Вчерашний вечер

Авторы:  _maryana_ ,  Власть несбывшегося

Номинация: Лучший авторский слэш по зарубежному фильму/книге/комиксу

Фандом: Inception

Число слов: 43830

Пейринг: Имс / Артур

Рейтинг: NC-17

Жанры: Detective Story,Drama,Romance

Предупреждения: Cross-dressing, AU, Dub-con, First time, Насилие, Нецензурная лексика, Секс в измененном состоянии сознания, Смерть персонажа

Год: 2014

Место по голосованию читателей: 2

Число просмотров: 1297

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Драматическая и романтическая аушка с путешествиями во времени и множественными порно-эпизодами. Мелодрама, можно сказать) Артур - младше Имса лет на 13-14-15.

Примечания: Читайте предупреждения.

Февральским утром выйду слишком рано,
Вчерашний вечер остается смутным.
В конце концов, зачем об этом думать,
Найдется кто-то, кто мне все расскажет.
Горсть жемчуга в ладонях –
Вот путь, который я оставлю тайной.
Благодарю тебя за этот дар:
Уменье спать и видеть сны –
Сны о чем-то большем...

Когда наступит время оправданий,
Что я скажу тебе?
Что я не видел смысла делать плохо,
И я не видел шансов сделать лучше.
Видимо, что-то прошло мимо,
И я не знаю, как мне сказать об этом.
Недаром в доме все зеркала из глины,
Чтобы с утра не разглядеть
В глазах
Снов о чем-то большем...
(с, БГ)


Глава 1
На улице уже начал сгущаться синий дым сумерек, когда Артур выскользнул из дома; натянув шапку до глаз и засунув руки в карманы, загашал к сабвею.

Официально он направлялся навестить бабушку в Нижнем Ист-Сайде, и вязаная шапочка на нем была темно-красная, вот разве что корзинку с пирожками и маслом он не взял. При этой мысли Артур усмехнулся и нащупал в кармане пачку сигарет. Нет, ну лезет же в голову всякий бред!

На самом деле он хотел быстрее свалить из дома – из этой прекрасной, позитивной, почти кукольной атмосферы богатого дома, где проживала до тошноты правильная и очень успешная семья. Как и полагалось еврею из Ривердейла, Артур был сыном стоматолога и психиатра, жил в величественном особняке в стиле Георгов и еще совсем недавно ходил в элитную частную школу по красивой извилистой улочке, в просветах которой открывался потрясающий вид на Гудзон.

Сейчас Артур учился на первом курсе Колумбийского университета, на факультете искусств – намеревался стать архитектором. Как бы ни хотел отец видеть его юристом или экономистом, а лучше всего зубным врачом, мечтам его сбыться не удалось. Артур до кончиков волос оставался типичным хипстером, начиная от очков Ray Ban Wayfarer и рубашек цвета японской сливы в крупный горошек, надеваемых в паре с узкими брючками, и кончая поклонением Canon и блужданиями по крышам, заброшенным дворам и пустошам в поисках редкой фотографической натуры. Фотоохота была вторым увлечением Артура после охоты модной – его хорошо знали как продавцы дорогих бутиков, так и владельцы винтажных магазинчиков типа Beacon's Closet. Если уж Артур надевал шарф, то следом обязательно надевал и очки в оправе цвета шарфа.

Этим летом он днями напролет болтался в Уильямсбурге, где фотографировал настоящих хипстеров – не стилизованных под показные луки в Instagram модников, а небрежных бородатых интеллектуалов в клетчатых рубашках. Снимал он и заброшенные фабрики и склады, и модные лофты, размещенные в них, и крошечные книжные и музыкальные магазинчики, где иногда можно было отрыть подлинные сокровища букинистики и меломании по цене стаканчика дрянного кофе. Здесь из окон еще слышался джаз, а в переулках витал сладкий запах марихуаны, однако цены на недвижимость неумолимо начинали расти, уже рыскали везде агенты-ловчилы, а значит, и этой хипстерской Мекке скоро грозило превратиться в новый продвинутый, а потом и фешенебельный район. Здесь еще оставались здания, которые выглядели как настоящие хиппи-сквоты, но и в них квартиру стало снять уже дороговато. Вместо баров, стилизованных под времена «сухого закона», с их условием «speak-easy», отсутствием вывесок и закрашенными матовой краской окнами, всюду появлялись разрисованные, кричащие устричные бары, да и педикюрные салоны сильно потеснили расслабленные кабаки. Богема догуливала свои последние годы даже в этом квартале.

Но пока – пока Артур попадал сюда как в другое измерение, где исчезали даже желтые машины такси, и сполна наслаждался джазово-марихуановой атмосферой. Он сходил с ума по семидесятым, и национальная привычка родителей хранить содержимое гардероба до следующего вселенского потопа только усугубила эту страсть. Папа хранил Ray Ban первых лет производства, выпендрежные цветные пиджачки и умопомрачительные рубашки, которые сейчас как раз пришлись впору Артуру, тонкому, как тростинка. Ему даже не приходилось шататься по блошиным рынкам, хотя из исследовательского интереса он, конечно, туда наведывался.

В общем-то, Артур не доставлял больших хлопот своим родителям. При том, что он не собирался становиться юристом, врачом или финансистом, при том, что, пожалуй, слишком много времени тратил на создание замысловатого гардероба, при том, что покуривал травку и бродил по крышам с камерой на шее, при том, что в голове у него болталась нелепая смесь идей, почерпнутых из арт-хаусного кино, битнической литературы и социальных сетей, – при всем при том он оставался золотым, чистеньким мальчиком. Учился всегда хорошо, продолжал быть одним из лучших учеников в университете, пусть даже на факультете искусств, друзья у него всегда водились положительные, с девочками он знакомился серьезными, с виду невинными и до воздушности одухотворенными, так что беспокоиться семье особо было не о чем.

Вчера Артуру исполнилось восемнадцать.

Сегодня он, как послушный внук, направлялся к любимой бабушке, дабы получить от нее некий особый подарок. Он не питал иллюзий насчет обещанной «особенности», да вышел уже из возраста, когда без тихого ужаса ждут подарков от родственников, но бабушка – это святое.

Бабушку звали Эсфирь, она была величественной старой еврейкой, до сих пор стройной и прямой, с длинными черными курчавыми волосами, которые в распущенном состоянии, должно быть, доставали до пояса. Однако Артур видел их только в строгой прическе. Когда они прогуливались по улицам, Эсфирь плыла гордым фрегатом, рассекая людские волны, и Артур всерьез удивлялся, почему им никто не кланяется, ну хотя бы не приподнимает шляпу, как в старом кино.

Они часто гуляли по Нижнему Ист-Сайду, и дорога неизменно выводила их на Хаустон-стрит: там они прекрасно проводили время либо в закусочной Katz’s Delicatessen, где с 1888 года продавали огромные сэндвичи с копченым мясом и огурцами (огромный зал, кажется, не ремонтировался с момента основания, а заказы принимались и оплачивались по талонам), либо в магазине деликатесов Russ&Daughters, один вид рыбных прилавков которого, как написал один русский журналист, мог довести голодного человека до обморока, либо в старинной пирожковой Yonah Schimmel Knish Bakery, где хмурые, погруженные в себя пожилые посетители поглощали картофельные кныши, домашний суп и фирменный йогурт. Когда-то сюда захаживал Троцкий, и этот факт имел для бабушки не последнее значение – она была из русских, эмигрировала после революции сначала в Польшу, а потом в Штаты. Правда, проходя мимо дорогого многоквартирного дома на Норфолк-стрит, носившем название Red Square, бабушка всегда корчила презрительную мину: с его крыши на Нью-Йорк вдумчиво смотрела статуя Ленина, привезенная из Союза в 1989 году. Рядом с Ильичом пялились на мир часы с перепутанными цифрами.

В последнее время жизнь бабушки капитально подпортил артрит, поэтому традиционная прогулка отменялась. Поэтому-то Артур и выехал к ней уже вечером, когда смеркалось.

Эсфирь жила на Орчард-стрит, в огромном многоквартирном доме из красного кирпича, сплошь испещренном знаменитыми пожарными лестницами. Нижний Ист-Сайд всегда был интересен Артуру, вобрав в себе пестрые и ранящие осколки истории разных лет, и он до сих пор не мог утверждать, что знает его от переулка до переулка, от угла до угла, хотя побродил по нему немало. Вот и сегодня, несмотря на сумерки, он на всякий случай прихватил с собой Canon.

Бабушка встречала его торжественно, восседая в кресле, как герцогиня: в ушах, на шее и на пальцах – темный тяжелый янтарь, ресницы и губы – тщательно накрашены. Во всеоружии к приходу любимого внука. Они сидели и пили кофе, сваренный в древней турке, и бабушка без конца предавалась воспоминаниям – на самом деле она была уже очень стара и помнила те времена, когда на Орчард-стрит еще не понастроили дисконт-центров, а на Ривингтон-стрит – дорогих бутиков и карибских ресторанов, а Квартирный музей около Уильямбургского моста был историей живой и текучей, а не законсервированной. Тогда в этом доме теснились иммигранты: одинокий мужчина обычно снимал угол с чашкой кофе на завтрак и ужин, а в двухкомнатной квартире могли ютиться семья из двух родителей и шести детей и шестеро квартирантов. Летом же, в жаркие, душные ночи, когда из переполненных комнат воздух словно выкачивали в никуда, сотни людей спали на крышах, тротуарах и в парках, и Нижний Ист-Сайд превращался в одну большую ночлежку.

Артур всегда внимательно слушал: бабушка подавала ему хорошие идеи для фотоохоты, некоторые снимки он потом продавал крупным журналам, к серии фотографий всегда прилагая истории, которые сегодня мало кому были известны – чтобы раскопать их, пришлось бы провести целое журналистское расследование, но у Артура была бабушка, заменявшая ему бесчисленные архивы и подшивки. Он фотографировал, например, старинные кофейни, которые отыскивал на забытых городом улицах, где евреи обменивались новостями еще в начале двадцатого века – тогда эти кофейни были главными культурными центрами шумного, многослойного иммигрантского гетто, и их насчитывалось на Нижнем Ист-Сайде больше двухсот пятидесяти.

Сегодня он особенно навострил уши: Эсфирь вещала о заброшенном доме на задах знаменитого магазина Economy Candy. Когда-то домом владел известный в квартале врач-акушер, одинокий богатый еврей, после его смерти в 70-х владельцы менялись, как песок на берегу, в нулевых дом выкупила под снос какая-то строительная компания, которая обанкротилась с кризисом, и дом так и остался стоять, ожидая своей судьбы. Судя по рассказам, это был богатый и причудливой постройки дом, так что Артур сразу загорелся. А когда бабушка упомянула, что долгое время пресловутый врач жил с некой дамой, которая гадала на картах, кофейной гуще и хрустальном шаре, и что потом у этой парочки появилась весьма странная слава, то в нем вспыхнул подлинный азарт – что-то так и перекатывалось холодком в груди, так и подзуживало, так и посылало мурашки по всему телу.

По улицам уже разлился, как густые чернила, глубокий вечер, когда Артур вышел от бабушки, засунув в сумку загадочный небольшой сверток, который пообещал развернуть только дома, – и, конечно же, презрев безопасность, сразу же направился к заброшенному дому. Ему было страшновато, но это был особого рода ужас – сладковатый, который еще больше подогревал любопытство.

Артур шел быстро и бесшумно, точно бы крался, хотя и сам не очень понимал, почему: город не спал, улицы были ярко освещены, кафе и бары продолжали работу, и в них кипело веселье. Ярче всех светился El Castillo de Jagua на Ривингтон-стрит, оттуда доносилась громкая живая музыка, а значит, еще даже полночь не наступила – этот лучший карибский ресторан Нижнего Ист-Сайда закрывался ровно в ноль-ноль-ноль.

Однако Артур быстро оказался в каких-то довольно темных переулках, на задах освещенных улиц, и ему стало не по себе. Хорошо хоть, дом найти не составило труда – магазин сладостей оказался хорошим ориентиром, хотя и стоял вовсе не так близко к бывшему дому акушера и гадалки, как рассказывала бабушка. Но Артур сразу его узнал, как будто уже видел где-то на старых фотографиях – или во сне.

Постройка была в самом деле оригинальная – не дом, а целое здание, причем сплетенное из десятка стилей, среди которых ярче всех просматривался мавританский, явно сооруженное еще в конце девятнадцатого века. Дом был малоэтажным, но тоже кирпичным и многоквартирным, очевидно, врач сдавал квартиры внаем, и Артур представил, сколько же сотен человек прошло через них. Сейчас здание обветшало настолько, что некоторые комнаты просматривались насквозь через выбитые окна, в них гулял ветер, входные двери болтались на сорванных петлях, сквозь ступени лестниц проросли побеги деревьев, стены частично покрылись бархатным темным мхом. Но некоторые квартиры сохранились на удивление хорошо и сейчас мрачно прятались за закрытыми ставнями уцелевших окон.

В одну такую квартиру и зашел Артур, толкнув тяжелую красную дверь с тускло блестевшими латунными цифрами номера. Дверь оказалась вполне функциональной, как в обычном жилом доме. Квартира тоже отлично сохранилась – более того, в бывшей гостиной стоял огромный старый продавленный диван, а на стене висели часы с боем. Стены здесь были частично выкрашены в красный цвет, частично – в зеленый, а под потолком позванивала на ветру черная от грязи старинная люстра.

Артур осветил все это фонариком, ощущая нехорошую дрожь: все-таки зря он поперся сюда ночью совершенно один, но потом решил, что ночная съемка в заброшенном доме может получиться весьма оригинальной в своей жутковатости и он сумеет ее выгодно пристроить, поэтому настроил камеру и принялся снимать. Бой часов, отметивших полночь, застал его врасплох и наполнил настоящим ужасом – он подпрыгнул, чуть не выронив камеру, долго не мог выровнять дыхание и с содроганием ощутил, как по спине медленно и противно ползет холодный пот, и такое было ощущение, что это не его вовсе пот, а чей-то чужой. Он быстро закрыл объектив, поправил на плече сумку и торопливо выбежал из заброшенной квартиры, а потом и из самого дома на улицу.

До Ривердейла он доехал без приключений, хотя его все еще потрясывало, будто бы в пустом доме он повидал нечто ужасное, хотя на самом деле ничего такого не было, а в россказни о привидениях и прочей потусторонней ерунде он не верил. За переживаниями он даже забыл развернуть подарок от Эсфири. Наскоро приняв душ, забрался в кровать и с головой залез под одеяло, как делал маленьким ребенком, когда боялся чудовищ из телевизора.

Впрочем, совсем скоро страшно ему быть перестало, в конце концов, он давно уже не был ребенком, – и его быстро сразил сон. Однако же и во сне он опять оказался в доме бывшего врача и снова толкнул ту самую красную дверь, правда, теперь уже изнутри странной квартиры с диваном и часами – выходя на улицу.

Только вот улица почему-то оказалась не та.

Глава 2
Улица перед ним открылась по-прежнему темная, но гораздо более мрачная, чем он помнил: никакой иллюминации, да и фонарей ничтожно мало. Сами дома выглядели как-то иначе: многие покрашены в другие цвета, а окна – забраны решетками. Прямо перед Артуром маячила какая-то древняя, замызганная лавка – по всей видимости, магазинчик пластинок, стоявший на месте привычного для Артура бутика мужской одежды. Впрочем, здесь продавали не только пластинки – в мутноватых окнах, которые служили одновременно витринами и сейчас были едва освещены красноватым светом, можно было разглядеть массу разных вещей: от книг и альбомов с фотографиями до больших фарфоровых кукол, вееров, кофейных мельниц и резных шкатулок – словом, всяких дурацких сувениров.

Артур чувствовал себя странно: воздух вокруг казался ему густым, как желе, колыхался вокруг. Внутри сгущалась паника. А когда к магазинчику плавной неслышной тенью медленно подкатила темная машина старинных очертаний (Артур даже не смог разобрать, какой марки это силуэт) – паника превратилась в склизкий холодный сгусток в животе.

Из машины вышли двое и вразвалочку зашли в музыкальную лавку. Еще через несколько минут из лавки послышался шум, крики, потом несколько выстрелов, двое выбежали, сели в машину, та взвизгнула шинами, разворачиваясь, и исчезла в сумерках. Артур некоторое время стоял столбом, хлопал глазами, потом вздрогнул и побежал.

Бежал недолго – заворачивая за угол, с размаху врезался в какого-то человека, прямо в чью-то грудь в черной потертой кожаной куртке. Обладатель куртки охнул, потом выругался таким замысловатым и грязным матом, какого Артур отродясь не слыхал, и больно ухватил за шею. Пальцы были стальными и горячими, и Артуру показалось, что его держат щипцами для угля.

– Куда спешим, детка? – услышал он сиплый голос с каким-то легким акцентом, сразу не внушивший доверия, и медленно, чуть щурясь, поднял глаза. – Кто-то гонится за тобой, а? От кого бежим?

– Я видел кое-что, что мне совсем не понравилось, – выговорил Артур, пытаясь отодвинуться.

– Да ты что? Очень печально, – ухмыльнулся человек в куртке – парень лет тридцати-тридцати пяти с подозрительными серыми глазами и крайне похабной ухмылкой. В ухе у него тускло блестела серьга, а нос, кажется, перебили когда-то в юности. На безымянном пальце красовалась чудовищная печатка. От парня за милю шибало чем-то диким, звериным, и Артур понял, что вот сейчас, кажется, крепко влип.

– Отпустите? – вяло спросил он и еще раз попробовал дернуться, хотя узел в животе уже завязался намертво. С ужасающей четкостью он, наконец, понял, что с ним случилось что-то дикое, кошмарное и что весь этот мир вокруг – чужой, параллельный, враждебный, и то, что с ним происходит, может происходить только в дурном сне.

А может, он действительно спит? Артур не помнил. Не знал. Не мог утверждать с уверенностью. По крайней мере, мозолистые пальцы, которые он чувствовал на своей шее, потрескавшаяся кожа куртки, маячившая перед его носом, и легкая рыжеватая щетина на подбородке внимательно рассматривавшего его парня выглядели отвратительно реально, отвратительно убедительно.

– Вряд ли, пупсик. Сколько берешь? – разглядывая его, спросил этот опасный небритый мужик.

– Что? – ошарашенно спросил Артур.

– Сколько, говорю, за час берешь, дорогуша? Я не обижу.

– Вы… вы не то подумали! – возмущенно вскинулся Артур. – Я не… не… не зарабатываю этим!

– Ради любви к искусству работаешь, пупсик? Да не может быть, чтобы такая краля давала бесплатно! Не бойся, я не из полиции нравов. Сам видишь.

Артур начал вырываться с удвоенной силой и подумал, не закричать ли.

– Отпустите меня! Отпустите! – в былые времена, услышав такие визгливые нотки в своем голосе, он бы поморщился – никогда не любил истерик. Но сейчас было не до того.

– Ладно, давай так. Сделаем вид, что я тебе поверил – и просто пойдем выпьем? Со мной тебя куда угодно пустят. Просто выпьем, окей? Чего-то ты реально слишком чистенький для здешних. Недавно на улице?

– Я не с улицы! Вы ошиблись, ошиблись!

Тут Артур почувствовал, как что-то уперлось ему в ребра, и, скосив глаза, увидел блестящее лезвие ножа. Страх заполнил его моментально и с такой силой, что, казалось, сейчас кровь хлынет из ушей. Если бы парень его не держал, он бы сполз к его ногам. Колени дрожали, превратившись в кисель, ужас вполз в сердце, как червяк в яблоко. Артура начала бить дрожь, и, видимо, в этот момент он выглядел натурально хреново, потому что парень его с озабоченным видом встряхнул и прижал к себе крепче.

– Да не трусь ты так, что за дерьмо? Как зовут?

– Артур, – выдавил Артур.

Его аж мутило.

– Артуууур… – по-кошачьи протянул парень. – А меня – Имс. Пойдем-ка развлечемся, Артурчик. Бабло у меня имеется, не волнуйся.

У Артура в груди что-то заклокотало, но дергаться он перестал – только дрожал мелко. Имс принял эту дрожь за озноб от холода – вечер действительно стоял нежаркий. Он легонько подтолкнул Артура в спину, понукая, и они двинулись вниз по улице. Спустя минуту Артур увидел машину Имса и в очередной раз почувствовал, как его колени резко ослабели. Ему было страшно до опизденения, но что-то в солнечном сплетении шевелилось еще, неопределяемое, снова посылавшее по коже мурашки. И как раз из-за этих мурашек, из-за этого чувства, рассылавшего по телу непонятные сигналы, он не побежал, не стал вырываться, не стал даже сопротивляться в очередной раз, а покорно сел в машину. Сам себе не мог объяснить, почему. И все время думал: бежать, бежать, быстрее, нельзя, опасно, невозможно! – а словно бы кто-то невидимый за ниточку потянул.

Машина, кстати, была черная «шевроле импала», Артур как-то видел точно такую же по телевизору в одном мрачном сериале про каких-то безумных братьев – охотников за привидениями. Выглядела она со всем возможным достоинством, хотя и была уже изрядно покоцана.

– Куда мы? – спросил он, с трудом поворачивая будто бы распухший язык.

– О, мы в местечко, которое тебе наверняка понравится, пупсик, – подмигнул Имс и завел машину.

Артур промолчал. Слабость навалилась на него, и в животе ворочался все тот же комок, только теперь он был не холодный, а жаркий, как небольшой огненный шар.

Артур же был не совсем идиот, понял, что Имс принял его за хастлера. Также он понимал, что находится в каком-то другом времени, хотя вроде по-прежнему в Нью-Йорке. Определенно, это было похоже на кошмар. Или… или просто было похоже на то, как что-то темное, тайное, тщательно запрятанное и удушенное постепенно выползало из милого чистенького мальчика Артура на свет божий и щурилось, поворачивая в разные стороны змеиные головы. Поэтому и ноги так дрожали. Поэтому и слабость во всем теле. Поэтому и бежать не смог.

Он же ничего не может сделать в данной ситуации, думал Артур. Ну, вообще ничего. У этого… Имса – нож. Да и вообще: стоит на него только посмотреть: бычара же, прожженный бандит, глаза вон какие тигриные. Хотя был в его лице отблеск какой-то красоты даже – уж уродливым Имса никто бы не назвал. Артур искоса его оглядел. И голос у него был такой… царапающий какие-то извращенные местечки в мозгу Артура.

Ехали они довольно долго, Артур даже не смотрел в окно (смысл?), тормознули в какой-то подворотне, а потом еще минут десять шли пешком по совсем уж темным улицам. Остановились перед домом с кирпичным первым этажом, а во весь второй этаж мигала вертикальная неоновая розовая вывеска с надписью «Стоунволл Инн». Окна в доме были узкими и прямоугольными, входная дверь точно вышла из кинофильмов про средневековые харчевни – деревянная, тяжелая и полукруглая наверху.

Имс постучал – кто-то за дверью что-то проворчал, потом долго изучал обоих в дверной глазок – да, здесь был дверной глазок! – потом их впустили, и Имс о чем-то мельком весело потрепался с огромным вышибалой-блондином на входе. Видимо, его тут хорошо знали. Артура этот неестественно брутальный блондин окинул подозрительным взглядом, но ничего не сказал. А потом Имс схватил Артура за его хипстерский твидовый пиджачок и потянул за собой. Артур успел только заметить, что Имс купил что-то похожее на входные билеты и отдал за них три доллара.

Они ввалились в большой бар с двумя танцполами; здесь все было окрашено в черный цвет, и это делало помещение очень темным. По периметру бара висело несколько прожекторов, но сейчас они были погашены все, кроме одного. На танцполе медленно переступало в обнимку несколько мужских пар. Заметив это, Артур дернулся было назад, но Имс схватил его за локоть крепко, как клещами, и потащил к бару. Там он обменял билеты на выпивку и ловко пустил по стойке к Артуру стакан со скотчем, почти полный. Сам тут же присосался к такому же стакану.

– Пей, дорогуша, ты какой-то нервный совсем, – бросил он и отвлекся на разговор с барменом.

Артур послушался. Алкоголь разлился по жилам жидким огнем, и озноб малость отступил, а дрожь в коленях поубавилась. Но Артура все еще трясло – от какого-то гадкого предвкушения, от ощущения абсолютной грязи происходящего. Что он тут делает? Почему не бежит, не кричит? Ведь его просто мутит от мысли, зачем его сюда привел Имс. Ведь никаких вариантов нет, что произойдет дальше. А кто знает этого мужика – может, он любит калечить своих… своих… И рука у него тяжелая. Может, он вообще маньяк, и Артура найдут в виде мясной нарезки в той же подворотне, где стояла сейчас «импала». Все это походило на худшие из рассказов Буковски, но Артур выхлестал весь виски и все так же ощущал себя прилипшим к табурету. В глазах у него все плыло.

Имс не торопился – продолжал болтать с барменом, осклабясь, изредка хохотал и поглядывал мельком на Артура. И чем дольше тянулось это ожидание, тем больше Артур изводился. Его снова начала бить крупная дрожь. И вот тогда Имс встал, взял его за руку и повел вглубь клуба – в темные, тайные комнаты. Навстречу им, пока они шли, попалось несколько мужчин в гриме и с длинными волосами, в ярких платьях с блестками.

Остановились они в маленькой комнате с двумя диванами, обитыми искусственной черной кожей. Свет падал только от маленького светильника на стене и был отвратительно, вызывающе, нарочито розовым. Самым пошлым, что приходилось видеть Артуру в жизни. Вообще все было, как в самом низкосортном порно. Артур сглотнул и попытался начать нормально дышать, однако ему это плохо удавалось. Имс развалился на стоявшем у стены диване и похлопал рядом с собой.

– Ну? Иди сюда, Артур. Дядя Имс тебе ничего плохого не сделает. Только хорошее.

Артур не двигался – его точно парализовало, только судорожно облизывал губы. Тогда Имс потянулся, схватил его за запястье и повалил рядом с собой на диван. И тут разум Артуру отказал полностью, мозг и тело завыли на разные лады, как десятки сирен, посылая противоречивые сигналы, так что он заметался под Имсом, в панике ощущая его руки – мозолистые, холодные с улицы – под модной своей тонкой рубашечкой и в модных же штанах.

Имс зря времени не терял – уже гладил спину, теребил соски и вовсю мял Артурову задницу, как бы тот ни выворачивался, пытаясь уйти от контакта. Ему моментально стало жарко, душно, мутно, но хуже всего было то, что вместе со страхом он почувствовал возбуждение. И пока он над этим думал, Имс запустил ему в рот язык и теперь уже вовсю хозяйничал в нем, как в своем. Артур замычал, но ни отодвинуться, ни сомкнуть губы не смог, и ему пришлось покориться – рот у Имса был жесткий, жаркий, пах алкоголем и застарелым табаком, и еще Имс царапал щетиной и вылизывал Артура крепко, так что тому показалось, что рот наполнился острым, жгучим перцовым соусом. Когда Имс от него оторвался, наконец, у Артура горели и язык, и губы, и щеки, и подбородок, и даже шея – словно тёркой продрали.

– Вообще, – сообщил Имс, ухмыляясь и поглаживая Артура по ключице, – я с хастлерами не целуюсь, но ты выглядишь таким чистеньким… точно и не блядь вовсе. Словно я у тебя первый. И дергаешься еще, будто стесняешься. Сука, так приятно. Ты редкий экземпляр, дорогуша. Эксклюзив прямо.

Артур издал нечто похожее на всхлип. А Имс снова ухмыльнулся, расстегнул на нем рубашку и принялся за соски – так же царапал их колючим подбородком, и вылизывал без нежности, и кусался, и вот тогда Артур почувствовал, что крыша у него едет окончательно. Кажется, он начал вскрикивать, но дверь в комнату была закрыта, и коридоры за ней были пустынны, да и кто здесь обращал внимания на крики? Тем более что кричал Артур пока тихо, полузадушенно – не сопротивляясь даже, а потому, что не мог вынести все это молча. Это было невыносимо, невозможно… и в то же время так буднично, словно он только и делал, что трахался с незнакомыми мужиками в задних комнатах нелегальных клубов.

И когда Имс отвалился, уселся поудобнее, расстегнул штаны и пригнул голову Артура к своему члену, тот принял его в рот без сопротивления. Отключить мозг совсем не получалось, но тот уже не играл ведущей роли, поэтому Артур только ловил фоном панические мысли, вопли инстинкта самосохранения и душераздирающие стенания своей невинности – пока лизал соленый толстый ствол, прослеживал языком вены на нем, подрачивал рукой у основания, прятал зубы, стараясь округлить губы в плавную букву «о», как видел в порно, а Имс все это время тяжело держал руку у него на загривке и периодически ерзал задом, пытаясь задвинуться в Артурову глотку глубже.

Артура по-прежнему терзал страх, и при этом до чертиков возбуждало собственное бессилие, у него самого член разбух от прилившей крови и тяжело выпирал в узких брюках. Имс мычал сквозь зубы – видимо, ему нравилось. Артур сосал и сосал и думал, что это никогда не кончится. Он уж подумал было, что легко отделался – ему вовсе не было так уж противно. Да и приноровился быстро, в конце концов, он всегда все схватывал на лету.

Однако вскоре Имс крепко взял его за отросшие сзади волосы и отодвинул от уже стоявшего колом, налитого члена.

– Поигрались, и хватит, – сказал он Артуру – видимо, засек вопрос в его глазах. – Хочу выебать тебя, сладкий. Штанишки снимай.

– Нет, – сказал Артур.

– Да что ты говоришь? – осклабился Имс, и вот тут Артура захлестнула паника: он рванулся к двери, успев вскочить с колен, но не ушел далеко – его снова повалили на диван.

– Да что ты как целка, в конце-то концов? – возмутился Имс и принялся сдирать с него брюки, прижав к дивану коленом. Этим же коленом раздвинул ноги Артура, и это было последнее, что ясно у того отобразилось в голове.

Он продолжал повторять «Нет, нет!» по инерции, бесконечно, как заевшая пластинка, нисколько не надеясь, что Имса это остановит – и все же где-то в уголку мозга мерцала крошечная искорка надежды. Вот сейчас происходило что-то действительно ужасное, но сопротивляться он все так же не мог – Имс навалился на него, облапал задницу, пару раз с оттягом шлепнул по ней, так что Артур подскочил, потом чем-то намазал анус, и это было самое стыдное, что Артур испытывал в жизни. Вот эти скользкие пальцы, хозяйски обводившие его дырку и потом с любопытством нырявшие внутрь.

– Давно никого не было, что ли? – удивился Имс. – Сосешь только обычно? Легкие бабки, да, Артур?

– Да, – прохрипел Артур, ничего не соображая, и тут же заорал, потому что Имс принялся вталкиваться в него, что-то приговаривая с почти деловитой интонацией – Артур уже не вслушивался, ему казалось, что в него пихают, по меньшей мере, бейсбольную биту. Задний проход зажгло, защипало, словно бы даже разорвало, но эта боль, скорее жгучая, чем сильная, тут же отошла на второй план – Артур, наконец, прочувствовал, как его заполняет чужая плоть, и это было невыносимо. Он дернул задом, попытался вытолкнуть член, но только добился того, что Имс вошел еще глубже, до самого конца, удовлетворенно хмыкнув. Потом остановился и погладил Артура по спине, враз покрывшейся потом. Артур тоненько выл, потому что это было больно, но еще больше было так странно, что тело отказывалось понимать, что с ним делают, пыталось бороться – и не знало, как. Надо было избавиться от этой огромной жгущей штуковины внутри во что бы то ни стало, избавиться от этого распирающего, растягивающего, неестественного ощущения, и Артур стал ерзать и зажиматься, но все больше, наоборот, втягивал Имса и уже всерьез задыхался, давился воздухом.

– Ну хватит, – сказал Имс. – Расслабься, пупсик. Я смотри какой терпеливый. Не долблю с места в карьер… Но пора бы уже, я и так дал тебе время.

И Имс толкнулся на пробу, затем еще, почти не вытаскивая члена, а потом вышел почти до конца и снова вошел, с силой толкнувшись. Это было еще хуже: Артур только почувствовал спасительную пустоту и облегчение, и боль ушла, как его снова заполнили, и боль вернулась, и его снова распирала до краев затычка из горячего живого члена. Он уже жалел обо всем, он проклинал себя и свое любопытство, и что там еще отказало ему в здравом смысле, ему казалось, он умрет во время этой ебли – но знал, что перед этим еще придется долго, долго мучиться, потому что каждая секунда ему шла сейчас за час. Имс еще даже не начал толком его трахать – двигался медленно, тягуче, подаваясь в разные стороны, словно расшатывал больной зуб, прежде чем вырвать его, и каждый новый угол вызывал в Артуре острую волну дрожи, жара, холода, боли, тошноты – и возбуждения, блядь, возбуждения! И когда Имс взял определенный ритм, задвигался плавно, на Артура постепенно накатила истома – когда Имс выходил, ему казалось, что вместе с членом выворачиваются все его внутренности; когда входил, казалось, что он достает до печенки, до глотки, но вдруг при очередном движении Артур поймал себя на том, что даже ждет нового толчка. Пот тек по его телу, заливал глаза, но Артур понимал, что ни хрена – это только начало, и от этой мысли что-то сладко-сладко сжималось у него в животе.

Этот совершенно чужой парень, о котором он ничего не знал, явно грязный, опасный, неприятный, теперь был в Артуре по самые яйца, и в этот момент Артур себе не принадлежал совсем – а принадлежал только ему, как какая-нибудь безвольная кукла. И эта мысль так хлестнула его по нервам, что он застонал и дальше уже стонал не останавливаясь. Имс двигался небыстро, ритмично, Артур все время тыкался лбом в диванную спинку, вдыхал химический запах искусственной кожи, во рту у него пересохло, по телу разлилась краска – он сам видел, но теперь ему уже не хотелось, чтобы Имс останавливался. Член снова встал, и крепко, покачивался в такт Имсу, и Артуру было за это жутко стыдно, но важнее всего были томные волны, которые прокатывались по всему телу с каждым толчком. Артур оперся на локти и совсем прижался лбом к противно поскрипывающей диванной коже. Так вот и становятся шлюхами, пидорами, так и залезают на чей-то хуй, чтобы скакать на нем, как те жеребцы в порно… бессвязно пронеслось у него в голове, никогда не думал, что все это так… Зачем он вообще смотрел такое порно… нет, он потом подумает об этом…

Имс въезжал в него по самую рукоять и выходил почти до конца, и ритм держал четко, зараза, но все-таки в одном положении Артуру скоро стало неудобно, тело затекло, да и колени совсем разъехались, он уже ничего не соображал, только постанывал, не мог сдержаться – все-таки было больно, хотя и не сильно.

Заметив, что Артур рухнул безвольной тушкой, Имс перевернул его на спину, задрал ноги себе на плечи и с размаху вставил снова – стало больнее, сильнее и как-то по-другому. Теперь Имс трахал жестче, неровно, с оттягом, так что Артура аж подбрасывало, и вот это стало настоящим испытанием: у Артура спину заломило, поясницу иногда простреливало, и вообще теперь он ощущал уже не легкую жгучую боль от неторопливого растяжения членом, а тупую и сильную от того, что его натурально долбили – как ему казалось, в самые внутренности. Он орал уже в голос, но все равно ему было в кайф, ничего он не мог с собой поделать. Имс еще его за ноги держал железной хваткой, останутся синяки, мельком подумал Артур, и тут поймал крупную дрожь Имса, тот заизвивался в Артуровом теле, быстро вытащил член, стащил резинку и с забористым матом кончил Артуру на лицо, залив шею и подбородок. Часть спермы попала в пересохший рот, и тут Артура чуть не стошнило. Чужая сперма – это все же было выше его сил, он и свою не очень любил, считал вязкой гадостью. Однако даже тошнота логично вписывалась в общий кайф.

Пока Имс усаживался рядом, пока вытирал салфеткой член, а потом слизывал сперму с лица Артура, придерживая цепкими пальцами за подбородок, тот ошалело смотрел в потолок, молчал, не шевелился, и только одна мысль заполняла его мозг: теперь он захочет это повторить. Как бы мерзко и больно это ни было, теперь ему будет этого хотеться. Уже – хотелось.

Имс тем временем снова полез целоваться и при этом обернул член Артура в кольцо своих ловких пальцев, начал двигать по всей длине, сжимал крепко, мучил, пока Артур не выплеснулся ему в ладонь, замычав в поцелуй и затрясшись всем телом. Кончал остро, аж вывернуло, до суставов продрало.

– Хорошая детка, – похвалил Имс и облизнулся.

Глаза у него были серо-зеленые, с желтой радужкой, и ресницы – длинные и пушистые, русые, Артур только сейчас и заметил, когда они близко-близко от его лица оказались. И губы – такие похабно пухлые, не мужские даже совсем. Но Имсу шло. И целовался он хорошо, удобно, с такими губами. Сладко и терпко. Артур подумал, что он смешался с Имсом уже почти всеми жидкостями: и слюна его была у него во рту, и сперма, и сам он испачкал Имсу ладонь, и пот их перемешался. И Артур все еще с удивительной достоверностью ощущал член Имса в своей заднице. Задницу вообще словно растянули, как резиновую, и навсегда надели на кол – очень странное ощущение. Артур ноги не мог свести вместе до сих пор.

Имс вытащил из заднего кармана джинсов несколько купюр и засунул их в карман Артуровой рубашечки – так и не сняли они ее до конца в процессе.

– Я не против повторить, – сообщил он. – Меня можно встретить здесь по субботам, вечерами. Я скажу Эвану, чтобы он тебя пускал для меня. Так-то, конечно, я даже не знаю – тебе восемнадцать-то хоть есть?

– Есть, – процедил Артур, натягивая брюки и застегивая рубашку. Ему хотелось побыстрее уйти.

– А выглядишь на шестнадцать, – ухмыльнулся Имс и сунул в угол рта сигарету, полез за курткой в поисках зажигалки.

– Спасибо за комплимент, – едко отозвался Артур и поморщился – ходить было не очень-то комфортно.

Но главное сейчас было – скрыться от этой глумливой рожи, никогда больше ее не видеть. До Артура словно бы только сейчас дошло, что с ним Имс сделал. Теперь Артур злился, и совершенно иррационально ему хотелось рыдать. Так гадко было – и даже не столько Имс был ему противен, сколько он сам себе. Омерзителен просто.

– Ну, хорошо же было? – поинтересовался Имс. – Я же видел, тебе понравилось. Или тебе со всеми нравится?

Артур схватил пиджак и пулей вылетел за дверь. Мчался по лабиринту коридоров, не зная дороги, оттолкнул одного трансвестита в розовых перьях, пролетел мимо блондина Эвана и силой толкнул наружу деревянную средневековую дверь, бешено утирая с лица остатки слюны и спермы. Он все еще чувствовал вкус рта Имса в своем рту – и его плоть внутри, все еще слышал его хрипловатые пошлые комментарии их… их ебли… – и казалось, это уже никогда не сотрется из памяти.

Он выскочил на улицу – и проснулся.

Артур лежал в своей кровати, в своей комнате, с двери на него смотрели постеры с портретами рок-звезд, наклеенные еще в детстве, в окно бились лучи яркого осеннего солнца. Он приподнялся на постели, огляделся, ничего не понимая – а потом рухнул на подушки.

Ну, конечно. Это только сон. Это все объясняет. Его странное поведение, его ощущения… сладость эту мерзкую, непонятную. Просто игры подсознания. В реальности он бы никогда такого не совершил. Да даже близко подобного ничего, конечно! У него есть девушка, нормальные, адекватные друзья, у него в жизни все просто и понятно. Никаких опасных мужиков никогда не было, никто его не ебал в клубе. Никому он не отсасывал с жадностью, ни под кем не извивался, не исходил потом, никто не насиловал ртом его рот, оставляя пахнущую табаком слюну.

Только вот зад по-прежнему горел, и губы горели тоже, и по всему телу словно были оставлены такие же горящие клейма от жестоких пальцев. И на щеках будто бы все еще была размазана сперма – он помнил ее вкус.

Артур быстро откинул одеяло, побежал в туалет, и там его коротко, почти сухими спазмами, вывернуло. Он сидел на холодном полу и вспоминал, а потом сжал зубы и, ненавидя себя, начал дрочить. Оргазм был яркий, предсказуемый, но все равно накатил неожиданно, в момент, когда он представил себе в подробностях, как эта недавняя ебля с Имсом выглядела со стороны. Да, со стороны, наверное, Артур в самом деле казался такой нежной фиалкой, которая в удивлении и изнеможении только открывала рот, мотала головой и вскрикивала от изумления, боли и удовольствия. И еще от чего-то, чему нет названия. Да и он был точно такой вот нежной фиалкой, кем же еще? Кто еще, как не он? Никого там больше не было.

В реальности ему никогда не решиться на такое. А если все же решится… если решится, то всю жизнь будет считать себя последней течной сучкой, всю жизнь себя будет ненавидеть. Тело его предало. А, может, не только тело. Дойдя до этой мысли и вспомнив рыжее улыбчивое чудовище, изнасиловавшее его среди розовых светильников и искусственных диванов, Артур все-таки заплакал. Он бы убил его сейчас. Прямо там. Сопротивлялся бы до последнего и горло бы зубами перегрыз.

Теперь у него были тайные, грязные желаньица. Спасибо бабушке за подарок к Рождеству. Вытерев слезы, он поднялся, натянул трусы и вспомнил, что так и не распечатал подаренную Эсфирью коробку. Но тут же снова забыл об этом.

Глава 3
Следующая неделя прошла спокойно. Сны Артуру снились обычные, почти не запоминавшиеся, он ходил в университет, общался с друзьями, даже сходил на свидание с одной из своих «воздушных» девушек, Сарой, кажется – пышногрудой блондинкой в полосатом модном платье и модных же очках в тонкой черной оправе. Она так и не сняла очки, пока целовались, прогуливаясь по холодному Центральному парку (очень предсказуемая романтика), и Артуру они порядком мешали. Губы у Сары были сердечком, влажными, ухоженными и на вкус химически клубничными от помады. Больше Сара, конечно, ничего не позволила – она была строгих правил, ну, или хотела такой казаться – в каких-то своих целях.

Честно говоря, Артуру ее цели были до фонаря.

Всю неделю он усиленно пытался не думать о том, что с ним произошло во сне – а когда забывал о том, что пытается не думать, пытался понять. Видимо, все же таилось что-то странное в том доме, и пресловутая темная слава появилась у известной парочки тогда не случайно.

Да не все ли равно. Артур перетрусил тогда вечером, слишком много адреналина, яркие впечатления – неудивительно, что приснилась такая хрень. Такая мутная, совершенно неправдоподобная хуйня.

И все же Артур чувствовал – как животные чувствуют грозу – что его ждет что-то еще. Что вовсе не закончилось все это чертовски странное. И при этой мысли в горле у него разом пересыхало.

За целую неделю он совсем не дрочил, ни разу – потому что знал, на какие именно картинки будет дрочить. Держался и мучился, и губки сердечком Сары только раздразнили его. А через день в метро ехал в переполненном, да что там – битком набитом вагоне, и его притиснул к двери какой-то парень, лица его Артур не увидел, поскольку стоял к нему спиной. Парень стоял и прижимался все плотнее, но до Артура все равно не сразу дошло, что происходит что-то не то. Потом он одновременно ощутил на бедрах жадные лапы и чужой стояк, упиравшийся в задницу. Артур дернулся было – и понял, как это глупо. Давка была такой, что он едва мог вздохнуть. Парень даже не двигал ладонями, просто чуть сжимал пальцы, впивался ими в Артуровы ягодицы, а тот стоял и терпел, и не сопротивлялся, и опять ему стало мутно и жарко, он облизывал губы и молил богов, чтобы поезд скорее домчался до нужной остановки. Но парень вышел раньше, отпал, как рыба-прилипала, его унесло прочь бурным людским потоком, и он так и остался для Артура безликим, невидимым, обладателем только жадных чутких пальцев и нехилого такого члена, размеры которого Артур успел прочувствовать.

В тот вечер Артур лежал в постели и особенно сильно себя ненавидел. И сны ему приснились смутные, но явно эротического содержания – и в них фигурировала вовсе не Сара. Если уж совсем честно, Артур там с кем-то крепким и мускусно пахнувшим выделывал такое, что сам Брент Корриган смутился бы. Лучше не вдаваться в подробности. Тут Артур внезапно вспомнил и впервые хорошо понял разговоры матери и ее подруг-коллег о том, что совесть может жестоко мучить человека за собственные сновидения. Потому и работают во снах у каждого человека внутренние психические цензоры: чтобы сон в первозданном виде не нанес травму психике проснувшегося, не вынудил его считать себя монстром, они отсекают существенную часть сна, а оставшуюся – смягчают или зашифровывают.

Только вот у Артура цензоры почему-то уже несколько раз дали сбой. Вывалили на него без предупреждения всю его сучью натуру. Которая, как показал случай в метро, продолжала расцветать во всей своей похабной красе не только во сне, но и в жизни.

Артур терпел еще два дня, а потом перед сном взмолился снова попасть на ту темную улицу с музыкальной лавкой. Или сразу оказаться у «Стоунволл Инна», чтобы долго не искать. Он все же не совсем еще скурвился – не хотел любой левый член, он хотел одного, конкретного человека. Да господи – он просто хотел с ним увидеться. Спросить, что ли, о чем-то – только вот о чем, что за чушь? О чем он его мог вообще спросить? Артур и сам не знал.

Когда ничего ему не приснилось из загаданного, он словно с ума сошел. Бесился по любому поводу, огрызался, прогулял занятия и тупо бродил по Нижнему Ист-Сайду, страшась снова пойти к тому дому. Потом ему в голову пришла мысль, что, может быть, сон снится только после непосредственного контакта с домом и действует это только на один раз. Тогда он и сам не запомнил, как вновь моментально оказался в комнате с почерневшей люстрой. Скорее по привычке пощелкал камерой, залез в старый шкаф, нашел стопку из пяти пластинок, покрытых пылью, – не стал их здесь рассматривать, засунул в сумку, решил посмотреть и прослушать дома. В семье сохранился отличного качества граммофон.

И вечером он сидел в своей комнате, совсем как когда-то в десять лет, когда обижался на весь мир; рассматривал сделанные фотографии на ноутбуке и слушал Фрэнка Синатру. Только все было значительно хуже, чем в детстве, значительно. Сейчас ему было не десять, и он хотел вовсе не новый велосипед от Санта-Клауса. И даже не новую камеру от отца, как в тринадцать.

***
Вывеска мигала малиновым, как и прежде. Дверь выглядела мрачно и вовсе не гостеприимно, но Артур помнил, что Имс должен был предупредить Эвана. Проблему составляло то, что он не смог бы показать удостоверение личности при полицейском рейде, но Артур надеялся, что обойдется без этого, иначе его упекут в участок без всяких разговоров – из такого-то заведения, да еще и при его внешности школьника.

– Имса нет еще, – хмуро сказал Эван, как только увидел его. – Будет позже. Ну проходи, чего встал.

Артур проглотил десяток вопросов, вертевшихся на языке, и побрел туда, где под потолком мерцали-крутились стеклянные шары – очередная пошлятина, привет из 70-х.

В баре было людно, у стойки совсем не нашлось мест. И, конечно, Артур сразу привлек всеобщее внимание – и минуты не прошло, как был облапан маслянистыми взглядами. Однако сегодня его восприятие странно изменилось – он помнил, что он во сне, хотя и в удивительно достоверном, более ярком и осязаемом, чем его реальная жизнь. В жизни он никогда так остро не видел мельчайших деталей, вплоть до царапин на полированной стойке бара, не было у него раньше такого тонкого вкуса, осязания, обоняния, а здесь все шесть чувств оказывались словно бы усилены в несколько раз. Может быть, именно этим объяснялось то, что он ощутил с Имсом, может быть, поэтому и тянуло его сюда снова? Артур не мог ответить себе. Казалось, что бы ни ответил – все равно соврет. Мерзкое чувство.

Бармен едва заметно усмехнулся, увидев его, и быстро сварганил какой-то неправдоподобно розовый (опять розовый, что же это за проклятое место!) коктейль, огромный по размерам и украшенный неведомыми синими ягодами по краям.

Теперь я, видимо, считаюсь Имсовой сучкой, да еще и выделистой, да еще и женственной, судя по тому, как это месиво выглядит, подумал Артур. Ну да ладно. Ему было уже все равно, да и коктейль, несмотря на чудовищно кокетливую внешность, оказался довольно крепким. Даже чересчур, как выяснилось спустя несколько минут. Только призван был выглядеть обманчиво легкомысленным, а уж что там намешано – страшно подумать. К появлению Имса Артур стал мягким и горячим, как размятый в руках пластилин, выпив три таких коктейля. И когда Имс тронул его за локоть, почти свалился с высокого круглого табурета, который усилиями бармена ему был отвоеван.

– Дорогуша, – вполне искренне расплылся Имс. – Давненько тебя не было, но я рад, что тебе тогда все-таки понравилось.

Артур что-то промямлил в ответ, но Имс его вовсе не слушал – взял сзади за шею и повел к выходу, как за ошейник – покорного пса. Посетители клуба провожали их долгими взглядами, и Артур не мог понять – то ли они завидуют Имсу, и тогда Артур должен был быть польщен, то ли они завидуют Артуру, и тогда он, видимо, должен был и сам себе позавидовать.

На улице оказалось не просто зябко – стыло, все вокруг будто бы скукожилось от холода, а Артур как-то оказался совсем не готов к такой погоде, появившись здесь опять в тоненьком пиджачке и льняной рубашечке цвета индиго. Да и мокасины на нем были надеты летние, невесомые. Так что, пока они добирались до неподалеку, но все же не перед самым клубом оставленной машины, он совсем продрог и громко стучал зубами, бухаясь с разбегу на сиденье рядом с водительским местом. И все же ему удалось пустить в голос немного иронии, когда он спросил Имса, не везет ли его тот домой и с чего бы такая романтика.

– Угу, – рассеянно ответил Имс, не ведясь на подначку. – А там у нас времени будет больше. И никто не помешает. Хочешь больше бабок с меня содрать? Ну, значит, повезло тебе – я тебе еще в прошлый раз говорил: это не проблема.

– Ты незаконнорожденный принц какой-нибудь? – хмыкнул Артур. – Что-то не похоже.

– А кто я, по-твоему? – оскалился Имс, выворачивая из очередной темной подворотни на широкие улицы.

– Не представляю, – честно сказал Артур. – Какая-нибудь правая рука местного мафиозного босса?

Имс весело хохотнул, а потом покачал головой.

– Не попал. Хотя частично, может, и угадал, но направление не то. Я работаю с искусством, малыш. Меня, видишь ли, интересует все прекрасное. Ну ты уже понял, да?

Артур нервно усмехнулся и повозил указательным пальцем по стеклу бокового окна.

– А чего это ты меня вспомнил, а, Артурчик? Не мог выкинуть из головы мой светлый образ?

– Хорошо платишь, – буркнул Артур и отвернулся.

– Ну, это веское основание, – кивнул Имс и нисколько не помрачнел при этом, да, как показалось Артуру, вовсе и не поверил. Но спрашивать больше ничего не стал.

Ехали они, насколько мог понять Артур, по ночному Гринвич-Виллиджу и остановились у весьма впечатляющего красного длинного дома с красивыми входами, которые были украшены к Рождеству.

– В этом доме живет известный поэт, – внезапно сказал Имс, когда они вышли из «импалы». – Русский еврей, бежал от Советов. Преподает в университете, а сам школу едва закончил. Но – гений. Как-нибудь познакомлю.

– Хорошо, – сказал Артур.

Сейчас его мысли были заняты совсем другим, никакой поэт его не интересовал. Сердце его вновь начало колотиться, как бешеное, когда он представлял, что ему предстоит сегодня. Его бросало из жара в холод, в животе горячо пульсировало – мыслями он был уже в Имсовой постели, ему не терпелось. Если бы кто-то ему раньше о таком сказал, он бы просто расхохотался, а теперь на себе ощутил, каково это – зациклиться на сексе.

Однако Имс вовсе не торопился приступать к делу – сообщил Артуру, что ванная, холодильник и бар в его полном распоряжении, а сам ушел наверх, на второй этаж огромной квартиры, возился с чем-то и приглушенно мурлыкал под нос. Артур сначала даже сник, но потом решил, что ванна не помешает и с наслаждением погрузился в пену, прихватив с собой бутылку вина – к слову, довольно дорогого. Лежал и нежился долго, слышал, как к Имсу кто-то приходил, даже два раза: сначала немолодой человек с вкрадчивым, елейным голоском, стучавший каблуками туфель, видимо, дорогих и выпендрежных, и, насколько Артур мог понять из их едва слышной из ванной беседы, обсуждали они импрессионистов, а потом уже, позже, Артур заметил в одной из комнат, на большом резном столе, тубус – видимо, с картиной или копией картины. Следом за медовым искусствоведом приходили еще двое, с грубыми голосами, немногословные – они скорее слушали, чем говорили, видимо, Имс раздавал какие-то поручения, а эти люди работали на него.

Точно мафия, подумал Артур. А Имс, видимо, еще спекулирует предметами искусства – неудивительно, что Артур встретил его в Нижнем Ист-Сайде, там при желании можно было много затерянных шедевров отыскать: у обедневших евреев или же у евреев-спекулянтов. Артур попытался припомнить историю Нижнего Ист-Сайда. Да, все логично – кажется, в прошлом здесь процветала торговля наркотиками, проституция и рэкет, да и предметов искусства здесь был большой черный рынок. Имс вполне вписывался в эту атмосферу.

Щеки Артура начинали гореть при мысли, что он стал шлюхой бандита, и, что характерно, ему даже не хотелось называть это как-то иначе, как-то более мягко. Наоборот, именно такая правда его будоражила, возбуждала, тёрла тёркой самые чувствительные местечки.

Имс сегодня подошел к делу обстоятельно. Выловил Артура из ванной, когда тот уже употребил бутылку вина целиком и был совсем растекшийся, как какое-нибудь подогретое желе; уволок на постель и трахал долго и медленно, положив лицом вниз и накрыв всем телом, горячим и тяжелым. Артур только поскуливал и попискивал, его сегодня ничего не заставляли делать, просто пользовали, а он словно бы плыл в воздухе, не чувствуя под собой постели, только изредка взглядывая на потолок, который качался навстречу и обратно, и адски возбуждаясь от неумолимого ритмичного скрипа кровати. Алкоголь, желание, жар, шедший от Имса, его запах, его пот, его тяжелое дыхание, его грязный шепоток в ухо – Артур думал, что мог бы оставаться здесь вечно, вот в таком положении, хотя был основательно придавлен Имсом, и дышать ему было трудно, и отголоски боли все еще вспыхивали в его теле, и задница снова быстро начала гореть, и кожу саднило от мелких укусов и слишком крепкой хватки, но все это не могло перекрыть удовольствия, которое текло по венам, как густая горячая патока.

Проснулся на следующее утро он не в своей комнате в Ривердейле. Проснулся он по-прежнему в квартире Имса на Мортон-стрит, 44 (надо уже, успел запомнить, что было написано на табличке). Некоторое время тряс головой, пытаясь прогнать дурман, но потом понял, что тщетно – картинка вокруг не менялась. И вот тогда Артур слегка запаниковал. Зря он взял что-то из того дома – он же не знал, как действовала тамошняя магия. Может быть, это усиливало эффект. И сможет ли он вернуться? И когда вернется? Очевидно же, что время тут течет совсем не так, как в его мире – и кто знает, не вернется ли он в далекое будущее? А может быть, наоборот, во вчерашний еще вечер, когда только засыпал.

И одно дело – трахаться с Имсом во сне, сделав это своеобразным развлечением – по сути, безопасным и секретным. И совсем другое – стать приживалкой натурального бандита, который, может быть, и держать рядом еще не будет, а просто выкинет на улицу. И тогда придется Артуру и в самом деле идти на панель, и никто тогда не гарантирует приятности ощущений.

С ним просто не могло случиться такого. Да ни с кем не могло случиться такого – может быть, он просто поехал крышей, по иронии судьбы? Мама-психиатр вырастила сына с больными извилинами? Так случается.

Надумавшись всякого и вконец устав от панических мыслей, Артур заставил себя успокоиться и прижался к широкой спине крепко спавшего Имса. Очевидно, с проблемами они будут разбираться, когда тот проснется.

И незаметно для себя снова задремал.

Глава 4
Проснулся он от мурлыкания и насвистывания – Имс брился опасной бритвой прямо в комнате, перед большим овальным зеркалом в резной раме с завитушками, которое, присмотрелся Артур, являлось частью старинного комода. Вообще, в квартире Имса было просто царство антиквариата, причем дорогущего, насколько в этом разбирался Артур.

Имс что-то бубнил под нос, какую-то песенку, и тщательно соскребал с подбородка рыжую щетину.

– Собираешься уже? – повернулся он к Артуру, заметив, что тот поднялся и сел на постели.

– Нет, – помолчав, сказал Артур. – Я… Имс, мне некуда идти. Так… так получилось.

Имс развернулся обратно и ничего не ответил, продолжал усиленно скрести бритвой по лицу. Только напевать перестал, и тишина как-то тяжело опустилась на солнечную утреннюю спальню.

– Мне некуда идти, – подавленно повторил Артур, скорее для себя, чем для Имса. И встал, намереваясь одеться и выйти на улицу. Ему разом стало неловко и жутковато даже.
А на что он надеялся, собственно? Что ему сразу же дадут приют и содержание, ему, которого считают хастлером? А теперь, как оказалось, хастлером с проблемами? Как там говорится? «Никогда не ложись в постель с тем, у кого проблем больше, чем у тебя». Совершенно правильное утверждение. На месте Имса – со всеми подобными вводными данными – сам Артур поступил бы точно так же. Кому нужны лишние головняки, да еще чужие?

Секс вовсе не гарантирует близости и поддержки, никогда никому не гарантировал. Ладно, Имс хоть именем его поинтересовался, и на том спасибо.

А за окном холодно, тупо думал Артур, одеваясь. Несладко. Страшно. Домашние зверьки обычно зимой на улицу стараются не выходить, а вот Артуру придется. В довершение всех мрачных мыслей Артуру уже очень хотелось жрать, и это желание, которое, очевидно, нескоро придется утолить, вообще отбивало охоту жить дальше.

– Будешь за продуктами ходить и готовить иногда, – вдруг подал голос Имс, когда Артур стоял уже у двери. – И трахать я тебя буду в хвост и в гриву, утром и вечером, да и вообще – когда захочется. Никаких поблажек, никаких отговорок. Что захочу, то и сделаю с тобой, усек?

Артур отпустил ручку двери и почувствовал, что у него снова, как в первый раз, дрожат колени. Он все еще боялся Имса – кто знает, какие у него там фантазии, боялся и не доверял, но хотел уже так сильно, что желание страх пересиливало. Вот и сейчас затрясся, как желе, после его слов. Подозревал, что ему туго придется, но что оставалось делать? Да и…

– Хочешь есть? – спросил Имс и положил бритву на комод, на заботливо подстеленную белую салфетку.

Артур сглотнул.

– Тогда пойдем завтракать, – улыбнулся Имс, как-то слишком хищно для такого простого предложения.

Артур зашел в кухню и уставился на разноцветные стены и разноцветные лампы, мраморную доску для готовки пищи, на сверкающие мойки и плиты, на внушительную коллекцию стальных ножей на стене, на бесконечные бутылки с соусами и маслами, баночки с приправами, на латук, помидоры, большие сухие лепешки и арахисовое масло. Имс зашел следом, тихо, как кошка, и спросил:

– Нравится?

Артур кивнул.

Тогда Имс схватил его и потащил прямо к доске, на которой лежали продукты: Артур и опомниться не успел, как лежал на холодном мраморе голой грудью, стреноженный, а Имс смазывал свой член оливковым маслом, которое взял тут же, не отходя от Артуровой задницы. Еще через несколько секунд Артур ритмично тыкался головой в пакет с лепешкой и протяжно стонал, а перед его глазами скакал текст на банке с арахисовой пастой и где-то под плечом что-то шуршало.

Боли в этот раз не было совсем, Артуру вообще показалось, что он только и ждал, когда Имс ему засадит в очередной раз – его задница так точно этого ждала с нетерпением. И на заломленную за спину руку, и на жесткое подергивание сзади за волосы его тело отреагировало парадоксальным образом: Артура словно в духовку засунули, он плавился от возбуждения, как сыр на пицце.

Вообще, когда Имс ему присовывал, когда Артур, наконец, ощущал его в себе, как он двигается, как мучает его, – ему вышибало весь мозг, абсолютно. Он даже на просьбы Имса не мог реагировать, слышал, но не понимал, что тот ему говорит – только сам нес какую-то невообразимую херню, а чаще всего просто скулил и всхлипывал, и ни одной связной мысли в его голове не мелькало, пока Имс его не отпускал.

Так и сейчас, лишь одна-единственная мысль прокралась в его мозг – что вот он уже отрабатывает свой первый завтрак в этом доме – и будто бы нажала на спусковой крючок: Артур затрясся и заорал, и кончил, несмотря на то, что Имс держал его руки и прикоснуться к себе не давал. Имс следом тоже задергался и замычал, и только когда Артур почувствовал внутри горячее, заполнившее его, понял, что обошлись в этот раз без резинки – какой же идиотский риск! И это во времена разгула СПИДа!

Но он ничего не сказал Имсу. Он еще помнил, где находится – а что двигало Имсом… Артур надеялся, что у того есть голова на плечах. А если даже и нет – смерть в этом мире показалась вдруг Артуру таким близким явлением, таким будничным, что он только подивился, как еще несколько минут назад страшился фантазий Имса. Да пусть делает, что хочет… Пусть будет, что будет, раз уж так случилось. Зачем-то же все это случилось.

После они сели за стол и довольно долго завтракали – Имс невозмутимо читал какие-то бумаги чудного вида, похожие на старинные желтые документы, Артур уминал за обе щеки бутерброды, омлет и овощи, несмотря на то, что у него все еще пылало лицо и даже шея. В окна широкими полосами вливался солнечный свет.

***
Когда Имс ушел, вскоре после завтрака, оставив список продуктов, которые нужно было купить, а также одежду для химчистки, Артур принялся бродить по квартире.

Он обнаружил некоторые комнаты запертыми на ключ, и это было странно и слегка жутковато, живо напоминало сказки о Синей бороде – и Артур на секунду в красках представил несколько кровавых картинок. А что, Имс производил впечатление человека, вполне способного на такое. Более того, именно это, наверное, так щекотало Артуру нервы каждый раз, когда они оставались наедине.

Поблуждав по этому волшебному лесу, куда так внезапно попал, Артур наконец оделся и отправился за продуктами – с приятно-неприятным ощущением под ложечкой, как на разведку в незнакомой, опасной стране.

Местность вроде была знакомая – и незнакомая одновременно. Улицы казались слишком тихими, слишком зелеными, много было спортивных площадок, но каких-то уж совсем старинных на вид, неухоженных, самодеятельных; по пути попалось несколько лавочек, торгующих исключительно кожаной одеждой, и пара баров, у дверей которых Артур заметил характерно выглядевших мужчин. Они голодно посмотрели ему вслед, и он поспешил скрыться среди узких, угловатых улиц.

С другой стороны, эта реальность вовсе не была средневековой или марсианской, она начинала даже нравиться Артуру – в булочной он долго болтал с пышнотелой продавщицей, потряхивавшей жуткими пергидрольными кудрями; с зеленщиком, уткнувшимся в допотопный телевизор, также обстоятельно познакомился и перекинулся парой-тройкой предложений; по пути помог донести продукты церемонной старушке, державшейся, как бывшая любовница какого-нибудь императора. Все были оживлены, приветливы, все дышали наступавшим Рождеством, кроме того, Артуру было интересно встретить на улице чудно разодетых личностей смутно-артистического вида, хотя, конечно, подойти к ним он не решился.

Химчистка на вид оказалась жутким местом, пожилая крашеная приемщица по-английски почти не говорила, а трещала на каком-то славянском наречии; рядом на стуле сидел некто лысый и очкастый, читал газеты и совершенно невозмутимо переводил все вопросы и ответы – от клиента к приемщице, от приемщицы – к клиенту. Под потолком одиноко висела норковая шуба, и впечатление создавалось, что висит здесь она уже лет десять. Снаружи химчистка была украшена гирляндой фонариков, горевших через один.

В принципе, он мог бы здесь прижиться, думал Артур, прыгая по обледеневшей улице и ежась в теплой куртке Имса не по размеру. У Имса же он нашел шапку, которую натянул по самые глаза, и какой-то древний полосатый шарф. У Имса в квартире вообще можно было найти абсолютно все.

Да, ему здесь определенно нравилось, только вот сигареты оказались жутко дорогими, да еще Артур никак не мог избавиться от желания залезть в айфон и в ноутбук. Дома у него, помнится, персональная сеть объединяла четыре компьютера, четыре мобильных телефона, принтер, фотоаппарат, три телевизора и две кофемашины. У нее даже имя было собственное – Iris25wifi.

Имс вернулся поздно, с улыбкой выслушал про химчистку и про тетеньку в булочной, потом сходил куда-то в комнаты и вернулся с несколькими пакетами одежды. С размером он угадал абсолютно точно, а вот что касается стиля, то некоторые вещи вызвали у Артура подвывание от восторга, а некоторые поставили в тупик. Здесь были и джинсы, майки и рубашки от Тома Хилфигера, купленные в самом первом его бутике People's Place, и легендарные в реальности Артура вещицы от Brooks Brothers в самом разнообразном проявлении: костюмы узкого силуэта со свободной линией плеча, блейзеры с закатанными рукавами, брюки без стрелок, тут же укороченные и зауженные брюки, свитеры с рельефными косами, вязаные жилеты с треугольным вырезом, рубашки-регби, ярко-красная спортивная куртка, несколько голубых и серых оксфордских рубашек…

Имс курил какую-то крепчайшую сигарету, изредка рукой разгонял дым перед собой и с усмешкой наблюдал, как Артур увлеченно, забыв обо всем, роется в куче одежды.

– Кажусь тебе девчонкой? – с вызовом спросил Артур, заметив его взгляд.

– Да нет, – ответил Имс. – Просто ты явно неравнодушен к тряпкам. Вот так тебя кто-нибудь новыми ботиночками поманит, и пойдешь за ним, забыв обо всем… А если к ним еще и крепкий член будет прилагаться…

Артур вспыхнул, зло бросил всю одежду в кучу на пол и пошел к двери. Имс тут же поймал его за локоть.
– Арти, ты дурачок, ну успокойся…

– Я не проститутка! – выпалил Артур. – Не проститутка! Это обстоятельства! Ты мне все равно не поверишь!

– Ну-ну, – мягко сказал Имс, обнимая его за плечи, – конечно, у всех и всегда обстоятельства, а как же. А насчет «не поверишь» – ты это зря, я столько знаю историй, которые по сюжету бьют любой фильм, невероятных просто. А ты кино любишь?

– Люблю, – буркнул Артур.

– Вот и дивно, сходим. Я вижу, кстати, что ты не хастлер. Ничего не умеешь ведь толком, смущаешься, голову сразу теряешь, ну какой из тебя уличный? Домашний мальчик, сразу видно, да еще из хорошей семьи. Еврейчик, с воспитанием, модник. Я тут подумал: а ведь, похоже, действительно я у тебя первый, дорогуша, да?

Артур не отвечал, изредка брыкался, отворачивался от дыма в лицо, периодически вырывался – но не слишком сильно: не очень-то и хотелось, если честно.

– Не представляешь, как это заводит, – хрипло сказал Имс и подтолкнул Артура к дивану. – Мне тут дела надо кое-какие порешать, прежде чем в спальню пойдем, но жалко время терять. Как посмотрю на тебя… Весь мозг в яйца стекает, веришь ли. Возьми в рот, дорогуша.

Артур тупо смотрел на расстегивавшего брюки, зажавшего в губах сигарету Имса. Облака синего дыма теперь плыли прямо на него, словно зачарованные, и ему на миг показалось, что он – на сцене, в каком-то модном, совершенно сюрреалистическом спектакле. Вот только коня не хватало с обнаженной девицей верхом да каких-нибудь бумажных цветов.

Он шагнул к Имсу – медленно, как в воде, потом еще, и еще, и, в конце концов, опустился на колени. Имс повернулся к телефону и стал не торопясь набирать номер, накручивая диск, который жужжал, возвращаясь в исходное положение. Трубку на том конце сняли не сразу, но сняли, и тогда Имс произнес несколько резких, явно не английских слов – скорее славянских, похоже говорили в той химчистке. В подробностях разобрать, какой это язык, Артур уже был не способен, тщательно облизывая темную крупную головку разом набухшего, налившегося от первого прикосновения – даже не языком, пальцами – члена.

Когда Имс с собеседником перешли к оживленной дискуссии, Артур тоже вошел во вкус и теперь брал все глубже, увлеченнее, даже постанывал изредка тихонько, помогал себе рукой; когда уставал, просто лизал по всей длине, облизывал головку, пытался выписывать языком восьмерки – и снова заглатывал, сколько мог.

Имс закурил вторую сигарету, нервничал в процессе беседы, и теперь Артур уже весь пропитался дымом, дышал им, как будто сам курил, и все острее возбуждался – и от того, что Имс словно бы игнорировал его и от того, что, возможно, вел сейчас разговоры, которые приведут к чему-то нелегальному, и от того, как он ловко перекатывал на языке незнакомые слова и звуки, и от того, как периодически нажимал Артуру на затылок, принуждая продолжать, и от того, что язык и щеки уже устали, онемели и что горло саднило с непривычки, и от того, что Имс с каждым мгновением все больше делал его настоящей шлюхой – другого названия этому не было, Артур будет делать теперь все, что ему прикажут, наверное… По крайней мере, сейчас.

Время словно бы растянулось, Артур мог бы утверждать, что все это длится уже несколько часов. Ему казалось – он онемел и больше никогда не сможет вымолвить ни слова, колени затекли, собственный член распирал джинсы. Тут Имс, не отвлекаясь от беседы, быстро расстегнул на нем рубашку, залез рукой под нее, грубо пошарил по груди, словно девку лапал, и ущипнул за сосок – раз, другой, грубо и почти больно. Артур вскрикнул, вздрогнул и совершенно неожиданно для себя кончил, а потом так же неожиданно обнаружил, что глотает сперму, густым потоком заполнившую его рот.

Очнулся он на диване – лежал головой на коленях Имса, уже застегнутого, без сигареты и без телефонной трубки. Имс смотрел на него с каким-то веселым изумлением.

– Да я просто вытянул счастливый билет, Арти, – сказал он. – Никогда не видел, чтобы так реагировали. Ты же отключился, ты в курсе? Ты кончил и отключился – а я даже ничего не сделал еще!

Артур поморщился – все он понял, стало неловко, да и в штанах было мокро, противно.

– В ванну иди, – приказал Имс. – А потом в спальню поднимайся. Трахнуть еще хочу тебя пару раз, а завтра вставать рано, у нас много дел.

– У нас? – удивленно приподнял брови Артур.

– Да, пойдешь со мной, кое в чем поможешь. Не будешь же ты целыми днями дома сидеть, как курица крашеная?

В ванной Артур долго не засиделся – ополоснулся наскоро и быстро добрался до спальни, сам полез к Имсу, забыв стыд, целовал его и кусал везде, куда мог дотянуться, несмотря на подколки и смешки, несмотря на то, что иногда больше мешал, чем помогал, в результате довел его до такого состояния, что потом верещал под ним, как какая-нибудь глупенькая молодая свинка. При этом Имс, хотя и трахал его со спины, взял за шею и повернул лицо так, чтобы видеть все его гримасы – Артур жмурил глаза, но все равно чувствовал этот взгляд, слишком пристальный, слишком жадный, маньячный какой-то. Такой, что даже жутковато становилось, до чего может любопытство подобное дойти, но и жгло поэтому в низу живота еще сильнее. Кончал в этот раз Артур, кажется, каждой клеткой своего тела, всем сразу – и задницей, и членом, и мошонкой, и животом, и всеми своими конечностями, не мог отделить оргазмы, определить их, не до классификации было, орал так, что собственный голос не узнал, даже слезы потекли, и потом еще долго его дергало и скручивало, даже после того, как Имс оставил его и ушел в ванную, а Артур лежал, не в силах выпрямиться, не в силах пошевелиться, вздрагивал, как безвольный пудинг, все еще корчась от отголосков удовольствия.

С Имсом он вообще не чувствовал себя отдельным человеком, даже отдельным существом, ему казалось – он сразу меняется, как только прикасается к нему, становится его придатком, сходящим с ума от радости при воссоединении. Возможно, мерзким, жадным до греха придатком, но безумно счастливым.

Просто я оказался похотливой тварью, успокаивал себя Артур, распластавшись на сбитых простынях, как растекшаяся амеба. Это же лучше, чем быть вынужденным против воли ублажать своего содержателя, ведь явно лучше.

Но от этого было не лучше. Нисколько. От этого было гораздо, гораздо хуже. Просто космически погано.

Глава 5
Мальчишка дрых без задних ног, никак не просыпался. Имс сначала несколько раз повторил его имя, каждый раз все громче, но сообразив, что результата никакого нет, наконец просто крепко тряхнул его за плечо. Артур подскочил на месте, еще, кажется, даже не раскрыв глаз, сел, захлопал ресницами и уставился на Имса так, словно никак не мог поверить собственным глазам. После чего покрутил головой, оглядывая спальню, и на лице его появилось неописуемое выражение глубочайшего изумления.

– Подъем, – сказал Имс. – Давай-давай, дорогуша, приходи в себя.

– Что такое? – спросил Артур хриплым спросонья голосом.

– Вставай, говорю, – Имс безжалостно сдернул с него одеяло и отбросил подальше, к окну. – Ты мне нужен сегодня, так что бегом в душ и одеваться.

Артур продолжал неподвижно сидеть на кровати, смотрел очумелыми глазами и вдруг, вмиг покраснев, как маков цвет, судорожно попытался прикрыться руками, будто не он вчера тут же, в этой самой кровати, выл и вертелся под Имсом, выпрашивая еще и еще, сильнее и сильнее, а потом, кончая, трясся так, словно с ним эпилептический припадок приключился.

– Не трепыхайся, Артур, – хмыкнул Имс, – твой утренний стояк мою психику вряд ли травмирует. Но у меня сейчас дел по горло, так что давай, подрочи в душе быстренько и одевайся. Пойдешь сейчас со мной.

Артур открыл было рот, видимо, хотел засыпать Имса вопросами, но Имс, не обращая больше на него внимания, повернулся и вышел из спальни. Тратить время на разговоры он не собирался, а все, что Артуру следовало знать, можно было рассказать и по дороге. На кухонной стойке Имса ждала первая чашка кофе, и на данный момент она была гораздо привлекательнее голого мальчишки в душе, который так и так никуда не денется. У Имса были свои жестко соблюдаемые традиции, одной из которых была тихая утренняя четверть часа с кофе и спортивным разделом «Нью-Йорк Таймс», и нарушать устоявшийся ритуал Имсу даже в голову бы не пришло.

Имс как раз дочитывал последнюю колонку, когда в комнате появился Артур – в темных джинсах и черной водолазке, с тщательно расчесанными на косой пробор волосами, все еще влажными после душа. Имс толкнул к нему вторую чашку.

– У тебя пять минут.

Артур послушно уселся напротив, обхватил чашку руками и принялся исподтишка разглядывать Имса. Имс прекрасно все видел периферийным зрением: и любопытство, которое Артур едва сдерживал, и нервозность, спрятать которую тоже не получалось. Правда, стоило признать, что Артур старался – на барном стуле он не ерзал и молчал (несмотря на то, что на языке точно вертелась уйма вопросов), что Имсу особенно пришлось по душе. Он сделал пару глотков, поморщился, потянулся к сахару, передумал и снова отпил свой кофе. На этом отпущенные Артуру на завтрак пять минут истекли.

– Пошли, – приказал Имс и отправился в прихожую.

Артур немедленно последовал за ним, толкал Имса локтем, ввинчиваясь в маленькую замшевую курточку бутылочного цвета, которую отрыл накануне в том ворохе барахла, что ему выдал Имс. Он сопел в тесноте, распространяя вокруг себя сильный чистый запах молодого тела, слегка задрапированный одним из Имсовых одеколонов, и контраст между его собственным ароматом и совершенно неподходящим парфюмом вдруг кольнул Имса неожиданно острым приступом желания, так что он даже мимолетно пожалел, что не вставил мальчишке по-быстрому с утра – вместо того чтобы цедить кофе. Удивившись самому себе, Имс вышел в общий холл к лифту, не оборачиваясь. Артур шел за ним чуть ли не шаг в шаг и встал рядом, плечом к плечу, бросая на Имса косые взгляды.

На улице Артур дернулся было направо, к метро, но Имс двинулся по тротуару в противоположном направлении, не спеша, прогулочным шагом, подошел к краю и махнул рукой проезжающему мимо такси.

Желтая колымага, в лучших традициях такси Большого яблока, ринулась к обочине, как коршун к выводку мышей. Имс открыл дверцу, запихнул внутрь Артура и забрался следом, назвав водителю адрес в Бруклине.

Когда машина влилась обратно в поток, Артур прилип к окну, разглядывая улицу и здания так, как будто видел все это первый раз в жизни. Водитель врубил радио, а Имс, подумав, вытянул руку и положил ее Артуру между ног. Артур моментально позабыл любоваться окрестностями и повернулся к Имсу с шокированным и обалдевшим выражением на лице, но опять смолчал, молодец, и руку стряхивать не решился, хотя Имс четко уловил этот его первый порыв.

Имса как будто какой-то черт под руку толкал. Со вчерашнего вечера, когда до него дошло, что никакой Артур не хастлер, да и, по-видимому, вообще неумелый и неопытный молоденький мальчик, внутри у Имса проснулся провокатор, который не давал ему покоя. Не то чтобы Имсу было свойственно такое поведение, хотя ложной моралью он себя точно никогда не обременял, однако и откровенно развратником тоже не был. Но Артур вызывал у Имса необъяснимое желание подначивать его самым непотребным образом, и осознание того факта, что Артуру некуда податься, вообще некуда от Имса деться, доводило это желание до такой стадии, что Имсу было уже плевать на все, кроме этого нестерпимого зуда.

Имс широко улыбнулся, показав все свои зубы, шевельнул ладонью, забираясь кончиками пальцев Артуру под ремень, выцарапывая оттуда рубашку, и вопросительно приподнял брови. Намек был прозрачен, как летнее утро на побережье: да или нет? Артур должен был понять, что в присутствии водителя Имс не станет настаивать очень уж сильно. Но, судя по всему, он не забыл их уговор: медленно съехал по сидению вниз, раздвинув ноги, и с вызовом взглянул на Имса. Смотрелось это тем более смешно и трогательно, потому что брови Артура сошлись над переносицей умоляющим смешным домиком, и это Имса раззадорило еще больше.

С Имсовыми навыками ремень не то что был проблемой – его вообще как будто не было. Имс запустил руку под пояс и, задевая костяшками за металлические зубчики молнии, бесцеремонно и жестко сжал Артуру яйца и член прямо через тонкий хлопок трусов. Под рукой немедленно стало влажно и жарко, и эрекция у Артура появилась будь здоров. Имс сжимал пальцы, а сам смотрел Артуру в лицо: на скулах заалели два пятна, ноздри раздувались, губы превратились в тоненькую ниточку. Было ясно, что осталось недолго и что кончит он вот сейчас потому, что Имс всего лишь ритмично сжимает его рукой. Зрачки расширились до предела, и казалось, что Артур в этот момент вообще ничего не видит, смотрит куда-то внутрь себя.

Вот эта мысль Имсу почему-то категорически не понравилась. Он сильнее сжал пальцы, забирая в горсть мошонку вместе со складками ткани, и тихо и веско проговорил, уже откровенно забив на то, услышит ли их водитель или нет:

– Артур! Смотри на меня!

И когда понял, что Артур усилием воли вернулся из этого своего внутреннего зазеркалья к нему, приказал:

– Кончай. Ну! Давай сейчас!

Глаза у Артура невозможно расширились, придав ему сходство с героями японских мультфильмов, бедра мелко затряслись, и под рукой Имса запульсировало, окончательно промочило хлопок горячим. Артур опустил веки, через смуглую кожу которых отчетливо просвечивали синие веточки вен, откинул голову на подголовник и замер.

За оставшиеся несколько минут до цели Имс как раз успел защелкнуть ему пряжку ремня, вытащить бумажник, и, глянув на счетчик, отсчитать водителю несколько долларовых бумажек.

Из такси Артур выбрался сам, правда, уже не вертел головой, апатично зашел за Имсом в подъезд и поднялся по лестнице на последний, четвертый этаж.

Имс порылся в кармане, нашаривая ключи, отомкнул замок, и гостеприимным жестом пригласил Артура внутрь.

Но даже невероятный бардак в квартире не произвел на Артура особенного впечатления. Он индифферентно огляделся и вопросительно посмотрел на Имса.

– Ну вот, – сказал Имс приятным голосом, – считай, что это твоя квартира. Ты теперь тут живешь, а завтра у тебя будут гости.

Тут уж Артур, конечно, проявил гораздо больше интереса. Он еще раз, уже внимательно, огляделся, зачем-то принюхался, затем прошел к окну и, поправив криво раздвинутые шторы, распахнул раму настежь. В комнату полился свежий нью-йоркский воздух, ароматизированный бензином и пылью. Артур повозил пальцем по подоконнику, полюбовался результатом, вернулся в центр комнаты и присел на подлокотник дивана. Вся остальная поверхность была занята книгами, свитерами, рулонами чертежной бумаги, а на журнальном столике рядом помещался, видимо, весь запас чашек в компании бейсбольной биты и регбийного мяча.

– Вот так вот – отдельная квартира? – спросил Артур, подцепляя на палец вывернутый на изнанку свитер, косо свисающий со спинки дивана.

Имс в этот момент попытался расчистить для себя один из стульев. Он как раз пристраивал на колено пепельницу, когда до него дошел смысл вопроса. Имс даже не стал сдерживать широченную насмешливую улыбку, которая растянула лицо.

– Артур, ты в себе? – сказал Имс, подняв брови. – Я дал повод подозревать меня в такой щедрости? Или, вернее, глупости, как тебе кажется?

Артуру от Имсовых слов и тона сразу стало неловко – Имс видел, как порозовели у него уши и немножко шея под мочками. Он тут же отвел глаза, засунул руки в карманы своей замшевой штучки – наверное, это должно было символизировать в глазах Имса независимость, но никакой независимостью тут и не пахло, о чем и Имс, и сам Артур были прекрасно в курсе. Имс про себя посмеялся: лично он если и испытывал когда-нибудь неловкость, то было это в такие далекие времена, что он их и не помнил толком. Но реакции Артура, его эмоции, которых он не мог сдержать и которые так прозрачно проявлялись на его лице, Имса забавляли. Артуру-то, похоже, казалось, что он прекрасно держит себя в руках и лицом владеет преотлично. Он дернул шеей, бросил взгляд куда-то за плечо Имса, и спросил:

– Тогда что это за квартира? – все же ему было любопытно, куда его притащил Имс, так что он быстро справился со смущением.

– Эта помойка – логово двух студентов. Один учится на архитектора, другой – на реставратора. Я взял ее в субаренду на пару дней.

– А где хозяева?

– А какая тебе разница? Главное, что два дня их тут ни слуху, ни духу не будет.

Артур непонимающе смотрел на Имса. На улице ветер, кажется, окончательно справился с облаками, разогнав их на все четыре стороны, и в окно били яркие солнечные лучи, беспощадно оголяя весь хлам и мусор. В солнечном свете темные волосы Артура сделались теплого оттенка горного меда, и весь он, такой юный, взъерошенно-кудрявый, в этой бежевой замшевой курточке, выглядел так, словно был совсем не отсюда, а откуда-то издалека, из другого мира, как дорогая кукла ручной работы в мексиканских трущобах.

Замечательный типаж, подходит просто отлично, подумал про себя Имс, затянулся и сказал:

– Значит так, пупсик, считай, что эта квартира твоя – ты один из тех самых студентов, которые тут живут. Времени у тебя сутки, чтобы тут освоиться, все рассмотреть и запомнить, что где лежит. Завтра ты должен смотреться тут абсолютно органично, ясно тебе?

– Да ты что, Имс! Я же не актер, я вообще не понимаю, чего ты от меня хочешь? Зачем мне тут осваиваться, в чужой квартире?!

– А меня не ебет, актер ты или нет, можешь или не можешь, Артур, – спокойно сказал Имс, выдыхая дым и наблюдая, как серые эфемерные кольца растворяются в воздухе. – Мне нужно, чтобы ты сделал то, что я тебе говорю, и ты это сделаешь, не так ли, дорогуша?

И он смотрел Артуру в глаза до тех пор, пока тот не кивнул, не в силах оторвать своих глаз от глаз Имса. Много времени это не заняло, от силы десять-двадцать секунд, хотя, ради справедливости, следует сказать, что Имс вообще встречал мало неподготовленных людей, которые бы осмелились ему противоречить.

– Хорошо, Имс, – сказал Артур.

– Великолепно, – заулыбался Имс. – Садись-ка на диванчик получше, Арти, я сейчас объясню тебе, что от тебя потребуется. Ничего особенного, между прочим, уж точно не роль на оскаровскую номинацию.

***
С Коббом Имс встретился следующим утром в Старбаксе, через два дома от здания, где оставил Артура. Кобб был, безусловно, хорош. Он появился в маленьком зальчике вальяжно, словно выплыл на сцену, оглядел девушек за стойкой, потом повел глазами по сторонам, заметил Имса и улыбнулся своей ослепительной мальчишеской улыбкой, от которой от ресниц разбегались очаровательные лучики, млели все попадающие в сектор поражения и цену которой Имс отлично знал. Имс так тоже умел, но сейчас лень было напрягаться, так что он ограничился кивком.

Он следил, как Кобб строит глазки девицам, пока они жужжали для него кофемолкой и шипели кофе-машиной, а девицы жеманно хихикали и тоненькими голосами спрашивали у Кобба, какого ему добавить сиропа, ванильного или карамельного, и не хочет ли он мятного шоколада, и как зовут мистера, ведь надо же написать на картонке имя?

Что там за имя выдумал Кобб, Имс не слышал, потому что болтал ложечкой в чашке, гоняя чаинки по кругу.

– Чай? – спросил Кобб, присаживаясь к нему за столик.

– Чай, – согласился Имс, откладывая ложечку и поднимая глаза.

Кобб смотрел на него с приятностью, уже без улыбки, но с таким выражением лица, словно был в любой момент снова разулыбаться от души во все тридцать два зуба. Всем своим видом он демонстрировал, как прекрасна жизнь и как она удалась лично ему – известному искусствоведу, специалисту по европейской живописи второй половины девятнадцатого и первой половины двадцатого века, богатому меценату, консультанту многих крупных музеев. Под всем этим пышным занавесом скрывалось еще много всяких слоев, но репутация у Кобба была безупречная, просто железобетонная была у него репутация, и это Имса очень и очень устраивало, по-другому и не скажешь.

За спиной у них было много совместных делишек, вполне удачно провернутых дел, сложных и не очень, и если бы Имс вообще рассуждал о понятии доверия, он, возможно, мог бы сказать, что Доминик Кобб – один из тех немногих людей, которые очень близко подошли к этой самой границе.

Но Имс был реалист до мозга костей, а потом уж очень хорошо в свое время воспитал его папа, так что не верил он никому и никогда, даже такому замечательному парню, как Доминик Кобб, гениальный ас в области продажи фальшивых и краденых произведений искусства.

– Все готово? – спросил Кобб, делая глоток своего карамельного латте.

Имс поморщился от одного запаха – он не признавал даже кофе с сахаром, не говоря уж о той бурде, которой заливались американцы.

– Ну а ты как думаешь, Дом? – лениво ответил ему Имс, снова занявшись ловлей чаинок. – А у тебя?

– Мистер Лонсдейл прибудет ровно через полчаса на своем арендованном лимузине, – поведал Кобб, расстегивая пуговицу на своем твидовом синем пиджаке. – А то в кованых ковбойских сапогах, пусть даже и из змеиной кожи, по тротуарам Большого Яблока ходить несподручно.

Они одновременно прыснули. Пока еще было можно, у них было полчаса до того момента, когда надо будет надеть маски, и потому Кобб не стеснялся показать своего отношения к их нынешнему клиенту – нефтяному магнату мистеру Лонсдейлу из города Хьюстон, штат Техас. Мистеру Лонсдейлу некоторое время тому назад вдруг ударило в голову сделаться коллекционером, за что он и взялся со всей широтой души, свойственной человеку, взросшему на техасских просторах. Имс подозревал к тому же, что одной из причин такого перерождения из нефтедобытчика в знатока живописи стала новая жена мистера Лонсдейла – юная победительница местного конкурса красоты: Имс, понятное дело, навел справки. Связи у Имса были по всему миру, и вот кое-кто нашептал ему об окультуренном нефтяном короле и о том, что тот собрался навестить Нью-Йорк вместо того, чтобы зажигать со своей королевой красоты где-нибудь в Лас-Вегасе. Ребята в Хьюстоне, понятное дело, для хорошего человека ничего не пожалели, однако ясно было, что в Хьюстоне европейских раритетов много не отыщется, хоть ты тресни. Так что послали весточку Имсу, ну а уж тот, выяснив, что нефтяной деятель разбирается в искусстве через пень-колоду, само собой, возможности упускать не стал. Напустил на него Кобба, а тот уже впарил клиенту что-то редкое, не фуфло, но и не раритет, однако по очень и очень красивой цене.

Теперь Имс с Коббом собирались провернуть главное: продать Лонсдейлу эскизы Модильяни. Эскизы эти Имс нарисовал пару лет тому назад, и хранились они в одном никому не известном месте, дожидаясь своего часа. И вот дождались.

Они с Коббом неспешно прогулялись до места встречи, выкурили по сигарете, дожидаясь, когда появится Лонсдейл. Наконец подкатил лимузин. На бруклинских улицах смотрелся он, надо сказать, весьма неуместно, но когда из лимузинных душистых недр наружу выбрался Лонсдейл, он затмил даже четырехколесного монстра. Лонсдей был высокий и сухощавый, и, если бы кто-то додумался его переодеть, смотрелся бы, наверное, солидно и почтенно. Но, несмотря на дорогущий костюм, сапоги, стетсон и галстук шнурком с платиновым орлом в качестве застежки делали из него прямо-таки комического персонажа, и Имс в очередной раз подивился, правда, про себя, что обсмеянный, кажется, во всех шоу типаж настолько соответствует действительности.

Кобб уже что-то медитативно вещал Лонсдейлу в ухо, представив Имса как одного из своих помощников, которые занимаются поиском ценностей. Голос его звучал внушительно и увещевающе одновременно, а клиент сохранял на лице бесстрастное выражение. Может быть, прочитал в какой-нибудь книжке, что настоящему знатоку положено быть спокойным и незаинтересованным.

Они поднимались по лестнице. Утром Имс дал десятку местному технику, и тот преспокойно отключил лифт, повесив на него табличку «Ремонт». Лонсдейл брезгливо морщил нос – на лестничных клетках пахло не очень. Наверное, в конюшнях в Техасе пахнет по-другому, решил Имс, все так же внутренне посмеиваясь.

Наконец они добрались до нужного этажа, и Имс постучал в дверь.

***
Открыло им заспанное существо в тренировочных трикотажных штанах, растянутой майке и с дивным кавардаком на голове, идеально гармонирующим с общей помойкой в квартире. Существо душераздирающе зевнуло, водрузило на нос очки в толстой роговой оправе и сразу оказалось некогда приличным еврейским мальчиком, вырвавшимся в пампасы из-под родительского неусыпного контроля.

Проняло даже Кобба. Имс ощутил нечто вроде гордости Генри Хиггинса, впервые выпустившего свою цветочницу в приличное общество.

– Оау, вы уж здесь? – спросил Артур и широким жестом махнул рукой, приглашая в недра квартиры.

Все прошли внутрь и начали оглядываться. Артур сделал вялую попытку прибраться, побросав вещи с дивана за спинку. Недоеденная пицца вносила в натюрморт завершающую нотку, распространяя тонкий въедливый аромат.

– Думаю, стоит сразу приступить к делу, – обратился к Коббу Лонсдейл.

Кобб согласно закивал и вопросительно взглянул на Имса.

– Прошу познакомиться, – сказал Имс радушно, – вот владелец интересующих нас предметов, мистер Артур Голдстейн. А это мистер Лонсдейл. Мистера Кобба вы уже знаете.

– Кофе хотите? – проявил гостеприимство Артур. Коббу он кивнул так равнодушно, словно встречал его каждый день, а не видел первый раз в жизни.

Кофе никто не хотел. Артур пожал плечами. Повинуясь жесту Имса, удалился в угол, где под завалами можно было опознать письменный стол, порылся там, роняя бумажные рулоны и карандаши, и вытащил на свет потертый черный тубус, трогательно перевязанный веревочками. С видом гордым и отрешенным Артур, с тубусом под мышкой, вытащил еще и старый мольберт, установил его поближе к окну, водрузил туда кусок картона и начал распаковывать тубус. Лонсдейл с непроницаемым лицом ждал, когда Артур достанет из тубуса листы бумаги и установит их на картон, прижав специальной планкой. На листах, слегка обтрепанных по краям и кое-где покрытых подозрительными пятнами, была скупыми линиями и очень схематично изображена обнаженная женщина с выдающимся носом и большим, растрепанным и тяжелым на вид пучком густых волос.

Кобб зашептал что-то Лонсдейлу на ухо. Имс и Артур просто ждали. Один из набросков все норовил свернуться, и Артур прижал его внизу пальцами. Лонсдейл от такого обращения даже скривился.

Чем больше Имс присматривался, тем больше убеждался, что клиент готов. Без сомнения, после ранее сделанных покупок, он доверял Коббу, и подсознательно ждал уже от него исключительно подлинного...

– Так, говорите, откуда они вам достались? – поинтересовался Лонсдейл, прервав на полуслове все еще бормочущего Кобба.

Артур пожал плечами и кивнул на Имса.

– Как я уже неоднократно рассказывал этим господам, – сказал он, засунув руки в карманы, – это мне досталось от бабули. Бабуля в молодости в Париже работала горничной в меблированных комнатах, пока не началась война с Германией и она каким-то чудом не сбежала в Америку. В том числе убиралась и в квартире человека, который это нарисовал. Как уж ей достались эти рисунки, я не знаю, может, и просто так прихватила – из того, что я позже узнал о Модильяни, можно заключить, что они там валялись у него, как... – он помедлил, подбирая слова, потом усмехнулся и закончил, – ну вот как у меня, примерно. Если вы, уважаемый мистер Лонсдейл, представляете себе, что в десятых годах двадцатого века представлял собой Амедео Модильяни, то поймете, что рисунки, подобные этим, регулярно отправлялись в корзину для бумаг... если не использовались по другому назначению, конечно.

Кобб снова жарко зашептал Лонсдейлу на ухо. Имс знал, что он сейчас в очередной раз излагал все свои хорошо продуманные аргументы, почему он считает эти две бумажки с профилем горбоносой женщины настоящими эскизами Модильяни. Кобб умел быть очень убедительным, иногда Имсу казалось, что Доминик владеет приемами гипноза. Во всяком случае, на Лонсдейла его уговоры действовали как надо, потому что он снова обратился к Артуру с вопросом:

– Ну а почему в таком случае, если уж вы убеждены, что это именно работы Модильяни, вы не хотите пойти официальным путем?

– И зависнуть с ними на пару лет? – с иронией спросил Артур, сняв с носа очки и протирая их подолом майки. – Или больше? Ждать, пока их повозят по всему миру туда и сюда, пока не закончатся все экспертизы, а потом еще доказывать свое право на владение? И тем временем вылететь из университета и сосать кулак где-нибудь на задворках цивилизации? Нью-Йорк – очень дорогой город, знаете ли, и Колумбийский университет обходится тоже недешево для бедного еврейского юноши, у которого нет влиятельных друзей и хороших связей.

– Ну и что вы хотите? – небрежно спросил Лонсдейл.

– По сто пятьдесят за каждый, – сказал Артур.

– То есть вы надеетесь срубить триста кусков за рисунки сомнительного происхождения? – рассмеялся Лонсдейл и посмотрел на Кобба и Имса, словно приглашая их присоединиться к веселью.

– Мистер Имс, – обратился к Имсу Артур, и в голосе отчетливо прорезались утомленно-высокомерные нотки, – сдается мне, мы ведь уже договорились с вами о цене? Кажется, мы этим переговорам, проходившим, кстати, с участием мистера Кобба, – он не глядя кивнул в сторону Доминика, – посвятили целую неделю, не так ли?

Имс кивнул.

– К сожалению, должен признать, что это последняя цена, – откашлявшись, сообщил Кобб.

О чем Лонсдейлу прекрасно известно, подумал Имс про себя. Ну давай же, давай, решайся, тупорылый ты идиот!

В конце концов Лонсдейл, все с той же брезгливо-недовольной миной на лице, выудил из внутреннего кармана пиджака бумажник, а оттуда – чековую книжку, и, размашисто расписавшись, с резким звуком выдрал страничку.

– Возьмите, – сказал он, подавая бумажку Артуру.

Тот, не чинясь, внимательно проглядел чек, тут же свернул еще пополам и сунул в карман. После чего ловко снял листы с мольберта и, скатав обратно в рулон, затолкал все в тот же тубус.

– Владейте на здоровье, – улыбнулся Артур.

В комнате явственно чувствовалось облегчение. Лонсдейл, посветлев лицом, подхватил тубус и направился на выход, явно не желая задерживаться здесь ни минутой дольше. Кобб торопливо пожал Имсу и Артуру руки и поспешил следом. Их голоса раздавались на лестнице, понемногу стихая.

В квартире остались только Имс и Артур. Имс подошел к двери, послушал, как Лонсдейл барственно-небрежным тоном что-то вещает Коббу, а тот соглашается, прикрыл дверь поплотнее. Потом обернулся к Артуру и протянул руку.

Из Артура словно выпустили весь воздух. Плечи ссутулились, кажется, колени тоже дрожали, Имс заметил, как по виску поползла капелька пота, оставляя блестящий след.

– Ну как? – только и спросил Артур, подавая Имсу чек.

– Молодец, – искренне похвалил Имс, аккуратно укладывая хрустящий листик в собственный бумажник. – Пока живут на свете дураки, обманом жить нам, стало быть, с руки...

– Уффф, – выдохнул Артур, закатывая глаза, – думал, умру от ужаса...

Имс, который и сам переживал не меньше, только вот лицо держал гораздо, гораздо лучше из-за длительных тренировок, усмехнулся.

– Ну-ка, подойди, – велел он и, не дожидаясь реакции Артура, протянул руку и сгреб его за майку, зажав в пальцах ворот.

Артур тут же послушно качнулся вперед, податливо следуя за рукой Имса. Прямо перед собой Имс видел расширенные карие глаза с огромными зрачками. От удачно провернутой сделки адреналин шибал по мозгам, сильнее еще из-за того, что все время, пока Лонсдейл находился тут, Имс привычно держал себя в руках, усилием воли заставив организм вести себя предельно спокойно. А теперь словно прорвало шлюзы, в ушах стучало, в груди и ладонях точно кипятком жгло. Он дернул за Артурову майку и жестко, властно прижался ртом к послушным губам, которые тут же раскрылись навстречу. Имсу показалось, что Артур даже застонал, но сквозь шум в голове он толком ничего не слышал, а то, как Артур принялся в свою очередь вылизывать ему рот, толкаясь в ответ своим языком, только подстегнуло мгновенно опалившее Имса желание взять свое прямо тут и без промедления.

Но сначала дело, а потом развлечения. Мальчишку он выебет как следует и дома, уже не отвлекаясь, а сейчас следовало немедленно заняться чеком.

Имс отпихнул Артура от себя и сказал, непроизвольно облизываясь:

– Быстро собирайся и сваливай отсюда. Я позвоню, чтобы сюда пришли и навели порядок, и очень хочу, чтобы ты к этому времени был уже дома.

– А ты куда? – спросил Артур, залипнув взглядом на рте Имса.

– По делам, пупсик, по делам, – сказал Имс. – Хочу, вернувшись домой, найти тебя уже горячего и готового. Так что поторопись.

Глава 6
Всего за неделю Артур узнал много нового о родном городе. Странно, что при этом он помнил, что, скорее всего, спит или каким-то образом попал в прошлое. А может быть, иногда приходили к нему мысли, на него напали, ударили по голове или же он попал в дорожную аварию и сейчас лежит в коме. Но мысли эти были какими-то тусклыми, отрешенными, словно бы Артур рассуждал о книжном персонаже.

Теперешние его будни были богаты на сюрпризы. К примеру, впервые в жизни ему попалось нелегальное такси, так называемое gypsy, цыганское, и он стал свидетелем взрыва водительской ярости, чуть не приведшей водителя и пассажира к летальному исходу. Позже таксист долго и нудно рассказывал о налетчиках и психах, которые садились в его машину, об убитых горем болельщиках проигравших команд, затем ударился в ностальгические воспоминания о временах сухого закона – тогда можно было задорого доставить жаждущих в подпольные заведения «speakeasy». А однажды в его такси посреди ночи сел знаменитый голливудский актер с антикварным стулом наперевес.

Имс сильно ругался, узнав, что Артур садится к нелегалам.

– Беспокоишься за меня? – прищурился Артур.

Но Имс только хмыкнул.

После авантюры с Модильяни он часто брал Артура на «деловые прогулки» – в тот же Нижний Ист-Сайд, где они навещали обедневших евреев, у которых водился ценный антиквариат. Впрочем, как раз сейчас в этот район активно начали прибывать черные и пуэрториканцы, которые называли его Луизаида. Вокруг Томкинс-сквер процветали торговля наркотиками, проституция и рэкет, и здешние улицы источали мрачное, неухоженное обаяние, напоминая Артуру фильмы Джима Джармуша. Алфавитный город уже тогда славился своей дешевизной, кофейнями, пыльными книжными лавками и экспериментальными театрами, которые Имс терпеть не мог. Однажды он привел Артура в терракотовую синагогу на Элдридж-стрит – почему-то счел, что ему будет интересно, но Артура заинтересовала только архитектура: смесь готического, романского и мавританского стилей, разноцветные витражи.

А вот Нижний Ист-Сайд времен цветущих лет Эсфири было обнаружить крайне волнительно. Он казался совсем криминальным, очень опасным. Азиатов еще наблюдалось мало, хотя кое-где уже начали появляться иероглифы. Пока никто и вообразить не мог, что через несколько десятков лет эта черная дыра станет районом элитного жилья, дорогих бутиков и ресторанов. Тут еще много было евреев – но большинство из них доживали свой век, вспоминая, как работали закройщиками и гладильщиками, пекарями и часовщиками – и при этом писали стихи на ресторанных салфетках. Много попадалось странного: Артур один раз даже встретил магазин, который с парадного входа предлагал товары для священнослужителей, а с заднего – приглашал в бордель.

Теперь Артур имел хотя бы смутное представление о том, чем занимается Имс. И его бескрайне восхищала хватка любовника, его манеры хищника, его умение играть на публику и мастерски держать лицо, его готовность к любой опасности, к любой неожиданности и, конечно, то чувство страха, которое он сам иногда внушал. Оно заставляло Артура трепетать, когда Имс его трахал – каждый раз. Однако, несмотря на это, вскоре Артур расслабился и позволил себе думать, что его самого Имс сильно напугать уже не сможет. Вот так, чтобы по-настоящему: до отнимающихся ног, до крика.

Расслабился и через некоторое время поплатился, конечно. Бедный наивный мальчик, забредший в темном лесу в пряничный домик. Разве он не помнил, чем кончались подобные сказки? Сказки о Красной Шапочке, сказки о Гензеле и Грете.

В один из вечеров Имс пришел домой, глубоко погруженный в свои мысли: молча ушел наверх, молча поужинал с Артуром, потом молча, в такой же задумчивости, закурил.

– Дорогуша, – после паузы сказал он, и тон его сразу Артуру не понравился. – Мне очень надо, чтобы ты сделал кое-что для меня.

Артур фыркнул.

– Опять притворяться малахольным студентом?

– Нет, – как-то рассеянно произнес Имс. – Не совсем. Тут один человек располагает вещью, которая мне нужна. Это важные бумаги, след которых я давно потерял, но вот они опять всплыли. И я не могу упустить их снова.

– Так что делать-то?

Имс не торопясь затянулся, выпустил дым и как-то странно посмотрел на Артура.

– Помнишь, как-то мы были в кофейне на Деланси-стрит? И к нам подходил такой лощеный японец, держался еще, как божок?

– Помню, – буркнул Артур. – Смотрел так, словно торгует авиакомпаниями.

– Будешь смеяться, но почти. К несчастью, он непрост, и его никогда не интересовали только деньги. Вот и сейчас он хочет кое-что другое, что у меня есть. Чувствует, что делиться я не хочу, но похоже, именно поэтому вцепился, как клещ.
– И что же ему нужно? – спросил Артур.

– Ему нужен ты, – ответил Имс и снова затянулся сигаретой.

Несколько мгновений Артур слушал, как тяжело передвигается секундная стрелка на громоздких напольных часах. Как-то тяжело текло время, совсем застыло.

– Что? – тупо переспросил он.

– Он видел меня и тебя вместе, пустил на тебя слюну, – пояснил Имс. – Прямо распирает его теперь. Просил тебя на одну ночь. Ну, деньги я, конечно, тоже плачу, и немалые. Но он хочет еще и тебя. Это условие.

Артур непонимающе посмотрел на него, пытаясь убедиться, что Имс шутит, но постепенно до него начало доходить, что нет – Имс не шутит. Напротив, он был убийственно серьезен.

Когда-то, будучи еще ребенком, Артур неудачно упал с лестницы в доме, ведущей на второй этаж. Невысоко и нелепо – оступился и опрокинулся на спину. Ничего не повредил, но так сильно стукнулся позвоночником, что отбил дыхание и обнаружил, что не может говорить. Помнил, как тогда его захлестнула страшная паника – он так и лежал на спине, как беспомощная черепаха кверху лапами, пытался вопить, но не мог выдавить ни звука, только корчился и колотил кулаками по полу, пытаясь исторгнуть хотя бы шелест, хотя бы подобие шепота. Потом, спустя вечность, начал булькать, исторгать куски бессвязных слов, голос постепенно вернулся, но первые секунды отпечатались в памяти первобытным ужасом – он думал, что никогда уже не сможет говорить, что сломал позвоночник, что с ним случился самый черный кошмар на свете.

Сейчас он чувствовал нечто похожее.

– Так я твоя собственность? – наконец спросил он, пытаясь казаться спокойным и даже ироничным. – Я в рабстве? Ты меня продаешь? Вот так вот – одалживаешь?.. В качестве бонуса сверх суммы сделки?..

И тут он вспомнил, что действительно фактически в рабстве – у него даже документов не было, а он совсем позабыл об этом. Кто он без ID? Да его вообще не существует – Имс его может подкладывать под кого угодно, по кругу пустить, да даже расчленить, и никто Артура не хватится, никто не будет искать.

– Я тебя не продаю, – пояснил Имс, и ноздри его чуть заметно раздулись, а зубы чуть слышно скрипнули. – Я спрашиваю твоего согласия. Я не собираюсь везти тебя к Сайто силой. Но мне нужно, чтобы ты согласился. Ради меня. Ну что тебе стоит?

– Что мне стоит? – завопил Артур, и в лицо его бросилась краска – он даже о страхе своем забыл. – Я тебе кто, проститутка?! Ты ведь знаешь, что нет!

– Ну, – рассудительно сказал Имс. – Под меня ты лег, не особо задумываясь, однако. Да и откуда я могу знать точно?

Артур сам не помнил, как налетел на него с кулаками, дубасил по плечам, даже пытался в морду заехать, но это было все равно что колотить скалу. Имс быстро поймал его за запястье, вывернул руку, да так, что Артур дышать забыл и вдруг обнаружил себя пригнутым к самому полу, к ковру с длинным ворсом.

– Хватит истерик, – холодно сказал Имс. – Если нет, то нет. Но наши отношения могут испортиться.

Он отпустил Артура, взял со стола пачку сигарет и вышел из комнаты. А Артур остался и только сейчас заметил, что по щекам у него бегут злые, отчаянные, жгучие слезы.

Куда ему было идти? Хотя, наверное, мог же он устроиться на работу, снять дешевое жилье… не пропал бы, не в средневековье же его закинуло…

Но готов ли он был расстаться с Имсом?

Артур не сомневался, что Имс выгонит его, если он откажется.

Ненависть душила Артура, но страх отлепиться от Имса был сильнее. Имс действительно сделал его своей собственностью – Артур уже не мог без него дышать, и никакая гордость, никакие ужасы не могли этого факта уничтожить.

Он сидел, привалившись спиной к креслу, и пытался представить, как это будет – с тем японцем. Тот не был отвратителен – бабушка бы даже назвала его импозантным, да и молодой еще был: лет сорок, наверное. Лицо красивое и бесстрастное, какие были, наверное, у самураев.

В какой-то момент Артур наравне с отвращением даже почувствовал возбуждение, когда представил, что незнакомый, опасный мужчина, да еще совсем чужой, непонятный азиат, так сильно его хочет, что выставил Имсу подобное условие. Но тут ему снова стало страшно: к чему его могут принудить? Насколько жесток, насколько извращен этот человек? Японцы – они ведь склонны к извращениям.

Он представил чужие руки, чужие губы, чужой запах, чужой вкус, и его передернуло. На всю ночь – это же ад. За ночь можно сделать с человеческим телом все, что угодно – да за полчаса можно сделать. Только ночь – понятие в этом случае в принципе бесконечное. Для Артура это было равносильно десяти годам, абсолютно идентично. Ночь показалась ему полярной.

Он сидел, и дрожал, и снова плакал, и снова представлял, и пару раз, при особенно ярких картинках, его чуть не вывернуло. Ему было так муторно, что он не мог подняться, ноги не слушались, руки не слушались, сердце билось невпопад, и эта противная обморочная слабость… Тело в который раз предало его, глупое трусливое тело, в котором, несмотря на отвращение, он ловил подлые, порочные, почти предвкушающие сигналы.

В конце концов, он поднялся и побрел к Имсу в постель. Тот не спал, просто лежал и смотрел в потолок, закинув руки за голову. Рядом с кроватью горел зеленоватый ночник, и лицо Имса в его неверном свете казалось лицом диковинного, жестокого, непозволительно красивого для чудовища подводного царя.

Артур сел на постель и долго молчал, потом сказал понуро:

– Хорошо.

И лег спиной к Имсу, и лежал, как обмороженная рыба, пока тот не вздохнул, не подвинулся к нему и не обнял, согревая.

– Вот и молодец, хороший мальчик, – прошептал Имс ему на ухо. – Сайто не посмеет причинить тебе вред – знает, что я этого не спущу. Все пройдет быстро – ты и не заметишь, как быстро.

Артур зажмурился и подумал, что лучше будет, если утром он просто не проснется. Если бы можно было запрограммировать себя на это, он был бы счастлив, кажется.

***
Встреча с Сайто была назначена на вечер: решили поужинать в одном широко известном в узких кругах ресторанчике близ книжного магазина «Уайльд» на Кристофер-стрит.

Пришли раньше – Артур угрюмо молчал, пялился в чашку чая с молоком, Имс молчал тоже, перекидывая из одного угла рта в другой уже основательно измочаленную зубочистку. Он надел сегодня вызывающе яркую рубашку, но при этом даже не побрился – хотя, в общем, какое это имело значение?

В баре наигрывали неуловимо знакомое диско, бывшее здесь и сейчас на пике популярности, но Артур даже не попытался разобраться, что это за песня и кто исполнитель.

Сайто – хотя Артур подозревал, что это не его настоящее имя – появился ровно в назначенное время, такой же органичный в этом маргинальном ресторанчике, как император при парадном облачении – в Макдональдсе. Краем глаза Артур успел зацепить безупречный синий костюм, сидевший на стройной фигуре как влитой, и крупные золотые часы: все это явно стоило сказочных денег. Лицо у японца было гладким и спокойным, как у бронзового божества, но глаза смотрели цепко, остро, пронзительно. Еще Артур обратил внимание, какие у него длинные, музыкальные пальцы и барски холеные руки, очевидно знакомые только с кремами люксовых марок. И запах он него исходил, едва уловимо, тоже очень дорогой – наверняка, какое-нибудь мыло ручной работы баснословной стоимости, которое тысяча и одна девственница лепила из лепестков черной розы.

Дойдя до этой мысли, Артур сморщился – ну что за бред лезет в голову! Хорошо хоть зубы не стучали, и на том спасибо. Он вцепился в чашку, как будто бы она оставалась его последним заслоном перед грядущим событием, последним предлогом замедлить время.

Дальше все виделось, как в тумане: Имс и Сайто быстро обсудили что-то по-японски, точнее, перекинулись всего несколькими словами, японец победно обнажил белые зубы, Имс кивнул и с отсутствующим видом сделал знак бармену.

– Артур, – тихо сказал он, не глядя. – Давай поднимайся, он ждет.

– Даже чай не дашь допить? – огрызнулся Артур.

– Ты цедишь полчашки уже минут пятнадцать, не тяни время.

Сайто молчал и вежливо улыбался, потом сказал:

– Артур, если вы хотите поужинать, то предлагаю вам составить мне компанию, я постараюсь удивить вас.

– Спасибо, я сыт, – буркнул Артур, резко встал из-за стола, запахнул куртку и хмуро кивнул – ни к кому адресно не обращаясь. Имс отвернулся, а Сайто чуть заметно коснулся Артурова локтя, направляя к выходу.

Артур усиленно старался думать о посторонних вещах, когда ехал в большом черном автомобиле. Сайто расположился на соседнем сиденье, но на Артура не смотрел и не касался – а места здесь было достаточно, чтобы для каждого нашлось личное пространство. Ход у автомобиля был поистине бархатным, словно бы они летели в космическом корабле, среди тишины и пустоты.

Артур думал, что теперь вся его влюбленность в Имса (а пора было уже в ней признаться самому себе) – жгучая, как кайенский перец, пьянящая, как старое вино, жаркая, как паровозная топка, и такая мучительно острая – превратится в призрак. Когда человек влюбляется, он инстинктивно ищет силы, которая бы его прикрыла в случае опасности, ищет защиты: руки на плече, колен, в которые всегда можно было бы уткнуться, рыдая, слов утешения в тяжелые дни. Он ищет того, кто его не предаст.

В случае с Имсом все оказалось совсем наоборот. Он не только не защитил Артура, он сам толкнул его в тяжелые лапы чего-то темного, дурного, больного. Вытолкнул его из дома, как куклу, дал поиграть почти незнакомому человеку в обмен на волшебные фантики. Имс даже не признал его своим, потому что своим – не делятся. Никогда. Ни в какой ситуации.

Пора взрослеть, сказал себе Артур: раз уж ты начал трахаться со взрослыми серьезными мужиками, то продолжай в том же духе. Или заканчивай эту историю совсем.

Что мешало ему отказаться? Ведь Имс давал такой шанс, пусть и с известными последствиями, но давал. Что мешало проявить гордость? Хлопнуть дверью, раствориться в великой пустоте, остаться нетронутым?

Автомобиль неторопливо плыл среди зарождавшейся весны, еще черной от грязи, но уже дразнившей сладкими запахами, и голоса и шумы разносились в прозрачном воздухе звонче, гульче. На баскетбольной площадке самозабвенно прыгали и кричали подростки, и Артур вспомнил, что совсем-совсем недавно был одним из них.

Когда они подъехали к большому красному дому на Манхэттене, уже сгустились сумерки. Артур отметил роскошь парадного холла, выправку швейцара, но все это почти бессознательно. Ему казалось, что время растянулось. У него еще тлели надежды, что может случиться нечто непредвиденное; в какую-то секунду он даже подумал о побеге или о том, что можно забиться в истерике и совершенно по-щенячьи начать умолять японца отменить сделку. Но тут он вспомнил об Имсе, о его непроницаемом лице, о ярко-желтой рубашке, об искривленных губах, которые нервно мусолили зубочистку, – и поник. Понял, что ничего такого не сделает.

Спустя десять минут Артур обнаружил себя в очень большой квартире, обставленной в непривычно спартанском после логова Имса и внезапно почти европейском стиле – светлые стены, несколько расписных ширм, несколько маленьких столиков, светлый ковер на полу, большие окна, пять-шесть странных, томных на вид статуэток: какие-то многорукие боги страстно сжимали в объятьях таких же многоруких богинь.

– Пойдешь в душ, Артур? – спросил Сайто.

– Я помылся перед выходом, – процедил сквозь зубы Артур, смотря японцу строго в переносицу.

Тень смеха пронеслась по лицу Сайто, но он лишь серьезно кивнул и показал рукой в сторону спальни.

– Проходи, располагайся. Тебе придется подождать меня – я лично намереваюсь принять душ.

Кровать выглядела огромной – здесь вполне мог бы при насущной необходимости приземлиться боевой истребитель, подумал Артур.

Он сел на самый краешек и сложил руки на коленях. Нервы начинали сдавать.

Может быть, все-таки сбежать? Пока Сайто в душе? Это же дело минуты, а потом затеряться – кто его найдет? Да и будут ли искать?

Артур с трудом глотал слюну – горло пересохло, и теребил пальцами собственные джинсы, но решение ему никак не давалось, а потом едва слышно открылась дверь, и стало поздно.

Сайто оделся в черный шелковый халат, от него пахло сандаловым мылом – наконец-то Артур смог распознать запах. На ногах пальцы у японца оказались такими же ровными и ухоженными, как и на руках, и у Артура закралась мысль, что он имеет дело с подлинным аристократом. Он сглотнул. Хотя бы не противно. Ничего физически отталкивающего в Сайто не было.

– Раздевайся, – ровно, с улыбкой, велел Сайто, подошел к какой-то нише в стене, и через секунду оттуда полилась тихая, шелестящая музыка явно восточного характера.

Артур встал и неловко начал скидывать куртку, расстегнул и выпутался из рубашки, стянул носки и джинсы, на момент замедлился, потом стащил и трусы. Сел снова и уставился в стену. Ни одной мысли в голове не осталось, только в горле скребло, как наждаком.

Он и опомниться не успел, как Сайто оказался рядом, двигаясь неслышно, и накинул ему на глаза темный платок, а потом завязал на затылке прочным узлом.

– Что?! – дернулся Артур и вмиг позабыл о всякой неловкости. – Зачем это?! Мы так не договаривались!

– Мы с тобой, Артур, ни о чем не договаривались. Мы договаривались с Имсом – что я не наврежу тебе. И я не наврежу. Мне бы и самому этого не хотелось, – мягко сказал Сайто.

Артур судорожно втянул воздух.

– Ложись, – приказал Сайто, и Артур, помедлив, опрокинулся на спину.

Прошла еще минута, и Артур почувствовал, как его руки поднимают к спинке кровати, и ощутил прикосновения какой-то жесткой, даже колючей веревки, а потом его запястья связали и крепко зафиксировали на спинке. Когда веревка скользнула по ногам, он почувствовал, как сердце заколотилось бешено, медным гонгом. В голове бухала кровь, череп грозил лопнуть.

– Зачем вы меня связываете?.. – выдавил он.

Японец чуть слышно засмеялся.

– Глупый вопрос, Артур, ты не находишь? Мне так будет интереснее. Да и тебе, я думаю.

Через несколько минут Артур был так любовно и основательно обвязан веревками, что практически не мог двинуться и остро ощущал грубый джут по всему телу. Ноги были согнуты в коленях, разведены и создавали ощущение абсолютной доступности, да и вообще он был весь открыт, бесстыдно распялен, как разделанная на День благодарения ощипанная индейка. Дрожь его била уже так сильно, что сотрясалась кровать, но Сайто ничего не делал, чтобы его успокоить.

Сайто вообще ничего не делал – связав Артура, он, видимо, отошел от кровати вглубь комнаты и теперь только смотрел. Или, может быть, вообще вышел, только какой тогда смысл?..

– Сайто? – позвал Артур.

Неизвестность казалась ему еще более пугающей, чем присутствие японца. А вдруг его оставят так навсегда – и он умрет в этой постели, от голода и боли, и потом кто-то найдет его смердящий, стыдный труп? Мало ли что придет в голову азиату – может, он маньяк? Может быть, в дело пойдут острые предметы? Удавка? Иглы? Где-то Артур читал, что японцы в сексе неравнодушны к горячему воску и даже горячему маслу. Блядь, как вообще можно было доверять представителю нации, которая считала сексуальным со всей дури лупить мужчин по яйцам? И это были только цветочки из того, что Артур читал о японских фетишах. Ему стало страшно по-настоящему – теперь он боялся вовсе не соития.

– Я здесь, – после долгой тишины отозвался японец. – Я подожду – ты должен созреть. Должен захотеть меня.

– Я не… – начал Артур и тут же оборвал фразу, потому что никаких сил уже не было на возражения, но, собравшись, продолжил: – Я – не захочу. Я не хочу. Не хочу! Не хочу, Сайто!!!

– Захочешь, – спокойно заметил японец и, по-видимому, уселся где-то неподалеку в кресле.

Артур готов был разрыдаться – все оказалось еще хуже, чем он мог предположить. Быть распятым под чьим-то взглядом, абсолютно беспомощным, да еще эта унизительная повязка на глазах – почему нельзя было сделать все как обычно? Это быстрее бы закончилось, и не было бы этого чувства полной податливости, этого безумного ожидания, этого страха бесконтрольности. Кажется, у Артура начинался приступ клаустрофобии, хотя раньше за ним этого не водилось.

– Зачем это? – после паузы спросил он, пытаясь унять дрожь.

– Понимаешь, – неспешно объяснил Сайто, – когда я ограничиваю твое тело, лишаю возможности действовать и решать, это переключает тебя с передачи эмоций на их прием. На прием от меня. Сейчас ты весь – как чувственная антенна. И уже сейчас ты весь мой, просто пока не понял этого.

Артур сцепил зубы и постарался перестать трястись. Однако это плохо удавалось, он чувствовал себя спеленатой куколкой: веревки держали крепко, кроме того, были грубыми и чувствовались не только в местах наибольшего натяжения, но по всей длине; кое-какие мышцы уже начали ныть.

«Весь мой».

Сердце Артура колотилось все быстрее, дыхание все больше учащалось, вдруг дико захотелось помочиться, а все тело неожиданно так ослабело, что казалось: отнялось совсем, как у полного паралитика, – на мгновение Артур испугался, что его действительно сейчас парализует. Паника сковала все тело и мозг и грозила отнять сознание, все нарастала и нарастала, пока не выплеснулась в диком, болезненном мычании, – и тут же все кровь ударила в голову, в лицо. Щеки запылали, но дышать стало чуть легче, и тело вновь начало ощущаться, хотя бы частично. Теперь он старался дышать реже и глубже, чтобы хоть как-то погасить страх – сознание прояснилось, перспектива обморока или непроизвольного сокращения мочевого пузыря отодвинулась.

Так вот ты какая, паническая атака, ошарашенно подумал Артур, когда к нему вернулась способность соображать. Лицо по-прежнему горело, но на лбу выступил холодный пот. Дышать было трудно, но терпимо, и сердце уже не норовило разорваться. Однако веревки, стягивавшие тело, ярко подчеркивали дыхание и сердцебиение – Артур понял, что его реакция отлично видна Сайто. Тем не менее, тот воспринимал Артуровы трепыхания и судороги как нечто естественное.

Они молчали, и все так же по комнате текла медитативная музыка, и Сайто почти не шевелился, а на Артура накатило резкое расслабление – реакция на только что прошедшую панику. Его захватила почти что эйфория, словно огромная волна обрушилась на него и сбила с ног. Теперь он чувствовал каждую клетку своего тела, каждый его изгиб, еще острее ощущал стыд своей позы, и это было почти… почти возбуждающе. Тело было напряжено и одновременно расслаблено – он настолько потерял над ним контроль, что полностью отдался связывавшим его веревкам, и это очень походило на тотальное облегчение. Он больше не нес никакой ответственности за ситуацию, даже за капризы своего тела. Его отдали, как ягненка на заклание, а какой спрос с ягненка? Теперь он лежал на алтаре, стреноженный, и ему оставалось только ждать своей участи.

Ждать. Своей. Участи.

Артур почувствовал, как член его дернулся только при одной этой мысли. Веревки теперь казались не только ограничивающими, они казались чем-то пугающе эротическим, и в особо чувствительных местах натирали вполне определенным образом. О них даже хотелось потереться. И ноющая легкая боль в руках и ногах, в мышцах бедер и предплечий – тоже носила привкус какой-то странной, тягучей истомы.

Артур вдруг представил себя жертвой волшебного дракона, распятым на камне в запретном лесу.

Вот он привязан, лежит и ждет, пока дракон прилетит – темный, ужасный, могущественный, и сделает с ним что-то… что-то такое, от чего дыхание учащается, а яйца и задница поджимаются в предвкушении. Может быть, острота положения как раз в том, что неизвестно, что именно сделает с ним дракон? Как будет терзать его? Каким окажется само это чудовище, бьющее над распростертым телом золотыми крыльями? Будут ли впиваться в это тело огромные кривые когти, будет ли монстр обжигать пламенем из пасти, скользить по доступной коже горячей и влажной алой чешуей? Прикоснется ли раздвоенным ядовитым языком к самым чувствительным, самым запретным точкам, и каким будет это прикосновение – обжигающим, парализующим, невыносимым, сладостным? И, самое главное, на что будет похож его член, когда все-таки войдет в жертву? Раскаленным, огромным, похожим на копье? Смертоносным? Артур уже представлял, как будет кричать при этом вторжении, как извиваться, как умолять, но он ждал этого, ждал, жаждал, не мог дождаться! И, в нетерпении, измученный ожиданием, он услышал, точно со стороны, собственный стон, и увидел, как его тело извивается на камне, в путах, под склонившейся тенью.

– Ты уже готов, – удовлетворенно и глухо сказал дракон, и Артур почувствовал, как его колени разводят еще шире и как настойчиво втискивается в него наконец прибывшее, невидимое для него чудовище – чем-то действительно горячим и огромным, так что его словно разрывает там, внизу, – и потом двигается широко, с огромной амплитудой, как маятник, и тело Артура двигается в унисон взад-вперед. И это длится, и длится, и длится, и Артур кричит пересохшим горлом, вырывает из себя скрежещущие крики, и удивляется, как еще не умер, и не может не кричать, потому что жжет везде, и он полностью отдан во власть, уже не помнит кому, помнит только, что он уже не человек, а кусок плоти, которым кто-то чужой удовлетворяет свою похоть…

И на этой безумной мысли Артур сжался и кончил, разбрызгивая сперму так, что поймал ее собственным ртом.

– Ты невероятный, – чуть задыхаясь, сказал дракон, и чуть погодя с Артура сняли повязку.

Тотчас же словно бы в горло хлынул свежий воздух, и Артур очумевшими глазами заозирался, узнавая комнату с желтыми в алое ширмами, и огромную кровать, и закрытые коричневыми жалюзи окна, и алую лампу на столе, и кресло, и веревки, стягивавшие его запястья, плечи, колени, лодыжки, и бронзовое лицо полузнакомого японца над собой – уже не такое невозмутимое, как раньше.

– Мы называем это шибури, – проговорил Сайто и провел пальцем по воспалившимся, искусанным губам Артура. – Я думаю, тебе было хорошо.

Артур вспыхнул, вспомнив, как поплыл и какие дикие картины ему привиделись, и отвернулся, ожидая, что Сайто его развяжет и отпустит. Ему было стыдно так, что румянец, казалось, достиг даже пяток. Но это ничего, упорно думал Артур, сейчас он уйдет отсюда и забудет обо всем случившемся. Да этого просто не было – всего лишь чертовы галлюцинации (это все музыка, и веревки, а может, еще и распыляет здесь что-то японец, кто его знает),

Но Сайто ласково взял его за подбородок и повернул его лицо к себе.

«Что?» – хотел спросить Артур, но слова застряли у него в горле – он понял, что.

Ничего, оказывается, еще не закончилось, да и с чего бы он вдруг так обнадежился? Сайто заказывал его на всю ночь.

Он пожалел, что с него сняли повязку – теперь он отчетливо мог видеть, как перед его губами недвусмысленно покачивается впечатляющий, уже снова возбужденный, красивый член японца. Сайто не принуждал, не просил, не пригибал голову – он просто ждал. Артур ждал тоже, сколько мог оттянуть неизбежное, и так прошло несколько секунд, но потом покорно открыл рот и вобрал член.

Сайто не насиловал горло, и Артуру не пришлось слишком тяжко – его просто методично, аккуратно трахали за щеку, как школьницу, придерживая за скулу и иногда пальцем очерчивая контуры ходящего внутри рта пениса. Но это продолжалось довольно долго, и вскоре у Артура онемели губы, зато член потек, и потек сильно, оставляя на животе лужицы смазки. Артур был возбужден, и хорошо осознавал это, и от этого хотелось плакать, от этого ненависть к себе разливалась чернильным облаком, но – где-то на дальнем плане, на самом горизонте сознания.

Когда Сайто взял его второй раз, и потом третий, и, под утро, после отдыха, четвертый, то не было больше никаких золотых драконов, никаких жертвенных камней и огромных крыльев, и все же Артур кричал – японец трахал его сильно, ровно, ритмично, не знал усталости и походил на какого-то робота со стальным хуем из комиксов. А вот пальцы у него были чуткие, нежные и прохладные, и Артур каждый раз вздрагивал, когда они гладили его соски, шею или проходились по члену: Сайто без устали дрочил ему, и, хотя в заднице горел настоящий пожар, Артур кончал без всяких скидок, трясся, как припадочный, и мучительно исторгал стоны, похожие на мартовские кошачьи завывания,

Ему не удалось отстраненно полежать и повтыкать в потолок, как изначально предполагалось. Его поимели по полной, да еще с фантазией, да еще так, что по мозгам шарахнуло. Ад кромешный.

Водитель Сайто отвез его домой на той же черной машине на рассвете – Артур отупело смотрел, как медленно окрашивается серое небо в алый цвет, точно по нему не торопясь разливали кровь, и ему казалось все нереальным, сюрреалистичным, как на картинах Дали. Дома словно плавали в воздухе, автомобиль – тоже, и когда он поднимался по лестнице к квартире Имса, то не чувствовал ног и рук, хотя хорошо ощущалось жжение в заднице и в тех местах, где его слишком крепко поцеловали веревки.

Кстати, Сайто его так ни разу и не поцеловал. Ну правильно, одноразовых шлюх не целуют, с чего бы?

Имс что-то задумчиво рисовал, стоя с кистью перед мольбертом, когда Артур ввалился в дверь и, не глядя вокруг, потопал по лестнице на второй этаж, в спальню.

– Все прошло нормально? – спросил Имс снизу.

Артур оглянулся – тот стоял у подножия лестницы и внимательно смотрел, очень внимательно, будто искал какие-то следы на Артуре. А, может, и не искал, а уже нашел.

– Более чем, – хрипло каркнул Артур натруженным горлом. – Получил новый опыт. Интересные ощущения. Спасибо.

У Имса слегка порозовели скулы и почти незаметно двинулись на скулах желваки. Он выпрямился и засунул кулаки в карманы заляпанных краской джинсов. Опять, что ли, подделывал очередного Модильяни или, может быть, Пикассо?

– Понравилось, значит?

– А ты чего хотел, Имс? – устало отозвался Артур. – Твой деловой партнер оказался с выдумкой. Японские сексуальные методики, все дела.

– Ну вот видишь… – медленно сказал Имс. – Я же говорил – ничего страшного. Никто не умер.

Артур некоторое время стоял и неверяще на него смотрел. Просто – с огромным удивлением.

– А ты что, правда считаешь, что смерть – самое страшное в жизни? – наконец спросил он.

Теперь Имс стоял и смотрел на него те же несколько долгих секунд.

– Когда у тебя появится возможность сравнить, дорогуша, ты поймешь разницу. И с той самой минуты засунешь свои нежные переживания в свою нежную жопу.

Артур помолчал, кивнул и продолжил подниматься по лестницу.

– Извини, но сегодня на еблю не рассчитывай, – крикнул он сверху. – Мне хватило. И я надеюсь, твои чертовы бумаги в полном порядке.

Глава 7
Очень может быть, что именно так чувствовали себя те, кто в Древнем Риме бросал девственниц в пасть львам. Ну, по крайней мере, Имсу представлялось, что именно так они себя и должны были чувствовать. Собственно, в наличии у Имса как раз была и девственница, хотя и условно, но все-таки, и лев, хотя и азиатский, – тут уж у Имса сомнений не было.

А если серьезно, то Имс едва-едва удержался, чтобы не отыграть все назад. Артур, уходя из кафе, смотрел на него такими больными глазами, мокрыми и умирающими, какие Имс видел однажды у котенка, брошенного в мусорный контейнер у супермаркета. Имс сунулся туда выкинуть картонный стаканчик из-под кофе, а ушел с коробкой от китайской лапши и плачущим комком шерсти внутри. Артур в этот вечер выглядел в точности как тот котенок: тщедушная спина, дрожащие пальцы – чашка постоянно звякала о блюдце, пока они ждали Сайто. Имс действительно уже готов был сказать: «Все, сделка отменяется!», но удержался и был прав. Он был прав, черт подери, а как же иначе? Он пятнадцать лет положил на то, чтобы достичь своей цели, и, между прочим, не только деньгами пришлось жертвовать. Но цель того стоила. И вот теперь все было у него в руках – вожделенные бумаги: купчая на дом и землю, нотариально заверенные акты купли-продажи, свидетельство на собственность, все на его имя. Весь пакет документов находился в дорогом кожаном портмоне, спрятанном в левом внутреннем кармане его пиджака, и последняя жертва, которую пришлось принести ради этого, даже и жертвой-то считаться не могла. Подумаешь, какая трагедия – мальчишке придется поебаться с кем-то еще. Переживет. Тем более что Имс позаботился о его полной безопасности. Сайто был порядочной сволочью, но сволочью с крепким словом, если это слово удавалось из него выбить.

Раздражение, однако, поднималось грязной жирной пеной все выше и выше, прогоркло отдавало в корень языка и портило Имсов триумф.

Да боже мой, что такого особенного произошло? Если бы Сайто потребовал бы ночь не с Артура, а с самого Имса, он и думать бы даже не думал. Тут же и поехал бы, не откладывая. И не факт, что не получил бы при этом массу удовольствия – была как-то у Имса японская любовница, и до сих пор он еще припоминал ее изобретательность с приступами веселого изумления. Имс рассердился, когда Артур начал устраивать трагедию из ситуации, в которой лично Имс не усматривал абсолютно ничего особенного. Да и вообще, его всегда бесила повадка некоторых людей преподносить свое тело как некий храм и сооружать целый свод правил, что с этим телом можно делать, а что нельзя и по каким случаям и поводам. Жить надо проще, дорогие господа, тогда и жизнь будет приятнее. Имс же телу вообще и своему собственному в частности никакого сакрального значения не придавал, поэтому и рефлексий никаких особенных не испытывал. Тело для него было – инструмент. Да, бесценный, да, эксклюзивного исполнения, да, за ним надо было следить и ухаживать, но все же это был лишь инструмент, обеспечивающий достижение поставленной задачи. Не то чтобы Имс расходовал свой инструмент направо и налево, отнюдь. Для этого и задача должна была быть адекватной, соответствующей цене, но в общем и целом…

Но вышло так, что Сайто понадобился Артур, а не Имс, и он вдруг понял, что все его принципы, в непреложности которых он и сейчас нисколько не сомневался, не стоят и выеденного яйца. Вообще. Нужен был бы он сам, никаких вопросов не было бы, но вот требование отдать Артура… Когда японец только озвучил свое желание, первым порывом Имса было отказаться, правда, он тут же и заткнулся, не произнеся и слова, – уж слишком близко была заветная мечта. И все равно – он потом долго торговался и ставил условия, но гребаный узкоглазый был непреклонен. Он соглашался на все, но в одном был несгибаем, как эти их косые мечи, – он хотел Артура. На одну ночь. Всего лишь на одну.

На целую длинную ночь.

Имс очень не хотел делиться игрушкой. Потому, что это была только его игрушка, и потому, что он вообще не любил делиться. Даже в детстве терпеть не мог отдавать свои игрушки и не понимал, зачем это вообще надо. Однако Сайто держал его за яйца, выбор стоял: или-или, и Имс не мог послать японца. Просто не мог.

А еще, парадоксальным образом, его до крови в глазах взбесил Артур. Какого хера он согласился? Имс оставил ему выход, ему и себе, ладно уж, будем честными. Но придурок согласился, мычал там что-то, кажется, даже рыдал в темной гостиной, прежде чем подняться в спальню – и все же не отказался! И ведь мог бы послать Имса, запросто мог бы послать. Имс ждал этого, вот честно, ждал. Но и с собой поделать не мог ничего – почуяв слабину, не мог не дожать. Не мог не добить. Это был инстинкт выживания хищника, так что Имс ничего не мог с собой поделать.

Наверное.

Поэтому вышло все так, как вышло.

***
Домой он не пошел. Делать там ему было нечего, а кроме того, хотелось людей вокруг, сутолоки, где ему удалось бы отвлечься от собственного противного состояния. В воздухе отчетливо, дразняще пахло весной, запах от набухших почек деревьев смешивался с чем-то непонятным и неуловимо знакомым, манящим, словно мелькнувший за поворотом шелковый шарф, струящийся на ветру. Имс шел без всякой цели куда глаза глядят и неожиданно оказался около любимого бара Кобба. А поскольку вероятность наткнуться на Кобба в его любимом баре была очень высока, то Имс на него и наткнулся. Кобб при этом ничуть не удивился, кивнул и сделал знак бармену, пока Имс устраивался рядом с ним у стойки.

– Как жизнь? – спросил Кобб, улыбаясь глазами, отчего даже дежурный вопрос приобрел оттенок искреннего интереса.

А хотя... как раз Кобб спрашивал на самом деле искренне. Это в том случае, когда он вообще давал себе труд спрашивать.

– Великолепно, – ответил Имс и, в свою очередь, улыбнулся так, что, наверное, даже зубы мудрости стали видны.

Бармен поставил перед Имсом стакан с виски, и Имс тут же показал, что ему понадобится еще. И еще.

– Что-то празднуешь? – осведомился любопытный Кобб.

– Дом отца теперь – мой, – сообщил Имс.

Кобб был в курсе истории, поэтому понятливо закивал и от души хлопнул Имса по плечу.

– Ну наконец-то, Имс! – сказал он с одобрением. – Это сколько же лет ты пытался его выкупить? Дорого обошлось?

– Пятнадцать. Да так, пустяки, – Имс уклончиво мотнул головой, и Доминик не стал настаивать, сменив тему:

– А где же твой Артур? Ты его дома, что ли, засадил, от греха подальше?

– Он занят, – поморщился Имс.

Лучше уж продолжал бы расспрашивать про дом, в сердцах подумал он. Он уж было решил, что избавился от неприятных мыслей, когда окунулся в сдержанный гул бара, и виски тоже вроде помог, смыв из пищевода отвратительную изжогу, так вот нет, нужно было снова все разбередить. Чертов Кобб. Иногда сидит месяцами, как слепая сова, а иногда как скажет что-нибудь – хоть стой, хоть падай.

Кобб тем временем откровенно разглядывал его самого. Склонял голову то к левому плечу, то к правому, и Имсу это рассматривание быстро надоело. Не нравилось оно ему, потому что вид у Кобба был подозрительный. Когда Кобб впадал вот в такое задумчивое оцепенение, Имс пугался. Ничем хорошим это обычно не заканчивалось.

– Что? – буркнул Имс.

С Коббом можно было особенно не притворяться, слишком уж давно и хорошо они друг друга знали.

– Что-то ты дурно выглядишь, Имс, – сказал Кобб. – Ты в курсе, что у тебя глаза, как у вампира? Все красные, похоже, сосуды полопались. У тебя с давлением все в порядке?

– Кобб, ты спятил, что ли? С каким, нахуй, давлением?

– Перепадам давления и сосудистым кризисам молодые люди подвержены так же, как пожилые, – проинформировал Кобб тоном опытного ведущего оздоровительных телепрограмм.

– Да иди ты… – предложил ему Имс, отмахиваясь. Бармен как раз в третий раз поменял ему стакан.

Внезапно до Имса дошло, что напиться сегодня будет определенно очень уместно. Он же отмечает покупку дома, не так ли? Ну и вот, как раз отличный повод слегка расслабиться.

На экране телевизора, подвешенном над стойкой в углу, показывали супербоул прошлого года, и гвалт с трибун мешался с музыкой и голосами посетителей в баре, приятно забивая эфир. Во всяком случае, теперь было гораздо легче сосредоточиться на выпивке, чем еще час назад.

– Я слышал, сделка была с тем японцем, как его?... Сайто, кажется? – вдруг сказал Кобб. – Коллекционирует Родена, да?

Имс медленно повернулся к Доминику всем корпусом. Табурет под ним скрипнул. Пока Имс думал, что бы такого сказать, Кобб снова кивнул бармену. Бармен понятливо засуетился, зазвенел стеклом.

– Говоришь, Артур занят? – растягивая слова, продолжил Кобб, внимательно следя за Имсом. Он даже не пытался притвориться – откровенно следил за реакцией и ждал ответа. – Было дело, жил я как-то в Японии пару лет…

– Ну да, – признался Имс, не выдержав пытки медленным допросом. – Он попросил Артура. И что? Я, между прочим, никого не заставлял. И заметь, я не оправдываюсь, а констатирую факт. Я Артуру дал возможность отказаться.

– Ну конечно, – усмехнулся Кобб. – Я очень хорошо себе представляю, как ты даешь человеку сделать выбор. Это, знаешь ли, все равно, что выбирать, на чем тебя повесят: на шелковом галстуке или на веревке из магазина стройтоваров. Галстук, понятное дело, не так натирает, результат зато один и тот же.

– Еще виски, – велел Имс бармену, притворившись глухим.

Все эти сентенции Кобба досаждали ему ужасно. Неужели нельзя позволить человеку напиться в конце тяжелого дня? Какого хуя все лезут со своим морализаторством?

– Дом, отвяжись, – сказал Имс в итоге. – Никто никого не заставлял насильно. Блядь, да в чем дело вообще?! – вдруг заорал он так, что перекрыл голосом и шум в зале и трескотню телевизора. На них начали удивленно оглядываться, и Имс сбавил накал, – что, блядь, такого вообще произошло? У меня попросили мальчика, мальчик согласился, ему ничего не угрожает, все живы-здоровы – что еще?

Кобб молчал.

– Я дал на время попользоваться своей игрушкой, – буркнул Имс устало. – Просто мне пришлось уступить, а я не хотел, и от этого страдает мое самолюбие. Я не люблю проигрывать, тебе отлично известно. А с ним ничего не будет. Получит новый опыт, вот и все.

– А что будет с тобой? – спросил Кобб тихо.

– Я в порядке, – машинально отбил Имс. – Я всегда в порядке, Дом, ты же меня знаешь.

– Ты прав, я тебя знаю, – ответил Кобб. – Поэтому не надо стараться казаться хуже, чем ты есть на самом деле. Передо мной – не стоит, все равно не получится. Тебя не ущемленное самолюбие мучит, Имс.

Имс расхохотался.

– Дом, ты сначала со своими бабами разберись, вот что. А уж потом будешь мне объяснять, как жить. Тоже мне, знаток человеческой природы выискался…

– С нашей профессией нельзя не быть знатоком человеческой природы, – слова Имса Кобба ничуть не задели. – А твоя избирательная слепота меня иногда прямо поражает до глубины души. Удивительно, как человек с твоей наблюдательностью, с твоей интуицией, может быть настолько слеп. Имс, господи, этот мальчик смотрит на тебя такими глазами…

– На меня многие мальчики смотрят такими глазами, Дом, – какая это была порция? Восьмая? Пиздец, они, виски тут, что, разбавляют? – И девочки тоже. Что ты тут углядел такого особенного? И ничего рассматривать меня с таким любопытством, как будто у меня третий глаз открылся.

– Третий глаз у тебя не открылся, это точно, а вот ослиные уши определенно пробиваются, – заметил Кобб. – Иногда ты такой тупица, Имс, это нечто. Я ведь замечал не только то, как он на тебя смотрит. Но и как ты смотришь на него. И если ты все еще думаешь, что бесишься от пораненного самолюбия, то можешь расслабиться, старик. Это не самолюбие, Имс.

Имс с насмешкой уставился на Кобба. Давно он не видел того в таком лирическом настроении. Прямо загляденье. Французская мелодрама.

– Ну? – подтолкнул он. Было очень интересно, что еще такого пафосного родит Доминик.

Кобб, между тем, вынул бумажник, вытащил оттуда несколько купюр и подтолкнул их по стойке к бармену. Потом спрятал бумажник, достал из кармана шарф и не торопясь обмотал его вокруг шеи.

И только когда он уже слез с высокого барного табурета и сделал шаг в сторону, он наклонился к Имсу и сказал вкрадчиво:

– Это называется ревность, Имс. И глаза у тебя кровавые, и колбасит так, что даже вискарь тебя не берет, только от одного – потому что ты очень стараешься не думать, чем же там таким занят твой Артур. Не так ли? Что вот он делает прямо в этот момент? А-а, вот видишь! – удовлетворенно заключил он, когда Имс подавился вертевшимся на языке ответом. – Это ревность, Имс.

– Да иди ты в жопу, Кобб! – ощерился Имс. – Как-то не вовремя у тебя приступ прозорливости случился!

– Во мне масса скрытых достоинств, – с апломбом заявил Кобб. – А в жопе не я, а ты. И в этом принципиальная разница.

Кобб ушел прогулочным шагом, а Имс остался один и прикончил всю бутылку виски, но без толку. Алкоголь не действовал вообще, а только наоборот, складывалось ощущение, что его накачали каким-то допингом, при этом ограничив в действиях. Было правдой или нет то, что Кобб бормотал про ревность, Имс не знал. Но накрыло его после этих слов так страшно, что он решил от греха свалить из бара подальше. Вообще подальше от людей. Хваленое богатое воображение Имса, кажется, первый раз в жизни сыграло против него, в паре с его же не менее богатым жизненным опытом. Картины, которые разворачивались перед его внутренним взором на пути домой, отличались избыточной красочностью и ненужными подробностями, но деться от них он никуда не мог, точно обдолбанный ЛСД. Имс шел по улице, и вместо домов и фонарей видел перед собой влажную спину Артура с каплями пота вдоль позвоночника, видел закушенные губы и оскаленные зубы, когда Артур кончал, вместо шума проезжавших машин слышал хриплые стоны и гортанные крики. И в это же время кто-то скрипучим и въедливым голосом, мерзко подхихикивая, все время бормотал внутри него: «И все это не с тобой, не с тобой! Это с кем-то другим ему хорошо, это кто-то другой сейчас трахает его так, что он сознание теряет, это кто-то другой, другой, другой! А ты все проебал, сам отказался, и теперь он всегда будет сравнивать, всегда-всегда…»

Имс пытался заткнуть этот внутренний монолог, это вообще не его был монолог, чей-то чужой, он не мог так думать! Он никогда так не думал вообще-то, откровенно плевать всегда хотел на чужое мнение, но гадкий слащавый шепот не затыкался никак, обстоятельно расписывая, в какой позе, как медленно и как долго Артур получает санкционированное Имсом удовольствие.

К моменту, когда Имс добрался до своей квартиры, до рассвета оставалось часа полтора, не больше. Где его носило, он и сам не помнил, только вот ноги едва держали, а ладони и ступни оледенели так, что пальцы ног не ощущались вообще, а в замочную скважину он попал ключом только с третьего или четвертого раза. Когда он ввалился в холл, в левом боку внезапно так резко кольнуло болью, что он вынужден был даже схватиться за стену. Туда словно совали нож, раз за разом, с проворотом, в голову от этого бухало тяжелым жаром, заливало от боли кипятком глаза и одновременно судорогой отдавало в низ живота и в яйца. Имс еле добрался до туалета, повис на унитазе, где его рвало, долго, судорожно, выкручивая мышцы пресса в жгут. Проблевавшись, он все же нашел в себе силы встать и забраться в душ. Раздевался прямо под водой, широко открывая рот и жадно глотая теплые капли с запахом водопровода. Тряпки отвратительной вонюче-мокрой кучей развалились на полу, так что Имс еще одним усилием воли собрал все в мешок и даже вынес на улицу к ближайшему мусорному контейнеру. Впрочем, после душа стало гораздо легче. Он вернулся, мельком глянув на серо-розовую полосу над домами, вскипятил воду и приготовил себе чай, ушел к мольберту в дальнем конце гостиной и разложил кисти, хотя руки тряслись и измученный пресс болел так, что хотелось лечь и забыться. В голове гудело, но Имс был бы не Имс, если бы позволил себе показаться слабым. Перед кем угодно. Особенно перед Артуром. Особенно этим утром.

А ничего и не произошло. Он просто отравился. Бармен явно мухлевал с виски, уж Имсу ли не знать, как это бывает.

Он слышал в предусмотрительно открытое окно, как у дома остановилась машина, как хлопнула дверь и снова заурчал двигатель и зашуршали шины. Он тут же старательно начал малевать что-то бессмысленное на холсте, когда Артур ввалился в квартиру, производя массу бестолковых и очень громких звуков. Словно хотел, чтобы Имс его услышал. Артур затопал по лестнице, Имс вздохнул и отошел от мольберта так, чтобы его было с этой лестницы видно.

– Все прошло нормально? – как мог более нейтрально спросил Имс.

Но это оказалось все, на что он был сейчас способен: удержаться от того, чтобы жадно не рассматривать Артура, с саднящим мазохизмом ища на том следы этой ночи, он не мог. Хорошо, что квартира еще тонула в сумерках. Да и Артур, если бы был хоть чуть посообразительнее сейчас, додумался бы, что при таком освещении никто в здравом уме за кисти не возьмется.

Но Артур не сообразил, что-то там обиженно и хрипло вещал с лестницы и, кажется, даже угрожал, и Имс ему что-то отвечал, не слыша сам себя, потому что в ушах опять начало гудеть набатом.

Сейчас ему хотелось только одного – чтобы Артур уже угомонился там, в спальне, а сам он пошел бы на широченную тахту в мастерской, и лег бы, и забылся бы уже, наконец, сном. В тишине.

А обо всем остальном он подумает завтра.

Он укрылся здоровенным индейским пледом, закутался так, что даже макушка была прикрыта, свернулся в клубок, и сон начал наползать на него медленно и неотвратимо, как наползает туман с болот Новой Англии холодными осенними ночами, размывая контуры. В помещении, несмотря на высокие окна до потолка, все еще было сумрачно, фигуры мифологических индейских зверей на пледе, казалось, жили своей жизнью, еле заметно, тайно шевелились в складках грубой ткани. Имс пригрелся, и его слегка отпустило, мозг перестал крутить бесконечным рефреном это свое «будет сравнивать, будет сравнивать», сознание поплыло, сглаживая горячечный сумбур. Он, наверное, даже все-таки успел провалиться в сон, потому что явственно вдруг услышал голос отца, и как тот говорит своим рокочущим баритоном: «Ничего страшного, мальчик. Видишь, никто не умер. Все будет хорошо». И в этот момент его куда-то дернуло и потащило, так сильно, будто он попал в водоворот, и Имс судорожно замахал руками и ногами, сопротивляясь навалившейся темноте, сковывавшей движения.

Однако никто его никуда не тащил и не душил, а просто он самым прозаическим образом запутался в одеяле, разбуженный Артуром. Тот сидел рядом и тряс его за плечо, причем весьма грубо.

– Что случилось? – прохрипел Имс и закашлялся, подавившись собственной слюной.

– Ты что, спишь?! – спросил Артур с таким выражением, словно Имс только что у него на глазах сожрал пару невинных младенцев.

– А что такое? – поинтересовался Имс, садясь на тахте и окончательно выпутываясь из пледа.

Он поморщился – видимо, успел вспотеть во сне, и когда шевельнул рукой, уловил легкий запах пота. Артур, напротив, благоухал: наверное, перевел половину всех средств в ванной комнате. Весь он был чистенький и свежий, прозрачно-карамельно-розовый, юный и бодрый до отвращения. Имс скривился, потянулся, снял с подоконника пустой глиняный горшок, который иногда использовал как реквизит для набросков и в котором никогда не росло ни одно растение, и смачно туда плюнул. Ему все казалось, что он никак не может избавиться от привкуса рвоты, хотя еще до прихода Артура он почистил зубы раза три.

Артур выглядел шокированным выходкой Имса.

– Ну, что еще? – утомленно спросил Имс, снова откидываясь на подушки и складывая руки на животе.

Артур хлопнул глазами, дрогнул губами – хотел что-то сказать, понял Имс, но передумал, сжал губы в тоненькую линию, практически незаметную. Метнул на Имса возмущенный взгляд, запустил руки в волосы, подергал, потом закрыл лицо ладонями и застонал.

Имс сидел и думал, как это так может быть, что человек одновременно испытывает два взаимоисключающих чувства? Ему страшно хотелось Артуру врезать, влепить изо всех сил прямо в рожу, непотребно целомудренную для этого утра, на взгляд Имса. Хотелось повалить его на пол, и, схватив за локоны на затылке, раз за разом прикладывать лицом прямо в корабельные сосновые доски, которыми был выложен пол.

И в то же время ему хотелось сунуть Артура этим нежным лицом себе в подмышку и гладить по волосам, приговаривая какую-нибудь чушь и глупость, чтобы уж продрало как следует обоих, чтобы потом отпустило, и все бы закончилось. Имс терпеть не мог драм, не знал, что и как делать, не умел утешать, поэтому злился. На Сайто, на Артура, на себя – что так подставился и так грандиозно сел в лужу, влипнув как раз в ту самую ситуацию, которых так успешно и старательно избегал.

Артур отнял руки от лица и сказал:

– Я уснуть не могу… Ну вот как ты мог, Имс? Вот так просто взять и отдать меня, а? Я ж человек все-таки, а ты мной попользовался, как предметом… как рабом каким-то...

Имс скрипнул зубами от злости. Вот не вовремя, очень и очень не вовремя явился к нему Артур выяснять отношения. Если честно, Имс вообще предпочел бы спустить все на тормозах, но, кажется, других таких же здравомыслящих тут больше не наблюдалось.

– Послушай, детка, - сказал он с утомленным вздохом. – Давай-ка проясним. Скажи-ка мне, у тебя что-нибудь болит? Где-нибудь вывих, побои, разрывы там, например? Тебя избили, может быть, до потери сознания, и теперь тебе грозит инвалидность?

– Н-н-нет… – протянул Артур, не понимая, куда клонит Имс.

– Ты загибаешься от голода, поражен смертельной неизлечимой болезнью, тебя выбросили на улицу в мороз и холод – и тебе негде переночевать? Что молчишь? Отвечай мне!

– Нет.

– Тогда объясни мне, пожалуйста, по какому поводу такая вселенская тоска? Что такого ужасного и непоправимого случилось? Попользовались твоей дыркой? И что? Насколько я знаю Сайто, а он всегда держит свое слово, никакого ущерба тебе не нанесли. В круговую не пускали, публично не ебали, на улицу не выставляли, в рот не ссали, ведь нет? И, кстати, это все тоже можно пережить, уж поверь мне, пупсик. Ты хочешь знать, на самом ли деле я считаю, что хуже смерти быть ничего не может? Да, я так считаю на самом деле. Пока ты жив, все впереди. И можно смотреть либо вперед, либо оглядываться назад и жалеть себя. Что угодно можно. Но если ты умер – тогда все. Просто – все. Больше ничего не будет, ни плохого, ни хорошего. Потому что на этом все кончится.

– Ты вот этим оправдываешься перед собой? – бросил Артур, презрительно скривив губы.

Тут Имсу ударило в висок такой нерассуждающей яростной ненавистью, что в глазах на пару секунд свет померк. Да и не только в глазах, его этой ненавистью накрыло с головой, как шквалом, и понесло дальше в горящую тьму. Он с места, прямо из сидячего положения прыгнул вперед, подгребая под себя Артура, хватая его за шею обеими руками. Тот и глазом не успел моргнуть, как Имс уже сидел у него на груди, намертво прижимая коленями локти, и крепко держал его за горло, сдавливая большими пальцами на кадык.

Артур вытаращил глаза. Испуг в них сейчас читался настоящий, качественный. Совсем не такой, как тогда, во время их первого разговора насчет ночи с Сайто. Кажется, вот сейчас до него начало доходить, что имел в виду Имс, говоря о жизни и смерти.

– Запомни, Артур, я никогда не перед кем не оправдываюсь, – рыкнул Имс. Слова вылетали из горла с каким-то звериным клокотанием. – Понял?

Артур утвердительно моргнул несколько раз. Сказать он все равно не смог бы ничего, так Имс его держал. При взгляде на эти дрожащие ресницы у Имса опять случился приход злобы и непонятного жара, так что, возможно, одно-два мгновения Артуру на самом деле грозил летальный исход. Ощущая, как его заливает этой жаркой, едкой злобой дальше, Имс чуть разжал пальцы, только чтобы позволить Артуру говорить, не больше. Да тот и не пытался сопротивляться, лежал под Имсом покорно и смирно, замерев как кролик в зубах у волка.

– Значит, говоришь, тебе сегодня хватило? – с обманчивой кротостью осведомился Имс. – Ну так поведай мне, чем же господин Сайто так укатал мою ненасытную сучку?

Артур опять захлопал глазами и опять начал открывать и закрывать рот, прямо как рыба, вытащенная на воздух. Он весь покраснел, да что там, сделался чуть ли не пурпурного цвета, а кроме того, похоже, избавился от испуга, потому что Имсу со всем его обширнейшим лексическим запасом на четырех языках никогда не приходилось выслушивать потока такой отборной, изобретательно-грязной, цветистой матерщины. Чтобы вклиниться в беседу, пришлось придушить Артура еще раз. Правда, Имс уже на самом деле сам себя не контролировал и даже не слышал, что вопил ему прямо в лицо Артур: в мозгах взорвали термическую бомбу, так что там все пылало и кипело, а он тряс Артура и орал, плюясь слюнями:

– Значит, наебался всласть? Ну и как, понравилось? За чем же дело стало, может, тогда прямо сразу вернешься? Зачем время терять, я позвоню япошке, пусть пришлет лимузин! Сука похотливая, что ж ты не отказался-то, а? Что ж ты поперся туда? Ты же просто удержаться не можешь, чтобы под кого-нибудь не лечь, тебя ж прет эксперименты ставить, так что не надо заливать мне тут, блядь, про мораль!!! У изнасилованных таких рож не бывает, с какой ты домой приполз, шалава!

Артур брыкался и что-то тоже орал в ответ, что-то язвительное и явно оскорбительное, но Имс ничего не слышал, кроме своего голоса. Будто все остальное убрали, как лишнюю звуковую дорожку. И он был много, много сильнее, чем Артур. Поэтому ему удалось одной рукой удерживать Артура за горло, а второй подцепить мягкие домашние штаны и залезть в них рукой, бесцеремонно проталкивая пальцы между горячей кожи бедер, внутрь, нащупывая воспаленное отверстие. Имс воткнул туда два пальца, свел их, насколько мог, кружком с большим и дернул, растягивая мышечное кольцо, взревев Артуру прямо в рот:

– Ты ведь там обкончался весь, дрянь, я же знаю! Сколько раз ты кончил под ним, сучка ебливая?!

Артур истошно орал в голос, надрывая грудь, вцепился Имсу в волосы и рвал их безжалостно, захлебываясь слюнями, соплями и слезами.

Имс отпустил его, отпихнув так, что Артур съехал с тахты вместе с пледом и кучей подушек прямо на пол. Сам Имс тоже чуть не свалился с другой стороны, в последний момент зацепившись рукой за изголовье. Странное дело, но Артур тут же перестал завывать, хотя и шмыгал носом, и полез обратно. Наверное, в атаку. Имс стоял на четвереньках на тахте, расставив руки, сипло дышал и смотрел, как Артур поддергивает стянутые до колен штаны, как утирается рукой и так же, на четвереньках, ползет ему навстречу. Имс смотрел исподлобья, ожидая броска Артура, но тот, подобравшись вплотную и вздохнув со всхлипом, протянул руку, положил ее Имсу на шею и потянул на себя.

И тянул до тех пор, пока Имс не впечатался в его рот своим, а тогда уж Артур опять повалился на спину, почти в точности повторяя позу, в которой они только что побывали. И, все так же всхлипывая, судорожно екая чем-то в груди, начал истово вылизывать Имсу губы, толкаться языком, еще умудряясь что-то причитать в промежутках на вздохи. Имс едва разбирал болезненно-торопливый горячечный шепот:

– …хочу, хочу, хочу тебя, боже, боже, о боже мой, хочу, сделай, быстрее, ну же!.. ничего не было, ничего-ничего не было, хочу, чтобы только ты… бля-адь, Имс, быстрее, выеби меня, чтобы мне память отшибло, люблю, ничего не хочу… а-аххх… по-помни-нить… еще, еще, еще!.. хочу под тобой сдохнуть, Имс, хочу тебя, люблю, не могу… Имс…

Имс был не уверен насчет «чтобы отшибло память». Ему едва удалось опять сдернуть вниз резинку штанов Артура, так что веревочки с завязанными кончиками неприятно царапали яйца, и непослушными пальцами расстегнуть болты на джинсах, да и хватило-то его всего на пару фрикций, хотя поначалу, в первое мгновение, он даже не понял: то ли его все еще колотит, то ли уже накрывает оргазмом. Главное, что он почувствовал, как вздрагивает у него на лобке Артуров член и как щекотно елозит уже по влажной скользкой коже.

После этого Имс сразу отрубился, и никакая иерихонская труба не смогла бы его разбудить. Сколько он проспал, было неизвестно, а проснувшись, обнаружил, что квартира все так же затоплена сумерками, темная и серая, как не сфокусированное черно-белое фото. И в этой серой дымке он был в квартире один-одинешенек.

Артур пропал.

Глава 8
Ничего не изменилось.

Ровным счетом ничего – и Canon лежал на столе, вот он, родной и знакомый до мельчайшей детали, и полосатые носки валялись у кровати – сейчас они показались Артуру совсем детскими.

Внезапно навалилось впечатление, что Артура взяли двумя пальцами, как оловянного солдатика, и поместили в центр старой выцветшей фотографии. Ну, то есть, цвета вокруг были, и звуки, и запахи, но все какое-то чужое – не то, не то.

Как раз то, устало подумал Артур, снова ложась на спину и закидывая руки за голову. Это вот – оно как раз и есть, не чужое, близкое, и, что самое главное, нормальное, не вывихнутое. Не будет он больше глупостями заниматься. Добудет у матери снотворных под предлогом нервного переутомления – хотя, какое, к черту, переутомление, если сейчас рождественские каникулы и еще несколько дней назад его самого можно было смело снимать в рекламе бодрости и апельсинового сока! Но сейчас им владела полнейшая апатия, он даже шевелиться не хотел. И анализировать ничего – не хотел. На удивление, он воспринял очередной переход без шока, без изумления, как в тот, первый, раз, но, пожалуй, так было еще хуже.

И некому было задать главный вопрос.

Да, впрочем, уже, наверное, все равно. Хватит. Дедушка Фрейд показал свое лицо во всей красе, но, блядь, не вся же жизнь расписана по правилам австрийского докторишки. Тем более что если мы знаем проблему, она уже наполовину решена – кажется, так завещал нам психоанализ? Ну вот и Артур признавал, что да – имелись у него тайные фантазии и подавленные желания, да – подсознательное его оказалось темным, с извилистыми тропами, с дремучими чащами, но, слава богам, у человека есть еще и эго, и супер-эго. Как-никак, Артур прекрасно знал основы психологии.

Однако он не мог проглотить поселившееся во рту горечью – и сразу ставшее таким застарелым – чувство, что его кто-то выкинул сюда – в мирную, тихую, полосатую, розоватую реальность – с места сильнейшего взрыва. Там было дико, и страшно, и порой неуютно, и опасно, но там кто-то сильный прикрывал его и поэтому все было на своих местах. А здесь он оставил его, оставил! Но сейчас ведь и не было никакой потребности в защите, вокруг – родительский дом, дружелюбный быт, всеобщая любовь и благополучие. Одни серебряные ложки.

Кстати, о ложках. Судя по времени на часах, попал он прямо в утро нового дня. И да, точно – через несколько минут в дверь деликатно постучали, и мама напевно сказала:

– Артууур, завтрак на столеее!

– Иду, мам, – хрипло отозвался Артур и схватился за горло.

Он не будет ничего вспоминать. Никогда.

А если и вспомнит вдруг, то посмеется. Надо уметь смеяться над собой, правда же?

Ну, был кто-то, шибанувший по мозгам, как первая сигарета, выкуренная натощак. Ну, был. Но лишь во сне же.

Странно только, что в солнечном сплетении болело так, словно от души ударили кулаком под дых.

И Артур еще долго, очень долго, забыв о завтраке, лежал на кровати и таращился в потолок.



***
Идея скататься в Атлантик-Сити на денек-другой принадлежала, конечно же, главному университетскому денди и зазнайке Роберту Фишеру.

Роберт воображал себя азартным игроком, богом покера и преферанса, хотя, как подозревал Артур, ни в одном по-настоящему крутом казино еще не бывал. И вот теперь, видимо, созрел.

В общем, Роберт сейчас даже мог себе позволить проиграть пару тысяч долларов – его отец, крупный медиамагнат, от такого расхода явно не обеднел бы. Так что на этот счет переживать не стоило. Но Артур не ожидал, что внезапный план начинающего игромана поддержит вся остальная компания: толстенький чернявый Юсуф, отец которого держал сеть аптек и, видимо, с генами передал сыну страсть к фармакологии, которая у того выражалась в нелегальных формах; Сара с губами сердечком; миниатюрная кудрявая Ариадна, которую можно было воспламенить легким упоминанием о любых памятниках архитектуры (а в Атлантик-Сити этого добра имелось в достатке, взять хотя бы их семимильную деревянную набережную). Ну и, конечно, аттракционы – только Артур и только сейчас мог начисто забыть про аттракционы Атлантик-Сити.

– Ты же любишь редкие вещицы, – добил его Роберт. – Не бывал ни разу в музее Рипли? Во-от, Артур. Там, между прочим, много занятных штук. Не узнал толком ничего, а уже кислые рожи корчишь!

– А я хочу покататься в слонихе Люси! – жизнерадостно сообщил Юсуф, дожевывая сэндвичи мамы Артура.

Девушки уже вовсю листали блоги фотопутешественников на айпаде, и Артур сдался. На него давили вовсе не из дружеской солидарности: везти великолепную четверку в одну из игорных столиц мира выпадало именно ему и его старому зеленому кадиллаку.

На самом деле, если уж признаться честно, все оказалось неплохо. Настолько неплохо, что Артур забыл о пресловутых кислых минах уже через три с половиной часа, когда прибыли в Атлантик-Сити. Город кипел, шумел и весь словно был пропитан густым мерцающим веществом радости, азарта и туристического любопытства. Выпавший еще утром снег скоропостижно растаял, но всеобещающий дух Рождества носился в воздухе, переливался вокруг огнями, горевшими даже в светлое время суток, и, конечно, щебетал толпами приезжих. Правда, от Атлантики веяло вселенским холодом, но это никого не смущало.

И никому ничьи глаза океан не напоминал своим зеленовато-стальным отливом. Иначе все было бы так по-бабски. Впору разреветься, сесть прямо на эту самую гребаную деревянную набережную и размазывать по морде пузырящиеся сопли.

Но нет – зеленый кадиллак весело катился по улицам города, и прохожие улыбались, глядя на ярко одетых студентов в длинных шарфах и смешных шапках. Роберт надменно сказал, что экскурсию он проведет сам, специально для этого взял с собой карту города и список достопримечательностей. Гид из него получился весьма забывчивый, половину информации он безбожно путал, зато проехались они по внушительному количеству интересных местечек.

– Здесь хорошо летом, – вздохнула Сара, опустив подбородок в высокий ворот своего модного розового свитера. – Четыре мили белого песчаного пляжа, серфинг… Летом надо сюда ехать. Почему мы раньше так не делали?

– Потому что зануды и заучки, – ответил Юсуф, пожирая шоколадное мороженое в вафельном рожке и вертя головой по сторонам. – А еще потому, что Роберт тогда не мог так беспечно тратить папины денежки, а Артуру еще не подарили этой колымаги.

– Эй, полегче, – сказал Артур. – Обратно поедешь на автобусе.

– Напугал, – осклабился Юсуф. – Тут всего-то ехать часа четыре. Я понимаю, если бы ты меня в песках Сахары бросил… или на Южном полюсе…

Они прокатились на колесе обозрения, пробежались по музею «Веришь или нет», зашли в Музей маяков и там проторчали неожиданно долго – поднялись на старейший маяк Абсекон, откуда открывалась космических масштабов панорама Атлантики, поглазели на линзы Френеля в Доме нефти, а потом исполнили мечту Юсуфа – забрались внутрь огромной раскрашенной деревянной слонихи и сделали несколько кругов по улицам, наблюдая за прохожими через прорубленные в слоновьих боках окошки. Между развлечениями постоянно что-то жевали – то пиццу, то гамбургеры, то мороженое, потом в ход пошли алкогольные коктейли, а потом и вискарь, бутылка которого оказалась заботливо припрятана Юсуфом в багажнике кадиллака.

– Ну а теперь, – провозгласил Роберт, когда время приблизилось к вечеру, а все уже дошли до нужной кондиции. – Куда труба зовет? Конечно, под вот эту кровавого цвета вывеску! У нас будут свои каникулы, с блэкджеком и шлюхами! Прошу прощения у присутствующих дам…

Отель-казино Трампа «Тадж-Махал» показался Артуру невыносимо пафосным и при этом – безнадежно стандартным. Все тот же набор: торговый центр, казино, отель, шоп-галерея, SPA. Кажется, здесь была даже русская баня, насколько Артур сумел опознать вывеску. Потолки и люстры, конечно, сразу били по воображению наотмашь, вызывая в память смутные ассоциации с индийскими магараджами, но, верно, так и было задумано. В самом казино можно было свободно кататься на том же каддилаке, нарезая круги по красно-желтым коврам с восточными узорами, бар тоже впечатлял ассортиментом. Однако все чувствовали себя в этом царстве вселенских масштабов и восточного колорита несколько неловко, поэтому сразу же уселись в бар продолжать начатое. И только Роберт черным лебедем поплыл к карточным столам, где народу еще сидело очень мало. Артур было пытался друга сопроводить, чтобы тот не наделал глупостей, но Юсуф дернул его за полу пиджака, принуждая снова сесть.

– Пусть мальчик почувствует вкус жизни, – заметил этот мудрый не по годам пухленький индиец. – В конце концов, ему уже двадцать один, и он богатый наследник. Удивительно, как он до сих пор оставался таким паинькой. Мы еще найдем его в постельке небритого татуированного бандита, вот увидишь.

Артур вздрогнул при этих словах, да так явно, что Юсуф крайне подозрительно на него посмотрел.

– Ты какой-то вареный со вчерашнего дня, наш заводной еврейчик, а на тебя это вовсе не похоже. Втрескался, а? Ну давай же, расскажи дяде Юсуфу подробности, пока твоя Сара дует «Космополитен». Им обеим сейчас не до нас – видишь, какие у этого бармена мускулы?

– Да ничего нет, – отмахнулся Артур. – Не о чем рассказывать.

– А что же в наших глазах застыли океаны вселенской тоски, а?

– Отъебись, Юсуф! Может быть, сразу заглянешь в мой розовый дневничок?

– А у тебя есть розовый дневничок? – округлил глаза Юсуф. – И ручка с нежным пушком на конце и ароматизированной пастой? Я всегда говорил, что метросексуальность вас с Робертом до добра не доведет…

Артур закатил глаза и пододвинул к себе стакан с ромом и колой. Роберт, перед тем как картинно удалиться вглубь зала, не менее картинно сообщил, что решил устроить «настоящие каникулы, а не задротскую экскурсию» и снял многокомнатный номер с джакузи в том же «Тадж-Махале». Так что все имели возможность расслабиться без последствий.

Фишер проиграл, что нетрудно было предсказать – спящих доселе талантов в нем не обнаружилось. Грусть заливали бурно – сначала в баре, потом в отеле, пока не вырубились кто где упал. Даже девушки отличились – такой пьяной Артур Ариадну не видел никогда, она поминутно икала, а Сара так вообще весьма решительно попыталась залезть в Артуровы штаны – и куда только делась прежняя томность?

Хотя, впрочем, не Артуру было кидать камни в чужой огород – сам он нарезался так, как никогда еще за все восемнадцать лет. Втайне он надеялся, что завтра проснется вовсе не в отеле, что алкоголь вкупе с его отчаянной мысленной мольбой нарушит все временные схемы, но нет – утром он увидел все же те желто-красные ковры «Тадж-Махала», радиочасы и маячивший прямо перед носом бок тумбочки в золотых завитках.

Встали поздно, штормило всех изрядно, выглядела компания помято, но Роберт, воскреснув после душа и нескольких галлонов кофе, заявил, что им нельзя пропустить еще одно казино, «намного более впечатляющее для ценящих историю людей».

– Это старейшее казино Атлантик-Сити, построено во времена сухого закона и тогда было нелегальным, конечно, – вещал Фишер. – Сейчас это и казино, и музей. Очень аутентично.

Чтобы добраться до сего сакрального места, пришлось немало попетлять по улицам, но все же они его нашли: приземистое здание желтоватого оттенка, с сияющим белым электричеством названием над входом – Bylli’s Band. Внутри его, видимо, подлатали, подлакировали, а потом уже эстетически состарили, стилизовали под романтику 30-х, но кое-какие вещи действительно оказались «аутентичными» – Артур заметил, он как-то сразу чувствовал подлинное ретро. Некоторые столы – тяжелого дуба, кое-где совсем уж вытертое сукно, черные матовые лампы в стиле ар-деко, потайные бары, которые сейчас, конечно, выставлялись на обозрение. Хотя несколько красных кожаных кабинок и зеркальный потолок явно были новоделом. А вот фотографии на стенах, похоже, тоже были реальными – слишком уж характерно выглядели, да и старый добрый контактный метод с его способностью вырисовывать самые мелкие черточки, ниточки и травинки Артур не мог не узнать.

Крупье здесь походили на кабинетных курьеров 20-х годов, но Роберта это не остановило, он сразу ринулся к столам. Что делала вся остальная компания (вероятно, следила за Робертом?), Артура уже не интересовало – он полностью погрузился в изучение обнаруженных фото. Лица на старых снимках всегда казались ему сверхинтересными, совершенно не похожими на современные, словно бы запечатлелась на них иная раса, которой больше не существовало на земле. В какой-то мере так оно и было. Фотографии демонстрировали из ряда в ряд бег времени, ускорение цивилизации – вот 30-е, вот 40-е, 50-е, вот 80-е…

Медленно и внимательно он двигался вдоль стены, словно вдумчивый червяк, не пропуская ни одного снимка, подолгу залипал на некоторых и вдруг, когда дополз до угла с шестидесятыми, почувствовал, как сердце растет в груди, точно сказочный монстр, до поры до времени маленький и незаметный – и вдруг превратившийся в Левиафана, поднявшегося из вод.

На одной из пожелтевших, выполненных в сепии фотографий размахивал руками и смеялся белозубо совсем молодой, коротко стриженый парень с острыми глазами и пухлым ртом, и остальные люди на снимке – четыре мужчины разного возраста, два из них в шляпах – искренне хохотали в ответ. Им было очень весело. Но глаза у шутившего парня не смеялись. Как-то нехорошо не смеялись, однако, похоже, никто этого именно в ту минуту не замечал.

Артур грузно, будто ему враз исполнилось все восемьдесят, сел на вовремя подвернувшийся стул и сцепил руки в замок. Он не мог оторваться взглядом от фотографии, так и сидел, хотя на сложившемся расстоянии почти ничего не видел. Ему было достаточно того, что он знал. Знал, что там. Кто там.

Он пытался подумать о чем-то, но все мысли обрывались, не успевая оформиться.

А потом одна все же пробилась, как настойчивый, раздражающий звон колокольчика. Он был. Был. Вправду, живой, на самом деле. Из плоти и крови. Там, почти сорок, нет, почти пятьдесят лет назад его можно было потрогать… понюхать… поцеловать, ударить, укусить.

И что – сейчас? Где он? Старик уже, наверное… Да, скорее всего, уже и нет его… Но даже если есть, ему, наверное, под семьдесят… Ну и что? Артуру вдруг стало совершенно плевать на возраст и внешний вид Имса. Ему стало в этот момент плевать на страшную мысль о том, что вместо молодого, хищного, сексапильного любовника он имеет шанс встретить только живую развалину, неприятного старика, быть может, уже повредившегося умом. Чудес не бывает. Но Артур готов был бежать даже к такому старику – только бы живой, только бы живой! Реальный… Не сон, не иллюзия, не выверты взбесившегося воображения.

Но где его искать, у кого спрашивать? Здесь не осталось давно людей, который бы знали, что там, на старом фото, – Имс. Да и остался ли он жить в Атлантик-Сити? Да и кто сказал, что он здесь жил – был проездом наверняка, ездил играть или свои дела проворачивать, уже тогда наверняка занимался каким-нибудь криминалом – несмотря на более юный возраст по сравнению с тем, когда его встретил Артур. На фотографии ему было лет двадцать, наверное, а может быть, даже и восемнадцать – как сейчас Артуру. Так странно. Господи, как же странно!

Артур закатил глаза, чтобы не зареветь. Почему, почему со всеми всегда можно говорить на любые темы, кроме тех, что тебя действительно волнуют? Почему нельзя рассказать правду без риска выставить себя сумасшедшим? К кому он должен обратиться, кому должен прокричать, что Имс ему нужен, нужен больше всего на свете, любой – неважно, старый или молодой, призрак или во плоти? Только пусть он вернется. Пусть вернется. И пусть сейчас.

А может быть, это Имс остался где-то таким же живым, как Артур его оставил, а вот сам Артур уже давно мертв, почернел, сгнил? Как упавшее яблоко на чьей-то террасе?

Но если можно было попасть туда, к Имсу, второй раз, почему нельзя сделать этого в третий? Кто сказал, что это больше невозможно? И почему его вообще выбросило? Если бы это произошло утром после Сайто, Артур бы еще мог понять. Но тогда, когда они только все выяснили, и все должно было стать навсегда хорошо. Все должно было стать просто навсегда. Неважно, хорошо или плохо.

Компания разбрелась по казино, а Артур, незаметно отсоединив фото от стены, спустился в кафе находящегося напротив Bylli’s Band небольшого отеля. Там он заказал уже пятый по счету за сегодня латте и принялся рассматривать людей на фото. Он обратил внимание, что снята эта живописная группа не на фоне игральных столов, а на фоне какого-то дома, весьма заметного. Такие дома в старину обычно считались самыми известными городскими особняками.
Подняв голову, он огляделся и спустя несколько секунд выцепил взглядом то, что искал: пожилую сухую даму неспешных манер в плотной накидке из красной шерсти. Дама церемонно поедала крошечные пирожные и пила чай со сливками. Лишний вес ей, судя по всему, никогда не грозил.

Артуру повезло: дама оказалась коренной жительницей, и скоро он уже знал, где искать дом с фотографии. Да, дом отлично сохранился и находится совсем недалеко, на соседней улице, в этом ничего странного, благожелательно пояснила миссис Кингси, ведь построил казино Bylli’s Band и владел этим домом один и тот же человек, да еще какой: знаменитый мафиози времен сухого закона, теневой мэр, в свое время построивший треть Атлантик-Сити и многие годы жесткой рукой управлявший всеми видами криминального бизнеса, которые только здесь прижились. Особняк его действительно был знаменит на весь город, а сейчас стоит пустой и запертый, о современном его владельце ничего не известно, но дом не сдается, не продается, да и под снос не назначен, ибо памятник архитектуры.

На ту самую соседнюю улицу Артур почти бежал, сам себе не в силах объяснить, что хочет найти, и вид внезапно появившегося из-за угла особняка заставил его затрепетать, хотя ничего ужасного в этой картине не находилось. Это был роскошный многоэтажный дом в колониальном стиле, холодного розового цвета, с богатой лепниной – большой, старинный, великолепный.

Артур обошел здание, насколько позволяла улица, но даже за ограду проникнуть при свете дня оказалось невозможно: она была заперта, как и все двери и окна, а взлом чужой собственности, ибо дом явно оставался не бесхозным, да к тому же взлом без причин и всякого смысла… – в общем, в последний момент здравый смысл Артура победил. Хотя были мгновения, когда он уже рвался перелезть через ограду, наплевав на все. Остановила его вовсе не мысль о неправомерности поступка, а мрачная аура одиночества, нелюдимости и пустоты, окутывавшая дом. Здесь никого нет, словно шептал особняк, здесь ты никого не найдешь, все здесь живет лишь воспоминаниями. Тем не менее, этот признак былого великолепия так необъяснимо врезался в Артурову память, что стер почти все воспоминания об экскурсиях и еще долго маячил призраком на периферии сознания, даже когда зеленый кадиллак уже летел по автобану обратно, в Нью-Йорк.

Артур гнал на предельно возможной скорости, словно бежал от кого-то. Остальная компания вновь была пьяна, поэтому сильно не истерила на этот счет. Роберту на этот раз повезло, он выиграл, хотя и немного, и впал в эйфорическое состояние, из которого вытряхнуть его представлялось делом невозможным. Сара с Ариадной накупили сувениров и теперь упоенно шептались над ними, а Юсуф просто спал, уронив голову на оконное стекло кадиллака, – умаялся за два дня экскурсий и возлияний, для парня с солидным внешним весом такое сочетание не шутка.

***
По возвращении в Ривердейл Артур сразу же попал на семейное торжество – и с удивлением лицезрел не только неожиданно разряженных родителей, но и тетушку с дядюшкой, а также двоюродную сестру с двоюродным братом – оба были самого гнусного подросткового возраста и почему-то огненно-рыжие, хотя Артур помнил их нейтрально-русыми.

– Артуууур! – протянула мама, покачивая фамильными сережками с изумрудом. – Ну ты что, чуть не опоздал к ужину!

Артур еще раз очумело оглядел нарядную стайку родственников, скользнул взглядом по гостиной, увидел накрытый стол, зажженные свечи и горку коробок с бантами… что это, подарки?..

Господи, да сегодня же сочельник, как он мог забыть!!!

Мама с папой, хоть и были чистокровными евреями, истово исповедовали католическую религию. Для них Рождество являлось главным праздником в году – и как он мог забыть? Просто там, в другом Нью-Йорке, уже начиналась весна, и…

В жопу весну. Сейчас у него будет самое лучшее Рождество в жизни – с любящими родителями, в родном доме, у жарко растопленного камина, с настоящей индейкой и подарками от души… А не где-то на краю времени, в чужой квартире, где он был никем и ничем, где подозрительные люди занимались подозрительными делами, где все продавалось и покупалось, где в пальцах покалывало электрически от…

В жопу. Клюквенный соус и дядюшка с тетушкой выглядели замечательно. Артур очень соскучился по своим родителям за тот месяц, что провел в сонной реальности, и подумал, что ни за что не захочет больше с ними расстаться. Да, он был в этом абсолютно уверен. Индейка, кроме клюквенного соуса, радовала чудесной начинкой из яблок, трав и орехов, в Артуровых коробках с бантами скрывалась куча стильных шмоток, и все это вместе выглядело просто сногсшибательно.

Уже через полтора часа, отпросившись под нелепым предлогом поздравить Сару, Артур трясся в вагоне метро Западной линии, кутаясь в тонкую курточку – холод к ночи стремительно усиливался. Он доехал до станции Кристофер-стрит и быстро пошел знакомым маршрутом. Многое вокруг изменилось, но при желании можно было повсюду отыскать черты облика здешних мест начала 70-х. Книжный магазин имени Оскара Уайльда, например, стоял на своем месте, и Артур не сдержал дрожи, завидев его, сохранился и Стоунволл-Инн, однако Артуру нужны были вовсе не они, он шел дальше по специфическим улочкам Гринвич-Виллиджа, кривым и узким, пересекавшимся под острыми углами. 4-я улица перебегала здесь 10-ю, 11-ю, 12-ю и 13-ю, нарушая все правила планировки Манхэттена.

Дом на Мортон-стрит, 44 остался в живых. Удивительно, что его не снесли, учитывая его крайне низкий «рост» – всего-то три этажа. В знакомых окнах горел свет, оттуда доносились оживленные, громкие голоса, смех и музыка с узнаваемыми мелодиями – какая-то большая семья весело праздновала Рождество. Тут только Артур осознал, насколько нелепо выглядит его скоропалительный приезд сюда. С чего он решил, что здесь его ждет нечто особенное?

Однако он не смог сразу заставить себя уйти. Долго бродил вокруг, сидел на скамейке недалеко от дома, смотрел и смотрел в ярко освещенные окна. Потом все же поднялся и побрел к Хадсон-стрит, туда, где, как он знал, стояла раньше одна из самых старых в Нью-Йорке церквей – церковь Святого Луки. Когда она строилась, берег Гудзона проходил всего в квартале от этого места, а вокруг находились только фермы, и прихожане приплывали сюда из нижнего города на лодках. Артура успокаивала эта независимость от времени. Церковь была здесь и сегодня, светилась особенно призывно, в нее потоком прибывали люди, но Артур не стал заходить внутрь. Он снова направился к сабвею.

Обратный путь оказался еще более некомфортным. Артур забрался на сиденье с ногами – откуда-то страшно дуло, причем периодами, будто бы из какой-то неведомой громадной дыры вдруг прицельно веяло холодом. В вагоне он был всего лишь вторым пассажиром, а лицо первого полностью скрывал капюшон – тот спал, опустив голову, так что Артур даже не мог разглядеть, черный он, или белый, или азиат. Все это показалось ему очень странным, но, впрочем, какое ему дело? Он попытался устроиться удобнее, засунул руки в рукава и тоже надел капюшон куртки. Мерный звук движения убаюкивал, Артур пригрелся, нахохлившись, как замерзший воробей, и сам не заметил, как задремал.

Это же Рождество, мелькнула уже в полусне у него мысль. Рождество… Машинально он крепче прижал фотографию, засунутую во внутренний карман куртки, к груди. И, уже засыпая, удивился, когда сквозь традиционные для метрополитена запахи сырости и затхлости, сквозь леденящие сквозняки, потянуло чем-то свежим, сладким, словно где-то совсем рядом уже весело лопались зеленые почки и курился от нараставшего тепла влажный асфальт…

Глава 9
Разумеется, он не оставил все как есть.

Отродясь не было у Имса такой привычки – сидеть и ждать милостей от мира. Взять их у него – вот по какому принципу жил Имс. Поэтому тем пустым утром он лежал в кровати и рассматривал, как светлеют тени на потолке до тех пор, пока с улицы не стало слышно тарахтенье проезжающих машин и зычные голоса грузчиков, разгружавших лотки с овощами и фруктами у магазинчика по соседству. Тогда Имс встал, вымылся, собрался и поехал на другой конец города, тщательно меняя такси и метро, не забывая проверяться, частично по въевшейся привычке, частично потому, что исчезновение Артура все-таки казалось ему странным. Неправильным. А значит, стоило поберечься самому.

Ну, или это сам Имс был странным и неправильным. Вероятно, с банальной точки зрения среднестатистического обывателя, Артур и должен был сбежать, обязан был сбежать – после того, как Имс отдал его Сайто. Заставил отдаться Сайто, если по-честному. Попранная честь, преданное доверие, что-то там еще такое же глупое, тупое и искусственное как пластмассовые цветы на кладбищах… Но Имс знал нутром, кровью чувствовал – нет. Никуда бы из-за этого Артур не сбежал бы. После последней бешеной, вывернувшей их обоих наизнанку ночи, после драки и воплей, после сумасшедшего, животного секса с сорванным горлом от рыданий и криков наслаждения, после этого Артур стал его, Имса. Полностью, до потрохов, и уйти не мог никуда. Имс всегда верил своей интуиции. А в этом случае он верил ей слепо, без оговорок. Потому что иначе было никак нельзя.

Имс сделал несколько телефонных звонков, разговаривая каждый раз не больше минуты. В одном случае сошлись на ответной услуге, в другом – на деньгах, в третьем – уже сам Имс напомнил о том, что услугу задолжали ему. По пути домой он завернул в один из своих банков, где полностью опустошил личную ячейку. Дома он методично рассортировал деньги по конвертам, завернул в пластиковые пакеты, перетянул канцелярскими резинками и принялся ждать. Зная за собой склонность психовать от бездействия, он намеренно себя отвлекал: пристроил на штатив репродукцию Ван-Гоговских «Подсолнухов», разложил тюбики с красками и приступил к подготовке. Он сосредоточился на простых действиях: растирании пигмента в льняном масле, пробах получившихся оттенков на грунтовке холста, а в это время сердце внутри его груди все ускоряло и ускоряло темп. Наконец тахикардия стала такой, что Имс сдался. Ожидание всегда давалось ему с трудом, и проще было поддаться. Стрелки на часах показывали, что до первой назначенной встречи оставалось всего лишь полчаса. Имс снова собрался, вышел на улицу и отправился пешком – до нужного бара идти предстояло четыре квартала, и он надеялся, что его отпустит.

***
Домой возвращался какими-то пустырями под утро, так и не узнав ничего. Редкие фонари слепыми бельмами светились над его головой. Имс выбрался на улицу, брел вдоль домов и запертых магазинов по пустынному тротуару, а мусорные баки и составленные на столы стулья запертых кофеен представлялись ему членистоногими чудищами из бредовых фильмов. Хотя, конечно, может, в этом была виновата та короткая белая дорожка кокса, которую он купил у дилера у туалета последнего бара и втянул в нос прямо в том же самом туалете, насыпав порошок прямо на пластиковую столешницу, в которую были вставлены дешевые фаянсовые раковины. После стало легче, и даже то, что он не получил ровным счетом никакой информации, за один день угрохав около тридцати тысяч баксов, Имса уже не расстраивало так сильно. По крайней мере, в исчезновении Артура точно не был замешан Сайто. Хотя если бы был, Имс, наверное, обрадовался бы. Тогда это позволило бы Имсу начать изобретать планы, как переиграть, прижать, убить, забрать свое, вернуть. Но нечего было возвращать, мальчишка как испарился, и никто не мог сказать Имсу ничего, а ведь люди, к которым он обратился, славились тем, что могли отыскать брильянт в брюхе у сбежавшего аллигатора. Конечно, Имса заверили, что поиски будут продолжаться, но это все было пустое. Если человек не нашелся в ближайшие сутки, вероятность его обнаружения начинала стремительно уменьшаться, и кому, как не Имсу, это было преотлично известно.

Он даже сходил в тот бар в Стоунволле, где подцепил Артура. Безрезультатно.

И вот теперь он, обдолбанный, неровной походкой брел домой по ночным улицам Манхэттена, пытаясь справиться с тем, что на самом деле знал с самого начала, с того самого момента, как проснулся в квартире один – искать было бесполезно. Все, что Имс предпринял с утра, все это было самоутешение. Попытка отвлечься от правды – Артура больше нет. Пропал с концами. Куда, как, почему – этого Имс тоже никогда не узнает.

Он дополз до квартиры, долго не мог открыть дверь – замок, сука, словно елозил туда и сюда, убегая от ключа, потом все-таки попался, и Имс кое-как ввалился в квартиру, чуть не сорвав дверь с петель. А вот Артур накануне вернулся гораздо спокойнее, ничего не сломал и не снес с места, хотя мог бы, думал Имс, тупо разглядывая осколки напольной вазы. Ну и хрен с ней.

Цепляясь руками за мебель, он доковылял до тахты, забыв, что у него, вообще-то, есть спальня, и повалился навзничь. О том, что надо снять одежду, Имс даже не вспомнил. То есть он вообще не помнил, одет он или раздет, обут ли – ему просто было похуй. Он рухнул носом прямо в кусачий ворс покрывала, и в ноздри ему шибануло запахом высохшей спермы, пота и одеколона Артура. И вот тогда Имс завыл прямо в это покрывало, комкая его скрючившимися пальцами, зажимая в зубах, завыл, как зверь, надрывая глотку, а жесткие шерстяные волоски царапали ему веки, впиваясь иголками в пересохшую слизистую.

***
На следующий день Имс встал, отлежался в ванне, до скрипа вычистил зубы, сварил кофе и приказал себе после первой сигареты забыть обо всем. В неожиданное появление Артура на своем пороге он не верил, французские мелодрамы ценил только за хорошую музыку, а вовсе не за идиотские сюжеты, и ничего больше не ждал. Жизнь не кончилась, а значит, все будет хорошо. Когда-нибудь будет, надо только переждать.

«Да и что с тобой случилось? – спрашивал циничный внутренний Имс. –Подумаешь, от тебя сбежал любовник. Ты, что ли, ни от кого не сбегал? Ты о нем ничего не знаешь, нахуй он тебе не нужен, Имс, разуй глаза, ты радоваться должен, мудак, а не романтические розовые сопли пережевывать». Имелся и другой внутренний Имс, тоже циничный, но зато с другим вектором. Тот говорил: «Ну что, милый мой? Все проебал и даже не заметил? Вот молодец! Один раз тебе по-настоящему повезло, а ты и этого ухитрился не заметить. Опомнился, только когда поезд уже ушел». От этого бесконечного внутреннего диалога Имсу было херово, физически больно, но сделать ничего было нельзя.
Он заставил себя жить как всегда, вставал-ел-пил-мылся-работал, но боль как-то незаметно для него пробралась внутрь, как паразит, прижилась там и разжирела, расползлась отростками по венам и нервам, присосалась к сердцу и желудку и пировала вовсю. Имс смотрел на себя в зеркало и видел собственную тень, с синими подглазьями, чумными глазами, откуда через расширенные до предела зрачки глядела тупая тоска, видел лицо человека, который знает, что его вот-вот ударят в спину. До кучи Имс не мог теперь писать, кисти плясали в руках – донимал тремор, пальцы тряслись так, словно их поразила локальная версия пляски Святого Витта. Оба циничных внутренних Имса иногда, не стесняясь, намекали, что таким дивным внешним видом Имс обязан не сжиравшей его изнутри боли, а волшебному белому порошку, который он уже вот две недели потреблял без перерыва, но Имс привык к бубнежу внутри головы и просто не обращал внимания. Все он знал про кокс прекрасно, не ребенок, в конце концов, зато хотя бы раз в сутки получалось отвлечься. Без дозы Имс не мог лечь спать – было страшно. Едва он ложился в кровать, как тьма схлопывалась над ним, и ему мерещилось, что сон, как огромное черное чучело, распахивает перед ним тяжеленные высокие двери, а за дверьми – ни ада, ни рая, а только боль, боль, боль, океаны боли без конца и края…

Нет, лучше уж кокс и сиюминутное облегчение.

Однажды вечером, после очередной дорожки, Имса посетила светлая мысль. Идея была неоригинальная, но, по мнению Имса, вполне себе действенная. Он только подивился, почему она не пришла ему на ум раньше, ведь все же на ладони лежало! Лечи подобное подобным – спасибо умнице Парацельсу, думал Имс, натягивая на тонкую белую майку кожаную куртку.

Кажется, он просидел за стойкой любимого клуба не больше получаса, прежде чем снял нового мальчика. Дурное дело нехитрое, и почему только он не додумался до этого сразу? Мальчика Имс толком не разглядел, да и какая разница? Главное, он был темноволосый и кудрявый, ни разу не похожий на Артура, да это и не требовалось. Воображение у Имса, вштыренное немаленькой дозой кокса, работало безупречно. Пятнадцать минут ушли на то, чтобы обменяться парой-тройкой стандартных намеков, угостить паренька порцией виски, и вот уже Имс втолкнул паренька в один из кабинетов позади сцены.

Брюнетик драматически постанывал. Имс задрал на нем майку и деловито мял бока, то и дело цепляя большими пальцами соски. Тогда пацан вздыхал и закатывал глаза, дергал бедрами, стараясь притереться пахом потеснее. Имс забрал в горсть завитки на затылке, дернул вниз, заставляя открыть шею. Мальчишка послушно откинул голову назад, прижался нетерпеливо, застонал мастерски, словно на сцене.

Все шло просто отлично.

Все было пиздец как фигово.

У Имса не стояло, парень был никакой, пахло от него не так, как надо, голос был не тот, ощущение волос в ладони было такое, что блевать хотелось.

Имс справился с подкатившей тошнотой, сунул хастлеру за пояс джинсов полтинник и вышел из кабинета, скорее-скорее по коридорам, к двери наружу. Там его вытошнило на сухую, после чего знакомый вышибала поймал ему такси, запихнул внутрь и отправил по известному ему домашнему адресу Имса.

Дома Имс обнаружил, что кокаин кончился. Имс перевернул вверх дном всю квартиру, озвучив весь свой богатый запас матерщины в разных вариациях, но не нашел даже остатков в каком-нибудь пакетике: Имс в этом отношении был человек очень ответственный, и использованные упаковки спускал всегда прямо в унитаз, о чем теперь жалел несказанно. Выбор был небольшой – либо возвращаться куда-то, чтобы купить дозу, либо же перейти на алкоголь, которого, слава богу, было в достатке.

Имс в задумчивости вытянул губы трубочкой.

Через минуту он лихорадочно рылся в кухонных ящиках в поисках штопора – первым под руку попался настоящий ирландский односолодовый, на совесть закупоренный пробкой. Трясущимися руками Имс выдернул пропахший сивухой батончики из горлышка, глотнул прямо оттуда же и блаженно рухнул в кресло.

После еще нескольких глотков стало окончательно по барабану, что у него не стоит, что никому он не нужен, и даже терзавшая его последнее время боль тоже, кажется, отступилась. Плевать, что он, может быть, сдохнет тут между делом, что найдут его уже раздутым трупом с червями в глазницах, обмотанным провонявшим покрывалом в подозрительных пятнах.

И что вся неожиданно навалившаяся на него любовь, с которой он не смог справиться, останется только отзвуком в ночи, растаявшим воском на щеке…

С этой мыслью Имс просто отключился.

И настало блаженство.

***
А вот воскресать оказалось очень и очень неприятно. Больно и гадко. Почему-то нигде не написано, что, воскресая, приходится выслушивать ругань в ухо, что при этом тебя колют иголками, унизительно трогают за гениталии, растирают мерзкой шершавой тряпкой подмышки, суют в рот какую-то склизкую гадость, и при этом у тебя так ломит башку и крутит тело, что все остальное действительно отходит на второй план.

Имс едва сумел приоткрыть глаза. Картинка расплывалась, мельтешили пятна, но через несколько минут усилий, давшихся ему чуть ли не кровавыми слезами, он сумел сложить разбегающиеся пятна в одно смутное пятно, в котором опознал Кобба, хоть пятно тряслось и бухтело что-то невыносимо мерзкое и занудное.

– Грх-кхр… – проскрипел Имс, и ему тут же заткнули рот опять. Об опухший язык потерлось что-то гладкое.

Имс сглотнул и отрубился.

Когда он пришел в себя во второй раз, Кобб уже просматривался вполне прилично, хотя все еще пребывал не совсем в фокусе.

– Дай пить…– попробовал Имс, но даже ему самому свои слова показались неразборчивым хрипом.

Однако Кобб сообразил, подсунул ему трубочку, и в горло полилась прохлада. Часть пролилась мимо, потекла по подбородку на шею, но зато теперь Имс мог более-менее внятно разговаривать.

– Что случилось? – спросил он.

В ответ на это Кобб произнес длинную прочувствованную речь, на которой Имс не смог сосредоточиться целиком и уловил только основные пункты: он, Имс, мудила и дурак, задумал угробить себя и Кобба вместе с собой, безответственная дрянь, урод и козел, срать хотел на все и вся, и как только он придет в себя, вот тут Кобб и прирежет его собственноручно.

Имс пожал плечами. Внутренне он ощущал желание противоречить, но вот организм сопротивлялся: язык еле-еле ворочался, в висках звенело. От пожимания плечами в ключице разлилась тонкая острая боль, и, скосив глаза, Имс увидел, что прямо в шею ему воткнут катетер, который тонкой прозрачной медицинской трубкой соединен с капельницей. На стойке висел полнехонький мягкий контейнер с чем-то прозрачным.

– Я умер? – индифферентно поинтересовался Имс, продолжая оглядываться.

Он ожидал увидеть вокруг себя больничные крашеные стены, однако вместо этого глаза наткнулись на затянутые диким шелком стены цвета египетского папируса и тяжелые винно-пурпурные шторы. Имс с легким удивлением понял, что лежит в собственной кровати. От этого стало легче и даже в голове как будто прояснилось.

Кобб продолжал орать шепотом, встал и начал расхаживать перед Имсом, как по авансцене, делая такие жесты руками, будто учился у Сары Бернар. Имс моргнул и принялся любоваться: Кобб, мужик высокий и довольно крупный, имел поразительную животную пластику и богатую мимику, и, если не вслушиваться в смысл его тирад, можно было неплохо отвлечься от ноющих висков и противной ободранности в горле.

– Ладно, Дом, хватит, – устало попросил Имс. – Скажи лучше, сколько вы выводили меня из запоя?

Кобб, прекратив обвинительную речь на полуслове, присмотрелся к Имсу и сказал:

– Медсестра сидела при тебе трое суток. Сегодня утром я отпустил ее домой. Сейчас шестой час вечера.

– Что, совсем плохо было? – поинтересовался Имс, ворочаясь в кровати. Ребра сзади справа ныли, он их, похоже, отлежал, ужасно хотелось сменить позу.
Кобб подошел, поправил подушку и вздернул Имса за подмышки без всякой брезгливости, несмотря на пропотевшую майку. Имс вздохнул с облегчением и попросил Кобба открыть окно.

Из распахнутой створки потянуло чуть сырым воздухом с примесями моря, бензола и весны. Да, весной пахло отчетливо, казалось, там за окном прошли века с тех пор, как Имс последний раз выходил на улицу. Имс потянул носом, запах потек внутрь, как лекарство, с каждым вдохом принося облегчение.

– Имс, ты меня убил, – проговорил Кобб расстроенно. – С нашего последнего разговора прошло всего две недели, и что? Я нахожу тебя в таком состоянии, что первые несколько часов даже не был уверен, удастся ли тебе выкарабкаться. И это слава богу, что я зашел! А если бы я уехал в Лос-Анджелес? Или в Париж? Или еще куда-то? А?

– Ну, ты же не уехал, – равнодушно ответил Имс. – Дай еще попить.

Кобб снова сунул ему пластиковый медицинский поильник с витаминным раствором.

– Слушай, кофе или чая у тебя, конечно, смысла просить нет? – спросил Имс на всякий случай.

Кобб сделал возмущенные глаза.

– Хорошо, хорошо, все понял, не дурак, – закивал Имс. – Дай тогда, что ли, хоть воды с лимоном? Это такая гадость, чтоб ты знал…

– Я нашел у тебя в квартире двенадцать пустых бутылок из-под виски, – мстительно сказал Кобб. – И все литровые, эти твои, эксклюзивные, прямо из Ирландии!

Имс изумленно поднял брови. Потом снова глубоко вдохнул – весна вливалась в вены почище раствора из капельницы. Он боялся прислушиваться к себе, но вроде отпускало. Постепенно, пронизывая головной болью, спазмами в желудке, выходя вонючим потом, но отпускало. Не было больше в груди саднящей боли, и терпкой тоски тоже больше не было.

Там теперь вообще ничего не было, и Имс наслаждался этой пустотой. Поэтому и дышал весной, надеялся, что апрель по новой заполнит эту чистую пустоту, и все пойдет своим чередом.

– … и ведь ты не только пил? – полувопросительно-полуутвердительно сказал Кобб.

– Не помню, – тут же признался Имс, сделав честное лицо.

– Так я и думал, – заявил Кобб. – Идиот.

В спальне постепенно синело. Имс снова съехал по подушке вниз и прикрыл веки.

– Дом, не зуди, – проговорил просительно. – Ну, дал себе волю, один-то раз в жизни можно или нет?

– Ты совсем умом тронулся из-за этого мальчишки, – сказал ему Кобб грустно и понимающе.

– Пройдет, – ответил Имс, совсем не ощущая этой уверенности.

Повернулся на бок, насколько позволяла капельница и заснул.

***
На окончательное избавление от последствий алконаркотической интоксикации, которую себе так изобретательно устроил Имс, ушло еще около недели. Кобб носился с ни, как нянька, а с тех пор, как надобность в услугах медсестры отпала, так и вообще чуть ли не переселился к Имсу, являясь с утра и болтаясь в квартире до вечера. Он бы, возможно, и на ночь оставался, но тут уж Имс потерял терпение и даже некоторое время орал. Недолго, потому что запал быстро кончился, но Коббу и этого хватило. Больше остаться ночевать он не пытался, но, вваливаясь в дверь утром, придирчиво обходил комнаты, шевеля бровями и дергая носом. Наверное, вынюхивал недопитый виски и не всосанный до конца кокаин.

Имса это развлекало. А еще ему нравилось, что в доме присутствует кто-то посторонний, потому что это создавало у него иллюзию неодиночества. Шорохи, которые производил Кобб, разговоры, которые он заводил с Имсом, обсуждая текущие планы, нытье насчет здорового питания и вреда курения здорово маскировали от Имса пустоту, повисшую замком внутри грудной клетки. Вечером Кобб уходил, предварительно впихнув в Имса пригоршню витаминов, и тогда Имс поднимался в спальню или же ложился прямо на тахту внизу, раскрыв окна. Он все еще надеялся, что весенний сквозняк выдует цепи, стискивавшие ему ребра, и высвободит застрявшую там пустоту, но надежда эта таяла все больше и больше с каждым закатом, с каждым очередным синим вечерним небом, расчерченным небоскребами.

Погода испортилась. Теперь вечером, как по заказу, около восьми часов начинался ливень, и последние пару дней Имсу даже казалось, что где-то далеко, за пределами домов и дорог, к городу подбирается еще юная неловкая гроза, с робкими раскатами грома и неуверенными молниями. Дождь, однако, хлестал без всяких оговорок, дробно гремел по жестяной крыше и пожарной лестнице, капал на подоконники.

Имс расположился на тахте с «Братством кольца». Через полчаса такого чтения, да еще под шуршание воды снаружи, можно было смело рассчитывать на то, что сном накроет мягко и незаметно. Имс мимолетно пожалел, что так и не купил нового пледа взамен старого: пока он лежал в отключке под капельницей, Доминик выкинул старое покрывало, а до покупки нового руки так ни у кого и не дошли.

На площадке перед дверью заскреблись. Кобб, верно, не смог поймать такси и решил вернуться за зонтиком, подумал Имс, поднимаясь на ноги. Крошечная лампа на кронштейне у изголовья тахты освещала только маленький уголок, отчего тени в комнате становились как будто еще гуще. Имс чуть ли не на ощупь пробрался к двери и, сказав: «Погоди, сейчас открою», провернул ручку замка.

Он едва успел увернуться, торец двери чуть не приложил ему в лоб. Имс отшатнулся назад и машинально поймал свалившееся ему прямо в руки тело. Если бы это был Кобб, они бы рухнули на пол, но Кобб и не рвался бы в квартиру так, чтобы терять равновесие.

А вот Артур рвался.

И тут же в темноте вцепился в Имса так, словно тонул, тонул уже безнадежно, пропадая в черной стылой воде, и вдруг нежданно-негаданно нашел опору. Он хватал мокрыми холодными пальцами Имса за шею, тыкался ледяными губами в лицо, не разбирая куда, целовал и тут же шептал что-то неразборчиво-торопливое, жадное, истерическое. Что-то вроде «...мой-мой-мой… а все же сумел, блядь, у меня получилось!.. сдохнуть можно, получилось, это какой-то пипец, обалдеть, сам себе не верю…» Хлюпал носом, гулко сглатывал, вис на Имсе, пытаясь зацепиться ногами.

Имс решил: хорошо, что напольная ваза уже разбилась. Иначе они своротили бы ее сейчас. Не сказать, что Имс оправился от своей эскапады окончательно, слабость еще давала о себе знать, но Артура он бы дотащил куда угодно. Хоть на край света. Не говоря уж о тахте, до которой было значительно ближе.

Они рухнули на нее клубком из рук и ног, как какие-нибудь игроки в американский футбол. На попытки Имса чуть-чуть отстраниться Артур реагировал неадекватно, цеплялся еще сильнее, Имсу даже показалось, что Артур вцепился зубами в его майку на плече. Пришлось тоже бормотать какую-то успокаивающую чушь, лишь бы заговорить зубы, дать себе возможность сдвинуться хоть на пару дюймов – Артур был весь мокрый насквозь, видимо, долго шел под дождем пешком. А еще он был холодный, и одежда противно липла к коже, да и самого Имса промочила.

– Дай хоть куртку сниму, да подожди же ты… Артур… – выговорил Имс между поцелуями.

Артур затряс головой, замычал протестующе, но Имсу все же удалось сесть на пятки. Артур тут же рванул за ним, но Имс уже тянул с него скользкую кожаную куртку. Артур, сообразив, видимо, что его никуда не гонят и ни отталкивают, а наоборот даже, раздевают, принялся решительно помогать.

– Господи, холодный, как лягушка… – пробормотал Имс, зарываясь с оставшимся в одних трусах и майке Артуром в подушки и покрывала.

Артур только бубнил, как заведенный: «не отпущу, не отпущу» и снова цеплялся так, как будто за ним гнался легион врагов.

Наконец Имсу удалось прижать буйного Артура так, что тому почти не удавалось больше трепыхаться. Артур еще немного подрыгался, посопел и расслабился, растекшись под Имсом мягкой тряпочкой.

– Ты не будешь спрашивать, где я был? – опасливо спросил он совершенно нормальным голосом.

Имс отчетливо слышал, как Артур вздрагивает, отчаянно труся в ожидании ответа.

– Плевать, – сказал Имс глухо. – Главное, вернулся.

Артур длинно выдохнул, подрагивая голосом, с явными перебитыми слезами в горле, и внезапно заснул, как будто его выключили.

А Имс так и остался лежать, спеленутый Артуровыми конечностями, в легком одурении размышляя о безмозглом молодняке, которому бы только с горящими глазами что-нибудь испортить, со всем пылом безоглядного идиотского максимализма разрушить весь мир до основания. А потом, рыдая, прибежать к какому-нибудь циничному взрослому дядьке вроде Имса, назначить его на роль няньки и жилетки и беззастенчиво требовать утешений. И никому никогда не приходит в голову, что старым циничным дядькам тоже может быть больно до визга от того, что им легкими движениями выворачивают наружу все внутренности, включая душу. И, что характерно, никто этого так никогда и не узнает. Потому что они той породы, что даже на плахе будет шутить и улыбаться, только чтобы никто не догадался…

На этой мысли Имс отрубился тоже, стиснув руки покрепче у Артура на талии, чтобы уж в этот раз…

Глава 10
Артур благовоспитанно дождался, пока официант заберет меню и удалится, чинно разгладил на коленях салфетку, поправил нож, чтобы лежал симметрично, и отодвинул узкогорлый хрустальный стаканчик с одинокой веточкой фрезии – вазочка мешала ему смотреть на Имса.

– Почему это мне лимонад? – недовольно поджав губы, спросил он.

– Потому что кому-то точно нет двадцати одного года, – объяснил Имс.

– Ты все равно не знаешь, сколько мне лет, – брякнул Артур. – И, между прочим, утром, когда… – тут Артур все же оглянулся по сторонам, удостоверяясь, что его никто не слышит, – … утром тебя это не остановило.

Имс покладисто кивнул. Ворчание Артура его развлекало.

– Как только ты мне покажешь документы, где черным по белому будет написано, что ты совершеннолетний, я тут же закажу тебе и виски, и вино, и коньяк, и все, что твоей душе угодно. А до тех пор бухать будешь только там, где нет посторонних глаз.

– Меня поражают твои двойные стандарты, Имс, – обвиняюще заметил Артур.

– Меня они самого поражают, детка, – цинично сказал Имс и пригубил рислинг.

Артур, все так же корча недовольные рожи, отпил свой лимонад. В темно-синем костюме и голубой полосатой рубашке Артур выглядел ровно так, как и было задумано: юным студентом-первокурсником, который на пасхальные каникулы явился отдать дань уважения своему одинокому дядюшке. Тот факт, что вельветовые штаны и твидовый пиджак надевали на дядюшку в два приема с перерывом на внезапный минет, всем, кроме участников сего действия, остался не известен.

– Лучше бы пошли в тот клуб, – буркнул Артур, чтобы оставить за собой последнее слово, и начал с интересом оглядываться.

– Чем тебе не нравится Fraunces Tavern? – поинтересовался Имс. – Прояви уважение, тут когда-то Джордж Вашингтон произнес речь в честь победы в войне за независимость. Где бы мы сейчас бы были, если бы Америка так и осталась колонией? А потом тут все-таки отлично кормят.

Артур скептически посмотрел на Имса и хмыкнул.

– И это мне о независимости Америки вещает человек, который большей частью времени даже не утруждается замаскировать свой британский акцент? – ехидно сказал он.

– Я человек мира, – парировал Имс. – И что такое вообще британский акцент?

Тут им пришлось прерваться, потому что прибыли закуски.

– Тут слишком пафосно, – пожаловался Артур, разглядывая композицию на своей тарелке и снова заныл, – можно было бы пойти в тот клуб, где мы познакомились. Там можно было бы послушать музыку, потанцевать…

– В Стоунволл? – переспросил Имс. – Не люблю это место.

– Почему не любишь? – удивился Артур. – А мне понравилось.

– Слишком много пидорасов, – сказал Имс. – А у тебя романтическая ностальгия.

Артур подавился. Потом вытаращил глаза, налил себе из кувшина воды, выпил и уставился на Имса с неописуемым выражением лица.

– Что? – спросил Имс.

– А чем тебя не устраивают пидорасы, хотелось бы знать? – Артур склонился над столом и хотя бы догадался понизить голос.

Имс прожевал кусок артишока, прежде чем ответить. Артур ждал, открыв рот.

– Ты есть-то не забывай, – посоветовал Имс. – Всем не нравятся. А что, тебе нравятся?

– Имс, ты меня убиваешь! – сказал Артур. – А мы кто?

– А кто мы?

– Мы разве не пидорасы, как ты выражаешься? – возмутился Артур.

– Я – нет, – сказал Имс, прикуривая.

Артур раздул ноздри и, кажется, собрался броситься на защиту всех геев мира. Имсу очень хотелось заржать, но он сдержался.

– Дорогуша, давай ты все же сделаешь голос потише, а еще лучше, вообще замолчишь и доешь свой салат? Ок? Ну и отлично.

Артур послушался, но всем своим видом напоминал Имсу готовящийся закипеть чайник. Он сжал губы в тоненькую ниточку и покраснел ушами. Видимо, от общей мировой несправедливости.
– Детка, не заводись, – сказал Имс, разглядывая вино на свет. – Я надеюсь, ты в курсе, что за это, на минуточку, сажают?

Артур открыл рот, будто хотел что-то сказать, но потом передумал, закрыл рот и промолчал.

– Вот именно, – кивнул Имс. – Я что-то не ощущаю в себе зуда защищать права, бегать по демонстрациям и подставляться полиции. Пусть демонстрируют те, кому заняться больше нечем. А у меня и так достаточно причин избегать внимания копов, чтобы еще и такой повод создавать. Пока не пойман – не вор, знаешь ли. Ну и, чтобы уж расставить все точки над «и», если тебе интересно, то мне вообще по барабану, кого трахать.

Тут уж Артур совсем раскраснелся, и Имс сообразил, что мальчишка принял его последние слова на свой счет.

– Я имею в виду – было все равно. До. Так что не раздувайся, пожалуйста.

– А какого черта ты меня тогда притащил сюда, в такой приличный и пафосный ресторан, раз ты так меня стесняешься? – прошипел Артур, уткнувшись в тарелку.

– А с чего ты взял, что я тебя стесняюсь? – удивился Имс. – Я просто не считаю нужным ставить окружающих в известность о подробностях моей личной жизни. И уверяю тебя, это касается не только моих… э-э… предпочтений в постели. Ты ж не рвешься поведать всему миру о том, как мы ловко провернули то дело с набросками и техасским миллионером?

– Ну это! – вскинулся Артур. – Это совсем другое дело!

– Да чем же это оно другое? – хмыкнул Имс. – Точно такое же. А сюда я тебя привел просто потому, что мне нравится местная кухня. И тебе тоже понравится, если ты на минутку перестанешь думать о судьбах мира и вспомнишь о хорошей еде. В тот клуб я на самом деле стараюсь попадать как можно реже, – пояснил он, – народ, который там собирается, уж слишком все напоказ стремится сделать. И полиция там постоянно кружит, так что, сам понимаешь…

– А что, могут действительно посадить? – спросил Артур так, как будто Имс ему глаза открыл.

– Арти, дорогуша, ты с какого дерева упал? – в свою очередь искренне поинтересовался Имс. – Купить тебе газету?

– Не надо.

Артур вдруг решительно занялся салатом. Имс тоже не прочь был сменить тему. Ресторан был не лучшим местом для подобных дискуссий, да и не очень-то Имсу было это в принципе интересно. Имс оглянулся и неожиданно для себя обнаружил прекрасный повод переключить внимание Артура.

– Посмотри мне за спину, – сказал Имс. – Видишь седого мужчину? В коричневом костюме?

Артур оторвался от салата и заглянул Имсу за плечо.

– Ну? Вижу. И что?

– Знаешь, кто это? – спросил Имс.

– Похож на какого-нибудь университетского профессора, – сказал Артур. – А что?

– Знаешь, кто такой Рэй Брэдбери? – поинтересовался Имс.

Артур замер и вытаращил глаза.

– Да ты что? – прошептал он с восхищением. – Это на самом деле он?

– Ты только не кидайся за автографом, – предупредил Имс. – Ты знаешь, кто это? Поразительно!

– Чем это поразительно? – удивился Артур. – Поразительно, что ты знаешь, кто это!

– У меня иногда складывается впечатление, что ты держишь меня за необразованного дебила, Арти, – покачал головой Имс.

Артур ничего не сказал и только скептически на него покосился.

– Ты разве читаешь фантастику? – спросил он, наконец.

– А ты не читаешь? – в свою очередь спросил Имс.

– Читаю, но… – Артур замялся и посмотрел на Имса с каким-то непонятным выражением. – Ты читал «Марсианские хроники»?

– Представь себе, читал, – сказал Имс, приступая к стейку. – Но я больше люблю Гарри Гаррисона и Хайнлайна. А тебе нравятся «Марсианские хроники»?

– Очень, – Артур с энтузиазмом затряс головой. – Это же такая квинтэссенция мира: все самое главное. Ненависть, самопожертвование, глупость, любовь… Это как смотреть через замочную скважину на мир, где ты никогда не будешь, и тосковать по нему. Обожаю. Ты помнишь тот рассказ про ксенофобию? Ты же понимаешь, что он хотел сказать кое-что совсем другое...

Артур осекся, потом мотнул головой и с загоревшимися глазами принялся пересказывать Имсу содержание «Хроник», видимо, напрочь позабыв, что, вообще-то, Имс тоже в курсе.

– Я все же больше люблю Гарри Гаррисона, – повторил Имс. – «Хроники» уж слишком печальные, я такое не очень. А ты читал «Фантастическую сагу»?

– Эту поверхностную ерунду? Антинаучный бред про путешествия во времени? Имс, я тебя умоляю!

Артур пренебрежительно фыркнул, и они чуть не сцепились прямо в ресторане, яростно защищая каждый свое. Артур обзывал Гарри Гаррисона конъюнктурщиком, гоняющимся за сиюминутной славой, потакающим низменным вкусам публики, а Имс ярился, выстреливая едкими комментариями. Наверное, Брэдбери очень понравилось подслушивать.

Имс уже расплатился, они вышли из здания на улицу и побрели по тротуару, а Артур все вещал и вещал, обличая теперь уже хайнлайновский «Звездный десант». Он что-то пылко бухтел о политических правах, об этике, о социальной ответственности перед обществом и, кажется, снова собирался произнести речь о двойственной природе понимания всеобщего равноправия в Америке, но Имс уже обалдел. Он и сам был не рад, что завел разговор о литературе. А всего-то и хотел столкнуть Артура с дурацкой гейской темы.

– … и потом, я считаю, там откровенно несет пропагандой тоталитаризма! – негодовал Артур. – Как тебе может нравиться?! Это же муштра, армия в худшем ее проявлении, полное отсутствие выбора…

– Наверное, да, – сказал очумевший от такого напора Имс и предложил: – Пойдем в кино? Смотри, вот как раз по дороге. Хочешь?

– Хочу, разумеется! – с удовольствием согласился Артур. – А на что пойдем? Что там?

Артур перебрасывал картонный стаканчик с кофе из руки в руку – по дороге они набрели на кофейню. Он задрал голову вверх и рассматривал названия фильмов над входом в кинотеатр. Разноцветные сполохи от витрин и афиши кинотеатра ложились на него, расписывая синий костюм пестрыми пятнами, и превращали Артура в подобие космической конфеты. Имс залюбовался, не в силах избавиться от ощущения, что ему в руки, откуда ни возьмись, вдруг свалилась райская птичка и почему-то решила задержаться. Он как будто выпал из реальности на несколько мгновений, задумавшись о том, как все странно и неожиданно случается в жизни, и очнулся, только когда Артур помахал у него перед лицом рукой.

– Ну что? Ты что застыл, Имс? На что пойдем, а?

– А на что ты хочешь, – спросил Имс, задирая голову к афише.

– Честно сказать, я не могу выбрать между «Беспечным ездоком» и «Полуночным ковбоем», – признался Артур. – Они оба такие классные!

– М-да? – пробормотал Имс. – А я не смотрел ни тот, ни другой.

Еще бы, в запое как-то не с руки было ходить на киносеансы.

– Тогда пошли на «Полуночного ковбоя», – как-то двусмысленно захихикал Артур. – Тебе точно должно понравиться.

***
Вазу так и не купили, как, впрочем, и плед. Теперь каждый раз, вешая куртку в шкаф, Имс смотрел на пустой угол и думал, что в выходные стоило бы сводить Артура в Сохо, поболтаться по галереям и антикварным лавкам и выбрать что-нибудь подходящее. Разумеется, Имс прекрасно мог бы отправиться туда и один. В антиквариате Артур разбирался, мягко говоря, никак, а с какой стати непременно нужно было выбирать вазу вместе – вот об этом Имс предпочитал не задумываться, обходясь универсальным объяснением, что так ему больше хочется.

Еще ему хотелось таскать Артура за собой по ресторанам, магазинам и театрам, несмотря на то, что во время таких выходов приходилось возвращаться к удобному образу дядюшки и племянника. Артур веселился и втихомолку Имса высмеивал, однако на публике все же держался прилично. На попытку Имса рассказать ему всякие ужасы о тяготах жизни людей нетрадиционной ориентации в тюрьме Артур отреагировал вяло, мимоходом заметив, что вполне насмотрелся всего этого в сериалах и что Имсу не стоит напрягаться, расписывая кошмарные кошмары. Имс сначала немного растерялся, а потом даже думал поинтересоваться у Артура, на каком же загадочном канале он увидал такие интересные сериалы, если учесть, что дома телевизора Имс не держал. Но потом все же передумал и снова сделал вид, что ничего не заметил, только порадовался про себя, что Артур, слава богу, перестал пытаться проповедовать Имсу о правах разных слоев населения. Дискуссии о дискриминации Имс находил смертельно скучными, однажды популярно объяснив Артуру, как именно тот может побороться за права гомосексуалистов вместо произнесения горячих речей. Артур обиделся, Имс остался без минета, но зато с приятным чувством победы. Никто из них так и не вспомнил, что по изначальному уговору такие предложения Артур обязан был воспринимать как приказ к немедленному исполнению.

Артур вообще сильно изменился после возвращения. Он явно чувствовал себя гораздо спокойнее и увереннее, и Имсу иногда даже казалось, что мальчишка отсутствовал не четыре недели, а пару-тройку лет. Взгляд стал другой, взрослее и решительнее, а иногда даже проглядывала в шоколадных Артуровых глазах, в сжатых в тонкую линию губах какая-то стальная неумолимость, больше подходящая взрослому мужику.

Тем не менее, очевидно это было только Имсу. У Имса была тренированная годами наблюдательность, сильный интерес к объекту и возможность следить за ним постоянно, а остальным Артур представлялся молоденьким мальчиком, прибывшим навестить столичного родственника. Само собой, Имса терзало любопытство, однако он боялся рисковать. Почему-то казалось, что правда может ему сильно не понравиться, а еще хуже – что она может спровоцировать новое исчезновение. Расставаться с Артуром Имс не хотел, а потому не стремился и расспрашивать. Все это было нелогично, глупо и странно, но он решил молчать и держался своего решения. Хотя, конечно, вопросов с каждым днем становилось все больше и больше.

Так и жили.

***
Артур гремел в кухне посудой, во весь голос подпевая Rolling Stouns. Накануне они ходили на концерт, и Артур весь день провел, как на иголках, потом полтора часа копошился в спальне, переодевшись три или четыре раза, потом так вопил и дрыгался в клубе с остальной толпой, с таким упоением подпевал страшенному тощему солисту с лягушачьим ртом, пришел в такое непомерное возбуждение под конец концерта, когда окружающие девицы начали швыряться в сцену трусиками, что Имс даже начал переживать. Артур был как под кайфом, говорить не мог, только пел визгливым и гнусавым голосом, явно пытаясь имитировать акцент англичанина и полчаса в такси по дороге домой рассказывал о том, какой необыкновенный, прямо-таки восхитительный этот Мик, а про Кита Ричардса он вообще и не говорит, а Имс олух и не понимает своего счастья.

Имс купил Артуру пластинку, которую тот пылко прижимал к груди, блестя глазами, соглашался насчет бесчувственности и накинул таксисту лишнюю пятерку, когда тот со смешком пробормотал что-то насчет «этой молодежи».

Теперь Артур орал в кухне про невозможность словить кайф и удовлетвориться. Имс прошел внутрь, полюбовался на то, как Артур крутит задницей, закурил сигарету и спросил:

– Мне тебя прямо сейчас трахнуть или потерпишь, пока поедим?

Артур обернулся и, весело размахивая ножом для разделки мяса, пропел:

– …can't get no, I can't get no, I can't get no satisfaction! – многозначительно подвигал бровями и стал подбираться к Имсу.

Имс покачал головой, отобрал у разбушевавшегося меломана нож, а затем позволил Артуру повиснуть у себя на шее, следя, чтобы тот не обжегся о сигарету.

– Ты только оцени, как она начинается!.. – мечтательно проговорил Артур. – Ты только оцени, какой там гитарный гриф, и какое вступление акустически , еще до того, как начинается вокал… Ы-ы, Имс, это же вынос мозга, ты не понимаешь, это же такое… такое!.. Живой, молодой! А-а! А какой у него голос, голос-то у него какой! Господи, что он только вытворяет этим своим ртом!..

– Кхм… – намекнул Имс и уточнил, ухмыляясь, – то есть ты рад и благодарен, что я сводил тебя послушать эту чуму.

– Ты такая сволочь, – томно сказал Артур, провожая глазами сигаретный дым.

– Вижу, пупсик, музыка на тебя действует расслабляюще, – заключил Имс, покрепче ухватил Артура за талию и вдруг тоже запел хриплым гортанным голосом: …summertime… and the livin' is easy… fish are jumpin'… and the cotton is high…

Артур замер, и на лице его проступило искреннее восхищение.

– Боже мой, я не знал, что ты умеешь петь! – пораженно сказал он. – Имс, у тебя же отличный баритон!

– Просто я люблю джаз, – сказал скромный Имс. – А ты мало меня знаешь, пупсик.

– Зато я знаю «Порги и Бесс», – Артур самодовольно чмокнул Имса в щеку и проказливо улыбнулся, – старый зануда.

На плите зашипело и плюнуло маслом. Артур всполошился и дернулся обратно.

– Я приму душ, спущусь, и тогда посмотрим, кто тут зануда, – пообещал Имс и вышел. В груди странно и приятно щекоталось, и, кажется, это было счастье, хотя Имс затруднялся с точным определением.

***
Артур вышел из ванной в чем мать родила, поблескивая каплями воды на плечах. Имс положил книгу на живот и устроился на подушках поудобнее.

– Зачем ты нацепил штаны? – с упреком поинтересовался Артур, стащил с кровати покрывало и аккуратно повесил его на спинку кресла.

– Вообще-то я читаю, – объяснил Имс.

– Прямо капитан Очевидность, – непонятно буркнул Артур и подергал Имса за штанину.

Это был даже не намек, а недвусмысленное требование. Имс приподнял задницу, чтобы Артуру было удобнее стягивать с него домашние мягкие брюки, но книжку с живота так и не убрал. Артур пристроил штаны поверх покрывала, а на Имса улегся сам, спихнул книгу прочь, больно уткнул локти Имсу в грудь и пристроил подбородок на сложенные одна на другую ладони. Имс нащупал книгу, не глядя переложил ее на полку рядом с кроватью и посмотрел на Артура, сдерживая улыбку.

– И что ты там читаешь? – спросил Артур, сдувая с глаз высохшие и распушившиеся пряди.

– «Дорогу доблести», – ответил Имс. – Что-то захотелось перечитать после того разговора в ресторане.

– А, – Артур раскинул руки и улегся Имсу на грудь щекой.

Теперь Имс мог видеть только его темную макушку с непокорными вихрами на затылке. Имс тихонько подул, чтобы посмотреть, как завитки упрямо скручиваются обратно.

– Знаешь, – сказал Артур, – все же удивительно, насколько первое впечатление может не совпадать с тем, каким человек является на самом деле… Когда я тебя встретил, ты мне показался ужасным… знаешь, отвратительным таким, жуть…

– Вот спасибо, – оскорбился Имс и даже начал ерзать от возмущения. – Слезай с меня, раз я такой отвратительный.

– Погоди… – задумчиво продолжал Артур. – Меня тогда аж замутило, представляешь… да еще ты ножом мне в бок ткнул!

– Ну извини, – сказал Имс без всякого сожаления.

– Ты понимаешь, что ты меня фактически изнасиловал? – поинтересовался Артур.

– Насколько я помню, пупсик, стояло у тебя так крепко, что никаким изнасилованием там и близко не пахло, – усмехнулся Имс и снова подул на вихры. Потом поднял руку и подергал. Артур фыркнул ему в волосы на груди. – Ну и что дальше?

– Ты мне показался тогда таким вульгарным, пошлым, таким… бандитом с окраины, грубым, опасным животным, – продолжал Артур.

– Что-то мне кажется, что тебя это до усрачки заводило, – сказал Имс с джерсийским акцентом. – Дорогуша?

– Вот-вот, – хмыкнул Артур. – Как ты это так мерзко гнусавишь?

– Да я гений, – поведал ему Имс. – Просто ты запал на мою уникальную харизму.

– А знаешь, да, – неожиданно признался Артур. – Я действительно запал на твою уникальную харизму. Вот объясни мне, как человек, который разбирается в живописи так, как многие профессионалы не разбираются, который читает такие книги, у которого квартира как музей… который такой… такой, как ты! Как это все умещается в одном человеке, я этого не понимаю! Как ты ухитряешься быть высококультурным, интеллигентным, начитанным интеллектуалом, а через каких-то десять минут ты уже бычара с печаткой невъебенного размера на пальце и манерой выражаться так, словно всю жизнь провел в подворотне? Вот как?

– Так что тебя больше всего цепляет-то, Артур? – лениво поинтересовался Имс, играя Артуровыми волосами. – Что я интеллектуал? Или что я бандит? Или что ты никак не можешь меня классифицировать? Подогнать под систему?

– Больше всего меня цепляет то, что, в какой бы ипостаси я тебя не наблюдал, ты всегда остаешься воплощением опасности, – серьезно сказал Артур. – В любой роли. Как океан. Штиль или буря – все едино. Как ни посмотри – по-любому страшно. И завораживающе.

Артур поерзал и проговорил, все так же глядя куда-то в сторону:

– Ты меня завораживаешь, Имс. Ты хоть понимаешь, что я не могу оторвать от тебя взгляд? Меня как магнитом притягивает! Я ловлю себя на том, что постоянно смотрю на твои глаза, как ты хлопаешь своими ресницами рыжими, как у тебя губы шевелятся… Да о твоих губах поэму можно сложить, стопроцентно порнографического содержания!.. Меня от твоего лица ведет, от мимики твоей, от того, как ты движешься, как ходишь, как смотришь, как спишь. Ты просто живешь, а мне кажется, что все твое тело разговаривает с каждой клеткой в моем, с каждым нервом общается как-то телепатически. Боже, я как идиот какой-то, но, господи, я не могу оторваться, это как наркота, раз попробовал – уже не слезешь… Я и не спорю, я запал сразу, с самого первого момента… испугался, одурел от ужаса, но влип по уши и моментально, и даже осознал это тоже довольно скоро. Это какой-то животный фатализм, как роды, как смерть – никакого выбора нет и не будет, все равно случится. У меня от тебя дыхание сбивается, это же ненормально, неестественно – так влюбляться… господи, что же мне делать?..

– Артур, – позвал его Имс. – Посмотри на меня.

Артур послушно поднял голову. На лице четко выделялись темные, почти черные глаза и розовое пятно на щеке в том месте, которым Артур прижимался к Имсу.

– У меня тоже все не просто так, детка, – сказал Имс медленно. – Все очень не просто.

Артур моргнул и потянулся к Имсу с поцелуем, словно принимая обещание. Потом уткнулся носом Имсу в шею, вздохнул и затих.

– Я, наверное, ужасно высокопарный, – пробормотал Артур чуть погодя. – Прости.

Имс молча кивнул. Концентрация пафоса в спальне, и правда, слегка зашкаливала. Но мальчик был такой искренний, такой по-детски умилительный, что Имс готов был терпеть сколько угодно.

Кстати, «терпеть» было не то слово. Не каждый день тебе признаются в любви, да еще такими словами. Наверное, Имс еще бы послушал, несмотря на легкую неловкость. Если честно, до этого момента ему еще никогда не приходилось слышать ничего подобного. Только в книжках читать, а это, согласитесь, немного не то.

И еще он не знал, что сказать в ответ. Ведь на такое же нужно отвечать? А он не умел.

– Сменим тему? – предложил Артур.

– Давай, – согласился Имс.

В тишине Артур, видимо, выдумывал новую тему для разговора, Имс же просто валялся в безмятежной неге: ему было хорошо и уютно, шевелиться было лень, Артур так приятно грел его сверху, что хотелось расползтись растаявшим желе…

Вот тут Имса и посетила очередная замечательная, если уж не гениальная, идея.

– Знаешь, я все хотел спросить… – неуверенно начал Артур.

– Погоди, я тоже хотел тебя спросить, – перебил его Имс. – Скажи, Арти, ты девственник?

Всю торжественность момента как водой смыло. Имсу сразу стало легче дышать: отчасти потому, что ему плохо давался трепетный и романтично-значительный жанр, отчасти потому, что Артур возмущенно уселся ему на бедра, перестав давить на солнечное сплетение.

– Что-о? – протянул Артур, сжал губы и уставился на Имса. – Ты спятил?

– Ну, я имею в виду классику, – Имс плавно повел рукой, изображая непонятно что, и пояснил: – Артур! Девчонок тебе доводилось трахать? Хотя бы одну, а?

– Это зачем тебе? – подозрительно спросил Артур и надулся. – Что, хочешь теперь под меня какую-то бабу подстелить?!

– Я не понимаю этой склонности меня демонизировать! – возмущенно пожаловался Имс.

– От тебя чего угодно ждать можно, – отрезал Артур.

– А всего пять минут назад это звучало так по-другому…

– Что ты хочешь, Имс? – потребовал Артур.

– Ответь на вопрос сначала.

Артур покраснел, сначала ушами и бровями, потом шеей и грудью, набрал воздуха, сдулся, обиженно скривился, сделал независимое лицо и наконец признался, что нет, не было у него девчонок. Ни одной. Вот такая несправедливость. А Имс невоспитанная сволочь и наглый мудак.

Имс кивнул и раздвинул колени. Вот тут реакция Артура ему очень понравилась: лицо у Артура стало обалдевшее и растерянное, поэтому Имс поерзал и раздвинул ноги еще шире. Теперь он лежал в недвусмысленно-раскрытой, пошло-развратной позе и, отлично зная, как выглядит, наслаждался ошарашенными глазами Артура и его изумленно раскрытым ртом. Артур облизнулся, и Имс понял, что мальчишка пропал.

– Сделай мне хорошо, детка, – сказал Имс, добавив хрипотцы в голос, и шевельнул бедром.

Артур залип на нем взглядом и начал даже слегка раскачиваться, живо напомнив Имсу королевскую кобру. Просматривалось иногда в Артуре, да вот даже в такой ситуации, что-то жуткое и ядовитое. Артур обвел Имса немигающим взглядом, как языком облизал.

– Ты действительно… – начал Артур.

– Не мямли, детка, – насмешливо сказал Имс. – Знаешь же, бери, пока дают.

И тут, прямо на глазах Имса, как в каком-нибудь фантастическом фильме, Артур изменился. Сквозь юношеские, еще детские даже черты, мягкие округлые линии щек, плавные изгибы скул вдруг проступило сухое, хищное взрослое лицо человека, привыкшего получать свое. Наверное, таким станет Артур когда-нибудь в будущем, подумал Имс, не отрывая взгляда от его глаз. Артур ответил таким же пристальным взглядом и сказал:

– Подними руки и держись за изголовье. И не отпускай.

– Ого, – хмыкнул Имс, хотел пошутить про уроки Сайто, но вовремя заткнулся. Вряд ли это было бы уместно.

Вместо этого он пошарил рукой под подушкой и перебросил Артуру банку с вазелином. У Артура был очень красивый член, ровный, хорошей формы и очень приличного размера. А у Имса сто лет не было верхнего.

Артур щелкнул крышкой и долго изучающе смотрел Имсу между ног. Имс мысленно признался сам себе, что такое пристальное внимание его здорово заводит, когда Артур наклонился и поцеловал его, сразу глубоко и настойчиво, хозяйничая языком у Имса во рту и прикусывая его губы. Как будто метки ставил. Потом стал вылизывать татуировки на плечах, то и дела тычась носом в подмышки Имса и жадно вдыхая.

– Как хорошо, что хоть в постели тебя не накрывает никакой моралью, детка, – шепнул Имс, закрывая глаза и расслабляясь.

– Кстати, можешь не стесняться и рассказывать мне, как тебе нравится, – пробормотал наглый Артур.

– Совсем страх потерял, – сказал ему Имс.

Артур кивнул и сдвинулся ниже, сел у Имса между ног и размазал вазелин по ладоням.

Имс потерся затылком о подушки, сжал пальцами рейки, изголовье кровати жалобно скрипнуло.

– Открой глаза, – велел Артур. – Хочу, чтобы ты смотрел, как и что я буду с тобой делать.

Имс послушно открыл глаза. Ему было чуть-чуть смешно, а еще вся эта возня и командные интонации Артура его зверски возбуждали.

Артур провел указательным пальцем по члену Имса снизу-вверх, погладил щелку на головке, стянул кожицу ниже. Имс вздохнул. Вид собственного члена, то пропадающего за ладонью Артура, то снова видимого, вызывал у него томное и тянущее чувство где-то под желудком. Хотелось закончить уже с прелюдией и в то же время очень хотелось посмотреть, что Артур будет делать с ним дальше. Имс прикинул запасы терпения. С терпением оказалось как-то не очень.

– А потрогать нормально? – спросил он.

– А полежать смирно? – откликнулся Артур, продолжая касаться Имса все такими же легкими дразнящими движениями, которые заставляли пресс Имса подрагивать.

– Отлично, – сказал Артур. – Мне нравится, как у тебя соски собираются в такие маленькие сморщенные штучки…

– А мне бы очень понравилось, если бы ты мне подрочил, – сказал ему Имс.

– Потерпишь.

Артур заставил Имса согнуть одну ногу, потерся щекой о поднявшееся колено, оставил засос на нежной коже бедра почти у самого паха и принялся размазывать вазелин по промежности, то и дело чуть проталкивая палец внутрь Имса.

– Хватит дразнить, – уже серьезно потребовал Имс.

Артур, на самом деле, еще даже ничего не сделал толком, ну, гладил, ну, поддразнивал, а Имс неожиданно для себя вдруг пришел в такое сильное возбуждение, что откровенно начал поддавать бедрами вверх, навстречу любопытным рукам, и потек смазкой.

– Мне очень нравится, что тебе нравится, – сказал Артур.

– Еби давай, – казалось, что Имс охрип, – иначе тебе стоило меня привязать.

– Ты разве не держишь слово, мистер Имс? – спросил Артур, проталкивая пальцы глубже и сильно разминая мышцы у Имса внутри.

Было очень хорошо. Очень. Имс покрутил задницей, подставляясь. В глазах все расплывалось от пота и желания получить уже внутрь этот дивный Артуров член, черт, давно, наверное, стоило познакомиться поближе, отчего же та-ак хорошо…

Имс застонал, не сдержавшись, и на этом стоне Артур плавно толкнулся внутрь него, подхватив руками коленки. В заду жгло, да и вообще вокруг все как будто медленно тлело: Имс взмок, Артур был горячий, как печка, их обоих словно облили крепким ирландским кофе – липко, сладко, жарко, хочется еще.

Имс длинно выдохнул и шевельнулся с намеком. Артур, кажется, на какое-то время вообще забылся: закрыл глаза, закусил губы и всем своим видом выражал такое блаженство, что Имс окончательно поверил – точно, девственник.

Не то чтобы он сомневался.

Но мысль о том, что ему достался абсолютно невинный мальчик… да еще если вспомнить, при каких обстоятельствах они познакомились… что там Артур болтал? Тошнило его? В голове калейдоскопом пронеслось все то, что Имс с ним делал и что еще будет делать много-много раз, и в копчике стало наливаться тем же самым густым горячим жаром.

– Арти… – позвал Имс.

Артур распахнул глаза. Имс мог бы сказать, что они сияли, как звезды, если звезды бывают такими бездонно черными и сумасшедшими.

– Это охуенно, Имс, – сказал ему Артур с гортанным придыханием. – Ты знаешь, какой ты горячий, там, внутри?

– Полагаю, что приблизительно такой же, как и ты, – Имс даже ухитрился насмешливо приподнять брови, хотя ему было уже не до игр. Мальчишка вообще намерен шевелиться, мать его?

– Артур, ты вообще намерен шевелиться, мать твою?! – рявкнул Имс и поддал бедрами.

Глаза у Артура снова закатились. Язык беспрестанно скользил по губам, и от вида этого блестящего мокрого рта у Имса заныли зубы, растянутый зад, а ум зашел за разум. Плохая была идея. Надо было самому…

Имс с силой рванул вперед, надеваясь на член, и в это же самое время Артур дернулся вперед. Имс взвыл – как уж так вышло, то ли Артур случайно попал туда, куда надо, то ли сам Имс уже был в таком состоянии, что неважно было, куда именно попадать, только у него от удовольствия чуть искры из глаз не посыпались. Он завис на грани оргазма, а все тело прошило таким сильным спазмом удовольствия, что он едва не кончил.

Имс плюнул на все Артуровы приказы, отцепился от изголовья и пережал себе член.

– Я тебя сейчас прибью, – с большой искренностью пообещал он Артуру. – Или удушу.

– Верни руки на место, – просипел Артур и начал, наконец, двигаться.

Имс снова завел руки назад и прикрыл глаза.

Артур работал бедрами, как машина. Размеренно и четко, неторопливо, не суетясь. Быстро вперед, медленно, тягуче назад. Снова вперед, сильно, под разными углами, снова назад, почти до конца, почти вынимая из Имса член, раздвигая мышечное кольцо крупной головкой. Имс представил, как это все сейчас выглядит, натянутое, блестящее от вазелина и пота, темно-пурпурное от прилившей крови… и открыл глаза: Артур смотрел прямо туда, где у Имса все горело, где яйца поджались так, что каждый следующий раз, когда Артур на встречном движении лобком касался натянутой кожи мошонки, Имса простреливало электрическим разрядом из копчика.

– Блядь, это же немыслимо, господи боже… – выговорил вдруг Артур. – Блядь, как же офигенно!.. Ты такой, Имс, такой…

Он вошел в такой раж, что Имс уже задевал макушкой за гребаное изголовье и держался за него скорее затем, чтобы не разбить себе голову окончательно. Кто бы мог подумать, что Артур окажется таким сильным и выносливым? Артур долбился в него в полном экстазе, не замечая ничего вокруг, только шептал что-то себе под нос, периодически поворачивая голову и кусая Имса за мягкую складку внутри колена. От такой откровенной одури, такой немыслимой концентрации похоти самого Имса вело чудовищно. Только какая-то малая часть его мозга невозмутимо фиксировала, как он сам поддает навстречу, подмахивает с такой страстью, о которой потом будет стыдно вспоминать, как глухо вскрикивает в ответ на каждый Артуров стон.

Артур взял такой темп, что, кажется, кровать начала ерзать по полу. Имсу дико хотелось подрочить, он исходил желанием кончить, как исходят медом разломанные соты, и тут Артур, слава тебе, господи, догадался, сжал Имса в кулаке и, безжалостно надрачивая ствол, протяжно завыл, кончая. Имс успел еще почувствовать в себе вздрагивающий член, как, наконец, его собственный оргазм будто слетел с тормозов и понесся по телу, перекручивая мышцы, выламывая суставы. Он выгнулся дугой, упираясь в кровать только лопатками и затылком. По мозгам шарахнуло тоже, так что Имс, наверное, даже отключился на пару секунд. Вряд ли на больше, потому что, когда он открыл глаза, Артур все еще лежал на нем и в нем, дрожа и задыхаясь.

– Зря ты мне позволил, – сказал вдруг Артур, шумно глотая воздух.

– М-да? – на что-то более осмысленное Имса не хватило.

– Да. Я же тебя теперь… Я же тебя теперь никому не отдам. Никому и ничему. Ты это понимаешь?

– Ладно, – согласился Имс. – Слезешь с меня? Нет? Ну и не надо.

И отключился.

***
– Так что там с этим домом? – спросил Артур, как ни в чем не бывало, когда следующим утром они расположились завтракать в кафе неподалеку.

Имсу только что принесли двойной эспрессо, ледяную воду и «Нью-Йорк Таймс», а Артуру – убойного размера капучино, и Имс честно намеревался получить максимум удовольствия от спокойного мирного утра.

Поэтому ответил он довольно грубо:

– А тебе какое дело? – и развернул газету на спортивном разделе.

Имсова грубость не произвела на Артура никакого впечатления.

– Я же тебе сказал вчера, – он невозмутимо отпил свой капучино и звякнул чашкой о блюдце, – что ты теперь мой. Между прочим, это было абсолютно серьезно, если ты не заметил. А раз так, я хочу знать о тебе все. Вообще. А в частности – что это за такой дом, ради которого ты… ну понятно.

Имс недовольно посмотрел на Артура поверх газеты, нахмурил брови и снова закрылся передовицей.

– И нечего сверлить меня таким взглядом, мистер Имс, – сказал Артур. – Ну?

Действительно, обнаглел.

Имс отложил газету и хотел было сказать, что, если тебе и дали один раз, это еще совершенно не повод лезть куда не просят, он даже открыл уже рот, но в итоге неожиданно для себя самого промолчал.

Артур не считал, что Имс ему просто дал, то ли пожалев, то ли по доброте душевной. Он искренне полагал, что Имс ему себя отдал, полностью и навечно, и если бы Имс был с утра повнимательнее, он бы это просек гораздо быстрее. Все говорило о новом отношении Артура к нему: и как он утром подоткнул под Имса одеяло, чтобы тот не мерз, пока Артур плескался в ванной, и как по-хозяйски огладил Имса по заднице, когда тот прошел мимо него к шкафу, и как поправил воротник рубашки под пиджаком перед выходом из дома, и как крепко взял за руку и чмокнул за ухом, пока Имс возился с ключами, закрывая дверь.

Изменилась и его манера держаться. Артур вел себя теперь так, будто он был Имсу ровня, целиком и полностью, и он был совершенно прав – Имс отдал ему себя, получив полноценную замену в виде самого Артура. Если подумать, то и произошло это отнюдь не вчера ночью, а на самом деле статус-кво менялось уже давно, исподволь, постепенно. Видимо, Имс это чувствовал подсознательно, пропитывался этим взаимным обладанием, а прошлой ночью оно всего лишь приобрело окончательный, завершенный вид.

Артур нетерпеливо постучал вилкой по тарелке с омлетом.

Имс смирился.

– Ну, что ты хочешь знать? – спросил он, подтягивая к себе пепельницу.

– Расскажи про дом.

– Гм… – Имс прикурил и задумался. – Знаешь, пупсик, я даже не знаю, с какого места рассказывать, – признался он. – Это дом, в котором я родился и вырос. Потом вышло так, что его у меня отняли. И вот я его вернул. Вот, собственно, и вся история.

– И где он? – спросил Артур и посмотрел куда-то Имсу за голову.

– В Атлантик-сити, – сказал Имс. – Я там родился.

Артур кивнул, как будто Имс подтвердил какие-то его предположения. Но следующие его слова оказались совершенно противоположными:

– Я почему-то всегда думал, что ты откуда-то из Англии.

– О, милый, это вот ты рискуешь, говоря такое, – рассмеялся Имс и пояснил, отвечая на недоуменный взгляд Артура, – будь на моем месте кто-то менее сдержанный, ты бы уже размазывал кровь и сопли по разбитому носу. У меня никак не английский акцент, а ирландский. Чуешь разницу, нет?

– Думаешь, евреи обращают внимание на такие пустяки? – высокомерно поинтересовался Артур.

– Ты какой-то неправильный еврей, – заявил Имс. – Очень наглый.

– Историческая справедливость торжествует, – сказал Артур хамски. – Ну и дальше? Как ирландец ухитрился попасть в Атлантик-сити?

– Артур, ты вроде начитанный мальчик, – ехидно сказал Имс. – Ты историю родной страны вообще знаешь? В девятнадцатом веке половина всех иммигрантов в США была из Ирландии. Потри любого американца, если он не негр и не еврей, и найдешь ирландца. Что такое?

– Меня раздражает твоя неполиткорректность, – возмущенно проговорил Артур.

– Это какое-то неизвестное мне и дурацкое слово, – признался Имс, насыпая сахар в кофе. – Будешь слушать дальше?

– Буду.

– В начале двадцатого века влияние ирландской диаспоры было уже весьма значительным, – начал рассказывать Имс. – Чему вас вообще учат в школе? Не отвечай, я не дискутирую по утрам, от этого аппетит портится. Так вот, влияние было реально огромным, и денег было много, политика и бизнес, все дела. Мой отец был контр-адмиралом, вышел в отставку, купил дом и поселился в Атлантик-сити. И очень быстро стал очень влиятельным лицом по местным меркам.

– А если без эвфемизмов? – спросил Артур.

– А что именно ты хочешь услышать, дорогой мой любопытный мальчик? – спросил Имс, прищурив глаза и сладко улыбнувшись.

– Я, между прочим, неплохо знаю историю, – сообщил Артур. – Что бы ты по этому поводу не думал.

– Вот любишь ты, Артур, совать свой нос во всякие небезопасные истории, – рассеянно сказал Имс. – Когда-нибудь это тебя заведет невесть куда. Ладно. Если уж тебе так хочется страшилок… Отец, конечно, был вовсе не сахарный персонаж с адмиральскими нашивками. Он на пенсию вышел в двадцатые еще практически молодым сорокалетним мужиком, и очень, знаешь ли, деятельным. Так что очень быстро сколотил себе определенную репутацию и состояние. Соображаешь? Бывший морской офицер, отлично знающий береговую линию и со связями во флоте, сухой закон, город на побережье, предназначенный для развлечений…

– И почему меня это не удивляет? – риторически спросил Артур, делая знак официанту принести еще кофе.

– Потому, что ты любопытен без меры, и инстинкт самосохранения у тебя не развит, – сказал Имс. – Так что, наверное, жил отец бурно и насыщенно, впрочем, он не особенно распространялся на эту тему.

– А ты? Когда появился ты? – нетерпеливо подтолкнул Имса Артур.

– Арти… ну я честно не понимаю, что ты хочешь услышать. Это было так давно, что даже мне кажется выдумками. Я родился случайно, отцу было уже около пятидесяти пяти или пятидесяти шести, от молоденькой танцовщицы в казино… она умерла родами, так что матери я не знал, и можешь не делать сочувствующее лицо, никак я особенно по этому поводу не переживал. Отец был серый король крупнейшего развлекательного города на Восточном побережье, у меня было все, что могло только прийти в голову: няньки, игрушки, книги, учителя… Короче, никакого тяжелого трагического детства. Отец меня любил, баловал, так что…

– И что случилось дальше?

Что случилось дальше? Да ничего особенного. Как раз кончилась Вторая мировая, город наводнили молодые, борзые, переполненные адреналином и бьющей через край силой мужики, которым хотелось быстрых денег. Повторялось все то же самое, с чем двадцать пять лет назад в Атлантик-сити приехал Имс-старший. Как любой нормальный родитель, как любой человек с его специфическим жизненным опытом, для своего сына он желал совсем не такой жизни. Поэтому Имс, едва закончив школу, был отправлен подальше, на другое побережье, в Калифорнию, в Беркли, где и проучился четыре года в колледже литературы и науки, а потом в школе искусств, всего только пару раз летом вернувшись домой на каникулы. Весной последнего года магистратуры Имса нашел незнакомый ему адвокат, сообщил о смерти отца и передал письмо, написанное заранее, почти за год. В письме отец категорически запрещал ему возвращаться, невзирая на любые обстоятельства. Ни о чем конкретном отец ему не сообщал. Это, фактически, было прощание и к тому же очень деловитое и короткое. Лишь в приписке, сделанной от руки отцовским почерком, стояло: «Помни только об одном: я хочу, чтобы ты жил. Как угодно, с кем угодно, дурно или правильно – главное, чтобы ты жил. И все будет хорошо».

В наследство Имс получил приличный счет в Bank of Amerika и тьму вопросов без ответов.

Таким образом начались совсем другие университеты Имса и десять лет, потраченных на то, чтобы найти ответы. И тех, кто должен был за них заплатить.

– Его убили, – просто сказал Имс Артуру. – А дом отняли. Потому что я был молодым щенком, которого грех не обчистить. Студентиком из Беркли. Акела промахнулся, такое бывает, слышал?

– Ты отомстил? – так же просто спросил Артур.

– Дорогуша, ты меня, право, поражаешь, – вздохнул Имс. – Вообще-то о таком не принято вещать так громко в кофейнях нежным утром.

Артур пожал плечами.

– А как дом оказался у Сайто? Или он имеет отношение к…

– Да какая разница, как он у него оказался, – фыркнул Имс. – Нет, к тем людям он не имеет никакого отношения, не переживай. Он его купил, дом ведь ходил по рукам какое-то время, от владельца к владельцу. Он довольно большой, старый, его дорого содержать. Все равно я бы его получил, рано или поздно, так или иначе. Извини.

– Проехали, – отмахнулся Артур. – Я хочу на него посмотреть. Можно?

Имс подумал и решил: почему бы и нет? Атлантик-сити в июне самое то – сине-лиловое побережье, бледный песок, легкое шардонне и морская кухня, лобстеры должны быть очень хороши… Он представил себе Артура в белых полотняных штанах, загорелого, в черных очках, с песком на плечах и щеках, и сказал:

– А знаешь, давай. Возьмем какой-нибудь здоровенный кадиллак и махнем. Только мне надо сначала закончить тут пару дел, но это должно быть быстро.

Глава 11
Раньше Артур иногда встречал людей, которые жили бы точно не в своем времени, а в неком ином измерении. Он видел тех, кто словно бы стремился жить в будущем, окружая себя самыми новейшими гаджетами, которых еще и продаже-то не появилось, тех, кто никогда не видел бумажных книг и не подозревал, кто кофе когда-то варили в джезве. Их жизнь действительно проходила в опережающей параллели: все эти домашние роботы, умные дома, горнолыжные очки с встроенной HD-камерой, машины, которым не требовался водитель… Знал Артур и других людей, которыми владело совсем обратное желание: те пользовались только старинными вещами, слушали старую музыку, одевались по моде прошедших десятилетий, и вообще, казалось, их будни подчинены совсем другому ритму – ритму, которые звучал у них в голове и был присущ 60-м или 80-м… Причем это касалось не только стариков или людей в возрасте, но иногда даже подростков.

В себе Артур тоже иногда ощущал перебои со временем. Его любовь к 70-м была такой страстной, такой захватывающей – каждая вещица того времени давала необъяснимо теплое ощущение в груди, как будто бы он возвращался домой. Двухтысячные казались ему слишком суетливыми, слишком шумными, слишком пластиковыми…

Теперь он начинал думать, что все это было неспроста. Что, если его существование в двухтысячных попросту оказалось ошибкой, которую сейчас какие-то мистические законы всячески пытались исправить? Конечно, временная параллель иногда норовила разогнуться, как тугая пружина, и выбрасывала Артура обратно, но, с другой стороны… он же всегда возвращался обратно в 70-е. Все больше, по мере его путешествий во времени, которые он так жарко отрицал в спорах с Имсом о фантастах, – его собственный мир казался ему все более чужим, а этот, где он сперва оказался как в кошмаре, – созданным персонально для него, Артура.

Ну и конечно, здесь был Имс.

И Артур почему-то был абсолютно уверен, что уж теперь-то его не потеряет. Исчез страх снова проснуться не там, внезапно переместиться. Иногда его, конечно, посещала мысль, как течет время – и не едет ли он все еще в том, будущем, Нью-Йорке в пустом вагоне метро, обдуваемый сквозняками… Он не знал точного соотношения времени в параллелях, кроме того, каждый раз, когда его перебрасывало из мира в мир, это соотношение оказывалось разным… В общем, он старался не думать об этом. Он был так счастлив и не хотел размышлять ни о каких пятнах на солнце. Время могло быть коварным, но Артур оставался, хотя и без всяких оснований, уверен, что теперь-то все будет хорошо.

Все будет хорошо.

***
Все началось с того треклятого дрянного бара семьи Дженовезе, в котором они познакомились.

Стоунволл.

Только потом, позже, Артур сообразил, какой же был дурак. Ведь сразу показалось ему что-то знакомым в этом названии, но тогда он так был занят собственными переживаниями – что первый, что второй раз – что смотрел и не видел ничего… Не видел очевидного. Не заметил, как говорится, перста судьбы. А ведь тот прямо на этот захудалый бар указывал, с самого начала.

Вообще-то, сперва все шло как обычно. Полицейские рейды по гей-барам проходили в среднем раз в месяц. Администрация Шестого округа заранее предупреждала владельца бара о намечавшемся рейде, который, как правило, проводился достаточно рано, перед часами пик, чтобы бар смог вернуться в обычный режим работы ночью. Во время рейда в каждом баре зажигали свет, клиенты выстраивались в шеренгу и предоставляли удостоверения личности для проверки. Те, у кого не было при себе удостоверений, арестовывались, остальным же позволялось спокойно уйти. Женщины обязаны были носить минимум три элемента женской одежды, мужчины не должны были быть одеты в женскую. В противном случае они арестовывались, арестовывались при этом и работники баров, и их руководство.

Это должен был быть стандартный рейд, но что-то в эту июньскую ночь странно повернулось в привычном всем механизме.

Имс с Артуром как раз возвращались с очередного ночного киносеанса, на которые Артур полюбил таскать любовника, наслаждаясь настоящим ретро, когда увидели, как в сторону Стоунволл-Инна бегут полицейские, а оттуда доносится какой-то невообразимый шум. По приближении в этом шуме можно было разобрать громкий свист, ругательства и нестройное крикливое пение на мотив мелодии звуковой заставки популярного детского шоу The Howdy Doody Show: «Мы девчонки из Стоунволла, у нас кучерявые волосы, мы не носим нижнего белья, мы показываем всем свои лобковые волосы»... Налицо был протест против обычного рейда, и начался он как раз с того самого бара. Пели и кривлялись постоянные клиенты, которые устроили перед дверьми заведения настоящее шапито, а зрителями стали взбешенные полицейские – и бешенство их нарастало с каждой секундой.

Потом все разом смолкло, и наступила тишина – но это была враждебная, злая тишина. Некоторое время сам воздух будто бы гудел от напряженного ожидания, потом разом от бара в полицейских полетели камни, стаканы, бутылки, и тут же в ход пошли дубинки, и все смешалось в огромный рычащий ком, а те геи, которые не участвовали в схватке, по-прежнему дурачились и танцевали перед полицией, и выглядело все это, как какой-то совершенно нереальный, безумный цирк. Полицейские – и не простые полицейские, а тактическая патрульная группа, обычно противостоявшая демонстрациям протеста против войны во Вьетнаме, как позднее прочитал Артур, – ожесточенно дрались с мужиками в женских платьях и с накрашенными губами, под нарастающий гул все увеличивавшейся толпы, и никто не хотел уступать… И скоро стало понятно, что это не просто случайная стычка – это настоящий, давно зревший бунт, тот самый бунт, когда притесняемые теряют терпение и ярость побеждает всякий страх...

Артур смотрел, раскрыв глаза, – ему ни разу не доводилось видеть ничего подобного, и все упирался, когда Имс тащил его в обратную сторону, в сторону дома.

– Ты не понимаешь, – кричал он в лицо Имсу. – Это же станет историей, это же все поменяет, Имс…

Имс рычал и безбожно ругался, обзывая Артура идиотом, но, похоже, они уже опоздали. Люди вокруг них начали падать на землю под градом ударов дубинок, но на место избитого тут же вставал кто-то другой, и со стороны казалось, что на улицах сошлись две армии, и ни одна не хотела проиграть сражение, от его исхода слишком многое зависело. Наверное, в тот момент многим казалось, что это настоящая война, война за возможность выжить одной из сторон. Толпа геев, которых всегда считали пародией на мужественность, наступала на опытных полицейских, вооруженных дубинками, и обоюдная ярость росла, как огромный огненный шар, и этот шар, став неуправляемым, скоро понесся от Кристофер-Стрит к Седьмой авеню, сметая все на своем пути. Крейг Родвелл, владелец книжного магазина имени Оскара Уайльда, крикнул бунтовщикам о полицейской засаде, тогда бунтовщики стали останавливать проезжающие машины и опрокинули некоторые из них, заблокировав Кристофер-стрит. Теперь уже самих полицейских преследовала разгневанная толпа и кровожадно вопила: «Хватай их, хватай!»

– Артур, – заорал Имс, когда они оказались в центре стычки, словно были подняты на гребень огромной вздымающейся волны, и толпа начала быстро оттеснять их друг от друга – Артур, ты идиот, уйдем отсюда! Давай же, скорее!

– Но это же… борьба за наши права, Имс, за наши – тоже! – прокричал Артур в ответ и, оборачиваясь, увидел, как на Имса обрушилась дубинка.

Имс коротко вскрикнул, согнулся, но тут же выпрямился и саданул полицейскому кулаком в лицо. Челюсти его были зло сжаты, и Артур хорошо знал это выражение. Полицейский замахнулся снова, но тут на него налетели три или четыре человека, а все завертелось, завопило, а Имс уже метелил кого-то еще, моментально войдя в раж, – теперь он уже не собирался отступать.

Стычка моментально превратилась в массовое побоище, и Артур побежал к Имсу – как на войне, чтобы прорваться через окружившее его кольцо людей, что-то крича бездумно, расталкивая толпу, размахивая руками. Он уже понял, что вел себя глупо, что сотворил что-то ненужное, что вовсе им не надо было сегодня здесь быть, и не его это война, и…

Тут мимо Артура просвистел камень, метя в каску ближайшего полицейского, но полицейского ударили раньше, он свалился, как куль, а камень летел по направлению к Имсу – и, конечно, никуда не свернул.

Имс упал, как подкошенный, совершенно молча.

Дальше сознание Артура будто бы раздвоилось: он орал и рыдал, и в то же время как со стороны, как в гребаном кино, видел себя самого – как он бежит к Имсу, как падает перед ним на колени, как трясет его, как видит пробитый висок – и кровь, моментально почему-то чернеющую, густую, пачкающую пальцы, и все это было так мелодраматично, так слезливо, и Артура в кино бы это совсем не тронуло, слишком много пафоса, много слез, все так нелепо, картинно, театрально…

Но откуда появились шаблоны? Стереотипы, размноженные фильмами, книгами, рисунками, песнями? Они появились, потому что это случается часто и со многими. Одни и те же сценарии сначала случались в банальном быту, и только потом повторялись, приукрашенные и подчеркнутые печальной музыкой, на экране.

Только вот людям, которые видели больше горя и счастья в кино, чем в самой жизни, всегда трудно поверить, что такое случается на самом деле. И что это всегда нелепо, слезливо и мелодраматично.

Поэтому через несколько секунд Артур сидел и в каком-то оцепенении баюкал мертвого Имса, гладя его по мокрым от крови волосам, и тоненько, монотонно, на одной ноте выл, как волчонок, сам не слыша и не сознавая своего воя. Тут и там горели мусорные баки, в воздухе носились клочки бумаги, наполовину из черного пепла, от которого отлетали призрачные прозрачные клочки. Рядом лежала опрокинутая полицейская машина с разбитым лобовым стеклом, какой-то молоденький хастлер плясал вокруг нее, выкидывая смешные коленца и распевая диковатый веселый мотивчик... А позади всего этого, как в фильме про очередной апокалипсис, горел полностью разоренный Стоунволл-Инн, и горький черный дым разносился вокруг по кварталам, и пламя, раздуваемое ветром, было видно издалека, как полоскавшийся на ветру флаг победившей армии.

Странной армии мужчин в женских платьях.

Артур еще успел услышать чьи-то шепотки о том, что беспорядки спровоцировал ревнивый гей-полицейский, чей любовник втайне от него пошел развлекаться в Стоунволл. Он хотел было рассмеяться, но не смог, что-то клокотало у него в груди, и он не мог с этим клокотанием справиться, не мог оторваться взглядом от лица Имса, которое менялось на глазах – казалось все более нездешним, все более чужим. И именно эти быстрые перемены не оставляли уже никакой надежды, ни на что.

Артур гладил его по волосам, словно бы это могло оживить его, но, конечно, делал это автоматически, не силах прекратить – так некоторые животные не способны сразу уйти из-под бока убитой матери, так некоторые собаки не могут перестать ждать у двери погибшего хозяина, так некоторые матери носят и носят на руках, все укачивают с нежностью умершего ребенка.

Тем временем мимо текли потоком люди, настроенные воевать и дальше – они устремились в другое место, бежали, до крайности воодушевленные коротким жестоким боем, и по-своему были счастливы. А Артур склонялся все ниже и ниже к лежащему Имсу, как скошенная трава ложится на землю, закрывал глаза все плотнее и плотнее, чтобы не видеть этой дикой радости, этой новой революции, которая сейчас ему была абсолютна безразлична. Постепенно все эти выкрики и топот слились для него в один сплошной гул, слегка давивший на уши, словно бы он оказался в центре большого черного вихря…

И лишь через какое-то время Артур уловил в этом беспорядочном гуле изменения – постепенно появившийся ритм, смутно знакомый, такой знакомый… Что-то железное, убаюкивающее и что-то шипящее одновременно. И откуда-то снова потянуло характерным запахом сырости и земли.

Он понял, что увидит перед собой, еще до того, как разомкнул плотно сжатые веки.

Он все еще ехал в пустом вагоне метро в рождественском Нью-Йорке 2013 года, забравшись с ногами на сиденье и заснув, спрятав лицо под низко надвинутым капюшоном.

И никакого Имса, даже мертвого, конечно, рядом не было.

В вагоне вообще никого не было, даже тот странный попутчик исчез.

Весна – личная, персональная Артурова весна закончилась очень быстро, возможно, она просто была маленьким рождественским подарком от того, кто понял, что перепутал когда-то даты рождения двух людей, которые должны были встретиться в обычной жизни, да не получилось.

А получилось вот это странное, кривое, изуродованное пересечение двух измерений, которое, конечно, долго держаться не могло.

Артуру не хотелось ничего делать. Он снова лег на сиденье, надвинул капюшон, засунул руки в рукава куртки и так замер, надеясь, что, если он станет шевелиться, ему будет не так больно.

И если он не будет вспоминать, ему, вероятно, тоже будет не так больно.

Ну, хоть когда-нибудь.

Эпилог
Однако все это были иллюзии, конечно. Может быть, со временем действительно должно было стать легче, только вот времени здесь требовалось много, много, очень много. Это время должно было протянуться вдаль черной дорогой до самой глубокой старости, чтобы все, что было и чего не было, Артур уже всерьез стал путаться, – забылось.

Он не умер в том вагоне, хотя ему некоторое время казалось именно так. С ним вообще ничего страшного не случилось. Поезд не сошел с рельс. Не было террористов, не было людей, прыгающих под колеса. А Артур так бы был благодарен хоть одному такому явлению. Чтобы его выдрало из пустоты. Пусть даже в пустоту еще большую, но навсегда – и без возможности помнить и чувствовать.

В Ривердейл он приехал – ночь еще даже не кончилась. В доме спали усталые, но довольные родственники, и Артур тихо прошел в свою комнату наверху, прокрался, как преступник, совершивший никому не ведомое преступление, тихо лег на кровать и в первый раз тихо пожалел, что при всем своем происхождении он полный и бесповоротный атеист.

Ну, по крайней мере, раньше был им. Теперь он уже ни в чем не был уверен.

Родителям на следующее утро он сказался больным. Он и был болен, только вот как объяснишь ласковым и любящим близким, которые так пристально следят порой за изменениями в твоем настроении, что больше походят на конвоиров, что где-то там, то ли во сне, то ли в другом времени, из-за него, Артура, умер человек, которого он, как оказалось, успел полюбить больше любых близких, больше себя.

И Артуру снова казалось, что он смотрит кино про самого себя – на этот раз какую-нибудь из самых одиозных мелодрам нелюбимого им Альмодовара, потому что так дико все могло сложиться разве что в воображении сумасбродного испанца.

Он мог бы лежать неделями и тупо глазеть в потолок, и так случилось бы еще несколько месяцев назад, но жизнь с Имсом и, конечно, сам Имс его кое-чему научили. Уроки любовника даром не прошли, и поэтому Артур лежал и пялился на солнечные зайчики, плясавшие на стенах, всего-то три дня, а потом встал, умылся, позавтракал, взял ноутбук и стал шерстить Сеть.

Он отсканировал фотографию Имса, которая все еще лежала у него в нагрудном кармане рубашки (так странно, так дико), он начал методично искать любую информацию, касавшуюся Атлантик-Сити, старого казино, легендарного особняка и дома в Нью-Йорке. Так он понял, что, упоминая гениального русского поэта-эмигранта, Имс говорил об Иосифе Бродском. Он даже – предположительно – нашел информацию об отце Имса: по крайней мере, некоторые факты сходились, Артур видел совпадения. Но, конечно, о самом Имсе ничего он не отыскал – тот был сыном исторической личности, однако сам ею не являлся. Всю жизнь Имс действовал теневыми методами и нигде не светился. Да и само его имя, как вдруг заподозрил Артур, могло быть не более чем детским, или криминальным, или артистическим прозвищем, которое потом укоренилось как имя. Предположительный Имсов папаша выглядел одновременно элегантно и устрашающе – такой вполне мог заправлять Атлантик-сити во время Сухого закона, шляпа, сигара и глаза, напоминавшие пистолетные дула, были при нем.

История оставила свои следы повсеместно, однако все то, что имело значение в тридцатых, давно быльем поросло, а Артур не был правительственным агентом или даже частным детективом, чтобы получить доступ к секретной информации, чтобы грамотно, по каким-то правилам, вести поиск. Он действовал почти бессистемно, хаотично, сутками просматривая гигабайты информации, до воспаленных век, до лопнувших кровеносных сосудов в глазах, до черных звездочек, весело скакавших по сетчатке.

Дом в Нью-Йорке отпадал – Артур видел нынешних жильцов их с Имсом бывшей двухэтажной квартиры, которая снова была разделена на две меньших по размеру, одноэтажных. Вполне возможно, что Имс в начале семидесятых эту квартиру просто снимал – ну или она отошла тому же Коббу и он ее продал.

Кстати, о Коббе Артур тоже не смог ничего отыскать – ну тут он сразу не питал никаких надежд. Кобб изначально казался лошадкой еще более темной, чем сам Имс, Артур просто боялся представить, сколько у него имелось паспортов, имен, профессий и адресов проживания. Доминик Кобб так плотно жил по тщательно прорисованным легендам, что и сам уже забыл со временем, наверное, кто же он.

Особняк в Атлантик-Сити значился как достопримечательность города и частная собственность, только вот чья частная собственности, нигде не упоминалось даже вскользь.

Таким образом, еще чуть больше недели Артур потратил на изучение информации в интернете, но так и не преуспел. Да, в общем-то, что он пытался там найти? Даже если бы нашлись какие-то сведения об Имсе, это бы его не оживило. Имс был мертв, мертв, мертв. Просто Артуру требовалось подтверждение, что Имс вообще существовал – да, еще какое-то подтверждение, кроме старого пожелтевшего фото. Хотя любое подтверждение причиняло дополнительную боль. Возможно, Артуру сейчас стало бы неимоверно легче, признай он Имса всего лишь персонажем сна.

Просто сны, детка, просто сны. Сны о чем-то большем. На самом деле Артур никогда никуда не выбирался из вчерашнего вечера – он просто спал в вагоне поезда, и ему снилось, что он счастлив. Такое случается со всеми когда-нибудь однажды. В каком-нибудь сне мы оказываемся так бездонно счастливы, что кажется: нам открылись новые смыслы. Но потом все это пропадает, растворяется. Никаких белых башен и висячих мостов, никаких опаловых небес и множественных мерцающих лун.

Сколько это могло продолжаться, в конце концов? Не всю же жизнь.

Артур чувствовал себя смертельно уставшим, и ему уже ничего не хотелось – он желал все забыть. Да, может быть, он рано сдался, но… кто говорит, что на войне не страшно, тот ничего не знает о войне. А Артур теперь знал. И, может быть, жалел об этом знании. Может быть.

Поэтому он даже обрадовался – какой-то частичкой своего измученного разума – когда позвонила Сара и принялась что-то жизнерадостно щебетать в трубку. Она явно набивалась в гости, и Артур с той же старательно натягиваемой радостью согласился. Он встретил ее очень приветливо, даже нежно, даже кокетливо: улыбался, показывал ямочки на щеках, обнимал за талию, участливо спрашивал о чем-то, а она о чем-то оживленно рассказывала, только вот о чем, он не понимал, будто бы она говорила на японском.

Может быть, стоило поискать в Сети информацию о Сайто, вдруг подумалось ему. Он-то явно владел какими-то крупными предприятиями уже в то время, бизнес вел с размахом. Имс упоминал даже об авиакомпаниях.

– Знаешь, а я звонила тебе в рождественскую ночь, – как бы невзначай проинформировала Сара, вытягивая ноги в цветных чулках и неприкрыто ими любуясь. Ну да, ноги действительно были что надо. – Но мне сказали, что ты внезапно куда-то уехал… Так странно! В самую полночь! Мне показалось, даже твоя мама была слегка удивлена... Она, кстати, думала, что ты поехал поздравить меня.

– Нет, – медленно сказал Артур. – Я был в другом месте. Совсем в другом.

– Я тебе разонравилась, Артур?

Артур, конечно, предполагал, что разговор завернет под этим углом, но все равно ему стало смешно. Или нет? Он вдруг подумал, что все его чувства оказались как под наркозом, в глубокой заморозке. Ничего невозможно разобрать, что-то не слушается, какой-то механизм распознавания испортился, все чувства – как мертвая резина, обманка.

Но, может быть, пришла пора заняться реальной жизнью? Есть реальная девушка, например, и весьма привлекательная.

– Ты мне нравишься все больше, Сара, – улыбнулся он и положил ладонь на колено, затянутое в гладкий плотный шелковистый материал. Непривычное ощущение, но в нем не было ничего неприятного.

Не было ничего неприятного в том, чтобы раздевать девушку и чувствовать под руками теплое гибкое тело, и полные губы были нежными и пахли сладко, да и вся Сара, от кончиков волос до кончиков пальцев на ногах, оказалась приятной, ухоженной, ароматной, нежной, как суфле. Может быть, она готовилась к этому вечеру, мелькнуло у Артура, может быть, все заранее рассчитала, и все эти ароматы, кружевное белье, завлекающие чулки… Но ему было все равно.

И у него все получилось. Горе вовсе не лишило его сил. Сара стонала тихо, опасаясь переполошить Артуровых родителей, но вполне удовлетворенно, задыхалась и царапала Артуровы плечи, крепко сжимала его бока коленями, точно лошадиные, пришпоривала. Сара была в хорошей спортивной форме, и чего она раньше казалась Артуру такой мягкой, такой кремовой? И уж совершенно точно невинности в ней не имелось ни капли.

Как и в самом Артуре, в общем-то. Они так славно обманули друг друга. Артур был удивлен лишь слегка, но Сара удивилась гораздо сильнее.

– Я и не думала, что ты такой… – томно проговорила она, вытягиваясь на кровати после секса.

– Какой?

– Ну, – чуть смутилась Сара. – Знаешь, что делаешь. Не в первый раз.

Артур усмехнулся. Еще два месяца назад он, скорее всего, разрыдался бы на этих словах и сейчас выл бы где-нибудь в уголке, вспоминая, как же это было в первый, и во второй, и в третий, и в последний раз… но сегодня – нет. Нет.

– Ой, а ты еще не все подарки распаковал? Какая интересная упаковка! – и Сара показала глазами в угол, на маленький стеклянный столик, где лежали пластинки Франка Синатры и сверток. Праздничный золотой сверток с бантом.

Эсфирь!

Черт побери, да он же так и не открыл бабушкин подарок! Сколько этот сверток здесь пролежал забытым? Недели две, но Артуру показалось – не одну сотню лет, и его изумило, как же подарок еще не истлел за ту вечность, которая прошла с того самого его визита к бабушке. С которого все и началось.

И внезапно какое-то предчувствие захватило Артура – вот так, ни с чего: резко задрожали пальцы и зажгло под сердцем, кровь бросилась в лицо и окатило жаром.

– Ты чего? – удивленно и даже с некоторым испугом спросила Сара, наблюдая, как Артур с почерневшими глазами бросился к свертку и начал судорожно срывать с него упаковочную бумагу.

Внутри оказалась маленькая вытянутая шкатулка из старого дерева, с невнятной резьбой, потемневшая от времени, а внутри – какие-то бумаги, одни старые, желтые, вторые – свежие, только что от нотариуса, но буквы и печати прыгали перед глазами, и Артур никак не мог уловить их смысл, а когда начал улавливать, то комната закачалась, потолок завертелся, лампы над головой пустились в пляс, и Артур силился и никак не мог вздохнуть, пытался – и не мог, так скакало сердце, ставшее вдруг огромным, удушающим, большой алый зверь в груди.

– Ты чего? – испуганно потрясла его за плечо Сара. – Паническая атака? Что с тобой? Дыши, Артур, дыши животом! Диафрагмальное дыхание! Помнишь? Ну, дышим! Позвать маму?..

Артур мотал головой, отталкивал руки девушки, пытался унять дрожь и, в конце концов, даже улыбнулся. Ну, ему показалось, что улыбнулся.

– Все нормально, – выдавил он.

– Все нормально? – недоверчиво переспросила Сара. – Но ты плачешь! Господи, да тебе надо всерьез лечить нервы, Артур! Да что с тобой? Ты же плачешь!

Плачет? Артуру казалось, что он смеется. Да и как можно было не смеяться? Как можно было не смеяться?!!

Бабушка Эсфирь тоже была темной лошадкой – и подпольной богачкой, Артур всегда подозревал. И внука – пусть и двоюродного, поскольку своих детей у нее никогда не было, хотя личная жизнь когда-то бурлила вовсю – любила до упоения. Но того, что бабушка окажется владелицей большого и дорогого дома и преподнесет его любимому внучку в дар на Рождество, Артур уж точно предвидеть не мог. В шкатулке лежали бумаги на дом и дарственная, заверенная по всем правилам в нотариальной конторе. Отныне Артур являлся законным, полноправным и единственным владельцем одного огромного старинного особняка.

Того самого особняка в Атлантик-Сити, которым когда-то владел отец Имса и за право покупки которого Имс продал Артура Сайто. Того самого, на окна которого Артур глазел во время поездки на каникулах. Того самого, владельца которого пытался вычислить Артур в эту неделю и никак не мог. Того самого, в глубине которого прятался какой-то призрак, отпугивающий всех, кто проходил мимо. Того самого…

И тут Артур почувствовал, что все его лицо действительно мокрое от слез.

***
В этот раз старый зеленый кадиллак глотал мили автобана, как фокусник – карточную змею. Артур сам себе не мог толком объяснить, что же его так мгновенно подняло и ураганным ветром понесло в Атлантик-Сити: без раздумий, без пауз – сразу же, туда, туда! Кроме бумаг, Эсфирь оставила в шкатулке еще и ключи, чтобы, видимо, совсем уж вышло, как в старых романах – да и ключи были роману под стать: большие, старинные, длинные, оттягивавшие ладонь. От решетки ворот и от двух входных дверей, Артур как-то сразу это понял.

Дорога казалась нескончаемой, словно сам дьявол в нетерпении гнал Артура, но когда он, наконец, въехал в город, не смог решиться сразу пойти в дом. Какой-то непонятный страх на него напал, да даже и не страх – дикое напряжение, непонятная нервозность. Целых два часа оттягивал Артур встречу с тем, что его так долго будоражило. И нестерпимая горечь жгла ему рот, когда он вспоминал, что с Имсом ему здесь, в этом городе, так побывать и не удалось, хотя ведь хотели, планировали, предвкушали… Покататься на доске, поваляться на песке, сходить в казино… И вот, пожалуйста: и казино к вашим услугам, и океан, пусть и холодный по-зимнему, и небо, голубым атласом раскинувшееся над ним, с мерцающими поздними серебряными звездами… – Артур прибыл в город на рассвете. Только все это было поздно, поздно. Точно Артур перманентно находил разгадки подкидываемых ему сложных шарад, но всегда опаздывал на какую-то секунду, всего лишь на секунду – но совершенно безнадежно. Время каждый раз обыгрывало его.

Пытаясь унять нервяк, Артур остановился в том же самом кафе напротив старинного казино, где в первый свой приезд расспрашивал о здешнем прошлом старушку в красной накидке. Впрочем, старушка и в этот раз здесь присутствовала – ее он сразу же заметил, как вошел. Очевидно, она проводила здесь каждое утро. На этот раз она демонстрировала миру чудовищного стиля лиловое пальто с огромной пелериной, а рядом в корзинке сидела курчавая тощая болонка, сплошь покрытая розовыми атласными бантиками разных размеров и форм.

– Доброе утро, миссис Спенсер, – тоном опытного соблазнителя старых ведьм поздоровался Артур, и старушка кокетливо помахала ему сморщенной коричневой лапкой, приглашая за свой столик.

Артур сам не заметил, как они снова заговорили об особняке – ему-то казалось, он говорит о совсем посторонних вещах, просто ведет светскую беседу, чтобы отвлечься, но, видимо, отвлечься не сумел вовсе. Да что там, он даже не смог вспомнить, как заказывал кофе и тосты. Пальцы его все еще дрожали – аккурат с того самого мига, как он получил невероятный подарок от Эсфири.

– Милый юноша, вы так интересуетесь этим домом, уж не собираетесь ли вы его купить? – лукаво поинтересовалась миссис Спенсер. – Думаю, я вас разочарую, но в доме недавно появился жилец. Впервые за столько лет – конечно, я обратила внимание! Такой, знаете ли, импозантный мужчина, как говорили в мое время. Плечистый, походка уверенная, и взгляд… как глянет, аж дрожь берет. Вижу я его последний неделю постоянно – за продуктами ходит, в банк, одежду покупал, машину даже купил, дорогую. И в казино это заходил не раз, да. Обеспеченный человек этот новый жилец. Интересный.

Теперь стало очевидно, что миссис Спенсер – опытный разведчик и проводит в кафе не только вечера. Здесь была ее главная наблюдательная база – очень удобно, такой широкий обзор центральных улиц!

– Новый, говорите, жилец? – спросил Артур. В горле у него стремительно пересохло.

– А что же вы так побледнели, молодой человек? Неужели я вас расстроила? Да куда же вы? А десерт? Вы же заказали десерт!

Но Артур уже мчался вдоль улицы, забыв о припаркованном возле кафе каддиллаке, забыв о старушке в лиловом, не разбирая дороги, натыкаясь с лету на прохожих, рискуя попасть под машины. Он не хотел слушать сейчас голос разума, ни одного словечка не давал ему вставить в безумное свое ожидание, в совершенно фантастическую надежду, которая внезапно вспыхнула в нем, точно его облили бензином и бросили спичку. Нет, нет, только не сейчас…

Не будите меня, не надо, билась в нем нелепая лихорадочная мысль, только одна, которая пробилась в его мозг, пока он вихрем, взметая, казалось, облака пыли, пронесся от кафе до особняка, протиснулся сквозь открытые створки ворот (даже ключи не понадобились, ворота были открыты), влетел на крыльцо, с размаху всем телом толкнул тяжелую входную дверь, потом вторую, пробежал по огромному пустому холлу, и эхо его бега, казалось, раздалось оглушительным громом по громадному дому, который столько лет стоял и молчал, слушая только призраков прошлого…

Он знал, что увидит, прежде чем увидел.

Просто знал.

Он стоял, задыхаясь, в дверях одной из сохранивших остатки былой роскоши гостиных и смотрел, как Имс, одетый в простые домашние брюки и белую майку, медленно, очень медленно поднимается из кресла, где до того сидел и читал книгу в неверном свете блеклого, серенького зимнего утра.

– А говорил, не веришь в путешествия во времени, – наконец сказал Имс. – Говорил, полная ерунда.

– Брэдбери ерунды никогда не писал, – слабо возразил Артур и сполз на пол.

Где-то в глубине дома хрипло ударили большие напольные часы.

***
Артур приехал в Атлантик-Сити утром, но только на следующее утро оказался способен задавать вопросы и выслушивать ответы. До этого он плохо помнил, чем они занимались. То есть понятно, чем они занимались, но на этот раз подробности ускользнули от Артура совсем – помнил он только, что они выбрали из несколько спален ту, где стояла самая большая кровать, просто невероятных размеров, и все, что осталось в памяти, это кожа к коже, терпкие запахи, пот, смех, стук сердца, ток крови в жилах, который Артур, мог поклясться, явственно слышал, а вокруг были сумрачные просторы дома, скрипевшего и шелестевшего на все лады, радовавшегося вновь пришедшей в него жизни. Артур так кричал в Имсовых руках, что перебудил, кажется, всю улицу. Не мог не кричать – счастье разрывало ему грудь.

И никаких призраков Артур не заметил. Враки все это были.

И Имс тоже призраком не был. И сыном прежнего Имса тоже не был, каким-то клоном или дальним родственником, как один только раз в панике подумал Артур. Все объяснялось просто, как завещал великий Брэдбери. И Хайнлайн, и Гаррисон – Артур сейчас готов был поставить свечки всем известным фантастам, описавшим стремления человека к цели вопреки времени и пространству. Теперь Артуру казалось, что это так естественно.

Он много читал фантастики, поэтому сразу же догадался, как все было. Имса выбросило почти в тот самый момент, когда камень угодил ему в голову там, около Стоунволла. Ну, может быть, несколько секунд или даже минут он блуждал в пресловутом тоннеле с белым светом и господь бог решал, что же с ним делать дальше, только Имс этого не помнил и сейчас безбожно ржал над такими предположениями. Он потерял сознание там – и очнулся здесь, на крыльце своего дома. Прохожие, наверное, принимали его за хитроумного бродягу, проникшего за ограду особняка, но, в общем, всем было плевать.

Имс, кстати, недолго удивлялся, недолго пребывал в прострации – ну, в общем, Артур так и предполагал. Дом он быстро узнал, обошел его весь, нашел тайники почти столетней давности: и папаша Имса, и его друзья много всего здесь прятали – картины, скульптуры, деньги, драгоценности, ну и отличный виски, конечно же. Сейфы и просто заначки находились в самых неожиданных местах – Имсу пришлось простукать весь дом, от пола до потолка, хотя кое-какие тайники он помнил еще с юности. Странно, удивился только Имс, что дом не был разграблен, в нем никто не жил с момента его смерти в 1969 году, точно само время поместило особняк в банку, как засахаренную ягоду, и к приходу Имса в 2012-ом эта банка гостеприимно приподняла крышку.

И тут для Артура наступил момент триумфа. Они сидели утром – солнечным, золотистым до оранжевости, как свежий апельсиновый сок – все в том же самом кафе и завтракали. Когда Имс увидел торжественно извлеченные из кармана Артурова пижонского пальтишка бумаги на дом, то подавился кофе и долго кашлял, отмахиваясь от Артура, который рвался похлопать его по спине.

– Эсфирь твоя двоюродная бабка? – прохрипел он. – Боже мой, Артур, не дай бог мы окажется еще какими-нибудь родственниками, я не переживу…

Артур вдруг насупился.

– Это что-то изменит? – мрачно уточнил он.

Имс какое-то время пристально смотрел на него, потом начал улыбаться, потом засмеялся, но Артур сидел мрачнее тучи, и Имс снова посерьезнел, ну, в меру, конечно.

– Нет, детка, не изменит, – с улыбкой ответил он. – С тобой я согласен даже на инцест. Больше того, на гомосексуальный инцест. Но, будешь смеяться, так почти и есть – Эсфирь была моей нянькой, она меня воспитывала, с самого младенчества. Молодая еврейская девушка, очень ответственная, очень деловая, отец ее не променял бы ни на какую другую няньку. Она и экономкой нашей была – ну, насколько в Америке это возможно. Вела хозяйство, следила за этим домом, да и за мной глаз да глаз был нужен… Потом я уехал учиться, потом убили отца, все завертелось, знаешь ли, но мы поддерживали с ней связь, переписывались, иногда даже перезванивались. Я не терял ее из виду, а потом периодически даже навещал – когда мы оба осели в Нью-Йорке. Матери я не знал, у меня была только Эсфирь. Ну и всю свою недвижимость – у меня было несколько маленьких квартирок по Нью-Йорку, в одной мы с тобой жили…

– Она не маленькая была, – вставил Артур.

– И всю недвижимость я оставил по завещанию Эсфирь, а все картины и предметы искусства – Коббу. Дом отдельной строкой я не успел вписать, не собирался умирать, как ты помнишь, он пошел по общему основанию, и Эсфирь получила его, как всю остальную недвижимость... Тут все просто.

– То есть ты сделал мою бабушку подпольной миллионершей? – закатил глаза Артур. – А ведь бабуля живет довольно скромно. Хотя, если честно, я подозревал. Она себя держит, как королева.

– Это всегда в ней было, – махнул рукой Имс, – деньги здесь вовсе не при чем. Это либо есть в человеке, либо нет. Врожденный аристократизм. Я очень хотел бы ее увидеть, но она, наверное, с ума сойдет. Лучше нашу историю никому не рассказывать.

Артур терпел, сколько мог, но его все же дернуло за язык.

– А ты искал меня? Искал меня здесь, Имс? Или просто…

Имс внимательно на него посмотрел и усмехнулся, не торопясь поставил опустевшую чашку и подпер голову рукой.

– Ну, а если не искал, а просто сидел и ждал, то все – мне собирать чемоданы? Или тебе? А?

Артур как-то сразу обмяк, сдулся, опустил глаза, но потом вдруг снова глянул – упрямо, сумрачно.

– Ну просто скажи: искал?

Имс качнул головой и зажег сигарету.

– Искал, – просто сказал он. – Ездил в Нью-Йорк. По тому адресу, где мы раньше жили. Зачем-то. Только там совсем другие люди живут, Эсфирь, видимо, квартиру продала. Или сдает, не знаю.

– И я не знаю.

– Я ведь даже фамилии твоей не знал, да и имя – уже не был убежден, что настоящее. Да и точно не мог быть уверен, туда ли меня забросило, где ты живешь. У меня не было никаких критериев для поиска. Но я ждал. Да. Просто ждал. Ведь понятно, что неспроста меня выдернуло из моего времени, да еще живым… Если бы мы разминулись… все вообще было бы бессмысленно.

– Да, – эхом отозвался Артур. – Бессмысленно. А ты… ты не боишься, что все это только сон? Ну, я сначала встречался с тобой только во сне… Оказывался в твоем времени, только когда засыпал. А просыпался здесь снова.

Имс какое-то время смотрел его, словно изучал, потом внезапно ощерился, хищно, показав зубы.

– Так поэтому ты так легко позволял выделывать с собой все самые грязные штуки, да, Арти? Потому что был уверен, что спишь? Какой молодец…

Артур покраснел и отвел взгляд. Ему вдруг стало жарко.

– Нет, не поэтому, – буркнул он. – Сегодня же я не спал.

– Ну-ну, – насмешливо сказал Имс.

– А ты быстро освоился? – тут же снова начал расспросы Артур.

Имс пожал плечами.

– Да довольно быстро… Люди же не меняются. Меняется только антураж, декорации. Многое мне понравилось.

– Не будешь жалеть о том времени?

– Я еще не в том возрасте, чтобы тухнуть в старом доме в паутине романтической ностальгии, – фыркнул Имс. – Если исключить временной скачок, мне вообще-то немногим больше тридцати. Ну а тебе-то сколько, если честно?

– Восемнадцать, – скромно произнес Артур, но глаза его сквозь опущенные ресницы полыхнули.

– Хоть не шестнадцать, – ухмыльнулся Имс. – Хотя восемнадцать меня тоже очень… мне тоже очень нравится.

– Кстати, мы можем больше не играть в дядюшку и племянника. Сейчас даже гей-браки разрешены.

Вот тут у Имса полезли глаза на лоб.

– Ты серьезно, что ли? И как же это вышло?

– Ну, я же тебе не зря тогда кричал… – тут Артур осекся и замолчал, потом продолжил: – Как раз после Стоуволльского бунта геи начали бороться за свои права… и вот. Добились.

– Да мы с тобой вошли в историю, дорогуша, так получается?

– Нет, – сказал Артур. – Мы просто сорвали джек-пот.

КОНЕЦ.