечерам фильмы на диване в обнимку с женой, трогал ее живот, и ему было хорошо — как не бывало никогда.
Но говнодемон в голове оказался не так прост — и очень скоро Эйс начал хандрить на ровном месте, погружаться в апатию там, где этому не было никаких причин. Он никак не сопоставлял это с распадом «Линейных», он вообще это ни с чем не сопоставлял. Но Труню с Вайпером вспоминал все чаще, ловил себя на том, что отслеживает новости о них в интернете, ревниво читает каждую тему на форуме и слушает все новые релизы.
Он перестал писать дома, бросил курить и каждый день ездил в студию — как в офис. С десяти до шести. Рабочий день. Потом спешил к Алисе, к очередной порции сытого диванного благополучия.
Однажды в кафешке, куда они с Эриком вышли на обед, Эйс сказал вдруг:
— Ни одного нового типа в студии, — и сам не понял, зачем это сказал. Как будто их правда не было. Были, как же, приходили, приносили демки, слали минуса́, но Эрик слушал с кислой рожей — и отправлял всех лесом. Оно действительно оказывалось настолько отстойным, что Эйс только соглашался.
Тогда в кафе Эрик даже не оторвался от планшета.
— Зато у тебя есть магазин, — рассеянно сказал он, и с этим нельзя было не согласиться.
Эрик, как всегда, понял все на свой лад — конечно, зачем какие-то новые имена, зачем крутить лейбл как продюсерский, если имелись другие статьи доходов, которые делали свое дело.
— Да, есть, — согласился Эйс. А с чем тут было спорить?
Родился сын. Алиса выглядела счастливой как никогда и с головой ушла в радостные хлопоты. Дела уверенно вошли в фазу стабильности — теперь, что бы Эйс ни выпустил, на что бы ни поставил свой логотип, все гарантированно приносило успех и прибыль. А пива, в конце концов, можно было попить и с Эриком.
Он пропустил момент, когда все начало разваливаться.
Просто в один из дней вдруг понял, что засиживается в студии допоздна, а Алиса все реже улыбается и все чаще затевает ссоры. В конце концов, он забил свой гастрольный график так, что почти перестал появляться дома, а ежедневные созвоны с женой превратились в пытку и заканчивались шумными скандалами.
Нет, Эйс все понимал. Он понимал, что она его провоцирует, может, неосознанно, но от этого не менее болезненно — Алиса просто пыталась привлечь его внимание. Услышать что-то кроме «угу» и «ага», вытрясти из него чуть больше, чем мимолетные поцелуи в щеку, оживить, растопить, понять, в чем дело. Он знал это, но сдерживаться не получалось — и в ответ летели такие слова, которые он в последнюю очередь хотел бы говорить жене, женщине, которую любил, матери своего ребенка.
Эйс снова стал посещать психолога — типа со смешной фамилией Савик он знал еще с худших своих времен — ходил к нему после лечения в клинике сначала три раза в неделю, потом два, потом перестал. Оба тогда посчитали, что говно из головы Эйс благополучно вытряхнул, во всяком случае, большую его часть. И так оно и было. Тогда.
Он вспомнил про Савика после одного особенно крупного скандала с женой — дело было на кухне, Алиса кричала, замахивалась на Эйса сахарницей, корчила дикие гримасы, и он ни в чем ей не уступал. Ор стоял такой, что Эйс не различал отдельных слов — в уши лился один сплошной поток злобы, и оба слишком поздно сообразили, что за ссорой со своего высокого стульчика наблюдает Тимур. Сначала он непонимающе таращился на маму с папой, потом начал громко икать и в конце концов обиженно разрыдался. Алиса тоже заплакала, схватила сына на руки и убежала в спальню. Эйс долго сидел за столом и чертил пальцами дорожки в рассыпанном сахаре.
Он бы рад был понять причину — причину собственного поведения. Собственного равнодушия, хандры, нежелания поговорить с женой — и не мог. Не видел никаких причин.
Тогда-то он и вспомнил про Савика. Позвонил, записался. Снова стал ходить к нему два раза в неделю, когда не уезжал на гастроли.
Не то чтобы Эйс рассчитывал на какой-то определенный эффект, он слишком хорошо знал, что такое беседы с психологом, но это по-своему развлекало. А еще помогало сдерживать агрессию. Контролировать себя. Что-то вроде — я хожу к психологу, эй-эй, к пси-хо-ло-гу, это значит, что шутки кончились, я буду следить за словами, я должен вести себя осторожнее. И в этом смысле — да, помогало.
Иногда, хорошо пыхнув после студии, Эйс воображал себя какой-нибудь уродливой пародией на Слима Шэйди и громко ржал. А потом ненавидел себя за то, что для такого сравнения вообще появился повод.
Но терки с Алисой — это было еще полбеды. Все чаще стало появляться стойкое отвращение ко всему, что он делал. К музыке, к текстам, к собственным выступлениям. К своему лицу на ярких интернет-кадрах — особенно.
Он не вылезал с сайта «Линейных», искал в чертах Вайпера и Труни следы такой же ненависти к себе — и не находил. А ведь они пошли той же дорогой. Большие бабки, сезонные ангажементы в дорогих клубах, гонорары за скрытую рекламу в клипах и текстах, и бог знает что еще. Эйс все это прекрасно видел. Но почему-то не находил отпечатков этого дерьма в улыбках бывших друзей. Вайпер — вечно нахмуренный, как всегда, Труня — весь в браслетах и на расслабоне. Им без него было отлично. Эйс все чаще думал о том, что ему и самому без себя тоже было бы отлично.
Но, как говорил Савик, такая система вела в тупик. А что было делать?
Время шло, становилось только хуже. Он вообще перестал разговаривать с Алисой — домой приходил лишь ночевать, а то и вовсе зависал в студии.
Эйс с тоской думал про Тимура — что он сможет вспомнить, когда вырастет? Как отца вечно не бывало дома, а если и был, то собачился с матерью, не стесняясь в выражениях? Он своего отца вообще не помнил, и, ей-богу, это было куда лучше, чем вот так.
У него оставалась мать, а самое главное — ба. Никто не любил его сильнее, но и эти мысли не утешали — сразу лезло в голову, как он сам вел себя по отношению к ней. Как чудил, выносил из квартиры ценности, какую гнал ересь, обдолбавшись. Но она все равно его любила, и от этого становилось только больнее.
Кто-то там наверху дал ему шанс все исправить — успех, Алиса, сын. А он снова все просирал, и не было никаких сил остановиться. Он просто не мог. Сам не знал, почему.
Когда Тимуру исполнилось три года, ба умерла.
Когда позвонила мать, Эйс был в Новосибирске и собирался дальше — в Красноярск и Хабару, но тут же свернул все и сел на ближайший рейс. Домой.
Он до сих пор вспоминал тот кошмар — кладбище, весенний дождь, пепельно-серое лицо Эрика. Ба не хотела, чтобы кто-то грустил, а тем более сходил с ума из-за ее смерти, и происходящее точно бы ей не понравилось, но тяжелую, удушливую тоску, приправленную чувством вины, ничем было не вытравить. Они все ей задолжали: мать, он и даже Эрик — даже Эрик с его безграничной преданностью и любовью.
Позже Савик говорил Эйсу, что у него для всего уже есть готовое чувство вины, даже подгонять не нужно, бери и пользуйся, но от этого не становилось легче. Он действительно был виноват. Чего уж.
Ба умерла, и он окончательно отгородился от Алисы. Работал, работал, ездил, снимал, записывал, а в один из дней пошел в агентство и оформил договор на съемную хату — поближе к студии.
Он, похоже, настолько свихнулся, что даже предложил Эрику переехать к нему, но тот, к счастью, отказался — покачал головой и буркнул, что у него все нормально с жильем. Рассеянно, как всегда, не отрываясь от планшета.
Эйс согласно кивнул, а потом долго думал, что на него нашло.
Спустя месяц позвонила Алиса и сказала, что хочет развестись. Эйс только спросил, куда приехать и что подписать. Кажется, это уязвило ее сильнее всех ссор вместе взятых — что-то такое читалось в жестах, в лице — и Эйс понял, что на этот раз совсем все. Намертво.
Об этом он и рассказывал Эрику во время совместного обеда, пока тот жевал греческий салат и одним глазом тупил в свой планшет.
— Да мне кажется, что срастется все у вас, — махнул он свободной рукой. — Ща побесишься и вернешься.
Слышать такое было неприятно.
Это значило, что Эрик не воспринимает его всерьез или вообще не слушал в последние полчаса.
— Блядь, да что ты понимаешь, а, — не выдержал Эйс. — Что ты вообще знаешь кроме своей цацки? Ни хуя.
Эрик заинтересованно вскинулся.
— Ого. — И тут же замахал рукой, подзывая официанта: — Э, принесите счет, ладно? Будьте добры.
Потом отложил планшет и еще внимательнее глянул на Эйса.
— Хм, слушай. Извини за вопрос, но я что-то подумал… Это же не из-за другой бабы, да?
Эйс сморщился так, словно Эрик вдруг поднялся и прилюдно спустил с себя штаны.
А тот, ничуть не смущаясь, покивал чему-то своему и продолжил:
— Угу, угу… Ну ладно, а как у тебя с этим делом вообще? Есть кто-то?
Эйс вытаращился на него. Удивление было искренним — Эрик вообще удивлял редко, но когда ему это все же удавалось, эффект равнялся небольшой катастрофе. Или стихийному бедствию.
— Ты это вообще к чему? Это здесь причем? Ты с дуба рухнул совсем?
Эрик примирительно вскинул ладони.
— Ладно-ладно… Говорю же — ладно! Тихо, смотри, люди кругом.
И правда, дергаться не стоило. Не хватало только скандала с Эриком.
Эйс выдохнул и откинулся на спинку. Чтобы отвлечься, он даже прилип взглядом к широкой плазме, по которой гоняли клипы без звука.
Эрик осторожно покосился следом.
Какой-то пацан ходил по стройплощадке, махал руками и, прищурившись, раскрывал рот. На заднем плане торчала арматура, валялись битые кирпичи; оператор слишком напористо менял планы: яркий рот, неровные зубы и сразу — носки цветных кед. Эйс почти залип — рот и немые слова гипнотизировали. Он даже поймал себя на том, что пытается считывать текст по губам.
Эрик — и тот развернулся к экрану всем корпусом, даже не обратил внимания на официантку со счетом.
У пацана из плазмы были короткие растрепанные волосы и синий капюшон. И шорты цвета хаки. Впрочем, шорты камера заметила лишь мельком, похоже, у оператора была слабость к чересчур гротескным кадрам — снова рот, глаза, потом затылок.
— Кто это? — на автомате спросил Эйс. В общем, не было никакой разницы, кто разевал пасть с беззвучного экрана в третьесортной столовке. А сейчас — тем более.
Но Эрик услышал и сообщил с готовностью:
— Кто-кто... Рэпер, конечно. Трудный пацан с трудным детством.
Когда Эрик откладывал свой планшет, у него немедленно открывались бездны злоязычия.
Эйс потянулся к счету.
— Да ну. По роже не скажешь.
Последние кадры закончились дырявым забором вокруг стройки.
— Погоди-ка, — вдруг сказал Эрик. — Я его знаю. Ничего, кстати, юноша, талантливый. Да ты точно пересекался с ним где-нибудь, только не помнишь.
— И чо? — отмахнулся Эйс.
— Да не, ничо. Так. — Подобный тон всегда значил — у Эрика что-то на уме. Мысль, которую он пока не готов озвучить. Зато он вдруг сказал другое: — Знаешь что. Негоже в такой день трудиться. Требую выходной! Прям щас, без захода в студию.
Эйс хмыкнул.
— О, как. Неожиданно.
— А то. Пошли-ка на такси и в рюмочную. А? Что скажешь?
— Ну… Звучит нормально.
— Вот и пошли.
Эрик решительно пихнул планшет в сумку и вжикнул молнией.
Смотрелось более чем серьезно.

На следующий день Эйс стоял у раскрытого окна со стаканом минералки. Было ясно, что в студию он сегодня не ходок — если только к вечеру.
Вчерашнее помнилось обрывками: потный Эрик в распахнутой рубашке распластался на круглом стеклянном столе, Тол нес и нес выпивку, Эйс сначала пил, потом нюхал. Какая-то зайка плюхнулась к нему на колени. А потом Эрик, опираясь скользящей ладонью на стену, с пьяным присвистом сказал:
— Женя его зовут. Женя Шаим, не помнишь? — И зачитал, на удивление четко и без кривляний: — «Привет вам с кубинского пляжа, за моей спиной нет улиц, я пришел ниоткуда и иду туда, где мне глаже, он сыплет мне бабки в карман, а я простой растаман, но в моих снах — не дым, не дым, а туман».
Эйс сначала ничего не понял.
— Кто?
— Никакого трудного детства, только кубинский пляж и счастье.
— А?.. Кажись, пора тебе…
— Заткнись. Парниша из плазмы — это Женя Шаим. — Здесь Эрик все-таки не удержался от гримасы. — Позитивный голос всей сегодняшней тусы. Тебе надо с ним что-нибудь записать. И клип снять — обязательно.
Дальше на Эрике повисла какая-то флисовая телка, и Эйс не успел ничего ему ответить.
Теперь было ясно, что Эрик его в покое не оставит — за свои идеи он держался железобетонно.
Эйс сварил кофе и уселся за ноутбук — нужно было знать, подо что такое Эрик собрался его подписать, а еще запастись аргументами на случай возражений. Что возражения будут, он не сомневался — ни о каких совместных замутах с начинающими и подающими надежды сейчас и речи не шло. Сейчас вообще ни о чем речи не шло, по-хорошему, нужно было думать, как теперь быть с Алисой. Договориться насчет встреч с Тимуром, заняться квартирой — их прежнее совместное жилье оставалось ей, это даже не обсуждалось. Много чего нужно было сделать. Важного.
Но он все-таки полез в поисковик, и сразу же уперся в первое фото: темные очки, шорты, широко расставленные колени. Слишком смазливая рожа. Эйс усмехнулся — ага, будущее русского рэпа. Надежда на завтра, можно сказать. Таких кругом ошивались толпы — сопливые стишки, типа-провокации, типа-лейбл, основная аудитория — школьницы и инфантильные дуры постарше. Похоже, чутье Эрика потихоньку начинало давать петуха. А может, он просто пошутил?
Эйс щелкал по ссылкам и постепенно понимал, что немного ошибся. Внешний вид его ввел в заблуждение — еще вчера. Женя-Как-Его-Там оказался вовсе не начинающим, а очень даже состоявшимся. Только работал он странно.
Первый полноценный альбом Женя выпустил шесть лет назад — и сразу попал в первые строчки музыкальных рейтингов. Эйс включил один из треков по какой-то ссылке и вспомнил — действительно, что-то такое было у всех на слуху. Он и сейчас не очень-то отслеживал коллег по сцене, такими вещами обычно занимался Эрик и показывал ему только то, что сам считал стоящим, но эту песенку в свое время активно крутили. Эйс прошелся по всему листу — каждая из песен оказывалась более-менее знакомой. Незамысловатый ритм, простые слова и что-то очень летнее — как там говорил Эрик? Куба?
После такого однозначного успеха Жене полагалось клепать синглы один за другим, активно лезть во все щели и наращивать успех, пока не поздно. Но он внезапно ушел в тень — не посещал музыкальные эфиры, не продвигал свой сайт или страницу на фейсбуке, не участвовал в шумных концертах и тематических баттлах. Просто исчез с горизонта — между успешным релизом и следующим Жениным появлением зияла слепая дыра. Ничего.
Следующий альбом появился спустя три года после первого, и оказалось, что Женю не забыли, — а это было очень странно, учитывая короткую память любой публики. При этом он не запасся душераздирающей историей про личные проблемы, про отсидку в клинике, про — бывали и такие идиоты — сложности с законом. Он просто появился и принес новые песни — и этого хватило, чтобы снова взобраться в первую десятку хит-парадов.
Эйс отлично знал, что просто хороших песен недостаточно никогда — без общеизвестной легенды, без концепта, без образа.
Те же «Линейные» — вечные депрессии, наркота, Макарыч — шут и клоун, злая социальщина, Вася Хиросима — сарказм, самоирония, доведенная до абсурда, Рома Шала — инвалидная коляска, ба-альшая грусть. И так далее, по списку. Это вовсе не значило, что его коллеги и сотоварищи были неискренни, нет — просто у каждого имелся свой, законченный аватар. И у него тоже. Наверное.
А у этого Жени не было ничего такого — во всяком случае, не на виду. Однако Эрик сразу же его обозначил, вон, обозвал кубинским пляжем. И что-то там еще про счастье.
Эйс машинально перескакивал с одной песни на другую.
это как ливень весной
это как смыло покой
это как ноги в прибой
крыши, антенны, солнце
И только добравшись до клипов, Эйс примерно начал понимать, что к чему. Дело было не в образе и не в песнях. Тут было другое, все вместе — широкая улыбка, едва заметная ассиметрия темных глаз, пляжная чувственность. Именно чувственность — слегка усталая, шероховатая, приправленная бессонницей, как чистый лист с обожженными краями, — но такая, что дотягивалась до любого даже сквозь экран. Светлая — пожалуй.
Женя был пацан пацаном — с жилистыми предплечьями, с хорошими мышцами и крепкой шеей, но в губах, в улыбке сквозило что-то совсем детское, и из-за этого лицо казалось смазливым.
У него не оказалось своего сайта, страницу в Инстраграме он заполнял через пень-колоду, аккаунт в Твиттере был благополучно заброшен. Только случайные фотки в поисковиках, на тематических порталах — и пляж там тоже был. Тот самый, кубинский. Деревянная беседка в двадцати метрах от прибоя, бутылка из-под минералки на столе, плечо над корявой спинкой, голые ступни — все пересвеченное, размытое, словно присыпанное песком.
Эйс залпом проглотил остатки горечи из чашки.
Так Женя и работал — появлялся, вываливал что-то в эфир, снимал пару клипов любительского уровня и снова исчезал с горизонта. На два-три года.
Эйс вдруг ясно понял суть Эрикова замысла — и от этого сделалось очень гадко, словно вместе с кофе он только что проглотил таракана.
У Эрика было акулье чутье, и он заранее чувствовал спад — в самом деле, как долго еще он, Эйс, продержится на своем ровном плато? Похожие альбомы, тексты, с каждым разом все заметнее теряющие остроту — не зря его самого воротило от всего, что он делал.
Что у него есть? Магазин? Да, магазин. И получалось так, что таяло все, кроме магазина. В его рифмах больше не было правды — потому что той правды больше не было в нем самом. Это звучало банально, тем более что Эйс никогда не идеализировал то, чем занимался, однако так оно все и обстояло на самом деле. Он сдавал позиции, держался только на раскрученном имени, даже давний скандал с «Линейными» больше ни у кого не вызывал интереса. Это для него он много значил, для остальных — ничего.
Эрик, строго говоря, старался продлить агонию — добавить в дело чего-нибудь такого, что позволит еще год пробыть на слуху. И Женя годился для этого как нельзя лучше. Он всегда попадал в топ, и Эйс пока еще был на вершине — отличная выйдет совместка, выбьет десять из десяти. Тем более если на песню снять клип и запустить его по центральным музканалам. Неизвестно, правда, удастся ли катнуть совместные гастроли, но пару клубных концертов получится отыграть точно.
Женя подходил идеально — его имя не стремно было указать на пластинке, он годился для клипа, в интервью спокойно можно будет рассказывать, что «да, записал трек с известным молодым артистом, связь поколений, будущее за нами, бла-бла-бла». Ну конечно. Молодой голос улиц и Эйс — давно признанный монстр. Красота.
Но прозорливость Эрика угадывалась не только в этом. Женя отлично годился еще и потому, что он оттенял Эйса — но не затмевал его. Он не перехватит интереса публики, не оттянет внимание на себя — его голос был достаточно спокоен, тексты не били под дых, манеры приковывали взгляд, но не парализовывали.
В общем, Женя был популярен, хорош, интересен, с неплохим статусом — и все это в меру.
Нынешний молодняк, из тех, кто считался интересным, звучал чересчур агрессивно, слишком привлекал внимание к собственной правде, и Эйсу рядом с этой правдой места не находилось. Они зачастую говорили именно о таких, как он, — почти стариках и будущих забытых неудачниках. А он в нынешнем состоянии не только не мог ничего им противопоставить, но даже служил бы наглядной иллюстрацией. Живой карикатурой. Уходящие герои уходящего поколения. Тоска. Потому никто другой не подошел бы, а Женя — годился. Он рассказывал не о том — и его кубинский пляж вряд ли представлял для Эйса опасность.
Но это значило, что не только его обуревали упаднические настроения, это значило, что они были заметны со стороны. Эрик замечал. Слышал, что его голос стихает до стариковского шепота, а тексты годятся разве что на мемуары. Теперь становилось понятно, почему он так настаивал на расширении бизнеса и ворчал, когда Эйс увеличивал гастрольную программу.
Эйс закрыл глаза, откинулся на спинку. Что делать? Что в таких ситуациях полагается делать? Прийти и заорать Эрику в лицо, что все про него понял? А что понял? Что он хочет его кинуть, подставить, бросить? Нет. Понял, что он работает на его скорую пенсию, вот что. Понял про Эрика, а про себя?
Очень хотелось прижать ладони к лицу, но Эйс упрямо вцепился пальцами в подлокотники. Почти зубы сжал. Думать об этом было невыносимо. Он разрушал — своими руками — и верил непонятно во что. Так, словно ему все еще двадцать пять, у него оставалась его правда и все было впереди. Правда… А была она когда-нибудь вообще? Что у него было кроме борзого упрямства и наплевательства на всех и вся?
Так, сказал себе Эйс, так, стоп.
Это просто похмелье. Завтра он поговорит с Эриком, отвергнет все его бредовые идеи, а может даже заведет разговор начистоту. Завтра. Завтра.
Эйс машинально двинул мышью. Плеер ожил, и комнату наполнило что-то очень похожее на реггей. Он снова откинулся на спинку, шмыгнул носом.
за окнами — море
у берега — волны
за окнами — море
Ничего не получится, думал Эйс. И ничего не хочется.

Женя добрался до его студии только спустя неделю после того памятного дня.
Эрик даже не стал ничего спрашивать — просто поставил перед фактом. «Я ему звонил», — сказал он. Эйс заставил себя вдохнуть и сосчитать до пяти — все-таки от регулярных тренировок с Алисой и от встреч с Савиком была польза.
Спроси что-нибудь другое, говорил себе Эйс, что-нибудь кроме «А не охуел ли ты?»
И он спросил.
— Как ты себе это представляешь?
Эрик с готовностью пожал плечами.
— А как всегда двигаются подобные проекты? Ты знаешь новые оригинальные способы?
И рассказал ему, что Женя сейчас в каких-то разъездах, но обязательно будет у них через неделю. Пообещал. И менеджера у него нет — номер удалось достать через каких-то знакомых.
— Ну еще бы, — скривился Эйс. — Бегом прибежит.
Эрик посмотрел на него с чем-то очень похожим на сочувствие, но бесноваться уже было поздно.
— Зря ты, — сказал он. — Этот Женя нормальный пацан. Я с ним пару раз имел дело, когда на «Эй-ван» работал. Он простой и незагонный, сам посмотришь.
Женя приехал на метро.
— Я резину не сменил, — сообщил он после приветствия. Улыбнулся, протянул Эрику руку — так, словно недавно виделись. — Некогда было, только вчера с Алтая вернулись.
Эйс не стал спрашивать, что он делал на Алтае, и очень надеялся, что Эрик не спросит — судя по инфе, которую сообщил интернет неделю назад, ясно, что не работал.
Эйс его рассматривал — и это было интересно и отвлекало от дурацких мыслей: весна не радует, отказался от двух концертов, Алиса звонила, мать звонила, Тимур простужен, а он даже не знает, что на это сказать.
Эйс искал сходство и не понимал, что хочет найти. Песок с кубинских фоток? Загар? Идиотскую улыбку а-ля «я у мамы идиот на вечном позитиве»? Ничего этого не было.
На Жене была простая ветровка, джинсы, кеды, и выглядел он младше, чем в своих клипах: острые скулы, ассиметричные глаза — левый словно слегка прищурен, обветренные губы, так, что нижняя в углу заметно треснула. Волосы убраны под синюю найковскую шапку.
Это все было слишком просто и оттого… странно, что ли.
Эйс старался понять, что все-таки хочет увидеть, — но оно ускользало.
У Жени был совсем неправильный прикус — вживую это бросалось в глаза еще сильнее. Он попытался вспомнить, сколько Жене лет, и сообразил, что даже не узнал этого — пацан и пацан, к чему интересоваться.
Женя сразу спросил:
— Ну что, расскажете, чего придумали?
Он не лебезил, не говорил с придыханием, не заглядывал Эйсу в рот — не делал ничего такого, что стопроцентно бы сделала любая «молодая звезда». И понтов в нем тоже не было — типа «я крут, вы сами меня позвали, утритесь». Обычное человеческое поведение — в меру уважения, спокойный интерес. Эйс понял, что отвык от такого. И что уже очень давно не знакомился с новыми людьми.
Эрик коротко изложил суть: совместный трек, клип, а дальше — как пойдет. Женя заинтересовался. Сказал, что летом как раз думает запускать третий альбом и там уже есть пара записанных с кем-то песен.
Дело пошло — разговор съехал на детали, Эйс почувствовал, что поддается Жениному интересу, сам начинает верить, что это будет не просто проходная дорожка, какая-нибудь десятая на диске, а что-то по-настоящему годное.
Женя снял куртку. Шапку снимать не стал.
Эйс смотрел исподтишка на его профиль, пока Эрик выстраивал свой концепт, и между мыслями о деле думал, что у него слишком длинный и острый нос. И что-то вроде родимого пятна на нижней губе под кожей — оно напоминало мелкий заживающий кровоподтек. Эйс не мог найти ни одной правильной черты в его лице. Все по отдельности — глаза, нос, зубы, рот — слишком острое, резкое, неровное. А вместе, если не растаскивать на детали, смотрелось… почти ослепительно. Настолько, что Женю — да, да — можно было назвать смазливым.
Эйс спохватился, словно его толкнули. Что он делал? Сидел и рассматривал его, а это было как-то совсем уж тупо. Что-то искал. Какая разница, какие глаза и нос у типа, с которым собрался снять клип?
— Фигасе, вы уже все придумали, — рассмеялся Женя. — Может, у вас и сэмплы есть?
Эйс с удивлением сообразил, что, оказывается, Эрик в прошедшую неделю времени зря не терял. Подошел к вопросу так, словно дело уже было в шляпе.
А еще Эйс вдруг понял, что все здесь, все на месте — и песок с фоток, и волны, и та самая пляжная расхлябанность, вплоть до морских брызг на щеке. Все на месте — и теперь хорошо бы выяснить, видит это он один или оно заметно каждому из присутствующих.
Он осторожно покосился на Эрика, на Исаича, который у них занимался звуком и сейчас показывал готовые сэмплы.
Ощущение было странным. Очень странным.

Все давно разошлись.
Эйсу никогда не нравилась пустая студия — слишком в ней было чисто, тихо и безлико. Он в такие моменты всегда вспоминал студию времен «Линейных» в одном из промышленных районов — бестолковую, обшарпанную, чаще всего грязную, но всегда шумную и многолюдную. Люди приходили и уходили, мелькали лица, кроссовки, куртки, там круглосуточно кто-то был — курил, ел, сорил закуской к пиву, писал, слушал, читал. Нынешняя студия больше напоминала офис.
Да офисом она, собственно, и была. Что он делал в ней? Говорил с кем-то из близких на только им понятном языке? Радовался жизни? Встречался с любимыми людьми? Нет. В теперешней студии он делал деньги. А если с кем-то и встречался, то только с платными дизайнерами и пластиковыми звукарями. И каждый вечер означал завершение очередного рабочего дня — все вставали, сворачивались и уходили. Платная уборщица таскала по коридору швабру. В безликих комнатах гас свет. Офис.
Нужно это все продать, подумалось вдруг.
Эйс бездумно нажимал кнопки на тачпаде: сайт, магазин, обложка альбома. Пунктир маленьких ламп вдоль стены, скорее, сгущал темноту, чем давал свет.
Очередная вкладка оказалась страницей Жени — он не помнил, чтобы ее открывал. Во всю страницу был развернут флэшплеер — стоп-кадр замер на грифе гитары, на костяшках, на широком кольце вокруг большого пальца.
Эйс уже видел этот клип. Клип — одно название. Размытая дрожащая картинка, беда со светом, любительский звук и видеоряд — его собственные фанаты на форуме и то делали лучше. Но в кадре был Женя, и эта штука выглядела настоящей магией.
Расслабленный, с полуприкрытыми глазами, с абсолютно нетрезвой мимикой — накуренный, точно. Он криво и неопрятно терзал гитару, растягивал в улыбке слишком яркие губы, медленно, старательно проговаривал слова — и все равно часть окончаний терялась. Это выглядело как дворовая самодеятельность — нет, это и была дворовая самодеятельность. Хоум-видео: непонятные стены, непонятные краски, непонятные люди за кадром. Зеркало, стаканы.
Эйс смотрел, слушал. Совершенно незамысловатые слова. Казалось, что Женя придумал текст перед самой записью или вообще сочинял на ходу.
На проигрышах — размашистые движения, приоткрытый рот. Такие эмоции, которые хотелось впитывать, забирать. Ловить, не отрываясь.
А потом хотелось пропустить сквозь пальцы растрепанные волосы и…
Скажи, скажи, скажи. Эйс не нервничал, но кто-то внутри него нервничал — скажи.
…И прижаться к вспотевшей шее губами. Оттянуть вниз воротник.
Он ведь там не играл, не придумывал на публику, кому-то все это предназначалось — и морщина на переносице, и неподвижный взгляд из-под полуопущенных век, и кривящиеся губы. Кому-то он все это говорил.
Эйс жадно смотрел на Женю и чувствовал, что круг замыкается.
Ему бы очень хотелось, чтобы весь этот призывный и недвусмысленный перфоманс предназначался ему — и спорить с таким желанием было бессмысленно. А кому бы не захотелось?
Пол скрипнул слишком поздно — ноутбук Эйс закрыть не успел.
Эрик тихо приблизился — руки в карманах, лица почти не видно.
— Я тебя на улице ждал, — сказал он.
Эйс кивнул — невпопад; рука все еще лежала на крышке ноутбука.
— Собираюсь.
На экране двигались финальные кадры — глаза, прищуренные до узких щелок, дым от незатушенной сигареты.
«Ку-ку», — тихо сказал кто-то, кого не было видно. Девушка.
Флэшплеер затянуло заставкой с типа-логотипом типа-лейбла.
Эйс словно очнулся. Потянул к себе сумку, встал. Эрик указал подбородком в сторону ноутбука.
— Ты снимешь его в своем клипе, а потом трахнешь?
Эйс даже не стал напоминать, что вообще-то изначально вся идея принадлежала Эрику.
Невысказанный диалог повис между ними в пластиковом кондиционированном воздухе. И в этом диалоге голос Эрика не был таким равнодушным, и слова он говорил другие.
— Речь идет не о съемках в моем клипе, — зачем-то уточнил Эйс. — Мы с ним вдвоем снимаем клип. Как полноправные участники процесса.
Эрик непонятно поморщился.
— Ну да, ну да…
Эйс пожал плечами.
— Не драматизируй. Ему понравится.

Они начали работать.
Женя стал часто появляться в студии, если приезжал с утра — приносил на всех кофе из ближайшего Мака, вечером — пиво. Это странным образом напоминало об Алисе — она тоже так делала, когда Эйс ушел из «Линейных» и начал работать сам.
Алиса слушала весь материал, участвовала в обсуждениях и с удовольствием примеряла шмотки из магазина. Однажды даже снялась для рекламы, а в другой раз записала бэк-вокал для какой-то песни.
Женя, конечно, не был Алисой.
Но что-то в этом странно трогало.
Он быстро сделался на студии своим, пару раз привозил гитару — акустики у них не водилось — и Эйс смог вживую оценить то, что завороженно рассматривал на экране ноутбука. Он смотрел, а сам косился на ребят, боясь себя выдать — случайно дернувшейся щекой, дрогнувшими пальцами или слишком напряженной спиной.
Оно было, было — и Эйс решил, что в следующий раз смоется под любым предлогом, если Женя решит поиграть. О записи и съемках клипа он старался не думать.
В остальном с Женей было просто — он не тянул одеяло на себя, не спорил, не высказывал никаких безумных идей, а если в чем-то считал, что его идея лучше, просто брал и показывал — без лишней болтовни.
Они сразу решили, что Эйс напишет весь текст — нужный градус меланхолии никому не удался бы лучше. Грусть — просто грусть без лишнего накала, это получалось само собой, это приходило из пасмурных весенних дней, из картинок в голове, и когда Эйс зачитал готовые куплеты, народ хлопал от восторга, а Эрик — громче всех.
— Братиш, ну, — подытожил он, когда все успокоились, — настоящая лирика! Ты ж гений вообще.
Эйс только усмехнулся. Вряд ли Эрику понравилось бы настолько, узнай он, что текст был заслугой вовсе не Эйса, а, скорее, Жени — его взъерошенного затылка, его рук под мягкими рукавами худи, его неправильного прикуса и ассиметричных глаз. Наверное, Эйса тоже должно было беспокоить такое странное вдохновение, — но почти не беспокоило.
А вот музыку Женя не одобрил — когда слушали-обсуждали готовый минус, он отделался общими фразами, потом и вовсе замолчал. Никто этого особо не заметил, но Эйс замечал все — все, что касалось Жени.
Через пару дней он принес новую, совсем сырую демку, и Эрик поначалу скептически ухмылялся, — но недолго. С первых же аккордов стало ясно, что Женин вариант стоит десяти старых.
В общем, работать с ним было одно удовольствие, и какое-то время Эйсу удавалось подменять этим все ненужное, что настойчиво лезло в голову.
Однажды они задержались в студии далеко за полночь — так увлеклись разными аранжировками, что за временем никто не следил. Когда Эйс отвлекся на курево, то обнаружил, что в студии их осталось только трое — он, Эрик и Женя. Эйс тер осоловелые глаза и думал, что давно уже так не забывался за работой — и чувство было очень приятное. Женя потянулся, перелез на диван, Эрик открыл окно, свесился с подоконника по пояс.
— Ого! Чуваки, вы бы глянули, как там охуенно!
Эйс только устало махнул рукой, но Эрик словно проглотил «энерджайзер». Вышел, шумно пронесся по коридору туда-сюда, а вернувшись, сообщил, что сходит за пивом. В соседней круглосутке постоянным клиентам продавали даже ночью.
Женя распластался на диванной спинке и закрыл глаза.
Эйс, глубоко затягиваясь, косился на него. На Жениных скулах темнели резкие впадины, нос казался еще острее.
— Да, засиделись чото, — в никуда прокомментировал Эйс.
Женя рассеянно хмыкнул. С уходом Эрика напряжение резко сгустилось, это чувствовалось несмотря на расслабленную Женину позу, несмотря на спокойный тон Эйса. Эйс вдруг понял, что смущен — примерно как в старших классах, когда оставался наедине с девчонкой, которая нравится. Подобные мысли вовсе не ободряли — только добавляли сумятицы.
Женя, не глядя, нашарил сигареты, прикурил, выпустил дым в потолок.
Эйс четко осознал происходящее — до рези в уставших глазах. Больше всего ему сейчас хотелось протянуть руку вдоль диванной спинки и зарыться пальцами в волосы на его затылке — почему-то казалось, что наощупь они обязательно окажутся жесткими, такими же непослушными, как с виду. И каким-то образом Эйс знал, что Женя если и не думает о чем-то похожем, то вовсе не удивится, сделай он так.
Эйс кашлянул. Женя не двигался. Нужно было это прекращать. Хотя бы сказать что-нибудь. «Чем-нибудь» оказалось первое, что пришло в голову.
— Тебе далеко добираться?
Женя все так же дымил в потолок, но отреагировал сразу:
— Домой?
— Ага.
— Да нет, полчаса пешком. Такси вызову.
— Это ты где живешь?
Женя ответил.
— Один? — зачем-то продолжал Эйс, и в свете недавних ощущений такие вопросы звучали, пожалуй, более чем странно.
— Не, снимаем с друзьями. Втроем.
Эйс заметил, что, несмотря на внешнее спокойствие, Женя выстукивает носком об пол неровный ритм — и сердце почему-то замерло. Он продолжал цепляться за слова. Думал, где черти носят Эрика, пора уже вернуться. Думал — ну пусть он задержится подольше.
— На съемной? Ого, неудобно.
— Почему, нормально, отлично вообще. Весело.
Время остановилось, пространство дрожало, и Эйс уже почти смирился с тем, что следующая его фраза будет отборной чушью, но его спасла дверь — хлопнувшая дверь и шаги. Эрик вернулся с пивом.
Он зашел, рассказывая на ходу, что кассирша в павильоне сначала его не узнала, но через минуту осекся на полуслове, уловив давящую атмосферу.
— Эй, — Эрик прищурился. — Вы… чего?
Эйс тут же встал, потянул спину, щелкнул пальцами. Женя задумчиво сминал в пепельнице окурок.
— Ничего. Тебя только за смертью посылать.
Эрик не ответил на это, оперся о стол, откупорил пиво. Продолжать свой рассказ про кассиршу он не стал.

Съемки должны были начаться через неделю — назначили точную дату, подчищали все хвосты. Они решили не запускать песню без клипа — было очевидно, что отдельно от картинки фишка потеряется.
В один из дней Эйс не поехал на студию — решил устроить себе выходной. Каждодневное повторение одного и того же утомляло, постоянная близость Жени изматывала — и он уже не считал этот совместный замут хорошей идеей, совсем не считал. Но идти на попятный, разумеется, было поздно.
Эйс проснулся ближе к полудню, но продолжал валяться — только продрыхнув десять часов подряд, он по-настоящему понял, как устал за последнее время. Он вдруг подумал про Женю, — и ведь никогда не думал про него вне студии, срабатывал какой-то неосознанный барьер — а теперь подумал. Похоже, отдохнувший мозг не так-то просто было обхитрить.
Женя.
Нет, Эйс не был ханжой и все прекрасно понимал. И внутреннего противоречия не возникало, стоило ему подумать об… о… А вот на терминах он спотыкался. Это все хорошо было в качестве абстрактных размышлений, ну ладно, не хорошо, — но, по крайней мере, безопасно. Ну, терпимо. Не решил же он всерьез к нему подкатить или что-то такое.
При мысли об этом внутри растеклось мягкое тепло, внизу живота ощутимо заныло, — а ведь Эйс еще даже не дошел до конкретики. Дома с этим было проще, дома не нужно было ни от кого прятаться. Но получалось, что и сдерживающих факторов не оставалось никаких.
Там, в студии, работал невидимый предохранитель — Эйс смотрел на Женю, думал о нем, но никогда жар не стекал вниз откуда-то из груди, никогда тело не отвечало на мысли с такой болезненной готовностью.
Эйс чертыхнулся, когда рука запуталась в одеяле.
Он спешил так, словно Женя был здесь — рядом с ним.
Закрывая глаза, Эйс подумал, насколько такое вообще возможно — и решил, что шансы близки к нулю. Даже несмотря на растерянное молчание в моменты, когда они оставались вдвоем. Даже несмотря на тень понимания в Женином прищуренном взгляде. Несмотря на то, что Эйс хотел этого зверски. Нет, никак. Глухо. Одно дело — в голове, и совсем другое — в реальности.
Ему даже не нужно было представлять Женин рот или руку на месте собственного кулака — желание было настолько сильным, что сразу же потащило, как горный ручей — щепку. Закрутило, вышибло из головы все мысли, а из груди — воздух. Эйс застонал, вжимаясь лицом в подушку. Только в самом конце представилось, как Женя смотрит на него снизу вверх, а потом опускает веки и открывает рот. И рука — толстое кольцо на большом пальце, обветренные костяшки.
После, вытираясь простыней, Эйс сообразил, что даже вскрикнул — и губу прикусил до едкой боли.
Он подумал, что вполне сумеет снова уснуть, только в сортир бы смотаться.
Не вышло — в дверь позвонили.
Эйс на секунду подумал — может, не вставать, может, ну его, кто там. Но все-таки встал.
Это оказался Эрик — с пиццей, большим термосом и упаковкой пива. Планшет торчал из кармана куртки, а за ухо он зачем-то заложил длинную дамскую сигарету.
Эйс закатил глаза, но посторонился, пропуская его в квартиру.
Расставляя на кухонном столе чашки, Эрик пожаловался:
— Мне в последнее время трудно с тобой разговаривать. Потому что на языке только шутки, которые нецензурно выдавать в эфир.
Эйс хмыкнул.
— И для этого ты приперся ко мне домой.
Эрик вдруг бросил суету с чашками, зачем-то передвинул термос к середине стола. Достал из кармана зажигалку. И как-то очень нехорошо посмотрел на Эйса — уклончиво, без улыбки, почти сердито.
— Он тебя хочет, — слова прозвучали отрывисто, резко — как будто и не Эрик их произносил.
Эйс не стал спрашивать, о ком речь. Честно говоря, он вообще не нашелся, что ответить. Недавняя картинка — Женя перед ним, взгляд снизу вверх, раскрытые губы — вернулась неожиданно, впилась иголкой в левый висок.
Эрик не стал развивать тему. Открыл коробку с пиццей, плюхнулся на стул.
Есть совсем не хотелось, но Эйс сел рядом, взял кусок и начал жевать.
— Съемки десятого. Все готово, — спокойно сообщил Эрик.

В один из вечеров Эйс привычно тупил в какой-то фильм — чай, сигареты, лень.
Чай давно остыл — Эйс просто забыл про него.
Он жалел, что не задержался в студии — там, по крайней мере, можно было что-то послушать, что-то написать, хоть какая-то польза.
В последнее время ко всему прочему добавилась еще и бессонница.
В распахнутые шторы плыла весенняя темнота — и совсем не располагала ко сну.
Он не заметил, когда завесил фильм на паузу; поверхность чая покрылась уродливыми разводами.
Эйс вспоминал о разном — о тех временах, когда был способен подняться и рвануть куда угодно только потому, что так захотелось. Похожее было с Африкой — наслушался кого-то, поговорил с деканом и немедленно решил, что ему туда надо. Надо — значит, надо. Уцепился за призрачную возможность, за месяц организовал себе поездку — и рванул. И с Труней так было — решили, что теперь они группа. Ого, группа, можно писать песни, можно выступать. О деталях никто не задумывался. Любой здравомыслящий человек назвал бы это авантюрой — хотя бы тот же Эрик. Но они решили — и у них получилось.
А теперь? Когда он совершал что-то подобное? Такое, чтобы сходу запрыгнуть в уходящий состав, ухватиться за последнюю подножку, потому что посчитал это нужным и правильным, и будь что будет.
Эйс схватил телефон.
Лучше просто позвонить Алисе, сказал он себе. Можно даже Эрику. Эрику — вот, точно.
Но он не дошел до них в списке контактов — даже ради очистки совести.
«Женя Ш.» На этого «Женю Ш.» Эйс пялился целую минуту. И нажал на вызов.
Он ответил сразу — словно ждал.
Эйс коряво проглотил приветствие, вместо «Привет, не спишь?» получилось «Привет, не?», а дальше только и вышло, что сразу перейти к делу — от страха передумать, наверное.
— Прогуляться не хочешь?
Женя хмыкнул в трубку и сказал:
— Ща.
Тихо у кого-то что-то спросил. И ответил уже Эйсу:
— Давай.
А ведь Эйс за секунду даже придумал предлог — типа перетереть насчет клипа, сроки, детали, еще какая-то формальная ересь — и предлог совсем не пригодился. «Давай», — просто сказал Женя. Как будто этого он тоже ждал.
«Он тебя хочет», — говорил Эрик.
Эйс задержал дыхание. Женя спросил, куда приехать.
Он уже сто лет не гулял пешком, тем более, ночью.
Когда? Наверное, когда возвращался под утро с репетиций — до первого перекрестка они шли с Вайпером вдвоем, потом расходились в разные стороны. Труне с ними было не по пути. Эйс помнил предутреннюю прохладу, серые улицы, расплывчатые силуэты припаркованных машин. Они про это даже песни писали.
Сейчас все было по-другому — темнота, ветер и весенняя пыль.
Вообще-то, Эйс не очень представлял, как будет себя с Женей вести. Учитывая то, какую неловкость оба испытывали наедине, затея по всем статьям получалась провальная. Но уже не повернешь, на тупом отмазе не соскочишь.
Он зашел в супермаркет рядом с домом и долго рассматривал пивной стеллаж. Взять? Не брать? Колебался до тех пор, пока контролер в форменном костюме не напомнила ему, что осталось десять минут — после этого продажу спиртного прикрывают. Взял баночного — не пригодится, и хрен с ним.
Но Женя от пива не отказался.
Он ждал Эйса на скамейке у входа в парк — курил, прятал пальцы в рукава и щурился на дальний фонарь у ограды.
Эйс присел рядом. Подумал, что все-таки нужно это как-то объяснить — звонок, прогулка, пиво. На ровном месте ведь все. Озвучить формальный предлог хотя бы ради… ради чего?
Им не по семнадцать лет, а степень приятельства вряд ли оправдывает подобные экспромты.
Женя улыбнулся чему-то своему.
— Не спится, да? — сказал он, и Эйс с облегчением подхватил этот незамысловатый заход. Кивнул, соглашаясь.
— Тебе вроде тоже.
— Ну… Я вообще по ночам не сплю. Сова. В нашей общаге все самое интересное ночью только начинается, — Женя сам рассмеялся неуклюжей двусмысленности сказанного.
Эйс почему-то представил, чем Женя может там заниматься по ночам — картинки выходили мутные, но однозначные, и существовали, скорее всего, только в его, Эйса, воображении.
— Не, я уже такой ритм не выдерживаю.
— Бурное прошлое?
Эйс усмехнулся.
— Вроде того.
Было неуютно, ветрено, просохшая пыль, до этого прятавшаяся под снегом, теперь забиралась всюду — колола шею под воротником, оседала на пивную банку. Эйс в очередной раз протер верх рукавом. Нужно было о чем-то говорить.
— Слушай, а где же ты пишешь? Дома? Такая суета не мешает?
Женя покосился на Эйса и тоже вытер свою банку рукавом ветровки.
— Ты про ребят? Не-не, мы вместе и пишем. Перед этим студию еще снимали, ну а щас готово почти все, так, доделать по мелочи. По-хорошему — да, надо бы постоянное помещение, но я в разъездах вечно, да и не знаю, буду этим заниматься или нет. Так, от случая к случаю… Набежишь — запишешь. Оно по приколу, но… как хобби, что ли.
Дальний фонарь, размазанный пылью и колышущимися ветками, то освещал, то прятал Женин профиль.
Такой подход казался Эйсу невозможным. Получалось, что Жене в качестве хобби все это удавалось лучше, чем кому-то, кто тратил на это всю жизнь, изо дня в день карабкался наверх, зарабатывал нервные срывы и в итоге так и замирал где-то ниже средней отметки. Женя словно уловил ход его мыслей.
— Понимаешь, нельзя на чем-то зацикливаться. Нельзя приводить свою жизнь в зависимость от чего-то. Может, странно, но я так считаю. Иначе за лишней возней теряется много интересного. Стоящего. К тому же, хорошее дело, которое тебя радует, в итоге тоже превращается в говно — в работу, в обязаловку. На хрена? Может, я не прав, конечно, но…
Если бы Эйс услышал подобное года четыре назад, то раскритиковал бы Женин подход вчистую. Во времена «Линейных» он бы вообще не стал его слушать. А теперь, когда Эйс сам балансировал на опасной грани, когда понял, что самое громкое имя не спасет от выхода в тираж, он даже и не знал, что сказать. Тому, как он прожил свою жизнь, слова Жени противоречили. Тому, с чем он в итоге остался — нет.
В конце концов, ведь все свелось к магазину. К продюсерскому лейблу, который фактически существовал только в рекламных интервью. К тому, что вещи, которые для него были трагедией, плохо умещающейся в сознании, для его друга оставались только бизнесом. Может, прав Женя со своим «хобби»? И Эрик тоже прав, и нет в этом никакой драмы?
— А чем же ты все время занимаешься? — спросил Эйс. Мыслей было слишком много.
— Путешествую, — улыбнулся Женя. — Распиздяйничаю. Согласно моей маме — ничем. Я два года после первого альбома на Кубе жил. Много чего написал там, кстати. После второго просто ездил — даже в Киргизии был.
— Ну а теперь? Ты же третий выпускаешь?
Женя пожал плечами.
— Не знаю. Буду делать то, что приносит счастье. — И добавил с нажимом, словно Эйс его собирался критиковать: — Серьезно.
— Снова куда-то поедешь?
— Вполне возможно. Только несколько концертов все равно придется отыграть, деньги нужны. Я хочу на Кубу вернуться.
Так вот почему Эрик говорил про Кубу, подумал Эйс.
Ничего этого он про Женю не знал, хотя они не один день провели рядом на студии.
— Ты не прячешься, — сказал Эйс, хотя это звучало полной бессмыслицей.
Он чувствовал, как горло его наполняется горечью и пылью. Нужно было что-то сделать — именно сейчас, именно в этот вечер, именно после этого разговора. Иначе — все. Единственный шанс пропадал, как просроченный билет.
— Нет, конечно, не прячусь, — с легким удивлением ответил Женя.
Эйс поставил пустую банку под ноги. Женя давно избавился от своей.
Женя начал вставать, Эйс поднялся следом, они оказались лицом к лицу, и дрожащего под ветром желтого пятна хватило, чтобы заметить — у него светло-карие глаза. Почти прозрачные в фонарном мареве, — как ни странно. Раньше он просто не обращал внимания и теперь понимал, почему — обратить внимание было все равно что выдать себя.
А после свет фонаря сгустился до оранжевого, сполз куда-то вниз, словно ветер качал не ветки деревьев, а именно сам свет — толкал, крутил, таскал по асфальту. Пятно легло на их ноги. Эйс мельком посмотрел вниз и увидел, что к его кроссовкам намело трухлявых прошлогодних листьев — они отдавали красным золотом. Небо исчезло — его кто-то затянул плотным толстым одеялом, а в следующую секунду ветер разорвал сплошные тучи, и вниз, как серебро из мешка, посыпались расплывчатые тусклые блики.
Эйс почувствовал, что Женя задержал дыхание — и замер.
Он вцепился в рукава его ветровки, подался навстречу в темноте, и даже намека не уловил на то, что Женя хочет отстраниться. У него были сухие губы, сухое дыхание и очень теплые пальцы. Этими пальцами он нашел ладонь Эйса — выше — обхватил запястье, сжал.
Эйсу казалось, что на зубах скрипит пыль, но все же такого поцелуя он не помнил — чтобы грудь поддавалась ударам изнутри словно масло, а в животе все замирало, как на американских горках. Горело. Плавилось.
Он заново учился двигать губами, языком, и в моменты, когда их накрывало рыжее фонарное пятно, Эйс как будто проваливался в полное беспамятство — не соображал, кто он, где и что делает. Женины губы под его языком перестали быть сухими и обветренными, спина взмокла, шея горела, порывы ветра словно разбивались о невидимый заслон. Смолкли все случайные уличные звуки.
Они оторвались друг от друга спустя минуты три, но если бы Эйса спросили, он не смог бы сказать — минута прошла или час. Совсем потерял голову. Расплавился и растекся.
Он ловил губами мокрое Женино дыхание, сам дышал тяжело и хрипло и боялся отпустить его куртку — пальцы словно свело судорогой на шершавой ткани.
Совершенно некстати вспомнились вопросы Эрика про его личную жизнь — что-то там о бабах и «об этом деле».
Это дело, подумал Эйс. Ну да, ну да.
А между тем, что-то нужно было решать, как-то поступить прямо сейчас, и ему казалось, что шансов никаких — если немедленно не сесть в машину, не поехать куда-то, он больше не решится. А о сегодняшнем вечере постарается забыть. И Женя, Женя — «забудет» тоже.
— Послушай, мы можем, — словно в подтверждение его мыслей заговорил Женя, — можем, ну…
Эйс не видел его лица, но слышал, как ветер смешивает дыхание с пылью и думал, что такси здесь взять негде — хоть расшибись. Сможет он вот так запросто дойти с Женей хотя бы до ближайшей станции метро? Просто дойти и постараться не умереть за это время от смущения? Нет. Нет. Невыполнимый квест. Провальный. А вслух сказал:
— Можем. Обязательно.
И тут, словно издеваясь, у дальнего тротуара затормозила машина. Эйс со своего места мог разглядеть только бледно подсвеченный знак такси на крыше и крупные цифры на боку. Машина замерла, освещая ближними фарами пространство перед капотом.
Женя встряхнулся, как намокший кот, и снова сжал запястье Эйса.

Спиной Эйс прижимался к входной двери и отчетливо понимал две вещи: он в квартире — наконец-то — и Женя здесь, рядом — настоящий, почти распластался на нем. Эйс оплетал его руками — за шею, за талию, зарывался носом во влажный затылок и понимал, что до комнаты они прямо сейчас точно не дойдут.
Свет в прихожей оказался не потушен.
Он едва успел снять куртку.
Женина, стянутая наполовину, болталась на левом плече.
— Задушишь… — выдохнул Женя, но не спешил ни вывернуться, ни отстраниться, наоборот — сам прижимался к нему задницей, бедрами, хватал за предплечья. Он завелся не меньше самого Эйса, и это только все затрудняло — делало движения неловкими, путало, почти парализовывало.
Эйс с сожалением убрал руку с его горла, скользнул по мягкому флису — вниз, к пряжке ремня. Женя судорожно притянул ладонь еще ниже, сдавленно охнул, сам начал возиться с застежкой. Эйс зажмурился, уткнулся в капюшон, пахнущий пылью, ждал — Женя не оставил ему никакого пространства для маневра, можно было только прижиматься к нему сквозь два слоя одежды и рвано ерзать, и втягивать воздух, пахнущий его волосами.
Хотелось повалить его на пол прямо здесь, в прихожей, но вместе с желанием лезли мутные мысли — не напугать, не то, не так, нельзя. Что можно было сделать, чего делать не стоило — и вообще, как, мать его, оно делалось, в конце концов?
Дурак, сказал бы Эрик.
Выдохни, милый, сказала бы Алиса.
— Я как чурбан, да? — прошептал Женя, и Эйс со странной смесью облегчения и торжества понял, что он хочет, но и боится так же, и цепенеет до дрожи, и возится с застежкой уже полминуты, и пальцы соскальзывают, а в ладонь Эйсу упирается его отвердевший член, и…
Он осторожно отстранил Женю, развернул к себе лицом, обнял за шею, мазнул губами вдоль щеки. Сам справился с застежкой на джинсах, внутренне замирая от того, что Женина рука тут же вцепилась в его ремень. А в следующую секунду пришлось стиснуть зубы, чтоб не вскрикнуть, как тогда утром, в спальне; Женя прошипел что-то невнятное над ухом, и, прежде чем закрыть глаза, Эйс увидел какую-то беспомощную, почти болезненную гримасу на его лице.
Эйс прижался ртом наугад — подбородок, скула, шея, и через пару минут темнота под веками расцвела яркой вспышкой.

Эйс услышал щелчок задвижки и тут же смял сигарету в пепельнице — почти размазал, не глядя, по стеклянному дну. Смотрел он в коридор, и со стороны, наверное, напоминал навострившего уши пса — слушал, куда направятся шаги, хотя можно было спокойно встать, выйти и все увидеть.
Проклятое оцепенение почти приковывало к стулу.
Шагов он не услышал, а когда Женя беззвучно появился из-за стены, сообразил, почему — тот был босиком. На нем вообще ничего не было кроме низко болтающихся джинсов — ни футболки, ни носков, ни ремня в петлях.
А под джинсами?.. — подумал Эйс, и пришлось сглотнуть, хотя вязкая слюна обдирала пересохшее горло.
Женя прошел к раковине, нацедил в стакан воды.
Эйс вцепился одной рукой в пачку, а другой стиснул край рукава — искушение вскочить и обнять его прямо здесь — со спины, прижаться щекой к влажной лопатке, к шее — было слишком велико.
Женя это почувствовал — покосился на Эйса через плечо, тут же шагнул к двери, и Эйс заставил себя встряхнуться. Встал, пошел следом. Зачем-то еще раз проверил в кармане резинки, не в тему вспомнил, что в спальне не перестелено белье.
Мысли плыли по касательной, никак не затрагивали основного: перед ним — Женя. На шаг впереди, в сползающих джинсах, шея, крепкая спина, и следом на периферию выпрыгивала мысль о том, что он, Эйс, даже не стянул свитер…
Женя на пару секунд замер возле кровати, заложив большие пальцы под пояс, посмотрел на Эйса из-под растрепанной челки. Стараясь не думать, не оценивать, Эйс начал раздеваться прямо в дверях. Женя тоже вжикнул молнией — на этот раз руки не тряслись, пальцы не соскальзывали.
Эйс нашарил в кармане мятый тюбик — он даже не глянул, что там со сроком годности, нашел в аптечке вместе с пачкой резинок, пока Женя был в ванной. Штука, кажется, осталась еще со времен, когда они с Алисой жили вместе в старой квартире, так что неудивительно, если она там разложилась нафиг под яркой кривой упаковкой. Он чувствовал себя глупо, когда совал тюбик в карман, потому что вовсе не был ни в чем уверен. Но сейчас, рассматривая Женю, стаптывающего джинсы возле кровати, Эйс понял, что легко про все забудет — про собственную неуверенность, про срок годности, про какое-то нелепое постельное белье. Про все.
Он опустил руку на Женино плечо и отметил, что уже не помнит, как сделал эти несколько шагов от двери — как подошел, говорил ли что-то.
Он разглядел на правой щеке две родинки, прилип взглядом к темному кровоподтеку, навсегда застывшему на нижней губе.
Руки остановить было уже невозможно, даже если бы Эйс захотел: с плеча — на спину, вдоль лопаток, на ягодицы, и Женино лицо снова и снова — расширившиеся зрачки, еще сильнее заострившийся нос, ассиметричный излом правой брови.
Эйс обрадовался тому, что не стал курить и к спиртному не прикоснулся, — он понял, что не хочет ничего сглаживать, упрощать, сооружать искусственные мосты, он хочет все, все, что будет, и так, как будет.
Женя обнял его за шею, потянул на кровать, задрал подбородок, позволяя целовать себя в шею, кусать, тереться щекой о яркие, расплывающиеся на смуглой коже следы. Эйс перекатился на спину, привлек его следом, Женя сначала уселся сверху, потом лег на него, словно стеснялся такой своей открытости, спешил прижаться, — не видеть, а чувствовать.
Эйс погладил его по спине, двинул бедрами навстречу, потерся, отмечая, что голова по-настоящему кружится. Подумал, что можно бы выключить свет, но сил отстраниться не было — отпускать Женю не хотелось даже на секунду, к тому же он боялся, что в полной темноте точно сделает что-то не так.
Потом Женя оказался под ним, сам развел колени, просунул ладонь между их телами, погладил, сжал, и Эйс, теряя остатки рассудка, толкнулся в его руку.
— Могу лечь на живот, — выдохнул Женя — этот полувыдох-полушепот с трудом получилось разобрать.
Эйс только покачал головой.
Выпрямился, забросил на плечо левую Женину ступню и завис на пару мгновений — смотрел, как вздрагивает и темнеет от приливающей крови его член. Еще он видел, как тяжело поднимается Женина грудь — и блестит от выступившей испарины, хотя в комнате было не жарко; Женя дышал ртом — хрипло, глубоко — и жмурил потемневшие глаза, почти хмурился.
Вот об этом он думал тогда, рассматривая его кубинские фотки — да-да, именно об этом, можно даже не отмазываться, и еще, когда смотрел тот полулюбительский ролик с гитарой и укуренным прищуром, и когда читал текст, написанный для злосчастного клипа, — все об этом. Женя был одновременно напряжен и расслаблен, он боялся, почти коченел под его прикосновениями, но тут же забывался и запрокидывал голову, и очень легко было представить его на пляже у края воды — вот так же, так же, чтобы только они, песок и больше никого.
Эйс пошарил на полу и отметил, что Женя сильнее прикусил и без того покрасневшую губу — все-таки нервничал.
Он почувствовал, как царапает запястье Женино толстое кольцо на большом пальце, как напрягаются под ладонью вены на его руках, а лицо уже не просто нахмуренное — почти загнанное.
— Мне… остановиться? — спросил Эйс, понимая, что он вряд ли на такое способен. Женя дернул подбородком, а когда Эйс навис над ним, упираясь руками в кровать, громко охнул от боли.
Эйс наклонился, — осторожно, как мог — а когда стер губами пот с его лба, Женя протяжно застонал, и как-то было не похоже, что от удовольствия.
Он, кажется, шептал ему какую-то успокоительную муть — и старался не запоминать, не слушать самого себя, потому что потом за такое точно станет неловко. Женя мелко трясся, впиваясь короткими ногтями Эйсу в поясницу, пальцы скользили по взмокшей коже, и то, что он не может вывернуться, не может откатиться, не может даже его столкнуть, наполняло грудь каким-то особенно жгучим удовольствием.
Совсем некстати всплыла та назойливая картинка — Женин взгляд снизу вверх, раскрытый рот, полуопущенные веки — и Эйс мысленно добавил к ней пару штрихов в виде слипшихся от пота прядей на висках и покрасневших губ.
Он застонал сквозь зубы, с силой толкнулся вперед, Женя от удивления ахнул, потом вскрикнул и до побелевших костяшек стиснул угол подушки. Перед глазами все поплыло.
Очнулся Эйс не сразу — кое-как вернувшись в собственное тело, он сообразил, что обнимает Женю со спины, крепко прижимает к себе и что-то виновато шепчет в мокрый затылок. Под ладонью Эйса на Женином животе растекались горячие липкие кляксы.
Эйс поцеловал его в плечо, кое-как приподнялся на локте.
— Ты нормально? — спросил он, почему-то боясь ответа. Вместе с рассудком возвращался и проклятый страх, и дурацкая неловкость, но еще не в полной мере, еще можно было вытянуться рядом с ним, потереться носом о выступы позвонков и закрыть глаза.
Женя не ответил — накрыл его руку своей, сжал, погладил вдоль предплечья.
— Пить охота, — хрипло прошептал он. — И спать охота. Это нормально — мне здесь уснуть?
Эйс спрятал смешок во взъерошенных прядях.
— Если найдем одеяло.
Когда он зажег нижний свет и вернулся в комнату с водой, Женя спал, зарывшись лицом в подушку.

Клип задумывался черно-белым, на этом настаивал Эрик, но когда съемки начались и они увидели первые дубли, стало ясно, что монохром не пойдет. Мудрили с настройками так и этак, в конце концов, решили отложить выбор до окончательного монтажа.
Еще Эйс понял, что весь процесс вряд ли займет больше недели, если только не свалится какой-нибудь форс-мажор. Это радовало и пугало.
Радовало, потому что трудно было находиться рядом с Женей на людях, постоянно приходилось помнить о голосе, о выражении лица, о словах и жестах — Эйс настолько параноил, что боялся себя выдать даже случайным взглядом. Он забывался только поздним вечером, когда прижимал Женю к себе — на смятой постели, на диване в гостиной, у двери в ванную, и точно знал, что здесь все можно и ничего не грозит.
И пугало — пугало потому, что это все-таки был конец.
Ну и чо, какому-то сраному клипу конец, — говорил он себе. Подумаешь. И вместе с тем понимал, что это не какой-то сраный клип, что дело в большем — и это большее обязательно придет, навалится, задушит, стоит только дать волю собственным мыслям.
И опять — только до вечера. Вечером Эйс почти бегом мчался домой, не обращая внимания на ехидные взгляды Эрика, ждал Женю, дергался от шагов за дверью, от скрипа лифта и случайных телефонных звонков.
Вообще Эрик реагировал примечательно — и Эйс все никак не мог понять, в его духе такие реакции или он перегибает палку.
Наутро после ночи, когда Женя остался у него, на студию они не поехали. Прежде чем уснуть, Эйс отключил телефон, а когда свет в комнате стал тускло-серым от утреннего марева, смешавшегося с задернутыми шторами, он притиснул Женю ближе, почти навалился на него, не обращая внимания на сонное ворчание.
— Чтобы не сбежал, — пробормотал он, а позже грыз себя за несдержанность.
Нельзя же так, правда, случившееся — еще не повод, чтобы настолько раскисать, говорил он себе. И хорошо понимал, что весь этот аутотренинг побоку. Почему-то казалось, что стоит им распахнуть шторы, выйти на улицу, и все исчезнет — зыбкое фонарное пятно, пыль на губах, ощущение Жениного тела под пальцами. Исчезнет, потому что он не имел на это никакого права.
Но запереться в квартире было нельзя, и когда они появились на студии — через день, по отдельности, каждый со своим отмазом — Эрик оторвал взгляд от планшета и, странно прищурившись, сообщил, что наконец-то заказал себе очки. И тут же их продемонстрировал — большие, совершенно «никакие» вне его лица, — а следом туманно добавил, что, может, «сейчас лучше подошли бы темные. Чтоб не ослепнуть». На это никто не обратил внимания — его бессмыслица от случая к случаю была делом привычным. Но Эйс обратил. И, может, Женя тоже.
Эйс смотрел вокруг и думал, что цвета прибавилось — в студии, снаружи, дома, в зеркале по утрам. Возможно, дело было в приближающемся лете.
Но клип они задумали черно-белым, и хотя решили потом просто свести к минимуму насыщенность цвета, он все равно казался черно-белым. Осенним и тоскливым.

Для съемок нужна была кафешка — ничего особенного, какая-нибудь совсем простая забегаловка, да и по времени — на несколько часов, не больше. Максимум, на день.
Эрик перебирал варианты, бурчал, одна ему не нравилась картинами на стенах, в другой внезапно устроили ремонт и отменили все предыдущие договоренности, третья готова была сдаться только в непроходные часы. В конце концов, с кем-то вроде решили, оставалось только подъехать и все посмотреть.
Пока Эрик пропадал в кабинете менеджера, Эйс присел у стойки. Осмотрелся мельком — кафе как кафе, они все были одинаковые, непонятно, чего Эрик выбирал.
По-настоящему его волновали только две вещи: Женя должен был приехать к нему домой через пару часов, и вторая, которая время от времени сверлила мозг, возвращалась снова и снова — до конца съемок оставалось дня три.
Сцены в кафе были последними, а дальше — монтаж, звук, последние штрихи. И… все. Формальных причин постоянно находиться рядом с Женей больше не оставалось. С одной стороны, это ничего не значило, а с другой — приближалось время, когда, как ни крути, придется подумать о том, о чем думать не хотелось. Этап, рубикон, отмашка — существующая только у Эйса в голове, но неотвратимая.
Он совсем зациклился на этих мыслях, они лезли постоянно и отступали, только когда Женя был рядом.
Настырный голос, очень напоминающий голос Эрика, спрашивал — готов ли ты, Эйс, провести ближайшие пару лет в квартире? Или надоест раньше? А как же сцена, гастроли, жизнь, в конце концов? Во веки веков, аминь.
А еще была Алиса, Тимур, родные. Какие-никакие, но друзья. Хорошо, некоторое время так может продолжаться. Может — почему нет? А потом? Женя первый соскочит — не ему с его бродяжьими замашками сидеть на одном месте. Да еще и в четырех стенах. Он хочет жить, он сам говорил. Какая уж тут жизнь.
Эйс спрашивал у себя, — а если бросить все и уехать? Вот так, запросто, вместе с Женей. Куба, Испания, Марокко, Братислава, да хотя бы та же Киргизия — куда угодно. Но тогда — все. На карьере можно поставить крест.
Эйс спрашивал у себя — на карьере? Точнее, на том, что от нее осталось. И отвечал — что бы ни осталось, все мое. Это как с остатком жизни.
Эйс спрашивал у себя — что делать? И отвечал — ничего. Снимать клип.
Он настолько ушел в себя, что от знакомого голоса рядом почти вздрогнул. Поднял голову — Вайпер. Стоял рядом и лыбился во все тридцать два. Он хорошо выглядел — посвежел, стал словно светлее, ярче, несмотря на хорошо знакомую хмарь в глазах. Вайпер всегда выглядел так, словно искал, кому бы начислить в репу, и, строго говоря, это была вовсе не видимость. Любитель он был нарваться, Вайпер. Из них троих — самый быковатый. Обожал цепляться к ребятам из тусовки: у него имелось несколько имен в «черном списке», от одного упоминания которых он сразу впадал в неадекват, а то и просто перся с кулаками на первых встречных. Эйс, разумеется, занимал в этом негласном списке одно из самых почетных и заметных мест.
В спортзал, что ли, стал ходить, подумал Эйс. Помолодел даже… Или он просто слишком давно видел Вайпера вживую — отвык.
Тот присел на соседний стул и с виду собирался затеять дружескую беседу.
Эйс выжидающе приподнял бровь. Поздоровался. Руку подавать не стал.
— Ну что, — сквозь улыбку продолжал тот, — слышал, дела у тебя в гору. Магаз расширяешь, бабло стрижешь.
Все, на этом можно было прекращать. Эйс прекрасно понял, что Вайпер просто по старой привычке хочет нарваться. Устроить срач, если повезет — помахать кулаками. Такое за ним водилось еще с тех времен, когда они были вместе — Вайпер под настроение лез с провокациями к каждому, кому мог что-то предъявить.
— Слуш, я так и не пойму до сих пор — на чем ты так поднялся? На тех концертных бабках, что ли, на которые нас киданул? Так их немного было, вроде. Не пойму…
Эйс стиснул зубы. Не в том он был настроении, чтобы включать дипломатию. Тем более, с Вайпером такое бы и не прошло — вони потом не оберешься, что струсил, спекся и прочая херня. Растащил бы по всем своим интервью и сетевым помойкам. Долбоеб.
— Я на том поднялся, на чем вы щас валитесь, — нарочито равнодушно начал Эйс. На Вайпера он не смотрел. — В вашем гадюшнике когда песня нормальная была в последний раз? Вспомни, посчитай. Может, дойдет.
— Да ну? — Тон Вайпера поменялся. Даже смысла не осталось гадать, чем все закончится. Эйс подумал — и злости-то на него настоящей не было. Так, раздражение. Перегорело все.
— Песня, значит? Это ты от успехов, типа, совместки с какой-то швалью мутишь? В рекламе скоро сниматься начнешь? Слуш, хорошо, что ты тогда слился, Эйс. От души — спасибо. А то бы позорились щас…
Эйс покатал во рту слюну, словно собирался сплюнуть.
Вайпер вроде сидел спокойно, не дергался, но — Эйс знал — мог подорваться в любой момент. Он хотел ему ответить, но не успел.
— И это… Я так понял, Алисе через тебя приветы передавать больше не стоит? Через кого-то другого пора? Я вообще не пойму, как она тебя столько лет…
Эйс врезал ему в правый висок — с такой силой, что ножки табурета противно вжикнули по плиткам пола. Вайпер охнул, покачнулся, но тут же оказался рядом, и в следующую секунду у Эйса искры посыпались из глаз — Вайпер заехал ему лбом прямо в переносицу. Четко. Может, правда тренировался, уебище. Где-то за спиной завизжали, кто-то вскочил, что-то опрокинулось со звоном. Эйс наугад махнул кулаком, чьи-то руки вцепились ему в плечи, голова кружилась, не видно было ни хрена. Сбоку матерился Вайпер — видно, его тоже держали. Со стойки посыпались пепельницы, загромыхал по полу табурет.
— Урою, мразь, — пообещал Эйс. Зря, конечно. Никто никого не уроет, ясно, но нужно было говорить что-то такое, нужно было продолжать, раз начал.
Охрана в кафешке, конечно, оказалась декоративная, и, похоже, на помощь подоспел кто-то посолиднее — Эйс по-прежнему ничего не видел, лоб и переносица горели, но боли он пока не чувствовал.
Откуда-то до него донесся голос Эрика, и он подумал, что теперь в аренде им могут отказать. Даже наверняка откажут.
Губы и подбородок покрылись липкой теплой пленкой — все вокруг было липкое, скользкое и неудобное. В ушах шумело.

Он сидел в машине, откинувшись на подголовник и прижимая к лицу охапку бумажных платков. Хлопнула дверь — звук взрывом отдался в висках, эхом прошил всю черепушку.
Смотреть на Эрика не хотелось, тот и не настаивал, только вложил ему в руку что-то холодное, перекатывающееся в пакете.
— Лед. К роже приложи.
— Ясно, что не к жопе. — Голос стал надтреснутым и гундосым. Эрик фыркнул. Потом спросил — как будто даже весело:
— Ну? Чувствуешь себя настоящим гангстой?
— Чувствую себя настоящим долбоебом.
Эрик оживился:
— А вот это правильно! Никогда в тебе не сомневался, друг.
Он бодро газанул, а через минуту даже включил музыку.
Эйс прислушался к себе — нос ощущался распухшим, все лицо выше подбородка потеряло чувствительность, и он подумал, — а ведь теперь съемки придется отложить. Пока не заживет. С таким еблищем даже на улицу высовываться не стоит, будут стопить на каждом углу.
— Большую часть жизни мы провели в гангстерском раю, — вывел Эрик хрипло. От его голоса под черепом начинало вибрировать и ныть. Как будто заметив это, Эрик вывернул громкость почти до упора, да еще и мерзко рассмеялся.
Эйс молчал.

Часы в телефоне показывали начало пятого, но в квартире одно время суток мало чем отличалось от другого — разве что рассеянным светом нижних лампочек, тянущихся вдоль плинтуса. Днем лампочки не горели.
Растянувшись на кровати, Эйс отвечал на Эриковы смски, которых за два дня накопилось штук десять. Проще, конечно, было позвонить, но общение с Эриком предполагало слишком большой расход эмоций, не хотелось нервировать ни себя, ни его.
Спокойствие Эрика закончилось в приемном покое травмы, где Эйсу вправляли сломанный нос. Когда Эйс вышел к нему в заляпанном кровью свитере, прижимая к физиономии очередную порцию льда, Эрик выглядел так, словно сам только что подрался. К подобному Эйс был готов, наоборот — странным казалось, что Эрик не взорвался раньше — в кафе или в машине.
— Ты как бы в курсе, — начал он, — сколько теряешь из-за такого вот веселого выпендрежа, да?
Эйс пожал плечами. Эрик ничего больше не добавил, и это было плохим сигналом — значит, взбеленился по-настоящему. Хотя, из-за чего бы? Можно подумать, это происшествие Эйс заранее спланировал — как рекламный ход или клубную сессию. Они молчали всю дорогу, и только когда Эрик притормозил во дворе, Эйс не выдержал:
— Слушай, а ты в курсе, что я не какая-нибудь ебучая фабрика и не железный станок?
Тот ничего не ответил, только отвернулся и совсем нехорошо засопел.
Эйс открыл дверь, сплюнул на асфальт. Продолжать разговор смысла не было, если, конечно, он не собирался закончить день второй дракой.
Эйс молча вышел и, не оборачиваясь, направился к дому.
Он знал, что в квартире его ждет Женя — позвонил ему из больницы, предупредил, что задержится — и от этого становилось легче. Намного.
Два дня он не прикасался к телефону, а потом вроде отошел. Да и Эрика попустило — впрочем, как всегда.
Среди его посланий нашлась короткая смска от Алисы: «Куда пропал? Перезвони, как сможешь». Эйс прикинул, может ли он прямо сейчас. Не может. Определенно — нет.
В спальню вернулся Женя — лег рядом, щелкнул пультом стереосистемы. Эйс перекатился на спину, сунул телефон под подушку.
Женя выглядел осунувшимся, бледным, хотя в эти два дня они отсыпались за весь предыдущий месяц.
В тот вечер Эйс картинно застыл в прихожей, демонстрируя багровые синяки вокруг глаз — не сумел удержаться. Женя присвистнул беззвучно, а потом покачал головой и сказал только одно слово:
— Отпуск.
— Типа того, — согласился Эйс.
Позже, ночью, он зачем-то рассказал ему про «Линейных» — про то, как все было на самом деле, хотя годы спустя Эйс уже не был настолько уверен в своей правоте. И с каждым произнесенным словом эта самая правота ощущалась все слабее. Если разобраться, ничьей правоты тут не было — как всегда в таких историях. Какие-то несчастные бабки, подход к промоушену, попытки Эйса продать подороже, попытки Труни с Вайпером накинуть ему за это, обвинить в предательстве. Просто «Линейные» себя исчерпали, все банально до зевоты — и не было правых и виноватых. Такие мысли злили, напоминали слезливую старческую ностальгию, говорили, что в нем совсем не осталось пороху. Вообще. У придурка Вайпера и то был какой-никакой запал, а он, Эйс — все. Сдулся.
Женя ничего не говорил — только слушал, перебросив руку Эйсу через грудь и подперев кулаком подбородок. А когда он замолчал, принялся чертить что-то на коже указательным пальцем — вроде бы буквы, слова. Палец приблизился к правому соску, замер, двинулся вниз. Эйс слегка приподнялся.
— Что там?
— Где?.. — Женя рассеянно подцепил резинку его трусов. — Там?
Рассмеявшись, Эйс рухнул на подушку, притянул Женину голову к себе на грудь.
— Я тут, блин, распинаюсь, а тебе от меня нужно только одно, — и вместо возмущения в голосе читалось плохо скрытое удовольствие.
— То есть, это неправильно, — с усмешкой подхватил Женя.
— Ну, не знаю. А… поговорить?
Повисла секундная пауза и оба рассмеялись. А потом Женя сказал — как-то очень серьезно:
— Просто мне кажется, что все это реально не стоит таких переживаний. То есть… кто-то уже забыл, а для тебя — драма. Ведь драма же, не скроешь. И… я не уверен, что… такой взгляд на вещи тебе понравится.
Эйс обхватил ладонями Женино лицо, удерживая на месте. Тот смотрел на него — по-прежнему серьезно.
— То, что я считаю вот так, вовсе не значит, что мне наплевать. Правда, — добавил он.
— Да я так и не думал.
От его слов Эйс почему-то смутился. Но разобраться до конца не успел — Женя подтянулся выше, лег сверху, прижался.
— Недели две будет заживать, — пробормотал он, касаясь губами лба, левого века, щеки — осторожно, чтобы не задеть переносицу.
Эйс столкнул Женю на кровать, сам забрался сверху.
Отпуск, подумал он, плевать — отпуск.

Несколько раз Эйс почти начинал разговор — и в последний момент закрывал рот, включал заднюю. Он боялся. Кто знает, может, для Жени такие разговоры станут еще одним проявлением никчемной «драмы» — такой, которая только мешает жить. Мешает колесить, куда вздумается, требует думать о финале, когда еще не началась кульминация, загоняет в рамки, и вообще — отдает унылым старческим нафталином.
Эйс не признавался себе напрямую, но тот их разговор после истории про «Линейных» все-таки очень его задел.
И он продолжал молчать о том, что волновало по-настоящему.
Зато однажды, пыхнув как следует, он в деталях рассказал Жене, как дрочил тем давним утром в спальне — и что при этом представлял. Женя ничего не ответил, потянул Эйса с кровати, подвел к стене. Опустился перед ним на пол и… посмотрел снизу вверх. Дыхание перехватило, пришлось опереться о стену всем телом. Пространство сузилось, уменьшилось до светлого пятна на полу — до Жени, дернувшего вниз пояс его домашних штанов. Эйс подумал, что сейчас задохнется — воздух превратился в раскаленный пар, обжигал гортань и легкие, опустошал голову. Женя сощурился. Волосы у него были растрепанные — и больше всего хотелось запустить в них пальцы, сжать, потянуть. Дернуть посильнее. Эйсу пришлось вцепиться в стену, чтобы этого не сделать — он боялся, что не сможет себя контролировать. Женя открыл рот.
Если бы все происходило на трезвую голову, Эйс бы кончил сразу — как только Женя на него посмотрел. А так — сквозь горячую пелену сгустившегося воздуха — еще оставались силы держаться, возбуждение застыло на одной точке, требовалось что-то еще — такое, что стряхнет гипноз, толкнет вниз, протащит по самому дну.
Женя синхронно двигал головой и ладонью; Эйс отмечал, что глаза у него слезятся от напряжения, а над верхней губой выступил пот.
Скорее рефлекторно, чем осознанно, Женя вдавил пальцы в его бедро, Эйс застонал, успел подумать — вот оно, — и его накрыло. Он не соображал, стоит или упал, дышит или уже нет, успел ли Женя отодвинуться — ничего не соображал. Наверное, если бы он действительно умер в тот момент — это была бы идеальная смерть. Для последнего воспоминания у него было бы все, что нужно: Женины прищуренные глаза и открытый рот, и пальцы на коже, и собственное понимание, что со всем этим он точно умрет — даже если останется жив.

На исходе второй недели Эйс наведался на студию. Вообще, мог бы и раньше, тем более что заняться там было чем — у него оставались свои песни, к осени планировался новый альбом, да и отснятый материал уже наверняка обработали, но он забил. Решил — отпуск так отпуск.
Никого не хотелось видеть, ничего не хотелось знать. Там снаружи что-то происходило, Эрик выискивал новые возможности продать подороже и, несомненно, спал не больше шести часов в сутки, Вайпер строчил победные твиты, Алиса считала его мудаком и, по сути, небезосновательно. Снаружи суетились люди, и Эйсу к ним не хотелось.
У него здесь был Женя, и мысль о том, что все и так скоро закончится, заставляла игнорировать жизнь снаружи.
Эйс цеплялся за какие-то решения, примерял на себя умозрительные возможности, но прекрасно понимал, что ничего не выйдет.
Все бросить-уехать.
Все бросить-остаться.
Просто все бросить.
Сказать Жене… а что ему сказать?
Когда Эйс появился, Эрик внимательно осмотрел его физиономию и даже не съязвил.
— Ну что, с понедельника в бой? — уточнил он, оценивая следы синяков, выцветшие в желтизну.
— Всегда готов, — кисло согласился Эйс.
А вечером они валялись с Женей на кровати, и Эйс зачем-то спросил:
— Слушай, у тебя же до этого никого не было? Ну... постоянного?
На секунду Эйс испугался, что он сейчас лупанет что-то вроде «Да у меня и сейчас нету», и плевать, что это была правда, плевать — Эйс бы такого не сумел проглотить.
Но Женя ничего такого не сказал.
— Как год назад расстались, так и не было. Она... Ей мой образ жизни совсем не близок, знаешь, — Женя криво усмехнулся.
Вот это номер, подумал Эйс. И — надо же — Женя вроде как говорил совершенно серьезно. Получалось, он искренне считал, что есть человек, которому подобное может понравиться. Или все же валял дурака?
Женя продолжал:
— Ну, сначала ее устраивало. А потом началось — квартира, свадьба, такое все — и привет.
Нет. Было совсем не похоже, что Женя придуривается.
— А ты думаешь, кому-то понравится? Так, чтобы всю жизнь на поездки грохнуть? Да и в полтинник как-то спокойнее в собственной квартире, чем на съемной с друзьями, не?
Женя даже не улыбнулся.
Эйс подумал, что слова получились какие-то слишком резкие. В конце концов, кто он такой, чтобы залечивать Жене за жизнь? Уж точно не ему про это распинаться, с его опытом семейных отношений. Вздохнув, Эйс сказал:
— Ну, а... какие планы у тебя? Вообще, — он постарался, чтобы голос звучал примирительно.
Женя тоже вздохнул.
— Ты просто не понимаешь, — покачал головой Женя — совершенно спокойно, без досады, без горечи. — Нужно, чтобы все было так, как хочется. А не так, как должно. Хочу я в пятьдесят лет на съемной с друзьями — и в рот ебать, так будет. Хочу в восемнадцать жениться, а в двадцать ребенка завести — охуенный план, годится. Главное, чтобы хотелось, понимаешь? Все остальное никого не ебет. Потому что мне потом перед собой отчитываться за свою жизнь — когда ничего уже не исправишь. Я не уверен, что сделанное «как положено» меня тогда спасет.
Эйс сел на кровати.
— А что спасет? Воспоминания о Кубе на старости лет?
Женя тоже вскочил, выпрямился напротив.
— Да какая старость-то, ну ты о чем? На хрена мне сейчас о ней думать? А если и так, то квартира с машиной тоже не спасет, и офис, и куча дисков, никому не...
Женя осекся, спохватился — в самый последний момент. Они смотрели друг на друга нахохлившись, тяжело дыша, оценивая сказанное — каждый старался мысленно загнать в себя то, что уже успел выпустить. Потому что — нельзя. Не сейчас. Слишком мало времени осталось, чтобы тратить его еще и на ссоры — такие, которыми все равно ничего не докажешь.
Женя повалился на кровать — отвесно, лицом в подушку.
Эйс подумал, что все это похоже на морок, на злого духа. Такого, который берется из ниоткуда, цепляется, треплет, кружит голову, и остановить его почти нереально — если только очень постараться. Он вяло удивился, почему такие мысли никогда не приходили во время ссор с Алисой. Это многое могло бы изменить — и спасти. Но тогда не думалось ничего даже отдаленно похожего. А вот с Женей — сразу...
Хотелось схватить его, обнять, притянуть к себе — и заговорить любыми глупостями все сказанное минуту назад. И ведь он даже не сказал ничего такого.
Женя продолжал валяться носом в подушку.
Эйс лежал на спине и следил за границей света и тени на потолке.

Съемки закончились.
Отмечали это дело в студии, шампанским и пивом — невелико событие, да и участников было раз-два и обчелся. Шампанское притащил Эрик, и пил его прямо из бутылки, не отлипая от своего планшета.
Кто-то открыл окна, врубил на полную реггей, видеооператора Саню облили пивом. Кто-то уже обсуждал, где можно продолжить — в душной студии растущему куражу становилось тесно.
Эйс поискал взглядом Женю, и как раз вовремя — успел увидеть, как тот выходит в коридор. Он машинально потянулся следом — в суматохе никто даже не обратил внимания. В коридоре было тихо, чисто, сумрачно, стены приглушали звуки гулянки, и, замерев на секунду, Эйс увидел, как за Женей закрывается дверь кабинета. Он понятия не имел, зачем Женя туда пошел, но внутри вдруг сделалось жарко — почти как дома, в запертой квартире.
На самом деле это был никакой не кабинет, так его называл только Эрик — из-за большого письменного стола с компьютером и нескольких одинаковых офисных кресел. Подумав, Эйс все-таки щелкнул замком. Во рту пересохло. Женя ждал его, опершись на край стола, и внимательно разглядывая свои кроссовки. Когда Эйс подошел, он подтянулся, сел на столешницу — и взгляд у него был такой, словно он не понимал, что делает.
Эйс отпихнул ногой одну из «вертушек», встал напротив. Женя развел колени шире, забросил руки ему на плечи. Притянул совсем близко — вплотную. Эйс почувствовал на левом виске его влажное дыхание, опустил ладонь на Женину грудь: под одеждой, под кожей, под ребрами что-то тяжело трепыхалось — глухо, но отчаянно. Эйс прислушивался пальцами к размеренному движению, смазанному грудной клеткой, и сходил с ума от того, какую близость Женя ему позволял. И еще думал, что не знает, как будет без него. Просто — не знает. Знает только, что будет очень плохо — другого слова не получалось подобрать.
Это было иррационально, неоправданно, попросту глупо, но Эйс знал — в такие моменты знал точно, как собственное имя и дату рождения, — Женя принадлежит ему, от и до, от макушки до кончиков пальцев. От пятна-кровоподтека на нижней губе до шрама под левым коленом. И он боялся — потому что всего этого было слишком много, примерно как ветра или моря, и еще потому что оно было настолько же неуловимым и зыбким. Ему казалось невероятным, что такой вот Женя существует, ходит по обычным улицам, говорит обычными словами, ест, пьет, с кем-то дружит, кого-то не переносит на дух. Спит с ним, с Эйсом. Женя… принадлежал ему. И никогда не был его. Странно.
Эйс запустил ладони под худи, задрал футболку, с нажимом провел пальцами вверх — до самых лопаток. Женя откинулся назад, сам начал стягивать с себя одежду. В глазах по-прежнему стоял один сплошной туман.
Из коридора донеслись звуки гулянки — кто-то открыл дверь, вышел в коридор, снова закрыл. На пол глухо шлепнулся Женин кроссовок. Следом — второй. Женя потянулся к его губам, снова сцепил пальцы на затылке, поцелуй вышел смазанным, мокрым — Эйс спешил содрать с него джинсы. Ничего не соображал.
Слюна во рту застыла до состояния клея, с собой была только случайная резинка; Женя не отпускал его, прижимался крепче, с надсадным шумом втягивал воздух. Эйс приподнял его, толкнул на стол. Женя оперся на локти и посмотрел — в точности как в том укуренном самодеятельном клипе. Он был взъерошенный, влажный и обдолбанный — таким Эйс его еще не видел.
Он сжал ногу под коленкой, отстраненно вспомнил, что именно там — старый, белый шрам, истончившийся до ширины мизинца. Женя говорил, что когда-то он был шире. Женя говорил…
Эйс подался вперед и едва успел в последний момент накрыть ладонью нижнюю часть Жениного лица — это был голый рефлекс. От вскрика остался низкий хрип, Женя укусил его за пальцы, и Эйс несколько раз с силой толкнулся в горячую тесноту.
Женя вцепился в его запястье. Растрепанный затылок елозил по столу, пластик глухо вибрировал в такт толчкам.
За стеной кто-то снова вышел и зашел, но Эйс этого уже не слышал.
Ничего не слышал.
Женя прикрыл глаза, сквозь ресницы мелькнули полоски белков.
Эйс уперся в стол, сжал зубы, едва не повалил сдвинутый к краю монитор.
Женя сам зажал себе рот — обеими руками. Эйса вырубило на пару минут — он помнил только судорогу, прошивающую тело, и боль в нижней губе, внезапно острую. Слишком сильно прикусил.
А когда начал приходить в себя, увидел, что Женины глаза все еще закрыты, а с левого виска стекает струйка пота. Как кровь, только прозрачная.

Домой пошли пешком. Эйс бросил свою машину на стоянке возле студии — выйдя на ватных ногах из кабинета, он сразу схватился за выпивку, иначе справиться с эмоциями шансов не было никаких. После такого нужно было лежать. Дома. После такого нужно было не отпускать Женю. После такого — не видеть никого. А если уж все это было невозможно, то хотя бы пить.
Спустя два часа кто-то рванул продолжать в другое место, кто-то вызвал такси, только Эрик решился сесть за руль — спьяну его самонадеянность плавно перетекала в безумие. Все разъехались, шумно прощаясь, и они пошли в свою сторону. Было прилично за полночь, пешеходы почти не встречались, только машины проносились мимо, как обычно, — им время суток было нипочем. Молчали. Каждый думал о своем.
Женя давно избавился от ветровки, Эйс распахнул куртку навстречу пропыленной ночной прохладе. Больше всего радовало полное отсутствие мыслей кроме, может, одной — хватит ли сил повторить дома или получится только сразу уснуть. Это был такой вечер, что плохое в него просто не умещалось.
Женя покосился на Эйса. Тот перехватил взгляд.
— Знаешь что, — вдруг начал Женя, и от его тона по спине Эйса пронеслась волна нехороших мурашек — беспричинно. — Я хотел завтра рассказать. Сегодня как-то не прет много болтать, да?
— О чем? — медленно спросил Эйс. Вниз из солнечного сплетения рухнул скользкий комок и растекся холодом в животе. Что-то уже происходило, — произошло — а он об этом понятия не имел.
— В общем, — Женя потеребил край рукава, помолчал секунду. И с видимым усилием продолжил: — У меня тут срослась возможность рвануть в Мельбурн, прикинь. На полгода. Только быстро решать надо, это волонтерская программа, так визу дают и подхваты всякие. Неделя на все про все.
На Эйса он не смотрел.
А Эйс в этот момент сполна оценил суть дурацкого выражения «завис». Именно, завис — в самом что ни на есть компьютерном смысле. Нет, он все прекрасно понял про Женю за эти дни, но такое… И прямо в тот момент, когда он меньше всего ожидал. Когда подобной хуйне просто не было места.
Мысли почти остановились — ползли едва-едва. Так не бывает, тупо повторял про себя Эйс. Скомкано, криво, под дых, безо всякого предупреждения. Этого не может быть. Одним махом.
Если бы мог, Эйс закрыл бы глаза.
Если бы мог, остановился и сосчитал бы до десяти.
Но он мог только смотреть на проносящиеся мимо машины, глотать пыль и стараться не моргнуть, чтобы не защипало глаза. Раскис.
Женя продолжал:
— Я давно собирался. Мне друг один обещал еще год назад, у него связи, прикинь, в Гринписе, — Женя почти хохотнул — слегка нервно, рвано, словно заранее соглашался, насколько смешно в подобной ситуации упоминание, прости господи, Гринписа. — Только оно все болталось как-то в подвешенном виде — ни да, ни нет, ну, типа обещал и обещал, поржали-забыли. Как шутка, считай. А тут вдруг объявился, говорит — дело на мази, только сразу надо. У них там какая-то квота закрывается… Вот.
Эйс его почти не слушал. Он даже был не в состоянии оценить триумф идиотизма — в их ситуацию вмешался Гринпис. Внезапно. Молниеносно. То есть не молниеносно, но… Твою мать, какой бред.
И как Женя спокойно об этом говорил! Так, словно сообщал о поездке за город на пару дней. Или как будто ставил в известность приятеля. Или соседа. Или...
Так, стоп. А кто ему он, Эйс? Дикости вроде «любовника» или — ебануться! — «парня» мозг начисто отказывался обрабатывать. Нет. Нет. Вот и получалось, что он ему даже не приятель. Тогда?..
Эйс чувствовал, как внутри все цепенеет. Он на автомате переставлял ноги — впереди обозначился подъем на короткий виадук, машины летели, размазанный смогом месяц летел — и не смотрел на Женю. А тот, наверное, ждал какого-то ответа.
— Что ты там будешь делать? — тупо спросил Эйс. Он просто не знал, что еще сказать. Он ему никто. Всего неделя осталась. Слишком быстро.
Женя дернул плечом.
— Сам не знаю пока. Да и какая разница? Главное — Австралия же. Может, отправят на какие-нибудь крокодиловые фермы. Не знаю... Круто, да?
Вместо ответа Эйс утвердительно кивнул, но думал совершенно о другом.
Какие фермы? Какая Австралия? О чем он?
— Ты хочешь поехать, — сказал Эйс. — Уже решил.
Женя пнул с дороги пустую сигаретную пачку. Пачка прошуршала по дуге и замерла впереди — метрах в трех.
— Пока нет. Но ответ от меня ждут уже завтра.
На этот раз пачку пнул Эйс. Стянул края куртки, сунул руки в карманы — внезапно сделалось зябко. Почти холодно.
Оба, не сговариваясь, ускорились — было ясно, что прогулка испорчена. До дома шли в молчании.
Эйс думал о крокодиловых фермах и проходных приятелях. Это были муторные и паршивые мысли.

Эйс сидел в гостиной перед экраном — как в тот далекий вечер, когда он вытащил Женю прогуляться, а потом привез к себе домой. Так же висел на паузе какой-то фильм, в окно вяло вытягивало сигаретный дым, только вместо чая на столике выстроились пивные банки, стаканы и водка в высокой квадратной бутылке.
Было очень тихо — словно вся улица за стенами дома вымерла.
Эйс чесал лопатку под футболкой, крутил в пальцах пульт и думал, что, может, скоро уснет. Прямо здесь.
Он чувствовал растерянность — растерянность забивала все бесформенным ватным комом, вливалась в вены вместе со спиртным и по-своему приглушала боль. Просто не пускала ее в сознание. Растерянность и удивление: не может быть, чтобы все, просто — все. Так… быстро.
Женя ушел рано утром — Эйс слышал, как он тихо одевается, как вжикает молнией рюкзака, ищет телефон.
Он даже не стал вставать. Просто не знал, что говорить, как себя вести. Не мог заставить себя подняться.
После Эйс еще долго валялся, зарывшись в подушку. Что теперь? Чисто практически — что? Женя упоминал что-то про неделю, значило ли это, что он еще неделю пробудет здесь? А если и так, то — что? Звонить ему, словно ничего не случилось, а потом устроить какое-нибудь киношное прощание? Сказать, что рад за него?
Внутри все немело от этих мыслей — потому что они были чужими, лживыми. Эйс прекрасно понимал, что это конец, но осознать пока не получалось.
Он отключился — почти загнал себя в сон, как в детстве, когда обижался на бабушку или на мать и прятался в комнате под одеялом.
Проснувшись, он первым делом схватился за телефон, прикидывая, не могло ли все это оказаться дурными глюками. Ни звонка, ни смски, и — нет, не могло.
Эйс приказал себе собраться и пошел пить.
На втором «ерше» он подумал — а как же песня, клип? То есть, Женя вот так просто все может бросить, забить на раскрутку, на концерты, на промо, на все? Мозг никак не желал сдаваться и признавать окончательный финал. Цеплялся за любой идиотизм. Женя не просто может — он так регулярно и делает.
От спиртного мысли застывали, уходили в спасительную темноту, сливались с тишиной.
Ни-че-го.
Шмыгнув носом, Эйс намутил себе очередного «ерша».
Он думал — я старый, дряхлеющий идиот. Ухитрившийся просрать все — каждый день своей жизни, каждый ее час потратить неизвестно на что, ухитрившийся потерять всех до единого близких людей. Это были не мысли даже — так, безвкусная липкая паста. Эйс размазывал ее внутри черепа с мазохистским наслаждением, потом собирал, снова размазывал. Добавлял новые детали. Он разрушал — о да, он разрушал.
Телефонный звонок вызвал почти паническую атаку — сердце заколотилось, как подорванное, во рту пересохло, перед глазами замелькали мошки. Телефон звонил и звонил, и Эйс искал аппарат, разбрасывая диванные подушки и глотая воздух раскрытым ртом.
«Женя Ш.»
Женя.
Ш.
Эйс смотрел на экран, словно в трансе, и не мог заставить себя нажать на «ответ» — вообще. Проклятая трубка пиликала, вызывая почти осязаемый ужас — и даже под страхом смерти Эйс бы не смог ответить, откуда этот ужас берется, а вместе с ним — ступор, паника, стыд.
Женя Ш. Никакой фотки, только стандартная телефонная картинка — безликий силуэт. Женя Ш.
Заткнись, мысленно умолял Эйс. Пожалуйста, замолчи. Телефон послушался — замолк, оборвав мелодию. Эйс гипнотизировал его взглядом еще с полминуты.
Потом схватил стакан, опрокинул одним махом в себя сразу половину.
И среди неохотно стихающей паники, среди заледеневших мыслей и тоскливых обломков ясно и чисто прозвучал вдруг их ночной диалог: « — Ты хочешь поехать. Уже решил. — Пока нет. Но ответ от меня ждут завтра». Эйс снова подтянул к лицу телефон. Половина одиннадцатого. Скоро полночь.
Ну конечно же. Какой же он тупой идиот. Эйс едва не расхохотался догадке — и собственному идиотизму. Пока нет, сказал Женя. Пока не решил. Он сказал ему об этом, честно сообщил, что еще не собрался окончательно, что готов передумать, что… Что теперь ход за ним — вот что он ему сказал.
Половина одиннадцатого.
Он дал ему целый день.
Эйс залпом допил то, что осталось в стакане.
Женя — личное море, темнота и солнце, морской пляж. Эйс почувствовал, что еще немного, и его вырвет.
Он всех потерял. Всех. Он просто не знал, как их удерживать.
Мысли завертелись со скоростью звука. Уши заложило, словно при взлете.
В каком-то смысле Женя был слишком наивен, слишком доверчив — Эйс колебался, ставить ли в этот же ряд слово «инфантилен» или нет. Дело было не в том, что он доверял всем без разбору и верил каждому слову, написанному на заборе. Нет, разумеется. Но лучше бы так. Он верил в вещи гораздо худшие — в то, что может быть счастлив и что это зависит напрямую от него.
Эйс попытался вспомнить, был ли он таким же. Нет. В Женином возрасте — точно нет. Он, помнится, вообще никогда не думал о счастье как о существенной категории. Никогда не воспринимал его чем-то, о чем стоит по-настоящему размышлять. Тем, что можно ставить во главу угла и подо что нужно затачивать всю свою жизнь. Наверное, это было именно из-за неверия — Эйс в счастье не верил. Это была очередная абстракция, мало пригодная для повседневной жизни.
Не то чтобы Эйс считал «загоны по счастью» глупыми — как не считал глупой детскую веру в Деда Мороза. Это же дети. Им нужно верить в сказку. Так и здесь — мысли об абстрактном счастье ему казались совершенно нормальными для каких-то других людей, в этом их жизнь, повседневность, норма. Есть же люди, рассуждающие про египетские пирамиды, например — и не только историки. Им это нужно, им это нравится, почему нет.
Эйс просто жил — день за днем, писал треки, смотрел фильмы, курил, обсуждал с Эриком дела. Мыслям о счастье, таком же материальном, как кубинский пляж, в его жизни места не было.
А Женя верил — именно верил, именно в такое счастье, к которому можно и нужно стремиться, как к успеху или там к хорошей работе. Постараешься — станешь счастливым. Глупость, если разобраться. Но Эйс готов был признать, что в его жизни глупостей не меньше. Кому — что. Жене — его счастье, окей.
Эйс закрыл глаза.
Второй звонок не вызвал паники, не заставил сердце ломать ребра изнутри. Он медленно оттолкнулся от диванной спинки, потянулся к бутылке, смешал очередного «ерша».
Сбросил звонок. Следом отключил телефон.

Эрик достучался до него спустя три дня. Трезвонил и орал под дверью, пока Эйс не сполз с кровати и не открыл — не хотелось, чтобы он поднял на уши родню или вызвал МЧС. Эйс знал, что с него станется.
И он открыл, и молча впустил его в квартиру — с пиццей, с планшетом, с неряшливой сумкой через плечо. Поджав губы, Эрик покосился на его надетый впопыхах халат, шумно втянул носом воздух. Поморщился.
А спустя полчаса тараторил на кухне — быстро, но твердо:
— Так, одну банку, и в душ. Я пожрать пока сделаю. Ты чо, друг, крышей подвинулся? — Лицом и руками Эрик очень убедительно изобразил, как двигаются крышей. — Мы смонтировали все, релизить надо, тебя ждем. И так день просрали, пришлось какие-то отмазы гнилые лепить. Спецуху для «Эс-Муза» пропустил. Охереть, ты чо, ты чо… Допивай и в ванну. Ебануться, он тут расслабляется.
Эрик ничего не спрашивал, не уточнял, не лез в душу. Хлопал дверцей холодильника, доставал кофе, пихал в ведро пустые бутылки с пола.
Эйс вертел в руках пивную банку. Головная боль неохотно растворялась в покалывающей язык пене. Он вспоминал приснившийся на днях кошмар — то ли ночью, то ли вечером, точное время уплыло с очередным «ершом». Или с мучительным блевом в ванной. Эйсу приснилось море — бесконечное, бирюзовое, все в солнечных бликах — и песок. Он стоял на берегу, чувствовал, как тонет в этом песке, и уговаривал себя не двигаться — иначе засосет быстрее. Забьет острыми крупинками ноздри, горло, глаза. Сожжет горячей наждачной лаской. Эйс стоял, смотрел на прибой, а ноги медленно погружались все глубже — ступни, щиколотки, колени. Море безмятежно смотрело на него.
Эйс вспоминал, как катался по кровати, кричал что-то, потом свалился на пол. Глухой стук — и все кончилось. Песок исчез. И море исчезло.
Он наблюдал, как Эрик суетится у плиты. Хотел спросить у него сигарету, но спросил другое:
— Гринпис защищает старых больных животных, да?
Эрик не стал удивляться. Пожал плечами, соорудил бодрую гримасу. Сделал вид, что задумался.
— Может, он молодых защищает и сильных? Зачем ему старые и больные? Только ресурс тратить. Но, если честно, хуй знает, я не вникал. Может, он защищает всех.
— Да, — кивнул Эйс. — Всех.

Савик ждет, не произнося ни слова. Он хотел бы его подтолкнуть, хотел бы как-то ускорить развязку, — а потом по возможности ее облегчить. Но — нельзя.
И поэтому он смотрит, как Эйс приходит в себя, как с силой трет ладонями лицо, снова тянет вниз ворот толстовки и, скривившись, откидывается на спинку.
Только смотрит. Молчит.
— И все, — кивает Эйс. Его слова похожи на заклинание, на мантру — не только смыслом, но и монотонностью. Эйс выдыхает. Моргает. Совсем успокаивается. Но Савику хорошо известно, что это только до следующего раза.
— Все, ясно тебе? Нет никакой трагедии. Нет драмы.


Вместо эпилога. Амая


За спиной кто-то громко кашлянул — Женя очнулся, вздрогнул. Голова была тяжелой, не своей — задремал прямо в кресле, согнувшись над рюкзаком. Сразу полез искать часы — спросонья испугался, что прозевал регистрацию. Нет. Двадцать минут еще. Даже на кофе время есть.
Он не высыпался всю неделю — возня с документами оказалась изматывающей и мутной, ничего не получалось с первого раза, снова и снова приходилось возвращаться к началу, ходить по одним и тем же учреждениям. Но он успел — и теперь можно было расслабиться. Пожалуй, предотъездной мутоте можно было даже сказать спасибо — она не оставляла времени на мысли, которые пока еще больно ранили. Пока. Пара дней — и пройдет, Женя знал точно.
Ему нравились вокзалы — аэропорты и железнодорожные, любые — несмотря на то, что в таких местах сразу накатывало странное чувство, очень похожее на грусть. Обязательно — даже когда причин для грусти не было. Наверное, из-за того, что на вокзалах за много лет сами стены пропитались чужим волнением, сомнениями и тревогой. Это было захватывающе — ощущать себя частью такой обширной системы и одновременно улавливать в ней отголоски отдельных судеб. Вон девушка у стены — закусив губу, смотрит в телефон. Поза напряженная, плечи застыли — ждет звонка. Мысленно уговаривает телефон ожить. Вон парень в дорогом, уже летнем костюме — тоже дремлет, запрокинув голову и раскрыв рот. Наверняка транзитом, командировка. Сотни людей вокруг.
Прищурившись от яркого солнца, бьющего сквозь высокое окно, Женя достал планшет.
Он все успел, сообщил всем, кому нужно, оставил контакты, какие мог, обещал звонить, писать. Женя понятия не имел, как устроится и куда конкретно едет, — и это ему нравилось. Знал только, что в Тулла его встретит парень по имени Адам. Все. С сегодняшнего утра он уже был, считай, не здесь.
В почте нашлось письмо, и если бы не имя отправителя, Женя бы забил. Но неизвестно, как скоро он теперь получит доступный интернет, а письма с этого адреса Женя всегда открывал с замирающим сердцем. Это были волшебные письма, начиная с самого первого. Палец завис над конвертом.
Три года назад, в том самом первом письме был пляж: Куба, Кайо Каренас, беседка, которую Женя особенно любил, и он сам — только не в беседке, а на берегу, прямо на песке. Сидел, согнув колени, и смотрел на горизонт. Он сразу это узнал — и себя, и время, и место. Цвета: бирюзовый, лазурный, желтый. Темно-зеленый — там, где пляж переходил в густые прибрежные заросли. Беседка. Беседка, затерянная в самом безлюдном уголке, выглядела в точности, как он помнил. Это было не фото — рисунок.
Женя тогда уставился на него, не мигая, пытаясь сообразить, кто мог нарисовать, как, зачем. На рисунке кроме него никого не было — только едва заметные точки чаек у горизонта. Стиль у художника был своеобразный, далекий от реализма, но очень выразительный и яркий. Сочетание цветов, перспектива, ландшафт — все выглядело так, словно нарисовавший видел все это своими глазами. И береговую линию, и горизонт, и чаек. И беседку.
Женя посмотрел на имя отправителя — некто Амая. Скорее всего, очередной анонимный интернет-ник. Псевдоним. Тот, кто посылал ему этот рисунок, точно хотел остаться неизвестным.
Женя тогда прикинул — а может, рисовал вовсе не отправитель, мало ли в сети разного арта. Все знают о том, что он жил на Кубе. Все знают о том, что он любит путешествовать. Может, кто-то из поклонников отыскал эту картинку и решил сделать приятное — вот, послал. Нет, в подобных выкладках что-то очень не сходилось — почта-то была личная. Поклонники ее точно не могли знать.
Амая. Подумав, Женя даже полез в Гугл. Гугл ему ничего толкового не подсказал, кроме того, что Амая — это что-то японское. Ну ладно, не что-то, а имя. Впрочем, было очевидно, что к Японии ни художник, ни автор письма не имеют никакого отношения.
Амая — женское имя — «ночной дождь».
Женя рассматривал рисунок два вечера и не показал никому из ребят.
Он не разбирался в живописи, но почему-то чувствовал, что картинка очень крутая. И личное пристрастие никак на эту крутизну не влияло.
Женя тогда пересмотрел все свои кубинские фотки — те, что валялись по интернету. Да, да, это было оно, но рисунок не повторял в точности ни одну из фотокомпозиций. Нигде он не сидел на песке, зарываясь пальцами в горячие крупинки, а еще мало где был один. Нет… Амая не срисовывала — придумывала сама.
Подумав, он повесил картинку в свой Инстаграм и в заголовке поблагодарил художника. С восклицательными знаками, но без Амаи. Гора лайков под картинкой росла по секундам, и Женя надеялся, что автор не выдержит, как-то спалится или даст о себе знать. Но ничего такого не произошло, Жене остались рисунок и интрига. Он раз за разом изучал письмо — пустота. Безликий адрес на популярном почтовом сервисе, имя без имени, картинка — все.
Со временем острота интриги поблекла, Женя почти забыл анонимный конверт, хотя рисунок долго стоял у него на десктопе. Рисунок его завораживал.
Но спустя четыре месяца Амая снова напомнила о себе: письмо в электронной почте — точный близнец предыдущего — но рисунок на этот раз был другой. В письме оказался его портрет в стиле поп-арт, техника отличалась от пляжного пейзажа, но сразу было ясно, что создан он той же рукой. Женя сразу узнал себя на этом портрете — шапка, цепочка на шее, микрофон, но главное — глаза. Глаза были его до мельчайших черточек — брови, легкая ассиметрия — левый словно всегда прищурен, «смеющиеся» морщины в уголках. И оно точно не было срисовано со случайной фотки — это был портрет с концерта, прошедшего месяц назад в одном небольшом клубе. Там почти не снимали, во всяком случае, себя на фотках оттуда он не видел вообще. А тут… портрет.
Женя крутил письмо и так, и этак, подкатывал к знакомым компьютерщикам с тупыми вопросами, как можно вычислить человека по адресу почты, перебирал в уме всех, с кем пересекался на том концерте, — ничего. Ни единой зацепки.
Амая — строго сообщало поле «отправитель». Только это. Тупик.
Портрет Женя тоже выложил в Инстаграм с благодарностями, особо ни на что не надеясь.
С тех пор письма с рисунками стали приходить постоянно. Они не были регулярными — иногда Амая присылала их с промежутком в пару недель, иногда пропадала месяца на два-три.
Однажды рисунков не было целых полгода, и Женя уже начал думать, что на этом письма кончились. Но потом он как-то зашел в почту и увидел очередной конверт — без темы, без фото отправителя, безо всяких опознавательных знаков. Как всегда.
Письма не зависели от Жениного местонахождения и поездок, рисунки не были отголосками его перемещения по миру, но всегда изображали то, что он хорошо помнил. Не проходной эпизод, который с трудом получилось бы отыскать в памяти, а что-то такое, навсегда отложившееся в голове, в душе — по разным причинам.
Сцены с концертов. Горные пейзажи, — но обязательно с ним. Дачная терраса, кот на перилах. Машина и он рядом — с мобильником, с бумажным стаканчиком кофе. Улицы чужих городов. И пляжи — те самые пляжи, на которых он побывал. Это были самые запоминающиеся кадры его жизни, но всегда такие, которые встречались на виду. По сути — общеизвестные. Тот, кто интересовался, вполне мог нарыть инфу и фото — на тематических рэп-сайтах, в сообществах соцсетей, в его интервью, да мало ли где. Женя особо не следил за тем, что писал про него интернет, но время от времени оно само на него прыгало с разных страниц, а ведь он даже не искал. А уж если кто-то задался целью — что угодно можно было нарыть.
Но Амая всегда была на редкость деликатна — она давала понять, что многое о нем знает, но никогда не лезла во что-то личное, не рисовала тех, кто бывал с ним рядом, не изображала из себя сталкера. Она просто рисовала то, что Женя хорошо помнил, — то, что он хотел вспоминать.
За три года он смирился, что никогда не узнает, кто она такая, — а может, вообще «он», мало ли — но пульс неизменно начинал частить, когда он получал очередное письмо. Женя никому не рассказывал об этих письмах, но исправно выкладывал все в Инстаграм — и среди восхищенных комментов и лайков часто встречались вопросы о неизвестном художнике. Он и сам хотел бы про него узнать, но за ником и электронным адресом стояла глухая стена.
Амая. Больше ничего.
Вокруг бурлил привычной жизнью аэропорт, до начала регистрации оставалось десять минут.
Он коснулся пальцем заголовка. Усталый общественный вай-фай неохотно начал открывать письмо, Женя напрягся в предвкушении. А через пару секунд инстинктивно прикрыл ладонью экран и, не удержавшись, даже оглянулся по сторонам.
Этот рисунок отличался от остальных — в первую очередь тем, что Женя был на нем не один. Впервые за три года. А еще тем, что отправляли его явно в спешке — в письме лежала не аккуратно отсканированная картинка, не электронный арт с планшета — там был обычный фотокадр, захватывавший блокнот, пружину, скреплявшую листы, карандаши, резинки и ручки. И цветочные лепестки. И край столешницы. Амая спешила — никакой ретуши, никаких фильтров. Она просто сфотографировала рисунок вместе с блокнотом и отправила ему.
Женя тяжело сглотнул. Сердце давно сорвалось с привязи и билось о ребра, как псих в палате для буйных.
На картинке были только ноги — его собственные и еще одного человека. Женины кеды, напротив — цветные кроссовки. Было ясно, что двое на рисунке стоят лицом к лицу — носки к носкам — и там, наверху, может, целуются, может, говорят друг другу что-то важное. Может — прощаются. Ясно одно — на этом рисунке они вместе.
На Жениных кедах стало больше ярких узоров, прошлогодние листья превратились в рассыпанные чуть привядшие цветы, а фонарная желтизна сгустилась до алого зарева, — но не узнать это все было невозможно.
Парк. Ветер пополам с пылью. Эйс.
Женя с тянущей болью отметил, что полосатый шнурок на кроссовке того, кто стоял напротив, распущен и болтается у самой подошвы. Чуть левее должна находиться скамейка. Над головой — голые весенние ветки. Он кожей ощутил покалывание поднятого ветром песка и запястье Эйса под своими пальцами.
Женя не думал о том, откуда у Амаи этот сюжет. Он почти ненавидел ее — и вовсе не за то, что она пересекла привычную грань и вторглась на запретную территорию. Нет, ненавидел за то, что напомнила.
Пылающее небо над парком, лепестки тигровых лилий, умирающие цветы под подошвами. Никакого сходства с реальным пейзажем, и вместе с тем — кричаще, на виду все, что осталось от того вечера у Жени внутри. Именно так он его чувствовал, именно таким запомнил. Ноги — носки к носкам — в фонарном пятне. Запястье Эйса под пальцами. Дыхание, песок, марево вокруг.
Женя едва заставил себя оторвать взгляд от экрана.
Табло над выходом из зала сообщало о начале регистрации. Женя слепо запихнул планшет в рюкзак. Ноги едва двигались, во рту стояла горечь.
Девушка у стены перестала гипнотизировать взглядом телефон — смотрела перед собой, теребя край куртки. Транзитный тип в дорогом костюме исчез.
Женя пошел к выходу. Заставил себя выпрямиться. Вспомнил: Мельбурн, Тулла, парень по имени Адам. Быть может, крокодиловая ферма. Или коаловый заказник. Все в порядке и все идет своим чередом.
Этот рисунок в Инстаграм он выкладывать не стал.