О чае, о кофе, о любви...

Автор:  urfinj

Номинация: Лучший ориджинал

Фандом: Original

Бета:  salt-n-pepper

Число слов: 23339

Пейринг: ОМП / ОМП

Рейтинг: NC-17

Жанры: Drama,Romance

Предупреждения: Cross-dressing, Нецензурная лексика

Год: 2014

Число просмотров: 891

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Я бегу в душ. Протянув руку к полке с гелем, замираю. Что сегодня? Кто я сегодня? Но прислушиваться к себе возможности нет. Не стоит дергать и так взвинченные нервы Марты, да и с моим севшим голосом других вариантов не предвидится. Я выбираю синий тюбик с насыщенным терпким ароматом. Мужчина. Я сегодня мужчина, что бы там внутри не было.

image

А был ли мальчик?
Пытаюсь поймать за призрачный хвостик оргазм. Мысль о том, что хочется поскорее кончить и чтобы Илья тоже поскорее, все время сбивает и мешает. Я пытаюсь прогнать ее, расслабиться и представить что-нибудь этакое, забойное, что подогреет мою кровь и позволит наконец разрядиться. Тот кареглазый, который приходит в кофейню после обеда и втыкается в свой ноут, забывая про чай? У него хищный профиль и тонкие губы, наверное, любит пожестче? Но размеренные толчки Ильи диссонируют с моим воображением. Размеренность… чертова размеренность… Выковыриваю из памяти последнее из просмотренного порно, но и оно меня уже не цепляет. В раздражении выскальзываю из объятий:
– Смена позиций, – сдуваю прилипшую к носу прядку, – ты на спину.
Илья послушно вытягивается на кровати, я усаживаюсь сверху и выбираю нужные мне угол и амплитуду. Так что там с кареглазым? Жесть… Заставляю Илью впиться пальцами в мои бедра и, зажмурив глаза, фантазирую.
Кареглазый прижимает меня к стене кофейни и жестко фиксирует. Грубо, жадно оглаживает тело. Без грамма иллюзий, как хорошую лошадь, ощупывает и мнет. Глаза в глаза. Взгляд ни на секунду не мутнеет – чист, зол и требователен, руки между тем расстегивают брюки. Не размениваясь на слова и подготовку, он подхватывает меня, выбирает удобную для себя позу и берет грубо, больно, все так же просверливая взглядом. Я, выгнувшись, задаю темп – тот, который совпадает с темпом моих фантазий, – намеренно причиняя себе боль. Закусываю губы, чувствую, как уже подкатывает, и, накидывая картинки, жестко, почти на сухую отдрачиваю себе. Выплескиваюсь вымученным оргазмом. Пульсация сфинктера подгоняет Илью, и он, ускорившись, наконец переходит на нужный мне ритм. Но через пару секунд я слышу, как он выдыхает, словно спустившийся шарик. Я никогда не чувствую, как он кончает внутри меня, только вот это сдувание дает мне понять, что процесс благополучно завершен.
После, откатившись, молча созерцаю потолок. И даже курить не хочется. Размеренность, мать ее. Сейчас осень – значит, уже два года размеренности.
Выйдя из душа, Илья дежурно целует в запястье, прижимаясь небритой щекой к ладони. Когда-то этот жест подкупал меня. Теперь же я понимаю всю его прагматичность. Так собаку за ушком чешут. Вот тебе ласка и награда.
– Я на выходных заеду.
– Да, конечно.
– Буду скучать.
– И я.
Закрываю дверь и проваливаюсь в глубокий бесцветный сон.
Стабильные и серьезные отношения. До оскомины.

Чашечку чая?
В воздушную мелодию «Весеннего вальса» вдруг врываются литавры и дикарской пляской рвут нежное кружево шопеновской мелодии. Я морщусь. «Тумммммм!» – утробный шаманский звук вконец комкает тончайший шелк музыки. Да что это такое?! Я подскакиваю на кровати, возмущенный столь беспринципным вторжением. Оглядываюсь и протягиваю руку, отключая будильник с затихающими фортепианными аккордами. Натягиваю простыню на манер римской тоги, плетусь к двери, сыгравшей роль ударных в моем сне. Не успеваю ее открыть, как на мою грудь с воплями возмущения и вся в слезах кидается Марта.
– Жень! Жееень! – вытирая тушь и сопли о мой древнегреческий прикид, воет она. – Жек! Их уберут.
– Ну-ну! – утешаю я Марту. – Тише, девочка, тише! Кого уберут-то? – хриплю, хватаясь рукой за горло. Чертовы связки… Надо же было так наораться в караоке.
– Их! – Марта, отстранившись от меня, рвет пуговицы элегантного пальто и задирает тонкий кашемир, являя моему взору великолепную грудь.
– Опять?! – я затаскиваю Марту в квартиру.
Через пару минут я топчусь на кухне и неловко одной рукой придерживаю сползающую тогу, другой пытаясь накапать коньяк в кофе.
– Рассказывай! – пододвигаю чашку Марте.
– Отторжение. Начинается рубцевание, и они настаивают на удалении… Всеее… Жень, я больше не могуууу… Почему я? Почему? – Марта роняет голову на скрещенные руки.
Я тихонько поглаживаю рассыпанные в беспорядке волосы. Бедная девочка.
Это уже третья операция, когда Марта пытается стать женщиной.
– Что ты будешь делать? – слова утешения застревают в горле.
– Придется, наверное, возвращаться…
– А как же гормональный курс?
– После первого отторжения мне постепенно снизили дозу, и я их уже год не принимаю. Ждали результата… И вот! – слезы крупными горошинками скользят по щекам, прочерчивая черные дорожки горя.
Я тяжело вздыхаю и добавляю коньяк в свой кофе. Мда… дела.
– Жень, можно я сегодня с тобой побуду?
– Угу… Подождешь? Я сейчас в душ, потом поедем.
– Давай, нужно руки занять, а то очень хочется наложить их на себя.
– Не идиотничай!
Я бегу в душ. Протянув руку к полке с гелем, замираю. Что сегодня? Кто я сегодня? Но прислушиваться к себе возможности нет. Не стоит дергать и так взвинченные нервы Марты, да и с моим севшим голосом других вариантов не предвидится. Я выбираю синий тюбик с насыщенным терпким ароматом. Мужчина. Я сегодня мужчина, что бы там внутри не было.
Марта сидит на кухне, шлепнув пакетики с зеленым чаем на глаза. Умница девочка! Даю ей еще пятнадцать минут на то, чтобы привести себя в порядок, и ухожу одеваться. Натянув безликую серую футболку и светлые джинсы, собрав волосы в хвост, я смотрю на свое отражение в зеркало. Хочется чуть выделить глаза и спрятать под тональным кремом легкую синеву под ними, но нет. Я хмыкаю, пристальнее вглядываясь в зеркального двойника, провожу маленький аутотренинг.
– Парень, Жень. Парень!
В отличие от Марты, которая давно склоняется к женской сущности, я до сих пор не могу понять, кто я есть. Кого во мне больше? Не могу определиться, в какой роли я себя чувствую правильнее и комфортнее, и поэтому в моем гардеробе одежда на все случаи жизни. Мне ничего не дали ни двухлетние походы к психологу, ни бесконечное самокопание. Отказаться от одного из своих двух Я? Не-мо-гу.

За стеклом с одной стороны кипит жизнь огромного торгового молла, с другой – бескрайнего мегаполиса. Мини-вселенная. Я смотрю скользящим взглядом на проходящих мимо, словно на картинки телеэкрана. Они бросают такой же бездумно-незаинтересованный взгляд на нас. Это странное ощущение трех параллельных миров, разделенных тонкой прозрачной перегородкой. Кажется, даже время идет в них по-разному. У нас неторопливо передвигается с секунды на секунду, периодически залипая и растягиваясь. Там, суматошно набирая обороты, словно карусель разгоняется все быстрее и быстрее, а под вечер бешено мчится, меняя как в калейдоскопе застекольные сюжеты.
Ослепительная Марта дефилирует между столиками. Кокетливый белый передник, стянутый на талии роскошным бантом, длиннющие ноги и грация представителей кошачьего клана не оставляют никого из мужчин равнодушным. Ей вслед не просто смотрят – засматриваются. Флиртуют, делая заказ, и пытаются кто сунуть телефончик, кто истребовать его. Но она, томно улыбаясь, оставляет просителей ни с чем.
Я откровенно завидую, пытаясь утихомирить свое второе Я, которое тоже желает скинуть навязанный с утра образ. Хочется привлечь внимание к линии бедра тонкой кожей ремня, подчеркнуть запястье тяжелым малахитовым браслетом и улыбнуться первому заинтересованному взгляду. Я тяжело вздыхаю и, подхватив поднос, выхожу в зал, чтобы уравновесить ситуацию и оббежать явно обделенных вниманием Марты женщин.
Ближе к десяти кофеманов значительно разбавляют ценители чая. С удовольствием готовлю смеси и завариваю чай для завсегдатаев и случайно заглянувших в мою кофейню. По совести, ее бы назвать «Чайная», но тогда любой приличный поклонник кофе равнодушно пройдет мимо, лишив меня львиной доли доходов. Вот поэтому и приходится совмещать что-то для души и что-то для бизнеса.
Бросив взгляд в застеколье, я на секунду задерживаю выдох. Артем. Он томно плывет в сторону кофейни, собирая и приковывая к себе взгляды. Никогда, наверное, не привыкну к его красоте. Она заставляет меня комплексовать и где-то в глубине души преклоняться.
Артем пересекает «границу миров», и атмосфера в кофейне явно меняется – гул голосов на секунду стихает, отдавая дань совершенству. Он грациозно пристраивается на стуле, встряхивает богатой гривой волос и прицельно простреливает зал, рассматривая его в начищенных до зеркального блеска термопотах. Я изгибаю бровь в немом вопросе, Артем утверждающе кивает. Достаю шарики личи с жасмином и, положив чай в стеклянный чайник, замираю в ожидании. Возле Артема, заинтересованно окинув его быстрым взглядом, присаживается не молодая, но эффектная дама. Артем почти незаметным наклоном головы дает мне понять, что шоу начинается. Я заливаю горячей водой шарик чая, и он распускается восхитительно красивым цветком, постепенно насыщая воду цветом и ароматом – действо неимоверно прекрасное. Пододвинув чайник Артему, я отхожу, дабы не мешать виртуозу. Артем, почти с благоговением прикоснувшись самыми кончиками пальцев к выпуклому боку чайника, вздыхает и прикрывает глаза, наслаждаясь ароматом. Цветок раскрылся. Ну все, Тем, смотри не передержи, а то романтика опошлится раскисшей медузой. Но кому я говорю? Мастер же! Я восхищенно качаю головой, когда Артем, отпив глоток изумительного и, к слову сказать, столь же изумительно дорогого напитка, обращает свой взор к даме, предлагая разделить с ним нектар и амброзию. Дама не отказывается. Артем склоняется к ней и рассказывает что-то о Нефритовом персике Дракона и бесконечном колесе жизни, неторопливо и поэтично, обволакивая ее сознание глубоким бархатным голосом.
После того, как Артем уводит очередную попавшуюся на его крючок жертву к столику, ко мне подлетает Марта и, громыхнув подносом об стол, шипит:
– Подонок! Ненавижу его. Жиголо! Ты зачем его терпишь?
– Тшшш, – шикаю я на нее. – Марта, нравится тебе или нет, но Артем приносит мне немалую прибыль. И потом, неужели ты думаешь, что его пассии – невинные овечки, а он – серый волк? Да брось. Все с самого начало известно. Просто это игра, красивое прикрытие для простого процесса купли-продажи. Они понимают, что Артем им обойдется дорого. Очень дорого.
– Все равно ненавижу! Лицемер! Он даже чай твой распрекрасный не любит! Так, понты! Пыль в глаза!
– Ну и пусть не любит. Он не любит, но, может быть, полюбит тот, кому он этот чай открыл?
– Мечтатель!
– Марта! – я начинаю закипать. – Перестань! Скажи мне, девочка, а те, кому ты так ласково улыбалась сегодня утром, знают, что ты парень? Или это не обман? – сиплю я ей травмированными связками.
– Ну ты и гад… – губы Марты кривятся в слезливом упреке.
– Извини, – я уже дико раскаиваюсь в сказанном. – Извини меня, я осел.
– И ослица, – возвращает мне Марта. – Но мы, по крайней мере, с тобой на этом не наживаемся.
– А что, обман, который не приносит прибыли, по определению более честный?
– Зануда! – фыркнув, она поворачивается ко мне спиной.
Я кидаю на дно чайника несколько листиков зеленого чая, кладу туда мяту и дольку лайма, придавливаю кубиком коричневого сахара и заливаю кипятком. Пододвигаю Марте.
– Сорри.
– И не искушай, – фырчит она, косясь взглядом на танцующие в чайнике листочки мяты.
Выждав пару минут, я приоткрываю крышку, и оттуда маленьким юрким джинном выскальзывает пропитанный свежестью и бодростью аромат. Марта, не выдержав, с удовольствием втягивает в себя воздух.
– Вот как на тебя обижаться? Ты ж буквально окуриваешь мою гордость своими травками-листочками!
– Все только для тебя.

Я продолжаю колдовать над чайничками. Марта разносит ароматную выпечку, щедро сдабривая ее своим обаянием. И только после восьми вечера зал пустеет. Я завариваю крепкий чай, разбавляю его яблочным соком, добавляю пару ложек меда, щепотку мускатного ореха, палочку корицы и кидаю две дольки апельсина. Этот чудо-напиток должен придать силы и настроить на мирный, но насыщенный вечер.
– А что ты пьешь?
Прозвучавший рядом голос застает меня врасплох. Надо же, я настолько устал, что выпадаю из реальности? Как я не заметил парня, который сейчас восседает прямо напротив меня, поставив локти на барную стойку, и внимательно наблюдает за моими манипуляциями? Парень жадно втягивает аромат, и я, поощрительно улыбнувшись, наливаю в чашку мой личный сорт бензина.
– Пробуй.
– Мммм… – парень смакует напиток.
А я невольно любуюсь веером шикарных ресниц, прикрывших его глаза. Интересный. Чудной разрез глаз и острый подбородок, тонкие губы язвительного рта и едва заметная россыпь веснушек, украшающих его переносицу, делают его похожим на лиса. Нескладность и какая-то долговязость необыкновенно гармонично сочетаются со свитером грубой вязки, мешковато висящим на плечах.
– Чай у тебя классный. А вот кофе дерьмовый.
– Мда? – я оскорблено вскидываю голову. – А ты бариста никак?
– Бариста, – кивает парень. – Пусти за стойку?
Опешив и чуть помедлив, я приглашающе киваю. Что ж, пусть удивит меня. И парень удивляет. Он, завертевшись волчком, одновременно ставит воду в джезве, игнорируя кофемашину, трет и растапливает шоколад, нюхает специи, в ряд выстроившиеся на столе, и кипятит сливки, умудряясь влить все это фактически одновременно в кружку. Кончиком ножа сдабривает это набранной смесью специй и пододвигает мне чашку.
– Давай вдохни, глоток и задержи. Чувствуешь?
– Мммм, – теперь уже я стону от удовольствия, вдруг распробовав в стандартном составе мокачино что-то совершенно другое. Кофе моментально захватывает все органы чувств: глаза наслаждаются перетекающими друг в друга оттенками коричневого, горячая кружка греет пальцы, аромат приятно щекочет нервы, а вкус, моментально затопив рецепторы, начинает вдруг меняться от приятной горечи кофе до шелковистой сладости шоколада. И все это многообразие вдруг утихомиривает легкий вкус сливок.
– Возьми меня на работу? – голос парня чуть проседает, выдавая волнение.
– На работу? – хриплю я и принимаюсь сосредоточенно полировать и так безупречно чистую стойку. – На работу…
Эх, бариста мне давно бы не помешал, и я уже почти мечтаю, как начну высыпаться по утрам. Но… Всегда есть то самое НО. Я не могу пустить случайного человека в мой многомерный и многоликий мир без риска для… для жизни. Я, вздрогнув, прикасаюсь к шраму за ухом, самому лучшему напоминателю о моей доверчивости и легкомыслии.
– Нет.
Хочется сказать как отрезать и не получается – я виновато заглядываю в глаза парню.
– Не обижайся, – добавляю тут же.
– Официантом возьми. Очень работа нужна, прям вот сейчас.
Он кивает в сторону Марты, которая с видимым удовольствием кокетничает с мужчиной, задержавшимся за столиком у окна.
– Я лоялен к таким, как он. Если что.
Я замираю:
– Что? Повтори.
– Говорю, если ты из-за своего транса, то я ничего против них не имею.
– А кто тебе сказал… – моя осторожность не дает мне сдаться.
– Так у меня взгляд набит, я раньше работал в кофейне, там через дорогу клиника пластической хирургии.
– Почему ушел?
– Там теперь вместо кофейни клуб, а я по ночам не могу работать.
Черт. Заманчиво же.
– Марта у меня не работает, придется стоять за баром и в зале бегать. Справишься?
– Попробую.
– Ладно. Завтра жду. Санкнижку и документы не забудь.
Парень кивает и стремительно мчится к двери.
– Эй, как тебя зовут-то?
Парень возвращается ко мне:
– Только не ржать!– насупливается он. – Гамлет.
Я вскидываю на него глаза и честно пытаюсь не расхохотаться. Оценив мои потуги, он сам искрится улыбкой.
– До завтра?
– До завтра, принц Датский, – не могу удержаться-таки я.
Стоило парню скрыться за дверью, Марта прерывает свое занимательное занятие и подплывает к стойке:
– Жееень? Ты у нас наивная пастушка?
Я дергаю плечом, но дурацкая улыбка все равно не сползает с моего лица:
– Не. Я, видимо тот, кого пасут наивные пастушки. Не переживай, я к нему присмотрюсь.
– Будем присматриваться вместе. Я у тебя с сегодняшнего дня работаю.
– Ого! И где мне взять те мильоны, чтобы оплатить твой бесценный труд?
– Жееень! – Марта грозно сдвигает брови и посверкивает очами. – Не начинай! – и, величественно развернувшись, удаляется собирать оставленные на столах чашки.
Мда. Мне как-то несказанно везет сегодня на особ королевской крови: то принцы на работу устраиваются, то принцессы. И я не шучу. Марта – дитя владельца восьмидесяти процентов автозаправок в нашем городе. Познакомились мы с ней на приеме у того самого психолога, к которому я ходил в попытках разобраться в себе. Марту же туда привозили в надежде, что мальчику вправят мозги и он прекратит одевать туфли на шпильках и чулки. Не помогло. Тогда отец решил наказать непокорное чадо, выставив его из дома. Много воды утекло с тех времен, но я до сих пор помню, как мы с ней делили одну кровать на двоих. И ели лапшу быстрого приготовления, и таскали подносы с грязной посудой в одном китайском ресторанчике. И каждый из нас обзавелся там своим багажом: Марта зачирикала на китайском, а я обогатился любовью к чаю. Отец Марты со временем смирился, непокорное дитя было возвращено во дворцовые покои и планомерно превращалось из красивого юноши в не менее красивую девушку. А я так и плутал между мирами, то вышагивая на шпильках, то бегая в кроссовках между столиками уже своей кофейни.

Танцующий доктор
Стоя на тротуаре перед торговым моллом, я зябко ежусь – на улице не лето. Бросив воровато-влюбленный взгляд на красиво подсвеченную витрину закрытой кофейни, тороплюсь домой. Не нравится мне мое состояние. Спина мерзнет даже в куртке, и в груди заметно потяжелело. Сотворив себе чай с лимоном, коньяком и медом, я лезу в горячую ванну и, прихлебывая напиток, терплю, сколько возможно, обжигающе горячую воду. Красный, словно рак после варки, укутываюсь с головой в одеяло и моментально проваливаюсь в сон.
…Я попал в безвоздушное пространство. Пытаясь вдохнуть остатки кислорода, паниковал и метался из стороны в сторону в поисках выход. Но пространство вокруг накалялось. Пот градом катил по спине, по вискам и заливал глаза…
Я просыпаюсь и сажусь. Сердце бешено бьется в груди, я делаю несколько хриплых тяжелых вдохов и чувствую, как грудную клетку словно выламывает привычная боль, а воздух с трудом протискивается в легкие. Схватив трубку телефона, которую всегда оставляю у изголовья, лихорадочно набираю номер «скорой».
– Нужна «скорая». У меня острый приступ бронхита. Я задыхаюсь. Запишите адрес, – привычно выхрипываю я информацию. После выползаю из кровати и, тяжело дыша и морщась от боли, натягиваю одежду. Скорее бы приехали.
На этот раз мне везет, и «скорая» приезжает буквально минут через двадцать. Привычно перетянув мне плечо жгутом, врач вгоняет лекарство в вену.
– Ну? – минуты через три интересуется он. – Чувствуешь?
По телу мелко колет и зудит. Я киваю.
– Отпускает?
Но дыхание по-прежнему с хрипом входит и выходит из меня.
– Еще десять кубиков, и подождем.
Я виновато ерзаю на диване. Всегда чувствую неловкость, вызывая их, мне кажется – они сидят тут, тратят время на мои глупости, а где-то кому-то просто необходимы гораздо больше.
– Может, не надо? Обойдется? – робко шиплю я.
– Не обойдется, Жень. Опять промерз? Я тебе сколько говорил: осенью сиди в тепле и не высовывай нос в слякоть. У пульмонолога был?
– Был. Он мне горстями антибиотиков навыписывал.
– Тьфу ты! Докторконовалов! – ругается про себя врач. – Понавыпускают специалистов, на вызовы потом не успеваешь ездить. Собирайся, Жень, поедем в больницу. Вон, до сих пор хрипишь.
Я обреченно соглашаюсь. Чего мне собираться-то? Деньги на такси и телефон. Марту надо предупредить, пусть с утра сама кафе откроет и баристе этому покажет, что да как.
Я залезаю в пропахшее лекарствами нутро «скорой». На одном из кресел сидит парень. Он заинтересованно осматривает меня, а я бесцеремонно пялюсь на него. Это вообще кто? Стриптизер, изображающий врача, судя по зеленой робе, натянутой на голый торс? Неплохой такой торс, стоит заметить. И по джинсам, которые буквально на честном слове держатся на его бедрах, демонстрируя заветную надпись от Кельвина. Ему что, стало плохо на работе? Тогда почему его не отвезли сразу в приемный покой? Бред какой-то. Тем временем гибрид врача и стриптизера обращается к доктору:
– Бронхит?
И они с удовольствием чирикают между собой на своем «докторском» языке. Я с опаской кошусь на него. Все-таки врач? А что вид такой непотребный-то? Заметив мой явный интерес, медбрат кивает на этого доктора из порнофильмов и, весело заржав, делится:
– Герой-любовник. От разъяренного мужа в одних джинсах сбежал, благо, мы рядом были, подобрали.
Я моментально давлюсь смехом. Оба эскулапа замолкают и внимательно смотрят на меня.
– Вы прям реально служба спасения, – хриплю я после приступа выворачивающего кашля.
– Хватит ржать надо мной. А то у тебя есть реальный шанс не доехать до больницы, так и напишут в анамнезе – скончался в приступе хохота, – хмыкает любвеобильный доктор.
Мда… черный юмор «гиппократов». Но он прав, и я опять судорожно и мелко глотаю воздух, с сипом и свистом пытаясь пропихнуть его внутрь.
Позже я лежу пластом на жесткой больничной койке и наслаждаюсь. Наслаждаюсь возможность спокойно дышать. Полной грудью без хрипов и без выламывающей ребра боли. Это такой кайф! Вот сейчас только немного тремор в руках пройдет, и наберу Марту. И надо вызвать такси. Я почти зажмуриваюсь от предвкушения. Вытянуться в собственной кровати под теплым одеялом и выспаться. Но сначала горячего чая с уютным, успокаивающим ароматом бергамота.
Выдвинуться в коридор это полдела, надо еще спуститься вниз, а у меня от слабости подкашиваются ноги. Я выползаю из приемного покоя и застываю в дверях, пораженный почти сюрреалистичным сюжетом, открывшимся моему взору. В предутреннем сумраке больничного коридора в абсолютной тишине красиво, завораживающе красиво танцует тот самый многоликий доктор. И только потом, очнувшись, я замечаю тоненькие провода наушников, вьющиеся по телу. Но мне кажется, что музыка тут была бы лишней. Доктор танцует под тишину. Бросив на меня взгляд через плечо, он, нимало не смутившись, машет мне рукой, выдергивает наушники из ушей и, не прерывая своего танца, интересуется:
– Ну как? Дышишь?
– Дышу – соглашаюсь я с ним. – Пляшешь?
– Егор, – подтанцевав ко мне, док протягивает руку. Кажется, логичностью своих поступков он совсем не озадачивается.
– Женя, – пожимаю я его теплую ладонь.
– Давай я тебя провожу? – док, наконец, останавливается. Натянутая на голое тело роба в контрасте с бесстыдно приспущенными джинсами делает его персонажем какого-то абсолютно бредового фильма. Я, втянутый в атмосферу этого сюра, даже не сомневаюсь в логичности его предложения и своего согласия.
В такси реальность происходящего начинает врезаться в фантасмагорию, развеивая ее. Боясь нахлынувшей трезвости, я суетливо роюсь по карманам, нахожу завалявшийся там буклет с рекламой свой кофейни и втискиваю его в руки Егора. Очень хочется хоть кончиками пальцев зацепиться за ускользающую ночную сказку в стиле Тима Бартона.
– Приходи. Обязательно, – отчаянные нотки звучат в моем голосе. – Я хочу угостить тебя чаем.
– У нас всегда время только пить чай! Представляешь? Даже нет времени помыть все эти штуки… – цитирует мне Егор Шляпника и, тронув водителя за плечо, просит: – Теперь меня домой.
Я, застыв, смотрю вслед машине. Сказка окончательно развеивается с появлением диска солнца над крышей дома. Был ли танцующий доктор? Или это мой личный бред?

Туфли и демоны
Не получается из меня дисциплинированный больной. Провертевшись на кровати, к вечеру я, не выдержав, бегу в кофейню. Марта, хмуро окатив меня взглядом и уперев руки в бок, прекращает движение между столиков и походкой от бедра направляется в мою сторону. Такой гламурный танк в сногсшибательных красных туфельках.
– Привет, – шипит она, разглядывая мою бледную тушку. – Миру плевать на твое существование, Жень. И даже если ты кончишься, он будет крутиться. Ты в курсе?
– В курсе, – пячусь я от столь любезного приветствия. – Марта, все нормально.
– Угу. Значит, ты решил сдохнуть красиво и прилюдно?
Я пытаюсь переключить Марту:
– Как новенький?
– Не пробовала, не знаю.
Протискиваюсь мимо нее и заворачиваю за стойку. Хоть какое-то укрытие.
Гамлет расплывается мне навстречу извиняющейся улыбкой. Шмыгаю в подсобку, в конце концов, можно посидеть и разобраться с бумажками, которые с укором возвышаются в лотке для входящей корреспонденции. Передо мной бухается чашка с чаем и рядом ставятся те самые красные туфли. Я вопросительно вперяюсь в Марту.
– Четыреста пятьдесят баксов. Маноло. Но через час хочется раздолбанных кроссовок с китайского рынка. Веришь?
– Зачем?
– Жень, давай переспим.
Я давлюсь чаем, уставившись на туфли и боясь поднять глаза на Марту.
– Аааммм… ммм, – глубокомысленно оправдываюсь я.
– Что ты мне мычишь? М? Я торт заказала большой. С одной толстой двадцатисантиметровой свечой! Чтобы хоть что-то стояло! Годовщину бля праздновать буду. Год! Женька! Год без секса! И все коту под хвост! Мне по ночам члены снятся, а днем мерещатся. А ты мне мычишь! Жень, – Марта угрожающе надвигается на меня, – давай переспим.
Я панически вжимаюсь в спинку стула. Ну да, конечно, все понимаю, сначала гормональная терапия, подавляющая функции организма, потом операция… но только не я! Ой, кажется, поздно – демон сладострастия завладел мозгом и совестью Марты, и ту уже не смущает мое полуболезное состояние. Ее рука, задрав мою футболку, со знанием дела расстегивает ремень. В комнату вваливается Гамлет. Ойкнув, он застывает в дверях и дергается назад, но через секунду влетает обратно.
– Что? – рявкает Марта. – Это киносеанс для взрослых. Съебись живо!
– Не могу, – застопоривается он в дверях, – там это…
– Проблемы? – широко улыбаюсь я принцу Датскому.
Тот виновато кивает мне и, почти сжавшись, косится на Марту. Я, радостно вскочив, бегом рву из комнаты. Счастье-то какое! Проблемы!
Возле стойки мрачно восседает Артем. Напоровшись на его тяжелый взгляд, я немым знаком вопроса застываю напротив.
– Жень… – ласково тянет Артем, – хочешь чаю?
Мой знак вопроса усугубляется.
– Иди сюда и пей этот чай! – шипит он и грохает о стойку прозрачным чайничком.
Я наливаю себе остывший напиток и махом проглатываю его. На языке разливается подозрительная горечь.
– Еще чашечку, – продолжает спаивать меня чаем Артем. – Нравится?
– Н-нет, – выдавливаю я из себя, но, пытаясь узнать вкус, делаю еще пару глотков. И тут меня пробивает осознание.
– Это же… Слабительная смесь.
– Вот-вот, – Артем, сузив злющие глаза, сочувственно кивает мне. – И твой недо…умок заварил ЭТО для моей мадам. Сам понимаешь, в ее возрасте она с этой смесью, можно сказать, крепко дружит. А я ей тут соловьем: «Какой чай, божественный вкус, попробуйте… Изумительный аромат…»
Я смотрю на кипящего Артема и очень сильно стараюсь не ржать. Очень сильно. Так, что руки, сжимающие чашку, мелко дрожат. Артем, впившись в меня взглядом, медленно наливается бешенством. «Интересно, бить куда будет?» – мелькает на периферии сознания вопрос. Спасение является извне.
– Торт заказывали? – на стойку водружают белое кружевное великолепие. В три этажа. – Распишитесь.
– А где моя свеча? – в дверях подсобки материализуется Марта.
Парень из службы доставки хмыкает и втыкает толстенную свечу пожарно-красного цвета в центр этого кондитерского безумия.
– Артем, тортик будешь? – выдыхаю я из себя, не отрывая взгляд от красной свечи.
Марта, забравшись на барный стул, поджигает фитилек.
– Ну, отхеппибездим мое монашество.
Цирк.

Марта щедрой рукой впихивает куски торта подвернувшимся под руку посетителям, упаковывая особо сопротивляющимся в коробки для десертов с собой. Раздав почти все, она падает рядом.
– По какому поводу праздник? – интересуется растерявший запал Артем, уже полчаса гипнотизирующий кусок сладкой архитектуры на тарелочке перед собой.
– Ешь, он без… лекарственных добавок, – фыркает Гамлет, запихивая в себя вторую порцию.
Марта сочувственно косится на Артема:
– Диета?
– Я до дрожи люблю сладкое. До помутнения рассудка. До пятнадцати лет я ел его тоннами и был похож на помесь бегемота и жабы. Такой же большой и в прыщах.
Я недоверчиво таращусь на совершенство, не в силах представить себе Артема бегемотовой жабой.
– Я был лузером. Лузером у лузеров, когда решил это исправить. Тяжелее было отказаться от сладкого. Мне по ночам шоколад снился и торты. Вот точно такие. Я не понимаю, что сейчас происходит, сбываются мои заветные мечты или кошмары? Трехэтажный торт с розами из белого шоколада.
Мда… у каждого свои демоны.
Я бы еще пофилософствовал, но спазм резко охватывает низ живота, напоминая про слабительное. Испарина, выступившая на висках, намекает, что все серьезно.
– Марта, что-то я устал, – пытаюсь держать лицо. – Закроешь?
Нацепив курточку, тороплюсь в сторону дома. Быстро-быстро. Но, чувствуя неминуемую расплату за косяк принца Датского, на ходу меняю траекторию в сторону спасительного закутка с геометричными человечками. Матерясь, оккупирую кабинку и вспоминаю методы средневековых казней, чтобы покровавее и подольше. Все мои попытки покинуть место раздумий проваливаются. Хорошая смесь. Стоп! А ведь в моих запасах ничего подобного не было… Я задумчиво разглядываю дверь кабинки. Кто ты, Гамлет? И откуда взял эти чудо-травки, приковавшие меня к унитазу?
Когда моему организму отдавать уже нечего, я на подгибающихся ногах плетусь обратно к кофейне. Надо проверить. Торговый центр встречает меня полутемными залами и погрузившимися в сон манекенами. Я провожу пластиковой картой по прорези замка, и дверь кофейни, мягко щелкнув, пропускает меня вовнутрь. Ночная витрина подсвечивает помещение, и в эту эротичную обстановку органично вплетаются красноречивые стоны. На стойке стоят красные туфли.
В конце концов, можно и на завтра отложить все вопросы. Не так ли?

Гадание на кофейной гуще
– Это фигня какая-то.
– Сам ты фигня! Смотри внимательнее.
Над стойкой склонились две головы.
– Куст. Или гриб.
– Куст! Да где куст-то? Это ж ясно-понятно хризантема.
– Где?
Мой боевой пыл спотыкается и гаснет. А я пришел, кстати, карать. Но скажите мне, как и кого, если Марта впервые без тонны макияжа, скрывающего привычные уже следы слез? Увидев меня, она кивает на чашки с кофе и требует:
– Жек, смотри, ты видишь – это хризантема?
Я вглядываюсь в бесформенную кляксу кофе и согласно киваю. Конечно, хризантема, лишь бы все улыбались.
– Хризантема – неожиданная любовь, а куст – безнадежность. Понял?
Я молча внимаю этому эзотерическому диалогу, повязывая фартук. В том, что у Марты и Гамлета срослось, и не на один день, понятно по мирному утру. Обычно Марта случайно отлюбленных, утром погнобив для ускорения, быстро выписывала из круга общения. А тут сидят, в одну чашку пялятся. Подружайки, блин! Или я чего-то не догоняю?
И как теперь влезать со своим допросом про слабительное? Я, похмыкав, перебираю коробки и баночки в надежде обнаружить ту самую смесь. И нет. Уфффф…
Погадайте и мне на кофейной гуще?
День набирает обороты. Чай с жасмином. Зеленый с мятой. Просто с лимоном. И кофе-кофе-кофе. Скучные заказы, пустой молочник, просыпанный сахар, перец не на своем месте…. Раздражаясь, я кошусь на работающего рядом Гамлета. Раздражаясь еще сильнее от того, что горло по-прежнему продирает даже от простой попытки глотать, а голос похож на карканье вороны. Гамлет же вполне комфортно чувствует себя за моей – моей! – стойкой. Марта, плюхнув перед ним очередную стопку заказов, поощрительно похлопывает его по руке:
– У тебя прям бенефис какой-то, принц ты наш Датский.
Предательница.
Я булькаю, как перекипевший чайник, подмечая любое мелкое движение Гамлета. Хочется гаркнуть и вылиться язвительным потоком неудовольствия так, что скулы сводит. А он шустро, с какой-то ненормальной абсолютной отточенностью движений, мечется от кофемашины к плите. Творец, мать его.
Срываю фартук и ушиваюсь в подсобку. Пнув пару раз мебель, шиплю от боли. Так мне и надо. Пометавшись еще минут пять по крохотной комнатке, наконец, выплываю к барной стойке. И застываю. У стойки с довольной улыбкой чеширского кота сидит Егор и машинально топит островок взбитых сливок в кофе. Я дергаюсь навстречу и влетаю в прострацию, зависнув в золоте его глаз. Я никогда не видел таких глаз. Желтые… нет, истинно золотые, как роскошный императорский чай.
– Привет, чайных дел мастер. Как же тебе дышится? – улыбается док.
Дышится? Дышится… Я с трудом проталкиваю глоток воздуха и отмираю. Спрятать бы задрожавшие руки и отмотать пленку ровно до того момента, когда я еще не втиснул ему рекламку кофейни. «Зачем мне это? Я не хочу! Не хочу!» – яростно стучат молоточки в висках предвестниками паники. Но док не оставляет мне шанса, он протягивает руку и легко касается лба. И я, словно взбесившийся сенсорный экран, бестолково реагирую сразу всеми функциями. Док, покрутившись на стуле, командует:
– Отомри! Боишься врачей? Не боись, я без уколов.
– Я… я сейчас.
Заметавшись между стойкой и плитой под гробовое молчание Марты, возникшей рядом, я пытаюсь найти себя в привычных действиях. Высокая прозрачная чашка, ложку коричневых ароматных шариков туда и залить негорячей водой, слить, дав чаю вздохнуть, и залить еще раз. Хватит. Накрыть сферой и… не могу. Если я подниму чашку, то расплещу чай, раскрывая свою внутреннюю истерику. Я с мольбой смотрю на Марту, та, поджав губы, ставит чай перед доком. Он заинтересованно наблюдает за танцем чаинок, давая мне время.
– Я зря пришел? – Егор, видимо, не имеет привычки ходить вокруг да около.
– Что ты… – разрываюсь я между желанием испариться и вцепиться в него мертвой хваткой.
– Жеееень… – Марта с грацией синего кита втискивается в наш состоящий из полувопросов диалог. – Это что еще за «скорая помощь»?
– Это Егор, – я выкручиваю в руках салфетку до состояния полной непригодности. – Он врач. В больнице тогда помог… – косноязычие сдает меня с потрохами.
Егор лучится теплой улыбкой, вызывая у меня сильнейшую сердечную аритмию.
– Это хорошо, что врач, лечиться нашему Женечке надо. Совсем на всю голову плохой стал… – бубнит Марта, оттирая меня в сторону подсобки. – Очумел, да? – шипит она уже мне.– Да что с тобой происходит? У него же на лбу написано, натурален как стопроцентный хлопок. Куда ты со своим латексом? М?
Функции моего организма продолжают сходить с ума: я успеваю мучительно залиться волной первоклассного румянца, вспотеть, потом так же стремительно побледнеть, и под конец меня уже трясет. Я выглядываю из-за плеча Марты, надеясь, что в моей голове созреет хоть какая-то благопристойная отмазка этому разыгравшемуся фарсу. Но отмазываться уже не нужно. На стойке стоит нетронутая чашка, и чаинки печально опускаются на дно, ибо тот, для кого они танцевали, исчез. Заскулить и рвануть следом! Я найду его. Как собака возьму след и найду!
Марта встряхивает меня за шиворот:
– Вруби мозги! Я тебя умоляю!
Вот тут-то я точно жалею, что эти самые мозги у меня есть. И они, повинуясь команде, «врубаются», подкидывая мне сотни цепких, словно семена чертополоха, мыслишек, которые намертво впиваются в воздушный шлейф моей мечты, раздражая и царапая сознание.
– Спасибо, – киваю я Марте. – Что-то на меня накатило.
Отвернувшись, я принимаюсь полировать и без того сияющие чистотой чашки. Хочется выть. Тонко. Надломленно. Безнадежно. Обычный день, обычные лица, привычная суета… А я впервые чувствую, насколько глубока пропасть между мной и «нормальными» людьми. Почему? Почему саунтреком к моему внутреннему армагеддону звучит ничем не примечательная повседневность? Хоть бы какая мало-мальская катастрофа. Хоть что-то созвучное бы…
– Эй! – выдергивает меня из небытия недовольный окрик. – Жень! Я превратился в невидимку? Налей мне кофе с коньяком.
Я с удивлением гляжу на Артема. Небрежная щетина, собранный кое-как хвост, заплывшие глаза и покрасневший нос. Боги тоже болеют?
– Хер ли приперся? – Марта моментально нарисовывается рядом. – Ты что, простыл? – без перехода продолжает она. – Чего не лежишь дома, бацилла? Жень, какой коньяк? Ошалел? Сделай ему чай с лимоном и медом.
– Я за лекарством вышел. Жень, я же тебе сказал – кофе с коньяком. Нафига мне твой чай?
– Ну да, ну да, брутальные мачо пьют исключительно черный кофе с коньяком, – фыркает Марта.
– «Мачо» в переводе с испанского «бык», подразумевается глупое, но сексуально активное животное. А я думаю о себе немножечко лучше, с твоего позволения.
– Какая точная характеристика, однако, – Марта забирает чашку с кофе. – А что, добрые феи не могут принести тебе лекарство, поставить градусник и сварить куриный бульон? В крайнем случае, все это заказать и оплатить?
– Все сам, все сам. Прекрасным феям нужен праздник жизни, а не серые будни.

Устал я греться у чужого огня,
Но где же сердце, что полюбит меня?
Живу без ласки, боль свою затая,
Всегда быть в маске – судьба моя,

– дурашливо затягивает Марта.
Артем усмехается, пряча улыбку в навязанной чашке чая с лимоном и медом. Я и Гамлет ошалело наблюдаем эту интермедию. Когда Марта все же выставляет Артема из кофейни, как-то уж слишком ласково подкалывая, Гамлет переводит на меня растерянный взгляд и многозначительно произносит:
– Что-то мне кажется, не было там никаких хризантем. Стопроцентный куст.
А что я? Я хотел катастрофы. Вот она, кажется, грянула. Причем еще вчера.

Вопрос цены или цена вопроса?
– Ну, скажи уже!– не выдерживает Марта моего молчания и грохает поднос с грязными чашками в раковину.
– Не бей посуду.
– Жень!
– Что тебе сказать, Марта? Мне остается только тебя цитировать. «Вруби мозги», – тяну я противно-гнусавым голоском. – И, правда, у кого-то же они должны работать.
– Я не строю иллюзий, Жек. Подумаешь, уступила девушка своим слабостям один раз.
– С Артемом.
– Тшшш, – шипит Марта. – Все самое лучшее детям. А Артем, как не крути, стоит своих денег.
– Ты ему что, заплатила?!
– А ты у нас наивная маргаритка? Думаешь, я бы опустилась до того, чтобы поклянчить у него чуть-чуть любви?
Я затыкаюсь и смотрю в темные глаза Марты. Ну и где в них хоть капля презрительной циничности? Где?! Мать твою! Почему там охуительное море боли?! Не слишком ли дорого?
– Давно?– с жестокостью инквизитора лезу я в самую душу Марты.
– Один раз всего и было.
– Марта! Не еби мне мозг! Давно ты втрескалась?
– Да пошел ты! – и сверху на кучу чашек летит скомканный фартук.
Приплыли.
Я в полной прострации на автомате домываю чашки, а в голове безумным бразильским карнавалом выплясывает выцыганенное у Марты признание. Ох и прав был Гамлет – стопроцентный куст был в той кофейной гуще.

Утро добрым не бывает. Никогда.
Марты нет. Я преграждаю путь Гамлету в дверях кофейни:
– У меня есть один животрепещущий вопрос, принц Датский. Ты зачем Артему слабительное подсунул?
Гамлет, озадачено почесав в затылке, выдает:
– А почему я, Жень?
И действительно, почему? Отзеркалив жест парня, я пропускаю его к стойке. Не ревность ли Марты подсуетилась? Да и стоит ли это сейчас выяснять?

Марта так и не появляется. Ни на следующий день, ни неделю спустя. И я, уже перестав булькать праведным гневом и перепробовав все формы обид, всерьез озадачиваюсь и отправляюсь на поиски этой особы. Дверь остается глуха к моим потугам достучаться, телефон вещает о недоступности абонента, общие друзья беспомощно разводят руками. Вот только не надо заставлять меня нервничать еще больше, я осознал всю сучность женской составляющей твоей души и готов просить у нее о снисхождении. Где ж ты есть, Марта?
Психанув по второму кругу, уже за то, что она пропала, я решаю пойти проторенной дорожкой и отправляюсь в клуб. Обозленный на все женское в целом, я запихиваю поглубже в подсознание рвущееся наружу томное Инь и выбираю рациональное Ян.
В клубе щедро удобряю свой организм мексиканским пойлом и тупо созерцаю танцпол. Танцевать я не умею совсем, но смотреть, как это делают другие, могу, кажется, бесконечно. Пригубив очередную стопку, я замираю. Егор. Случайность или карма? Подойти или нет? А если подойти, как он отреагирует? Ой, можно подумать, я осмелюсь. Мое второе Я, надменно хмыкнув, дергает плечиком и интересуется: «Жалеешь, что выбрал не меня? А мог бы позволить себе чуть-чуть больше, но теперь поздно».
Разочарованный сам в себе, я отворачиваюсь от танцпола и заказываю еще пару стопок. На хуй. Опрокинув их одну за другой и закинув в рот лимон, морщусь.
– Лихо! – раздается над ухом. – Лечишься?
Я шарахаюсь в сторону и чуть не слетаю с барного стула.
– Тише, тише. Не убейся, – фиксирует меня в пространстве Егор.
– Твоими заботами, – бурчу я в ответ.
– Что ты сказал? – он наклоняется ко мне, пытаясь разобрать мое бурчание сквозь грохот музыки.
Я моментально захлебываюсь этим ощущением близости. Все нормальные, ничего не значащие вопросы-связки для поддержания непринужденного трепа наполняются подсмыслами. Пожав плечами и поулыбавшись, наконец, выдавливаю из себя:
– Хорошо танцуешь, – и стараюсь отодвинуться.
– Ты здесь с кем? – кричит мне на ухо Егор, не зачтя мою попытку дистанцироваться.
– С этим, – щелкаю пальцами по пустой таре.
– Это серьезная компания. Пошли покурим, надоело кричать, – и Егор, не дожидаясь ответа, начинает просачиваться сквозь танцующих в сторону выхода.
Я обреченно слезаю со стула и плетусь за ним. Армия вопросов, пополнив ряды новобранцами, снова атакует мой мозг.
Егор уже в курилке. Зажав сигарету в зубах и матерясь, он пытается высечь огонь из зажигалки.
– Как-то не вяжешься ты у меня с образом доктора. Где белый халат и стетоскоп? – интересуюсь я, щелкая своей.
– Здесь, друг мой, это будет выглядеть как часть номера из стрип-программы.
– А я бы посмотрел, – покаянно признаюсь я ему.
Егор выпускает струйку дыма в потолок:
– Так вот почему та брюнетка кинулась грудью прикрывать амбразуры. Познакомь, кстати.
– Ты не оценишь, – мда… видимо, у меня подсознательная тяга исповедоваться перед врачами и священниками. Вот если я ему сейчас все расскажу, чем нехорошим для меня может это закончиться? – Ладно, Егор, приятно было встретиться и все такое, рвану-ка я в родные пенаты.
– А как же стриптиз в белом халате?
Я моментально застываю на месте и жалко выдавливаю из себя:
– А еще, доктор, вам клятвой запрещено над убогими издеваться, – будем считать, что это была шутка.
Егор, выпустив почти идеальное колечко дыма, отвечает:
– Не томи, Жень. И давай обойдемся без контрданса? Прямой вопрос – прямой ответ. Я хочу попробовать. Хочешь ли ты?
Хочу ли я?
Хочу ли я так?

Половецкие пляски
Почти вжимаюсь в дверь машины, стараясь быть как можно дальше от Егора, он же, напротив, кажется, даже дремлет, откинув голову назад. У меня внутри все туже скручивается спираль эмоций, и каждый поворот дороги, приближающий нас к дому, затягивает ее.
– Я могу передумать? – голос Егора, вопреки расслабленной позе, звучит надсадно.
– Конечно, – выдыхаю я напряжение.
– Я просто уточнил.
– Почему, Егор? Зачем?
– Это долгая и запутанная история, уходящая корнями во времена античности…
– Егор!
– Причащаться и исповедоваться необходимо?
Такси притормаживает перед домом, а в салоне повисает густая предгрозовая тишина. До упора сжатая спираль готова либо разорваться от напряжения, либо развернуться и со всей силой отшвырнуть от себя эту ситуацию.

Всё Бельчонок делал сам:
Сам вставал он по часам,
Сам под душ купаться топал,
Сам свои носочки штопал.
Сам за книжку он садился,
Сам малыш читать учился,
Повторяя по слогам:
"Всё, Бель-чо-нок, де-лай сам!

– бормочет Егор. – Ну что, идем?
Я представляю Егора тем самым самостоятельным бельчонком, и взвинченность выплескивается из нутра каким-то ненормальным смехом. Корчусь на заднем сиденье, утирая выступившие слезы, не в силах разогнуться. Рука Егора ложится на мой загривок и спускается по спине.
– Отпустило? – интересуется он, поглаживая меня.
Я продолжаю содрогаться в конвульсиях смеха. Но рука, уверенно и неторопливо поглаживающая спину, как будто снимает зажимы, незатейливо, но целенаправленно превращая абсурдную ситуацию в нечто вполне приемлемое. Я, подчиняясь спокойному движению, затихаю, расслабляюсь, и во мне медленно, но неотвратимо зарождается желание сделать так, чтобы Егор не пожалел. Чтобы я не пожалел.
– Пошли? – мой голос все-таки вздрагивает, он ведь может передумать.
– Веди, – кивает мне Егор.
Я никогда не чувствовал никого так… всей кожей. Кажется, даже кончики пальцев покалывает от возбуждения. А я даже еще ни разу не прикоснулся к нему.
Мы поднимаемся по лестнице. Я впереди, Егор следом. Я чувствую его взгляд, который заставляет ныть от напряжения плечи, и ноги непослушно и тяжело переступают со ступеньки на ступеньку. Меня преследует дурацкое желание бухнуться на колени и доползти остаток пути. Сердце стучит в горле, я слизываю испарину, выступившую над верхней губой. Остановившись перед дверью, вытираю вспотевшие ладони и, неимоверным усилием сосредотачиваясь, с первого раза попадаю в замочную скважину. Переступаю порог и замираю. «Шагни!» – прошу я мысленно Егора, но он застыл на пороге. «Шагни! Прошу тебя!» Слышу мягкий щелчок замка. Повернуться и узнать, по какую сторону двери Егор, сил нет. Я, словно перетянутая струна, мучительно звеню от сверхусилия, умоляя в режиме ультразвука. Легкое скользящее прикосновение к моему плечу пробивает меня разрядом тока, отзываясь уколом боли где-то под лопаткой. Иголочка так и застревает там.
– Егор, – разворачиваюсь я и тону в потемневших глазах. Жаль, совсем не помню детских стишков, чтобы убрать эту его нервную скованность.
Страшно. Страшно сделать лишнее движение. Страшно сказать что-то не то. Даже вздохнуть страшно. Я чувствую себя сапером и делаю первый неуверенный шаг навстречу. И сердце, кажется, бьется тише и мелко-мелко, будто старается своим ритмом снять нервозность Егора. Егор шумно выдыхает, он весь, как загнанное животное, напряжен и готов к броску. Я всем телом подаюсь вперед, вытягиваясь вслед словам:
– Егор, ты всегда можешь передумать… Помнишь?
– Да, – звучит хрипло и отрывисто, как предупреждающий рык.
Застываю, качаясь в лихорадке этого бредового мира. Делаю два шага назад. Чудес не бывает?
– Я не понимаю, как? Я не готов к тому, чтобы… – Егор отводит глаза, – к тому, чтобы целовать парня.
Он предостерегающе поднимает руку, предупреждая готовый сорваться с моих губ вопрос.
– Это абсурд, конечно. Но пойми, поцелуй для меня интимнее, чем секс.
Пожимаю плечами. Душа тонко и протяжно воет. Больно. Никаких иллюзий. Я вздыхаю полной грудью:
– Хорошо.
– Хорошо?
– Да.
Егор, опираясь спиной на входную дверь, чуть-чуть расслабляется. Я чувствую, что мое жертвоприношение гордости принято богами, и подхожу к нему. Он не поднимает глаз, занавесившись от происходящего челкой. Отвожу ее, открывая лицо, обрисовываю кончиками пальцев по контуру, поднимаю подбородок и прижигаю первой меткой нежную кожу шеи. Под моими губами резко дергается кадык. Одна моя ладонь скользит на затылок, я перебираю пальцами волосы и массирую кожу. Другая застывает на груди, чтобы подслушать его сердце. Егор старается себя успокоить, контролировать частоту и глубину вдохов, но следующая россыпь едва заметных поцелуев сбивает его вновь, и сердце под моей рукой все так же суматошно выбивает первобытные ритмы.
Я поднимаюсь по шее поцелуями, следуя древней карте любовных дорог, чтобы найти те самые заповедные местечки, которые откроют для нас порталы в иные миры. Чуть прикусываю мочку уха, Егор махом головы отвергает подобную ласку, зато поцелуи под подбородком срывают первый судорожный стон. Моя рука на груди оживает и ползет от пуговицы к пуговице, пробираясь, расширяя поле деятельности. Распахнув и вытащив рубашку, рывком стягиваю ее с плеч, тут же обжигая короткими и сильными поцелуями плечи. Переместив руки на спину, пробегаюсь пальцами вдоль позвоночника, и Егора выгибает навстречу моим губам, которые исследуют его грудь.
Я одурманенно шепчу-целую-умоляю-исследую-уговариваю. Меня трясет от возбуждения, и моя нервная дрожь ответными волнами проходит по коже Егора. Не отпущу… зацелую, вылижу, залюблю… Но не отпущу. Я словно впадаю в транс, теряю связь с собственным разумом, перестаю существовать как человек, как тело, как личность. Становлюсь камертоном, настроенным только на желание Егора, и отзываюсь только на вибрации его тела, дышу только его прерывистыми вздохами, слышу только его сердцебиение.
Мои пальцы скользят по его коже, покрывая ее затейливыми пентаграммами страсти. Кипящие роднички поцелуев скатываются с его груди к напряженному животу, и я опускаюсь на колени к расстегнутой ширинке. Мой язык вычерчивает границы невозврата, перенося их по миллиметрам все ниже и ниже. Пальцы Егора судорожно сжимаются на моих плечах, то останавливая, то подталкивая. Все, что я умею, все, что я могу отдать, все, что ты готов принять… Каждое мое движение, каждый поцелуй, каждое касание наполнены трепетом и жаждой обладания. Я стягиваю грубую джинсовую ткань еще ниже. Кожа под моими губами – горячая, нежная, тонкая и с тем легким неповторимо личным ароматом. Дышу и запоминаю. Прорисовывая кончиком языка венки, отчетливо проступающие под кожей, чувствую, как мышцы дрожат и сокращаются, чувствую и вижу возбужденную плоть. Мой рот непроизвольно наполняется слюной – так мне хочется быстрее попробовать его на вкус. Но я не спешу, растягиваю удовольствие и жду, когда желание сметет остаточные барьеры. Поглаживаю через тонкую ткань белья, обжигаю своим горячим дыханием, радуюсь ответному требовательному движению. Руки Егора сильнее сжимают мои плечи.
– Пожалуйста… прошу… – вырывается со стоном его капитуляция.
Аккуратно стягиваю ткань, освобождая плоть. Припечатываю поцелуем уздечку – самое уязвимое место – и чувствую, как Егор захлебывается вдохом. Его бедра подрагивают от возбуждения, живот напряжен, венки на члене вздулись, и он сочится смазкой. Еще чуть-чуть, пару умелых движений – и он кончит. Все закончится. Но я не хочу. Поэтому, слегка касаясь самым кончиком языка, неторопливо обрисовываю сеточку вен, оплетающих ствол, слизываю скатывающиеся капельки секреции, дую, целую, слегка касаясь губами, словно уговариваю потерпеть.
– Пожалуйста… – выстанывает Егор, обхватывая нетерпеливыми пальцами мой затылок, и слегка нажимает, уговаривая подарить ему разрядку.
– Не торопись, – мурчу я ему в ответ, пережимаю у основания член, не давая кончить, и погружаю в рот.
Привыкая и смачивая, забираю с каждым движением чуть глубже. Ткнувшись носом в лобок, замираю, мое горло сжимается, пытаясь избавиться от инородного предмета. Но похрен на связки и боль – волны удовольствия трясут тело под моими руками. Я, разжимая кольцо пальцев, даю возможность Егору толкнуться еще глубже и чувствую, как член, рывками сокращаясь, исторгает из себя порции семени. Медленно снимаюсь с него, одновременно высасывая из него остатки. Егор съезжает по двери вниз. И, сжав пальцами все еще подрагивающий член, пытается пережить свой оргазм. Я застываю пред ним на коленях, дико возбужденный и не смеющий поднять глаза. Я впервые не знаю, что дальше делать.
– Охренеть, – хрипит Егор. – Дай мне минуту…
Я улыбаюсь… минуту… Не уйдет…
– У тебя есть минута, а потом пойдем в кровать за второй порцией, – голос совсем сел и звучит даже чуть-чуть сексуально.
Егор вскидывает на меня потрясенный взгляд, и я вижу, как этот взгляд перерождается и становится жадно-горячим. Этот взгляд будто вливает в меня дозу безумия. Я чувствую себя почти всемогущим, все мои страхи и вся моя неуверенность растворяются. Встаю, поворачиваюсь к Егору спиной и иду в комнату, снимая одежду. Знаю, что сейчас мое тело вызывает только желание. Что между нами больше нет тех неозвученных вопросов, тех лживых установок. Чистое, без грамма примеси и осадка, желание.
Егор настигает меня в дверях комнаты. Прильнув к моей спине горячим телом, утыкается носом в шею и шумно вдыхает. А его руки уже с удовольствием и нетерпением глядят и сжимают, моментально сбивая меня с роли ведущего и превращая в ведомого. И я не против, я даже не надеялся на ответ. Егор опрокидывает меня на кровать и с почти детским азартом начинает изучать мое тело, откровенно радуясь, когда находит те самые точки, которые заставляют дрожать и стонать уже меня. Не переставая гладит и закусывает губы, явно заталкивая поглубже слова, которые пляшут на кончике языка.
– Скажи, Егор. Прошу, – улыбаюсь я ему.
– Ты такой… Другой! Это так по-другому. Совсем. Но хорошо. Очень. Это сильнее. Это откровеннее. Это так неправильно и правильно, – взрывается моментально эмоциями Егор.
– Еще так сделай, – подставляю я ему спину.
И пальцы Егора вновь начинают очерчивать и чуть продавливать позвонки, смещаясь к пояснице. Замедляясь с каждым спускающимся вниз позвонком, ближе к копчику нажим становится сильнее, а движение – совсем тягуче медленным. Мне жутко хочется, прогнувшись в пояснице, приподняться на коленках, уткнуться лицом в подушку и получить дозу привычной мне ласки. Но пальцы Егора вновь убегают к загривку и вновь начинают оттуда свой мучительно-желанный путь вниз, выматывая меня нарастающим желанием. Мой позвоночник выгибается в непроизвольной волне, подчиняясь этой ласке. Пальцы вновь добираются до крестца. Забывшись, я встаю на колени, прижимаясь к кровати грудью. Встаю и застываю… понимая полную недвусмысленность моей позы. Рука Егора замирает, и я замираю под ней. Боже… как мне хочется… хочется. Егор сжимает мои ягодицы, непроизвольный глухой стон вырывается из меня, и я прогибаюсь еще сильнее, сдаваясь своей похоти в плен. Движения Егора перестают быть легкими и изучающими, они становятся грубовато-напористыми, вызывая в моем теле еще большее желание.
– Прошу, Егор, пожалуйста… – теперь, видимо, моя очередь его умолять.
Его пальцы касаются колечка ануса, и я подаюсь назад, желая почувствовать ту самую острую моментальную боль удовольствия. Но теперь он томит меня, и сочетание грубой ласки, которая достается моим ягодицам и бедрам, и нежного трепета, с которым его пальцы дразнят анус, сводит с ума. Я уже просто хриплю, бессовестно прижимаюсь и трусь, скатившись к самой кромке животных инстинктов. Егор отстраняется, вызывая во мне рык неудовольствия, я оглядываюсь, вижу, как он трясущимися руками надрывает серебристую упаковку презерватива, и застываю. Не могу разорвать наш зрительный контакт. Не могу, понимая, что вот так, глаза в глаза, это гораздо интимнее самого акта проникновения. Это глубже. Егор, словно чувствуя это, переворачивает меня на спину, разводит мои ноги и, не разрывая взгляда, устраивается между ними.
– Только не закрывай глаза! – прошу я его. – Смотри на меня!
И он смотрит. Он проникает в меня не только физически, но где-то совсем на другом уровне. Меня колотит, я оплетаю ногами его талию и, выгибаясь сам, стремлюсь навстречу, невольно уменьшая амплитуду. Наши движения больше похожи на волны. Губы Егора дрожат, по лицу шквально бегут эмоции. И он, наклоняясь, впивается поцелуем в мои губы. В моей голове лопается последняя ниточка, связывающая меня с этим миром, и я разрываюсь на сотню светящихся шаров, разливаюсь огромным ярким морем удовольствия.
Позже я чувствую, как к дрожи моего тела примешиваются вибрации Егора, как затихают его движения и он, плотно прижав меня к себе, замирает. Глубоко вдыхая и чуть со стоном выдыхая воздух, носом трется о мою шею. Жарко шепчет:
– Как хорошо.
Я перебираю его чуть влажные волосы и не хочу больше ничего. Только чувствовать тяжесть его расслабленного тела. Вдыхать его аромат и знать, что ему хорошо со мной.

Знаки препинания
Утро прокрадывается серой кошкой в квартиру, перекрашивая стены в розовый, затем снова в размыто-серый, и, наконец, добавляя золота дня в свои оттенки. Я, затаившись, млею рядом с умиротворенно спящим Егором. Не хочется его будить. Хочется бесконечно растянуть эти минуты. Не хочется начинать новый день с вопросов, хочется поставить обманчивое многоточие. Но ресницы Егора вздрагивают, и он рывком поднимается, резко оборачиваясь ко мне. Обводит комнату взглядом и застывает. Я всем нутром чувствую его внутренний переполох. И тоже застываю. Можно, конечно, пошутить, попытаться развеять все это легкостью, смазать угловатость и неудобство ситуации. Но это означает преуменьшить значимость всего случившегося. Нет, нельзя путать и камуфлировать в слова произошедшее этой ночью. Мне нужна правда.
– Не поможешь мне, да? – понимает Егор.
И я, поражаясь в очередной раз его чуткости, согласно вздыхаю:
– Не помогу.
– А время пережить и подумать дашь?
– Конечно.
– И даже кофе предложишь?
– Кофе так кофе, – соглашаюсь я и выбираюсь из постели.
Надо, наверное, спрятать следы ночной любви, ярко горящие на моем теле, укрыться стыдливо от бесповоротно обнажающего утра. Но я, сжав зубы, неторопливо одеваюсь. Было. Все это было.
Иду на кухню, достаю джезву. И мне хочется смягчить дерзкий вкус горьковатой нежностью, переполняющей мою душу. Несколько ложек кофе, молоко и палочка ванили. Смотрю на поднимающуюся пенку и убираю джезву с плиты, не давая напитку вхолостую отдать свой аромат. Главное не передержать… не передержать… Не испортить чудесное утро своими кипящими эмоциями. Оставить, сохранить, не расплескать.
Егор появляется через пару минут, натянув кое-как джинсы, взъерошенный, но такой домашний, что напряжение так и не возникает в небольшом пространстве кухни. Мы молчим. Но это хорошее молчание. Нужное. Я разливаю кофе по чашкам и пристраиваюсь на стуле, подобрав ноги. Егор почти вторит моей позе, и мы, заметив это, синхронно усмехаемся. Хорошо. Первые обжигающие глотки крепкого напитка дополняют последними верными штрихами мою картинку. И я отчетливо понимаю, что хочу… Хочу жить именно так. Точка.
Звонок в дверь. Еще один короткий и два длинных. Никогда не понимал, что они означают. Сейчас для меня это сигнал бедствия и больших перемен. Я застываю с чашкой кофе в руках, вздыхаю и прошу Всевышнего: «Не сейчас… Пожалуйста!» Но, видимо, закончился мой лимит, и звонок снова рассекает тишину квартиры. Илья. Егор напрягается, я слабо улыбаюсь ему, заранее испрашивая прощения, и иду открывать.
– Вот ты где, свет мой.
Илья невозмутимо отстраняет меня от двери и сразу проходит в комнату, на ходу снимая пальто. Разворошенная постель и тяжелый насыщенный аромат секса, пропитавший квартиру, не требует пояснений. Илья хмыкает и перекатывается с носков на пятки, засунув руки в карманы брюк.
– Не скучаешь, вижу, совсем.
– Илья, – пытаюсь прервать я его. – Может быть, потом поговорим?
– Отчего же потом? Самое время.
– Ладно, – соглашаюсь я.
Но мы оба молчим. Я не хочу оправдываться. А Илья, не привыкший к проявлению бурных эмоций, только играет желваками, накручивая себя где-то глубоко внутри. Он тщательно подбирает слова, чтобы ударить в самую сердцевину. Я жду. Он прав.
– Жень, – на пороге комнаты застывает Егор.
Я судорожно вздыхаю и, встречаясь с жестким взглядом Ильи, понимаю, что он нащупал то самое слабое место, куда нужно бить.
– И что, все так серьезно? – припечатывает Илья вопросом.
Я сглатываю вязкую горечь слюны и признаюсь:
– Очень.
– А у тебя? – поворачивается Илья к Егору. – Тоже очень?
Егор молчит. Он смотрит на меня и молчит.
– Хм… понятно, – усмехается Илья, вскрывая неприкосновенные запасники боли, хранящиеся в моей душе. – Глупо, Жень, пошло и мелодраматично, – точными рублеными ударами превращает он мое счастье в неприглядную картинку адюльтера.
– Ты не прав! Ты не знаешь! – мой крик заканчивается почти беззвучным сипом.
– А должен знать! Я должен знать, Жень! За два года отношений я имею право знать об этом! – вколачивает Илья гвозди восклицаний в меня. И это больно. Почти физически.
Егор деревянными движениями подбирает одежду. Одевается и обращается к Илье:
– Извини. Моя вина. Я не знал… – поворачивается ко мне. – Жень… – и, прерываясь, качает головой.
Я дико впиваюсь в него взглядом, пытаясь подобрать слова и объяснить… Но слова, нужные и верные, все не находятся, а секунды, отведенные мне, истекают. Егор уходит. Комнату отчаянно и плотно заполняет опустошение. Я обессиленно опускаюсь на кровать, обхватываю подушку и, уткнувшись в нее лицом, вдыхаю еле заметный запах Егора. Внутри скребет, воет, разрывает на части. Надо мной, словно палач, нависает Илья.
– Дрянь, – голос Ильи глухой и сиплый. – Зачем же ты так?

После ухода Ильи долго не нахожу в себе сил и желания закрыть дверь. Как будто это будет точкой всему тому, что было и случилось.
Свернувшись клубком среди развалин моей жизни, я то проваливаюсь куда-то, то всплываю на поверхность. Сознание, не желая принимать катастрофу, строит для меня параллельные реальности, где не было Ильи. Путаясь между явью и сном, плыву в бесконечности и выныриваю, только когда меня резко встряхивают и выдирают из свитой в гнездо постели. Я тупо созерцаю знакомого и не знакомого парня, который, отвесив мне пару оплеух, расталкивает и ставит на ноги. Матерясь, он тащит меня в ванную, не церемонясь включает душ, начинает сдирать одежду и выговаривает:
– Оставь тебя, придурка, без присмотра, стопроцентно куда-нибудь вляпаешься. Что случилось? Быстро мне рассказал.
Я, стряхивая оцепенение, рассматриваю парня. Короткие волосы, намокнув, завиваются смешными кудряшками, обрамляя знакомое лицо.
– Марта?! – в изумлении пялюсь я на видение.
– Мартин, – грубо вытряхивая меня из остатков одежды, заявляет видение. – Теперь Мартин. Запомни, а лучше запиши.
После насильственного приема душа я иду на кухню. Бардак в личной жизни уже перерос границы моего восприятия, и я взираю на Марту-Мартина во все глаза, как догме внимая пояснениям к переменам.
– Понимаешь, Жек, если нельзя стать женщиной, я решил быть мужчиной. Не хочу быть чем-то средним, не хочу быть тем, кого и назвать-то одним словом невозможно. Оно. Я все обдумал, взвесил, выпил и решил. Точка.
– Что-то до фига точек в моей жизни, – подаю я наконец голос.
– Опора на четыре точки наше всееее, – ржет мне нервно Марта-Мартин в ответ.– Ну как я тебе?
– А ты сможешь? – не сдаюсь я.
– А куда я теперь на хуй денусь?
– Ну… – впадаю я в размышлизмы.
– Не думай. Шевели задницей, Жень. У тебя там принц в истерике и пожарные приперлись. А ты тут строишь из себя спящую красавицу.
– Ох ты ж бля! – подпрыгиваю я на месте и мечусь по кухне.
– Сидеть! – рявкает Мартин. – Пить кофе и сохнуть. Сейчас тебя одену и буду сопровождать.
Через час я рассыпаюсь мелким бесом перед инспектором по пожарной безопасности. Кажется, обошлось. Он, похмыкав и слопав пару кусков торта с чаем, отказывается от красиво предложенной взятки и, вздохнув, признается:
– Все у тебя сегодня в порядке, но не расслабляйся. Я теперь регулярно заходить буду.
– Почему? – интересуюсь я.
– Кому-то это сильно надо, – пожимает он в ответ плечами.
Не успев перекурить ситуацию, встречаю тетенек из санэпидемстанции и службу федерального надзора. Ох как весело! Вымотанный и нервный, я сваливаюсь на кресло в кабинетике. Мартин, перепоясанный фартуком, мечется между столиками, пытаясь купировать развал рабочего дня. Гамлет, молча стушевавшись, бегает между стойкой и залом. Ладно! Работа помогает мыслительной деятельности, и я выплываю к стойке. Лихорадочная вздрючка будто заряжает мои выпотрошенные внутренние батарейки, и я, сверкая улыбками, с удвоенным рвением принимаюсь заваривать и подавать чай, перемешивая его с комплиментами и незначительной болтовней.
Закрыв кафе и проводив взъерошенного Гамлета, мы устраиваем военный совет. Марта-Мартин, взобравшись на барный стул, пристает ко мне с расспросами.
– Жень, кто-то хочет тебя скушать. Есть идеи?
– Масса. В том-то и проблема. Мне раз …надцать предлагали перекупить и кофейню, и аренду.
– Это плохо. А есть те, которые прям спят и видят?
– Есть, и давно. Но я к ним привык. Вот таких вот массированных атак не было.
– Значит, кто-то новый и позубастее.
– Значит, кто-то всплывет.
– Делать-то что будем? Хочешь, я своих подключу?
– Пока ничего делать не будем. Срок аренды у меня еще приличный. А от всех этих проверяющих я отобьюсь, не впервой же.
– Может, службу безопасности отца попросить? Он на радостях от моего нового имиджа мне и не такое позволит.
– Давай подождем?
– Давай подождем, – соглашаясь, кивает мне Мартин.
Я пристально вглядываюсь в этот новый образ и мысленно привыкаю называть его Мартином. Прислушиваюсь, принимаю ли я внутри эти перемены… Принимаю.

Маленькие трагедии
– Как, ты говоришь, надо этот чай заваривать? – вопрошает меня явившийся в очередной раз инспектор по пожарной безопасности, в миру дядя Коля.
– Мелко режете лайм, листочки мяты растереть и туда, заливаете кипятком, стоИт это дело пару минут, потом зеленый чай, даете передохнуть, только потом мед. Вам, дядь Коль, записать?
– Запомню. Я что хочу тебе сказать… В отпуск вот ухожу. Такие дела…
– Иии? Не тяните уж.
– В общем, жди. Дожать тебя была установка, меня вот отправили отдохнуть. Сам поди догадался, мы ж по одному не ходим. Были у тебя уже?
– Еще чашку? – мы сидим в пока еще полупустой кофейне, и настроение мое, уже давно перекочевавшее за «нулевой километр», опять на чемоданах. – Были, конечно… И из налоговой, и из союза потребителей, и санэпидем чаем угощались… Не знаете, кто так ратует?
– Не знаю. Хорошо тут. Жаль, если дожмут.
Я натянуто улыбаюсь и прощаюсь. Дожмут. Чувствую, окрашивается моя жизнь из насыщенно серого в беспросветный черный.
– Гамлет? – стаскиваю я с себя фартук. – Мартин приедет, попроси его помочь, меня сегодня не будет.
– А ты куда?
– Раскрашивать жизнь.
– Ты бы не увлекался, юный художник?
Я бы не увлекался… Да поздно.
Еду в больницу, очень хочется найти Егора и поговорить. Чтобы уже сразу все к одному. Плутаю по извилистому лабиринту, пропахшему медициной и ее последствиями, и добиваюсь карты с жирным крестом на месте обитания Егора. Потанцевав от нетерпения в приемном покое под ласковыми пристальными взглядами рожениц и их свиты, наконец, дожидаюсь его.
– Егор, я хочу объяснить, – пинаю я притаившийся сугроб и зарываюсь руками в теплое нутро карманов.
– Нужно ли, Жень?
Я пытаюсь заглянуть в его глаза. Золото. Чистое золото. А глаза-то рысьи… понимаю вдруг. Жестокие, холодновато-расчетливые глаза хищника. Это открытие огорошивает так, что я ловлю короткими вдохами морозный воздух и в голове рефреном бьется только одна мысль, и то не моя, а князя Мышкина: «Добр ли? Если добр, то все может быть спасено!»
– Егор, – выдыхаю я в морозный воздух остатки надежды. – Егор, я понимаю, как это все выглядело… Я понимаю, что втянул тебя в болотце собственной жизни. Но для меня это все было не так. Пойми. Прошу… Не надо прощать. Только пойми. Я живу… день изо дня одинаково. Понять не могу, кто я есть. Точки опоры нет. И тут Илья, знающий все на двадцать лет вперед. Я думал… Я думал, что с ним мне будет хорошо. Что перестану быть потерянным. Только не случилось. Я вписался в его график. График! – я отшатываюсь и обвожу ошалелым взглядом больничный двор. – И тут ты… весь яркий, насыщенный до краешка жизнью. Ты меня секундно до костей, до нутра, до сердца пробрал. Я на тебя с первой дозы подсел. Не думал я про интрижки. Любить хотел. Прикоснуться хоть краем…
Господи… Господи… Как скальпелем резанули по самому нутру, и вот стою с кишками наружу и молю… Хоть бы добр… Хоть бы добр… Взгляд цепляется за окурки с ореолом раскисшего табака, грязный утоптанный снег, фантики от конфет и использованные бахилы, которые ветер гоняет по больничному двору. Вот такой вот антураж для переломного момента… Вот такой вот антураж для главных минут в жизни.
Молчание.
Молчание.
Молчание.
И я не знаю, чего боюсь больше – этого затянувшегося молчания или ответа.
Егор неторопливо раскуривает сигарету.
– Жень, ты не имеешь права, – его голос уставший и почти бесцветный. – Не имеешь права взять и вылить на меня это все. Не имеешь права все это мне рассказывать. Я же тоже живой. И совесть у меня не мертвая. Я же потом буду жить с ощущением, что переломал чью-то душу. Ты знаешь, какой это камень?
Я выдыхаю и утыкаюсь ему в плечо.
Запах табака, смешанный с лекарственным, и сквозь это пробивается знакомый и теплый «домашний» аромат Егора. Я дышу… дышу этим словно наркозом, который, вымораживая душу, сводит боль на нет.
Добр… Сознательно добр. Спасибо… Что ему стоило убить одним едким словом… Даже не словом, равнодушием?
Говорить больше не нужно. Зачем? Я дал свое согласие на операцию, и Егор хирургически точно вычленяет себя из моей жизни.
– Скажи, зачем? Я не верю, что ты это от баловства все затеял. От любопытства.
– Хм… Какие, Жек, у нас с тобой серьезные разговоры всегда получаются. Баловство тут ни при чем. Нужно было. Потом расскажу… когда-нибудь. Когда вот этот разговор перестанет быть одним из самых главных.
– Надеюсь, твоя цель весомая.
– Весомая, Жек. И ты мне не даром дался. Мне еще думать и думать над всем этим.
Егор отстраняется и тушит окурок.
– Работа не ждет, Жек, у меня мамочки и новые жизни. Это, поверь, очень отрезвляет.
Я киваю и делаю вид, что тоже ухожу. Завернув за угол больницы, тяжело приваливаюсь к стене здания. В голове какая-то мешанина и ощущение нереальности происходящего…
– Нужно бежать со всех ног, чтобы оставаться на месте. А чтобы куда-то попасть – нужно бежать еще быстрее, – цитирую я Алису, нервно улыбаясь.
Вот и у меня есть свой Безумный шляпник, пусть и работающий акушером.
Время пить чай?

Маленькие трагедии. Акт второй
– Добрый день, Евгений. Не могли бы вы подъехать в банк по поводу вашей квартиры? Возникли некоторые недоразумения…
– Конечно. Когда?
Я не удивлен. Ни грамма.
Сидя в неудобном кресле перед доброжелательной девушкой в фирменном галстуке банка, я выслушиваю ее извиняющийся щебет.
– Мы вынуждены временно заблокировать ваши счета до полной проверки документов займа на покупку квартиры. Понимаете, возникли некоторые сомнения в их подлинности после внеплановой проверки….
Конечно, внепланово-неожиданно… Я, тяжело вздохнув, киваю девушке. Понимаю… конечно, понимаю. И она тоже понимает, что кто-то, пользуясь рычагом давления, просто временно отсекает меня от моих же денег. Значит, нужно ждать чего-то такого, что потребует значительных денежных влияний. Чувствую себя человеком, пытающимся заткнуть прорвавшуюся плотину. Куда бежать, что затыкать?
Выбравшись из здания банка, плетусь в кофейню. Неприятности должны случиться именно там. Я же не дурак, до такого элементарного расклада чужой игры я и сам додумался.
А в кофейне резонансом всей этой белиберде царит уютное спокойствие. Тяжело и вальяжно плывет аромат кофе и свежей выпечки. Посетители по-домашнему неторопливы, слышится быстрый говорок вперемешку с шуршанием пакетов. Я стягиваю тесемки фартука на талии и вытаскиваю бамбуковый ящик со старой керамикой. Выбираю столик у окон и начинаю медитативный процесс чайной церемонии. Мало кто знает, что перед любым большим делом, после любого события принято пить чай. Педантично и несуетливо, откинув все земное, растворяясь в этих неторопливых движениях.
Шум в кофейне постепенно стихает, повинуясь древнему ритму успокоения. За стол тихой мудрой кошкой проскальзывает Мартин. Прикрыв глаза, он вдыхает едва заметный аромат чая. Следом за ним с краю виновато и кособоко примащивается Гамлет. Мои руки оглаживают дешевенькую коричневую поверхность чайника, греют в ладонях маленькие пиалушки. Ложечки, потемневшие от времени, загадочно мерцают на мягком коричневом шелке. Суета сует…. Я с поклоном передаю чашечки Мартину и Гамлету. И лишь после первого глотка Мартин нарушает тишину:
– Все так плохо?
– Почему же плохо?..
Звон лопающегося стекла и разлетевшихся осколков прерывает мой философский настрой. Я с изумлением, словно в замедленной съемке, оборачиваюсь и вижу, как витражное стекло прекрасным острым искрящимся водопадом обрушивается на пол кофейни. Одно. Второе. Третье. В кофейне поднимается гул с пробивающимися нотками истерики, в меня впивается горячий шарик боли, заставляя скорчиться на осколках.

Я, прижимая ладонь к пульсирующему болью боку, смотрю, как ворчливо и неторопливо уборщица сметает осколки стекла на банальнейший пластиковый совок. Как? Почему? Это же не просто стекло, это осколки меня. Били-били и наконец-то разбили… Кто же надо мной поплачет? Мартин огрызается со сворой служителей закона, которые, желая побыстрее разобраться с докучным делом, лают и угрожают нам же. Я понимаю, спишут все на банальное хулиганство, потаскают нас по кабинетам, и все осядет болотистой тиной где-то в их архивах. Они это тоже понимают, и им скучно и досадно торчать посреди продуваемой всеми ветрами безглазой кофейни. Им хочется в уютное автомобильное чрево и слушать незатейливое радио дорог.
Гамлет накидывает на меня куртку и утягивает в закуток.
– Жень, тут такое дело…
Он бледен и нервно закусывает губы. Увольняться, что ли, надумал? Правильно. Надо когти рвать. А то чужие бедки присосутся и к его карме.
– Жень, продай мне кофейню.
Я потрясенно вскидываю на него взгляд:
– Как продать?
И тут у меня в голове магниевой вспышкой высвечивается его имя. Гамлет. Ну конечно. Стильная лаконичная вывеска «Гамлет», украшенная театральной маской. Коричнево-бежевое нутро пафосных кофеен, где и воду заказать дорого. Гамлет… А я-то дурак… Ой, дураааак.
– Значит, это все ты?
Я с удивлением рассматриваю его лицо. И произошедшее, словно рампа, подсвечивает его, совершенно меняя привычный облик. Переносицу разрезает «взрослая» задумчивая морщинка. Взгляд усталый и холодный. И от крыльев носа идет глубокая носогубная складка, открывая мне глаза на его хищную суть.
– Нет, каков артист-то… – я почти восхищен. – Одно понять не могу, зачем ты у меня тут кофе варил? Мог бы просто задушить своими связями, перебить стекла. Зачем бегать-то между столами? Нравится смотреть, как я корчусь, спасая свое любимое, выпестованное? Какая-то новая форма извращения?
– Подожди, Жень. Не так все. Не так! Да, эти церберы мои… Но не я тебе стекла бил… Наверное.
– Наверное? Наверное?! – я кидаюсь на него с желанием впечатать свою боль в правильный нос, содрать с лица сочувственное выражение. – Падаль… Шакал… Гниль какая… – я сиплю, не в силах даже кричать.
Гамлет отшвыривает меня к стене, и мы трясем друг друга, колотим о стенки этого спичечного коробка, где для замаха так мало места. Мне хочется вцепиться и расплющить. Слова, задавленные злостью, шипением высекаются сквозь зубы.
Меня отрывают от него и впечатывают в косяк двери.
– Жек! Жек! Ты чего? – Мартин держит меня стальной хваткой.
– Отпусти! Дай прибью тварь! Ууууу… Сссука… Вот кто нам палки-то в колеса пихал. Вот он. Гамлет, бля. Понимаешь, Мартин? Гамлет! А мы-то, придурки, – кто да что? А оно рядом, гнида, кровь сосет.
Гамлет стоит, облокотившись о стену. Восстанавливает дыхание и в упор смотрит на меня, выкручивающегося из хватки Мартина.
– Да, я! – наконец взрывается он. – Я тебя топил! А ты бы не топил?! Я тебе, упрямой суке, уже два года то розы, то мимозы. Все пытался удобно-взаимовыгодно купить. А ты у меня стоишь поперек горла и не шевелишься. Где тут, блядь, трагедия? Продай спокойно свою кофейню и уйди заваривай свой чай в другом месте. Что ты рыпаешься? Было такое предложение? Было! Сука, раз двадцать было и с вариантами, куда тебе уйти! Но ты как гребаный столб посреди паханого поля. Моего поля! Вот мне и любопытно стало, что в твоей кофейне такого, что ты сдвинуться не можешь. И знаешь что? Ни-че-го.
– Ах ты…
– Тихо, Жек! – Мартин сильнее вжимает меня в косяк. – Тихо. Что ты, рассыпАться бисером хочешь перед господином капиталистом? Не надо, Жек. Не надо. Мы давай с тобой сейчас господина пошлем куда подальше и чаю попьем. День такой фантастический… Пережить бы.
Я оседаю в руках Мартина, раздавленный навалившимся. Егор. Кофейня. Гамлет. И вот его «ни-че-го» добило и расплющило…. Неужели я и правда весь в этом вот коротком слове «ни-че-го»?

Дорога из желтого кирпича
По клетчатой скатерти раскиданы белые с хищными заломами сгибов счета. Я, уткнувшись в холодные ладони, стараюсь изгнать панику, поселившуюся где-то в районе темечка. У нас все получится… Получится… Я окидываю взглядом зал: домашний продуманный уют с претензией на швейцарское шале вызывает у меня чувство легкого отторжения и вины. Не могу полюбить эту деревянную коробочку, выстеленную мягкой шотландкой, с живым огнем за кованой решеткой камина. Не могу… понимаю, что моя старая кофейня, вырванная из меня Гамлетом, проигрывает этому заведению и по дизайну, и широтой услуг. Но мой чай как будто потерялся в пестроте меню, остался незаметным рефреном, звучащем на заднем фоне общей мелодики. Я теперь всего лишь сов-ла-де-лец. На хромированно-концептуальной кухне царит шеф с грустным еврейским носом. Он железной рукой отправляет из чрева этого бездушного пространства прекрасные мясные творения, которые разносят ароматы жирного мяса, которые душат, не дают пробиться даже хвостику изящного тонкого аромата чая или забойному агрессивному запаху кофе. Все мои яркие чайные коробочки теперь служат лишь украшением.
Я еще раз перерываю счета… Все не так уж плохо для первых двух месяцев существования. Стабильный ноль, даже в минус не ушли. Стабильный ноль. Это величина вообще характеризует мою жизнь на данном этапе. Внутри как вымерзло все. Абсолютный стабильный ноль.
– Жень, – рядом темной тенью проскальзывает Мартин, – не хочешь на Виктюка пойти? На Диму* посмотрим.
Я разглядываю синеву, тонко обрисовавшую лихорадочно блестящие глаза, и чувствую тонкий аромат коньяка.
– Пил? – хмурюсь я.
– Да пара капель, – жесты Мартина по-пьяному широкие и ломкие.
– Пил! – утвердительно рычу я.
– Ах! Жека! – Мартин художественно откидывается на спинку стула. – Жек! Что значит «пил»? Пьют и бухают лишь быдло и паленую водку. Это же «Камю»! Я живу, Жек! – Мартин начинает дирижировать невидимым оркестром. – Так пошли?
Он откидывает голову, и отросшие локоны картинно обрамляют мраморно-белый лоб, покрытый испариной. На шее алеет карминно-красный с синевой засос. Я впиваюсь пальцами в тощее плечо Мартина, разворачивая его к себе, и дергаю за ворот рубахи, открывая грудь. По ней следами преступления рассыпаны знаки недавней любви.
– А что? – картинно развалившись на стуле, ухмыляется мне Мартин. – У нас, между прочим, отношения…
– Товарно-денежные? – не щажу я его.
– Хоть бы и так, Жек! Хоть бы и так! Какие-то отношения, все лучше, чем сидеть лягушонкой в этой коробчонке, обитой мягкой тряпочкой, и ждать Ивана-дурака, – возвращает мне Мартин.
Мы, оглушенные взаимными вербальными оплеухами, молча смотрим друг на друга.
– Во что мы превращаемся, Жек? Куда идем? Камо грядеши, блядь?
– Не знаю, куда я… А ты явно выбрал кривую дорожку.
– Кривууую? Может, и кривую, но из желтого кирпича и приведет она меня в Изумрудный город.
– Очки не забудь. Чтобы сказку не просмотреть. Что будешь просить-то у Великого и Ужасного?
– Веры, Жек. Веры просит буду. Артем говорит, что любит, Жек. Смотрит этими своими блядскими очами в душу. Целует вот прямо до сердца доставая, целует. И смотрит… А глаза такие глубокие, правдивые, Жек, глаза… Любовь там без края-без конца, океанами… А я не верю! Боюсь я, Жек, что он так же на своих баб смотрит. Понимаешь? Он же от меня по звонку прям к ней. Разморенный, залюбленный, встряхивает своей гривой и к ней… К своей кредитной карте… А я пью и думаю. Думаю, может и я – кредитная карта? А? Чувствуешь?
Чувствую, как мое замороженное в стекло сердце покрывается новой сеточкой трещин боли. Молчу. Что тут скажешь? Я бы верил Артему? Стильному красавцу и альфонсу, застрявшему кривой занозой в сердце моего друга? Нет.
Мартин уже возле бара, цедит коньяк, не заморачиваясь поисками стакана, прямо из горла.
– Счет мне выставишь, – кивает на ополовиненную бутылку. – Так пойдем мы с тобой на Виктюка?
Он, покачиваясь, направляется к арке входа, опирается на нее, оборачивается и через плечо выдает надломленно хриплым шепотом:
– Ты был единственный человек, которого я любила! Ну почему ты не посмотрел на меня?! Ты хотел видеть только своего Бога! Хорошо… Хорошо… – талантливо цитирует мне Мартин финал «Саломеи». – Ты увидел своего бога? А? А я увидела тебя… Я любила тебя… Я все еще люблю тебя… Тебя одного. Твоей…твоей любви жажду… Тела твоего хочу… – замирая на последних строчках, шепчет Мартин. – Пошли, Жек, так хочется сдохнуть…
В кухню величаво выплывает шеф. Морщится, глядя на в хлам пьяного Мартина:
– Вы его в кабинете заприте, а то опять реноме заведения портить начнет. Посудомойка уволилась, – без перехода огорошивает он меня. – Открываемся через полчаса. Три стола заказаны. Посуду кто мыть будет?
– Я буду. Я.
Вот такая проза жизни, вместо высокого искусства грязная посуда.
Подхватив уже не сопротивляющегося Мартина, мы волочем его в кабинет и, накрыв пледом, оставляем отсыпаться.
Весь вечер тарелки, чашки, сковородки… Мыльная вода утекает в воронку, спину уже ломит от непривычного статичного стояния перед раковиной. Я, тихо охая, тяжело опираюсь на раковину.
– Это кухня! Куда ты прешь? – шеф, замахнувшись тесаком, всаживает его в дерево разделочной доски.
Я оглядываюсь и вижу, что на пороге кухни стоит Артем. Привычно стушевавшись от красоты этого альфонса, медлю с ответом.
– Жень, – Артем, не дрогнув под напором прущего на него шефа, отстраняет его с пути как досадное недоразумение и направляется ко мне. – Поговорить нужно.
– Некогда мне. Посуду я мою, – буркаю в ответ.
– Жень, Мартин где?
– Пьяный в кабинете спит.
– Вот про это и поговорить надо. Пьет он.
– Да ну? – иронично выгибаю я бровь. – Я заметил.
– Бутылку коньяка в день уговаривает.
– Празднует, наверное, счастье совместной жизни.
– Смешно. Да. Обхохочешься. Что это ты с губкой?
– Посудомойка моя уволилась. Хочешь помочь?– насмешливо предлагаю я Артему. И с легким офигением вижу, как он кивает и скидывает пиджак, привычным жестом подворачивая рукава дорогой рубашки. Не дрогнув, повязывает сверху фартук.
– Помоги мне. Нам. Мартину. Как хочешь. Он тебя послушает.
– А ты не пробовал зарабатывать другим местом, а, Артем?
– А я больше ничего не умею, Жень, – Артем ловко перемывает стопку тарелок. – Только трахаться и вот посуду разве что мыть.
– Ну так мой. Или Мартин не стоит таких жертв?
– Обалдел? Ты знаешь, сколько он тратит в месяц? А я? Где мне столько посуды перемыть?
– А ты пошел бы посудомойкой? Чисто гипотетически?
– Пошел бы.
– Так давай. Будешь мыть посуду, а денег Мартина вам хватит на рубашки от Бриони.
– И чем это будет лучше того, чем я сейчас зарабатываю? Думаешь, поможет? Он же опять бухать начнет и орать, что я его за деньги…
– А ты за что?
– За что? – Артем задумчиво морщит лоб. – За что… Вопреки, Жек.
– Ай да браво! – наш диалог прерывает хриплый смех Мартина. – Блядь, я тронут.
– Кто тебя выпустил, пьянь ты этакая, – дергаюсь я в ответ на это скотство.
– А я самостоятельный. Еще в прошлый раз ключи у тебя спер. Не люблю насильственного ограничения свободы, знаешь ли…
Артем, отпустив голову, играет желваками и по десятому разу обмывает абсолютно чистую тарелку.
– Любишь, говоришь? – голос Мартина звенит от сдерживаемых эмоций. – Любит он! А я вот завтра опять в Мартину переделаю себя. Сиськи пришью пятого размера. Будешь любить?
– Нет, – звенит голос Артема, – не буду. Я вообще пошлых баб не люблю.
– А я заплачу!
– Если только заплатишь. Дорого, учти. Я за такую мерзость по двойному тарифу брать буду.
– Вот! – взрывается пространство хриплым смехом Мартина. – Вот такая у нас любовь по тарифам.
Артем срывает с себя фартук и бросает его на стопку тарелок.
– Мне алкоголик не нужен. Жри свой коньяк. Один.
В кухонной вселенной провисает нестерпимая тишина. Вроде бы бежит вода, на огне шкварчит мясо… Но на самом деле эта тишина гробовая, которая возможна только между разорвавшими друг друга в клочья людьми.
– Шурин мой – нарколог, – переворачивая кусок мяса, заявляет шеф. – Правда, далеко, в Израиле.
– Может, и хорошо, что далеко… Может быть, и хорошо под оком Бога, – шепчу я то ли себе, то ли замершему Мартину.

Спасаясь от волн депрессии, которые становятся все больше и все чаще захлестывают меня, я оказываюсь в кресле у Свена. Свен крутит меня перед собой и отчеркивает фразы тягучим немецким акцентом.
– Чтооо хочешь, Джен?
– Сбежать, Свен.
– Это, Джен, надо в райзебюро.
– От себя, Свен, сбежать.
– Аааа, хочешь быть другим?
– Абсолютно.
Свен задумчиво щелкает пальцами и вновь начинает крутить меня перед собой.
– Будем резать. Откроем тут и тут. Будем красить. Да, Джен?
Резать? Я пропускаю сквозь пальцы свой хвост. Резать? К черту. Резать!
Через полтора часа я робко бросаю в зеркало мимолетные взгляды. Незнакомец, отражающийся в нем, – не я. Открытая шея, выступающие скулы и челка, блестящей черной волной перечеркивающая лицо. Я всматриваюсь в отражение, осознавая, насколько похудел за это непростое время. Ключицы и плечи, локти, кисти – все топорщится остро выступающими косточками. Я похож на геометрическое безобразие, состоящее из углов.
Ветер, касающийся обнаженной шеи, заставляет втянуть голову в плечи – мне кажется, что нервные окончания перекочевали на этот участок кожи. Это разжигает какой-то мучительно-томительный огонь, вытаскивая на поверхность чувственность, похороненную в последнее время под грузом проблем. Впервые за долгие недели хочется трансформации, хочется быть… кем? Мой взгляд упирается в витрину с безголовым манекеном, окутанным черной блестящей волной шелка. Ткань обтекает фигуру, открывает спину, наделяя кусок неживого пластика загадочной сексуальностью. Кажется, стоит лишь слегка спустить платье с плеч, и оно скользнет к ногам, обнажая. Я хочу, безумно хочу почувствовать всей кожей прикосновение тяжелого шелка, хочу согреть теплом своего тела этот переливающийся антрацит ткани.
Стоя перед зеркалом, я тщательно обвожу контур рта обреченно красным. Черный шелк, белая кожа, почти астеническая худоба и ярким пятном порочный рот. Я не человек, я набросок модельера, оживленный ярким пятном помады, я легкий отблеск Чикаго тридцатых, тонкий ломаный росчерк пера. Ева, рожденная от мужчины. Его плоть и кровь, его душа в другом обличии.
Тяжелый монументальный пафос дорогого ресторана, его холодный интерьер в белой гамме привлекает меня как обрамление моего сегодняшнего я. Черное-белое. Белое-черное. Потягиваю красное вино. Оно, словно кровь, добавляет жизнь в это обезличенное пространство, наполняет его пульсацией и энергией. Терпкий вкус обласканных солнцем ягод вливает в мое настроение порочную томность. Ласкающий кожу шелк, изысканный вкус вина, бархат глубокого грудного контральто певицы заставляют вскипеть мою чувственность и пропитывают сотканный мною образ легким привкусом плотского греха.
В какой-то момент я невольно передергиваю плечами от волны мурашек, прокатившейся вдоль обнаженного позвоночника, – кто-то с настойчивостью снайпера сверлит взглядом мою спину. Не выдержав, я разворачиваюсь и замираю. Гамлет. Не растерявшись и не смутившись от того, что его уличили в неприкрытом разглядывании, он отвечает мне прямым взглядом, заставляя меня буквально задохнуться от невыносимо противоположных чувств. Бешеная злость сцепляется в одно целое с невероятным возбуждением от неприкрытого желания, плещущегося в его глазах. Вино и взрывоопасный коктейль эмоций моментально ударяют мне в голову, полностью отключая самосохранение, и я, словно мотылек, влекомый светом, поднимаюсь с места и двигаюсь к нему, не разрывая ни на секунду зрительного контакта. Гамлет поднимается мне навстречу. Его окружают женщины и мужчины, но ничего не может помешать мне. Ничего не может остановить его в этом первобытном притяжении противоположностей.
– Вы не помните меня? – протягиваю я руку в приветственном жесте.
– Мне непростительно это, – Гамлет склоняется в поцелуе к моим пальцам.
– Ева, – представляюсь я. – Как поживаете, принц Датский?
– Ева… – игнорируя мой вопрос, пробует мое имя на вкус этот мужчина.
Он не выпускает мою руку, хотя это уже переходит все рамки приличия. Напротив, он подносит ее еще раз к губам и прижигает поцелуем выступающую косточку на запястье.
– Ева, разрешите мне загладить вину? И предложить вам бокал вина?
– Не хочу разрушать гармонию вашей компании. Как-нибудь в следующий раз. Интересная была встреча, – прощаюсь я и возвращаюсь к своему столику за оставленной сумочкой.
Трудно. Это неимоверно трудно: держать прямой спину, делать каждый шаг, не сорваться в бисер мелких суетливых движений под пристальными взглядами. Сердце, отсчитывая рваный ритм, бьется птицей в горле. Зачем? Зачем я это делаю?
Кутаясь в мягкий теплый мех, я закуриваю сигарету в ожидании такси, ветер пробирается под тонкий шелк платья, но мне не холодно. Адреналин расцветает алыми розами на скулах, а внутри беснуется какое-то безумное веселье. Гамлет. Как дорогой костюм меняет фигуру. Не осталось той трепетной долговязости. Худощавый, стильный, но опасный силуэт хищника из городских джунглей.
– Подождите, Ева, – мой локоть жестко фиксируют. – Не уходите… прошу, – приказ закругляется почти мольбой.
– Заинтересуйте меня? – безумное веселье толкает меня на сомнительную дорожку флирта.
– Вы умеете стрелять?
– Стрелять? – я в растерянности.
– Стрелять, Ева. Мне хочется вас этому научить. Согласны?
– Кажется, да. Но как же ваши друзья?
– Не переживайте, они прекрасно обойдутся без меня. Поехали?
Сидя в теплом салоне машины, я плотнее кутаюсь в мех, стараясь подавить внутреннюю дрожь, пришедшую на смену схлынувшему адреналину.
– Мерзнете?
– Скорее переживаю, – признаюсь я.
– Почему? – риторический вопрос в ожидании глупого кокетства.
– Ажиотаж схлынул, а я совсем не авантюристка. Еду в машине ночью. Стрелять. Неизвестно куда с малознакомым мужчиной. Переживаю. Понимаете?
– Вы неожиданно откровенны, – брови Гамлета удивленно приподнимаются.
– Не будете меня утешать и обещать, что не обидите?
– Ева… я лучше научу вас стрелять. В случае чего воспользуетесь. Договорились?
– Крайности?
– Отнюдь.
Гамлет не отрывает взгляд от дороги, и мне приходится беседовать с его профилем. Впрочем… это дает возможность еще раз присмотреться к этому человеку. Как же я раньше не разглядел это хищное лицо? Отвлекся на длинные ресницы и по-детски трогательную россыпь веснушек? Этот упрямый рот с тонкими губами. Этот острый подбородок, выдающий хитрого и порой жестокого дельца. Меркантильная горбинка на носу. Быстрые, скупые и точные движения.
– Я думаю, что лучше прострелить колено, чем взывать к благородству, – прерывает мои физиогномические исследования Гамлет.
– Я запомню.
– Приехали. Пошли?
Куда ты идешь, Ева? К чему ты придешь?

* Дмитрий Бозин – исполнитель заглавной роли в спектакле Романа Виктюка «Саломея» по пьесе Оскара Уайльда

Пистолеты и Розы
– Знакомьтесь, Ева, это Викинг. Викинг – это Ева. Держи же, не бойся. Он не кусается, только стреляет.
Я осторожно взвешиваю пистолет, который вложил в мои руки Гамлет. Странно, всегда думал, что он должен быть из металла и более красивым, что ли. Более дорогим… А тут пластиковая рама, грубоватая работа и какая-то простая заводская маркировка на корпусе.
– Разочарована? Ждала что-то вроде кольта из старых американских вестернов?
– Что-то вроде… Викинг?
– Марка пистолета. Будем стрелять?
Гамлет вставляет магазин в рукоятку, раздается знакомый киношный щелчок, и я вздрагиваю от волны возбуждения и страха.
– Пистолет лучше держать двумя руками, так легче контролировать его наводку и вести огонь «двойками». Подними пистолет на уровень глаз, – руки Гамлета ложатся поверх моих, он плотно прижимается к оголенной спине, а его горячее дыхание заставляет полыхнуть скулы ответным румянцем. – Отведи указательный палец в сторону и сожми остальные пальцы. Держи уверенно, но не «души» его. Кисти руки не дрожат. Положи фалангу указательного пальца на спусковой крючок и можешь прицеливаться. Дыши ровно. Готова? Нажимай на спусковой крючок.
Выстрел. Крик. Отдача. Горячие губы клеймят поцелуем мою шею. Выстрел. Мое сердце синхронно пулям, пробивающим мишень, стучится о грудную клетку. Выстрел…
Руки дрожат, а тело будто закостенело. Вдох жадный и глубокий. Запах пороха и налившееся человеческим теплом оружие в руке. Оно будто ожившее.
– Еще семь выстрелов, Ева. Ты его чувствуешь?
Я его чувствую. Чувствую, как пистолет, наливаясь агрессивной тяжестью, заряжает меня спокойствием. Чувствую, как он перестает быть чуждым куском некрасивого пластика и металла. Чувствую, как он становится моей частью. Частью моей силы и воли. Выстрел. Выстрел. Сердце, успокоенное его силой, четко и контролируемо бьется в груди. Выстрел. Тело расслабляется, и я вдруг вижу цель. Человеческий силуэт с расходящимися кругами мишени. Круги ада.
– Старайся попасть в таз, Ева, – словно сквозь вату доносится до меня голос Гамлета. – Там больше всего костей.
Выстрел.
– Раз, два, три, четыре, – считаю я пересохшими губами.
Осталось три выстрела. Как было бы просто повернуться к отступившему к стене мужчине и направить оружие на него. Как было бы сладко увидеть в его глазах ту беспомощность, в которую он спихнул меня в борьбе за территорию… Как было бы… Нет!
И я трижды нажимаю на спусковой крючок, всаживая остатки безумия в черный безымянный силуэт.
Я оглушен выстрелами и эмоциями. Адреналин бурлит во мне беснующимся штормом. Гамлет резко разворачивает меня к себе и впивается в губы поцелуем, а моя бушующая стихия жесткой отдачей возвращает ему поцелуй. Я уже сам жадно и жестоко целую, перехватывая инициативу. Некрасиво, неправильно, больно. Закусывая губы и стукаясь зубами, хрипло выстанывая ему в рот.
– Поехали ко мне? – отрываясь от меня, шепчет он срывающимся голосом. – Ева…
Я смотрю на мою размазанную помаду на его губах. Я хочу. Хочу…
– Нет, – с тяжелым выдохом отшатываюсь я от мужчины. – Нет. Отвези меня домой.
– Ева…
– Прошу тебя…
Меня еще долго бьет озноб. Я плотнее кутаюсь в нежность меха, пытаясь найти успокоение в его уютном тепле. Огни ночного города заманчиво подмигивают за окном машины.

Don't you cry tonight
I still love you baby
Don't you cry tonight
Don't you cry tonight

– шепчет мне Эксл Роуз, заставляя сильнее закусывать губы.
– Ева… – барабаня пальцами по рулю, вперившись взглядом в непроглядную темень моего двора, выдыхает Гамлет. – Я не буду сейчас навязывать тебе свое общество, но уеду только тогда, когда ты скажешь, где и когда мы увидимся.
– Теперь моя очередь удивлять. Дай мне номер своего телефона, я позвоню.
– Когда?
– Хочешь внести меня в список дел? Я позвоню.
– Ева… Это редко бывает со мной… Но я… Я буду настойчив. Ты слишком… слишком зацепила.
– Диктуйте номер, Ваше Высочество.
Как все же трудно идти, когда в спину тебе устремлен требовательный и агрессивный, словно дуло Викинга, взгляд.
Стою перед зеркалом и, осторожно огладив плечи, спускаю с них черный шелк платья. Он, послушно скользнув, оголяет правду. Тело мужчины. Что же я делаю?

Продираю глаза от звонка, пунктиром пробивающего мой сон. Один короткий, два длинных. Илья? После той обличающей и выворачивающей сцены мы не виделись. Что произошло? Открывать или нет? Звонок настойчиво впивается в притаившуюся тишину. Не уйдет же…
Открываю дверь и замираю, утыкаясь взглядом в огромный букет кроваво-красных роз. Вдыхаю их одуряющий аромат и на автомате протягиваю руки. Я люблю эти пошлые букеты из десятков цветов на последнем пике их цветения. Цветы, как будто осознавая, что им остались последние часы жизни, стремятся максимально поделиться с миром своей красотой, распахивая и раскрывая бутоны вплоть до сердцевины. Обнажающая откровенность красоты. А потом лепестки украсят все вокруг последними мазками жизни…
– Здравствуй, мой хороший, – Илья, пользуясь моим инстинктивным движением, переигрывает его в шаг навстречу перемирию.
Глупо возвращать букет, поэтому я молча пропускаю его в квартиру.
– Я соскучился, Жень, и решил забыть о твоей ошибке. Давай попробуем сначала?
Утыкаюсь в букет, вдыхая одуряющий аромат. Сначала? После того, как меня взорвал изнутри своей нежностью Егор, после того, как я ходил по краешку лезвия с Гамлетом?
– Я не знаю.
– Разве нам плохо было вместе, Жень? – Илья слегка прикасается к моим пальцам.
Но я прячу лицо в шелковистых лепестках цветов, пытаясь уйти от правды. Нам было никак.
– Илья… Дай мне время, хорошо?
– Жень, я пришел к тебе, после того как застал в постели с другим парнем, и это ТЕБЕ требуется время? Тебе не кажется… Ладно… – обрывает себя Илья в шаге от того, чтобы окончательно испортить ситуацию. – Позвони мне. Я буду ждать.
Я закрываю дверь за Ильей и разбираю букет. Прекрасные розы, лишенные шипов… Я провожу по обезоруженным стеблям цветов и понимаю, что не могу… Не могу вернуться к человеку, способному ради безопасности и комфорта лишить шипов все что угодно.
Вставляю новую симку в телефон и лихорадочно набираю номер:
– Гамлет. Это Ева. Я жду тебя в десять вечера у «Трех Граций». Форма одежды военно-полевая.
– Ева…
– Там поговорим, – прерываю я его и отключаю телефон.
Я знаю, что я делаю. Я сбегаю от невыносимой серости собственной жизни.

Целый день я грызу себя за глупость. Разум воспрял и принялся с настойчивостью продавцов китайских чудо-приборов подкидывать мне новые доводы «за» Илью и грозить страшными последствиями собственных планов. Но в десять ровно я стою в тени уродливого памятника и жду. За плечами рюкзак, в нем трафарет, несколько кенов с красками, мешочек с кэпами, респираторы и перчатки. Гамлет появляется, опоздав на чуть-чуть, и, судя по его сбитому дыханию, последние несколько минут он бежал. Я осматриваю его широкие штаны в стиле «милитари», серый пуховик и улыбаюсь. Он равнодушно скользит по мне взглядом, выискивая стройную утонченную Еву.
– Точность – вежливость королей, – хлопаю я его по плечу, – принцам еще учиться и учиться.
Он ошарашенно созерцает меня. Точно такие же штаны, темная «аляска» и ботинки на тяжелой рифленой подошве делают меня похожим на подростка.
– Господи, Ева… ты похожа на беспризорника. Надеюсь, мы идем не машины вскрывать?
– Нет. Но чуть-чуть криминала я тебе обещаю.
Доезжаем на продуваемом всеми ветрами автобусе до промышленной зоны, и я вытаскиваю опешившего Гамлета за собой.
– Меня мучают нехорошие предчувствия, мстишь за свой испуг в моей машине?
– Да что вы, дяденька, – имитирую я шустрый говорок уличных оборванцев. – Я тебя веду на встречу с искусством.
– Искусством? Боюсь даже уточнять, – ворчит Гамлет.
– Пришли.
Мы стоим перед стеной ангара, серый бок которого давно тревожил мою совесть, требуя украсить его граффити. Я раскрываю рюкзак, надеваю на Гамлета респиратор, протягиваю перчатки и поясняю:
– Творить будем. Но творить быстро и тихо. Если что – разбегаемся в разные стороны. Выбраться самостоятельно сможешь?
– Охренеть, – сообщает мне Гамлет.
– Держи трафарет.
Руки мерзнут, краска ложиться неровно, но это не портит удовольствие от забытого давным-давно хобби. Сунув пару кэпов в руки Гамлету и справедливо рассудив, что его энтузиазм никак не повредит нашей мазне, я наблюдаю, как он с превеликим удовольствием занимается городским вандализмом, забыв о холоде и опасности. Стена расцветает пятнами и линиями, и даже где-то проглядывает намек на придуманный мною эскиз. Внезапно я слышу забористый мат и моментально хватаю Гамлета, оттаскивая его от стены.
– Валим! – ору я и тащу его по перепутанным ходам промышленного лабиринта, перепрыгивая через балки и рытвины, протискиваясь под вагонами и плутая, бесконечно плутая, надеясь не влететь в тупик. Спотыкаюсь, лечу носом в сугроб. Сверху меня придавливает кувыркнувшийся следом за мной Гамлет. Приступы хохота душат меня. Он, уткнувшись в мою куртку, задыхается от сбившегося дыхания и смеха.
– Сумасшедшая, – наконец затихает он.
– Вставай давай, – верчусь под тяжестью его тела.
Он, замирая, пристально вглядывается в мое лицо. Пропустив руки под спину, переворачивает, водружая промерзшую тушку сверху.
– Так лучше?
– Не особо. Тылы так и мерзнут, – признаюсь я ему.
– Ни грамма романтики, – фыркает он.
– Вставай, – подаю руку моему подмастерью.
Мы еще битый час блуждаем по катакомбам, пока наконец-таки каким-то чудом попадаем на дорогу. Только пятая машина, смилостивившись, останавливается и подбирает двух весьма подозрительных типов.
– Ева, нам просто жизненно необходимо что-то горячее. Как думаешь?
– Одобряю.
– Я приглашу тебя в одно место, не против?
– Думаешь, нас куда-нибудь пустят? – оглядываю я себя и его.
– Куда же они денутся?
И вот я стою перед своей кофейней. Внутри разгорается позабытая ненависть. Дурааак… Ой, дурааак. Как ты посмел забыть?
– Ну же, Ева, не дрейфь, – неправильно истолковав мой клинч, Гамлет подталкивает меня к двери.
Тут не осталось ни малейшего намека на мое любимое дитя. Боль и злоба захлестывает меня с головой. Резко развернувшись, я отталкиваю Гамлета.
– Пшел на хуй. Понял?
Гамлет застывает в ступоре. Я, толкнув его в грудь, срываюсь в бег. Дальше, как можно дальше. Перед глазами вьются темные мушки, вдоль позвоночника льется пот, дыхание с хрипом разрывает мою грудную клетку. Я спотыкаюсь на очередном повороте, лечу головой вперед, тараня чахлый кустарник, и, наконец, замираю, скорчившись и запутавшись в колючих голых кустах. Слез нет. Мыслей нет. Какой-то сплошной вакуум наполняет мою оболочку.
Смотрю на мутное городское небо. Кретин. Почему меня вечно тянет не к тем? Егор, случайно забредший на запретную территорию с туристическим интересом. Гамлет со своим "викингом", могущий стереть меня в порошок легким щелчком пальцев. И чего мне не согласиться на предложение Ильи? Нет! Все мое нутро, пропитанное минутами, проведенными с теми двумя, отторгает подобные мысли.
Я выбираюсь из кустов, оцарапав руки и лицо, и плетусь почти через весь город к своему кафе. Там, стянув одежду и кое-как обработав ссадины водкой, скручиваюсь в клубок под пледом и проваливаюсь в сон.
Утром я неловко топчусь за спиной у Артема.
– Жень, не дыши мне в затылок, руки дрожат, – говорит он, заканчивая выписывать тонкое крыло шоколадной бабочки.
– Артем, можно я у тебя поживу?
– Не сказать, что я сильно в восторге, но… – Артем поворачивается и с интересом разглядывает мою поцарапанную физиономию, – но начальству отказывать не принято. Тебя что, кошки драли?
– А что это ты такое красивое делаешь? – мнусь я, не желая посвящать его в перечень своих геройств.
– Не смей трогать. У меня сегодня зачет по шоколадному литью. Так откуда такой непрезентабельный вид?
– Артем, а ты не мог бы еще и вещи мои забрать?
– Даже так?
Я выкладываю ключ от квартиры рядом с насадками для кулинарного шприца.
Артем, покосившись на брелок, выдавливает мне белоснежную розу, покрывая ее каплями черного шоколада.
– Утешительный приз, – поясняет он.
Кто бы мог подумать, что под личиной альфонса скрывался талантливый кондитер?

В погоне за белым кроликом
– Жень, стой, – слышу я в спину встревоженный голос Артема.
– Подожди, заказ отнесу.
– Нет, Жень, стой…
Но я уже лавирую между столиками и уныло размышляю, когда же наш доход позволит мне не подменять своих же работников. Я ловлю свое искаженное отражение в зеркалах, и стандартный черный костюм, белая рубашка и черная волна челки, скрывающая половину лица, невольно вызывают в моей памяти совсем другой вечер в подобной цветовой гамме. Белое-черное. Черное-белое.
– Ваш заказ, – улыбаюсь я посетителю и застываю.
Через секунду я стараюсь стянуть с лица изумленное выражение и отшатнуться от столика, но жесткая хватка не позволяет мне спастись бегством. Гамлет же, стиснув мой локоть, пристально всматривается в лицо. Жестко зафиксировав подбородок, он задирает его повыше, так чтобы свет безжалостно осветил обнаженное, не спрятанное под челкой лицо.
– Ты?
И я гадаю – кто я? Кого ты узнал, Гамлет, – Еву или Женьку?
– Ты…– потрясенно вырывается у него. – Как же я?..
И я понимаю, что медлить нельзя. Выкрутившись из железных пальцев Гамлета, я несусь в сторону кухни. Почти сбив шефа, влетаю в холодильник и запираю дверь изнутри, блокируя запорный механизм. В таком бункере не то что Гамлета, можно и ядерную войну пережить.
– Открой, тварь, – беснуется по другую сторону двери Гамлет. – Пристрелю, бляденыш.
Еще побесившись там пару минут, он, видимо, выдыхается.
– Лучше открывай. Я теперь тебя из-под земли достану. Решил поиграть со мной, Ева-Евгения? Ты теперь даже официантом никуда не устроишься, понял?
Я сползаю на пол и прислушиваюсь к бушующей за дверью стихии.
– Что здесь происходит? – раздается ленивый голос Артема. – Гамлет?
– Вот оно что? Теперь ты эту суку трахаешь?
– Какую суку? Я не имею склонности к зоофилии.
– Женя у тебя холуем бегает?
– Допустим.
– Прогорел, значит, со своими травками и чаем?
– Допустим.
– Так вот, Артем. Я в этом бизнесе не первый день и не последний человек. Я тебя предупреждаю, не уволишь эту суку, я лично выдавлю тебя как прыщ с жопы. Понял? Ты знаешь – я могу.
Я мысленно благодарю Мартина, на которого и был оформлен наш скромный ресторанчик.
– А тебя я достану, – долбанув по двери еще раз, Гамлет, судя по стихшему шуму, удалился.
Посидев еще минут двадцать, я решаю, что достаточно замерз, и можно уже выползти наружу. Шеф невозмутимо творит очередной мясной шедевр, Артем столь же невозмутимо колдует над своими десертами. Оторвавшись от своего шоколадного чуда, Артем наливает мне на два пальца коньяка.
– Рассказывай, где ты его так достал.
Я махом опрокидываю коньяк и требую еще. Холод, кажется, проморозил даже кости.
– Тут такое дело… – неторопливо начинаю я каяться.
Под конец моей печальной истории Артем сгибается пополам, даже невозмутимый шеф подозрительно фыркает.
– Я не понял, что тут смешного? – возмущаюсь я. – Он, между прочим, меня убить грозился.
– Ой, Жек, как не повезло с Офелией нашему Гамлету. Ты его за кофейню тааак наказал… – ржет Артем. – Охренеть! Он тут чистой страстью воспылал, распустив павлиний хвост. А у предмета обожания точно такие же причиндалы.
– Теперь-то что? – хмурюсь я в ответ.
– Ничего – пожал плечами Артем. – Гамлет делец, не думаю, что он захочет ввязаться в войну с Мартином и его отцом. Ресторан оформлен на него, так что ничего, Жек, выдохни. Хотя… Можешь свидание назначить.
Я растерянно стою посреди кухни и почесываю маковку. А действительно же… Что это я себя так накрутил? Осознание этого простого факта словно солнечными зайчиками обогревает мою душу. Или это коньяк подействовал?
– Не стой столбом, – вмешивается шеф. – Несмотря на ваше выступление дуэтом, там народ все также желает покушать. Гарцуй в зал.
Я, подхватив поднос с очередным заказом, отправляюсь в зал. Внутри меня поднимает градус коньяк и зреет уверенность, что теперь все наладится.

Мартин, притихший и обстриженный почти под ноль, тихо сидит на кухне и, затаив дыхание, смотрит, как под руками Артема возникает чудо из шоколада, бисквита и ягод.
– Пробуй, – пододвигает Артем этот маленький шедевр Мартину.
Тот осторожно губами снимает первый кусочек и, пряча глаза, проглатывает. После третьего кусочка дело идет шустрее. Когда Мартин собирает оставшиеся крошки, Артем спрашивает:
– Тебе нравится?
– Тема, прости меня, – выдыхает Мартин. – Прости, я не должен был, я…
– Тебе нравится? – прерывает его Артем.
– Да, конечно… – сникает Мартин.
– Все правильно ты мне тогда сказал. Я не про деньги. Я про никчемность. Так оно и было бы, может, не сразу, но я бы туда скатился. А теперь, Мартин, я хочу зарабатывать на твои рубашки вот этим. Ты ко мне вернешься?
Я, растроганно шмыгнув носом, забиваюсь в дальний угол кухни и завариваю себе чай. Ромашка, мята, зверобой, пол-ложечки бархатного чая. Счастье, оно такое… Ударная волна похлеще порой, чем от беды. Выкручивая салфетку, я украдкой бросаю взгляды на эту парочку, завидуя, радуясь, надеясь… А тонкий аромат чая потихоньку приглаживает встопорщившиеся нервы.
– Жень, – вскоре зовет меня Артем. – Я что спросить хотел, ты знаешь, что у нас каждый год проводится конкурс на лучшего мастера десертов? И первое место привычно берет сеть «Гамлет»?
– И? – настороженно интересуюсь я, предугадывая, в какую авантюру решил занырнуть Тема.
– Ты не будешь возражать, если я… – мнется Артем.
– А что? – Мартин по привычке мотает головой, будто встряхивая свои кудри, потом смущено оглаживает короткий ежик. – Мы же ничего не теряем, да, Жек?
– Ничего, – соглашаюсь я.
– Утрем принца?

Я мечусь в тишине квартиры. Ночь наливается густой чернотой и просится в комнату. Сон, застряв где-то на полдороге, отдал меня на забаву ночным мыслям, и они голодным роем впиваются в мозг, в сердце, беснуются, набирают силу, высасывая мое такое хрупкое спокойствие.
Раскрываю шкаф и вытаскиваю сумку. Появление Мартина все равно рано или поздно поднимет вопрос о моем возвращении домой. Вот и нечего тянуть, раз уж не спится, можно и вещи собрать. Складывая одежду, я натыкаюсь на черный холодный шелк. Огладив ткань, чувствую, как она начинает наливаться теплом от ладони, будто живая… Тогда я попросил Артема привезти платье, не сумев побороть в себе желание вспоминать то безумие. Но, словно опасаясь расплаты, так ни разу и не прикоснулся к нему. А сейчас захотелось.
Взметнув легкую ткань черной волной в воздухе, я проскальзываю в его прохладные объятия, он обтекает тело и складками обнимает ноги. Я закрываю глаза, вдыхая едва уловимый аромат пороха и духов.
– Мельпомена!
Я, вздрогнув, шарахаюсь в угол комнаты. В дверях стоит Артем, взъерошенный со сна, в одних трусах, но с каким-то ненормально пылающим взором. Он устремляется ко мне.
– Тем, – тихо окликаю я этого неадеквата. – Ты чего?
– Стой, я сказал!
Я решаю, что стоять как раз будет ошибкой. Быстро метнувшись за кресло, предостерегающе поднимаю руку.
– Тихо! Тихо! – как успокаивать внезапно буйных, я не знаю.
– Мельпомена же! – горячо убеждает меня Артем.
– Ладно-ладно, пусть Мельпомена, Терпсихора, Клио, Талия, кто угодно, только не волнуйся, – соглашаюсь я на всякий случай.
Артем машет на меня руками:
– Ты не понимаешь, Жек, у меня такая идея шикарная была на конкурсе торт с музами сделать и каждую музу отлить из шоколада. Но не просто музу, а именно образ. Вот Клио у меня в виде Екатерины Великой со свитком, Терпсихора – Плисецкая… понимаешь? И вот Мельпомена никак в голове не прорисовывалась. И тут я лежу, думаю и слышу твою возню, пошел разделить бодрствование, раз уж оба не спим, а тут ты со своей обнаженной спиной и хрупкой шеей, образ как паззл вошел в мои мысли. Давай я ее с тебя срисую.
– Конечно, конечно, – абсолютно не врубаясь в сказанное, продолжаю соглашаться я по инерции.
– Класс! А после конкурса, если хочешь, я тебе фигурку подарю.
– Хочу, – опять киваю я.
– Жень, чай сделай, я объяснять буду, чтобы ты тут от страха хвостом не вилял, – усмехается Артем.
Я, стыдливо бормотнув что-то, тащусь на кухню. Что ж за судьба-то такая? То посудомойка, то холуй, и даже в бальном платье не получается из меня неземного создания.
– Понимаешь, какая штука, – вещает Артем, безбожно поганя чай с мелиссой сахаром, – это же какой смысл глубокий получается. Муза трагедии… Ох! Какая история! Можно сказать, к истокам обращаемся. Раньше-то все женские роли играли мужчины, ты тоже вот играешь роль… опять же трагедия… – Артем стушевывается и смотрит на меня. – Не обижаешься?
– Нет, суть я уловил, мне нравится. Можно я потом себе эту… ммм… сладкую женщину заберу? Буду ее в холодильнике держать.
– Пффф… – Артем давится своим чаем. – Жек, да хоть всех оптом.

Я трушу. Мелко, но отчаянно. Посреди зала на прозрачном столике Артем погружает нож в шоколадный шедевр, нарезая свой торт для жюри. Я же готовлю вишневый чай, который поможет подчеркнуть и облагородить вкус десерта и пробудить в подсознании самый сладкий, самый сочный период летних дней.
Трушу потому, что меня буквально насквозь прошивает тяжелый, темный от гнева взгляд Гамлета. Он сидит в первом ряду, и между нами мнимая преграда из невысокого бортика. Мне хочется подобно кролику метнуться в любую нору, но сейчас самое время пить чай, и я на негнущихся ногах разношу чашки и творение Артема. В груди беспокойным кузнечиком скачет сердце, пытаясь спастись от сачка чувств и эмоций, которые заливают меня с головы до ног, стоит мне бросить украдкой взгляд на хищный профиль, на заломленную гневную морщинку между дугами бровей. Мои осторожные взгляды все чаще застревают на напряженной линии плеч, на скулах, на сердито сжатом рте, и шарахаются в панике, наткнувшись на ответные колкие взгляды.
Я, вздыхая, подхожу к своей Мельпомене. Красота. Хрупкая фигурка, облитая легкой шоколадной тканью, держит в руках две маски. Ее голова опущена, открытая шея и спина словно сама безысходность и невозможность выбора между двумя образами. Как ей, наверно, страшно под этими оценивающими взглядами. Я трогаю ее плечико и обещаю:
– Скоро все закончится, и я тебя заберу отсюда.
Пока я залипаю на Гамлете и беседую с музой, Артем получает главный приз и, лучезарно улыбаясь в объективы кинокамер, безбожно пиарит наш ресторанчик. Я, наконец, выпадаю в реальность и ошалело стою за спинами желающих поздравить новоиспеченную звезду десертов. Но растолкать строй акул пера нереально, поэтому я обвожу взглядом зал, придумывая, где бы поместить свою тушку и переждать ажиотаж. Вовремя! Стремительно и недвусмысленно ко мне идет Гамлет. Пожалуй, я не готов к этой встрече, решаю я. В долю секунды закрутившись среди посетителей, которые окружают столики с шедеврами кулинарии, стараюсь уйти от нежеланного контакта. Не поздравлять же он меня несется, пробивая толпу, словно пуля из «викинга». Улыбаясь и извиняясь, протискиваюсь все дальше, не успевая даже продумать траекторию тактического отступления. А зря… я не успеваю вильнуть за очередную группу людей – мое плечо сжимают железные пальцы.
– Добегался, – Гамлет, сжав плечо еще сильнее, толкает меня к выходу. – Поговорим.
– Не о чем, – пытаюсь вывернуться я из капкана.
– Не дури, Жень. Пора заканчивать этот фарс. Можно считать, что сыграли по нулям: я забрал у тебя кофейню, ты забрал звание лучшего мастера десертов у моей сети и раньше забрал… Да ты понимаешь, что твоя Ева мне даром не прошла? Теперь давай поговорим.
– Не убедительно, – я, презрев количество любопытствующих, отталкиваю Гамлета.
– Прошу. Давай спокойно поговорим. Не сейчас. Завтра. Приходи в свою кофейню. Прошу.
Я удивленно созерцаю Гамлета. Может быть, стоит согласиться? Не карать же он меня зовет в центр города, в вечно кипящий народом торговый центр.
– Хорошо. Я…
Добавить я ничего не успеваю, меня оттесняет Артем. Он рявкает, перекрывая гул толпы:
– Что тебе нужно, Гамлет? Мы выиграли по-честному. Или опять угрожать надумал?
Толпа замирает, градус любопытства быстро ползет вверх. Вокруг суетливо щелкают вспышки камер, фиксируя назревающий конфликт.
Гамлет равнодушно пожимает плечами, поймав мой взгляд, и кивает в знак того, что ждет меня.

Крестовый туз – казенный дом
Я стою на пороге, окидывая взглядом уютное нутро кофейни. Нет! Ничего тут не осталось от меня. Стильная мебель, чуть слышный соул, вышколенный персонал, одуряющий запах кофе. Я выбираю столик у окна, того самого, которое, рухнув словно костяшка домино, изменило картину моей жизни. Почти моментально рядом со мной возникает официант.
– Я хотел бы увидеть Гамлета, – отодвигаю я предложенное меню.
Брови официанта вежливо приподнимаются, и он так же тихо уходит.
– Жень, – через пару минут напротив меня устраивается Гамлет, – рад, что ты пришел.
– О чем ты хотел поговорить? – прерываю я цепочку этикета.
– О чае.
– Что?
– Именно. Ты знаешь, что набирает популярность здоровый образ жизни, а считается, что чай полезнее, нежели кофе. Плюс еще неугасающая популяризация Азии. У меня к тебе деловое предложение. Я хочу, чтобы ты усилил мою сеть своим чаем.
– Вот как? Почему ты думаешь, что я соглашусь? Чем ты меня можешь заинтересовать?
– Скажи мне, чем я могу тебя заинтересовать.
Я непроизвольно опускаю взгляд на его губы и тихонько выдыхаю. Ох, Жек… ты все же дурак.
– Нет.
– Подожди, – Гамлет, удерживая меня, накрывает своей ладонью мою руку, и по моему позвоночнику пробегает волна горячего желания. – Я понимаю, у нас друг к другу есть масса претензий. Но при желании ты можешь вообще со мной не пересекаться. И подумай – у меня более двадцати разных кофеен и есть небольшие ресторанчики. Это неплохой доход. Жень, давай поговорим, как деловые люди.
– Нет, – выдергиваю я руку из-под его ладони.
– Плохо, – Гамлет кажется по-настоящему расстроенным. – Не уходи. Тебе мой кондитер десерт готовит. Вроде как знак уважения конкуренту.
Я молчу, пытаясь подобрать наиболее уместные слова для отказа, но передо мной уже ставят тарелочку с лакомством и кофе.
– Попробуй. Он реально расстроился, проиграв твоему Артему, думаю, сейчас очень старался, чтобы поразить.
Я осторожно отправляю кусок в рот – по языку растекается насыщенный вкус вишни, постепенно обогащаясь привкусом карамели, и завершающей ноткой звучит шоколад.
– Здорово, – соглашаюсь я.
– А с каким чаем?
– Черный с ванилью идеально бы… – признаюсь я и тут же подозрительно гляжу на Гамлета. – Рецепт записать? – интересуюсь хмуро.
– Да что ты… делаешь из меня ублюдка, – вспыхивают алые пятна на скулах Гамлета.
– Очень интересно, а за кого мне тебя держать?
Гамлет резко поднимается:
– Пошли подышим. Не хочу блистать эмоциями при персонале.
Разговор не завязывается. Я хмурюсь, молча перебирая события, которые привели нас к этому непреодолимому рубежу. Гамлет выглядит не более счастливым, чем я.
– Кстати, это не я тогда окна разбил, Жек. Не мои ребята. Мои архаровцы из СБ даже заинтересовались, почему вдруг они разбились, по идее их должна была защитная пленка удержать, максимум бы треснули. И самое интересное – только твои стекла не были защищены, мы потом проверили: все здание отвечает нормам безопасности.
– Вот как? – вздрагиваю я, находясь мысленно как раз в том жизненном этапе.
– Тот, кто стрелял из «воздушки», видимо, это знал.
– Я должен тебе верить?
– Жек, за моей душой столько грешков на твой счет, что одним больше, одним меньше значения же не имеет?
– В общем-то да.
– Жек… то, что произошло. Как-то все спонтанно получилось. Был, конечно, план «захвата», я в тот вечер просто зашел полюбопытствовать и как-то неожиданно устроился к тебе. Подумал – ладно, просто огляжусь, лишним не будет. А потом незаметно втянул ты меня в эти свои радости-горести… У вас атмосфера была… удивительная. Как в гости заглянул на чай. Когда очнулся, мои уже все рычаги продавили, а потом я надумал тебе совсем другое предложить… Не продавать, а сотрудничать. Тогда еще идея созрела. Но поговорить не получилось… ты вспылил… я вспылил…
– А за Еву простишь?
– За Еву… не прощу, – Гамлет неожиданно останавливается и отворачивается.
Я виновато топчусь рядом:
– Это не специально… Это тоже случайность… – я краснею. – Есть у меня такая тяга, понимаешь? В тот вечер я просто решил выпустить свое второе Я… И тут ты… Потом все как-то завертелось…
Гамлет, резко развернувшись, дергает меня к себе и, обхватив шею, пристально просвечивая взглядом черты лица, цедит:
– Я давно не влюблялся. А тут резануло. Глубоко. Знаешь, сколько я тебя ждал в том дворе? Я тогда все списки жильцов перетряс, когда твои данные мелькнули – во мне что-то забродило… но не дошло. А потом… там, в ресторане, все сложилось. И снесло. Я тебя, правда, думал, убью. Но теперь все… Считай, рассчитались, Жень, – и Гамлет выпускает меня, чуть оттолкнув.
И только тогда я выдыхаю. Как оголодавший пожираю я взглядом так близко артикулирующие губы, не понимая, не осознавая целиком, что же они произносят. «Рассчитались? – хочется спросить мне. – Странный какой-то расчет. Неправильный. Почему-то после такого расчета я опять в аутсайдерах… Опять».
– Ты подумай, Жек. Может, и правда вышло бы что путное из моей затеи. Хватит уже этих игрищ. Упростим жизнь? Дело – это дело, – он устало трет переносицу – Что бы ни надумал, позвони.
Я киваю спине Гамлета. Он, так и не дождавшись ответа, тяжело ступая идет назад.

Я иду, бездумно поворачивая и переходя улицы. В голове перемешалось огромное количество вопросов, а в душе какофонией звучат разнокалиберные эмоции. Прошлое наслаивается на настоящее, настоящее становится не тем, чем казалось, стоит лишь слегка поменять угол зрения в этом причудливом калейдоскопе. Ноги выносят меня к знакомому бару, именно тут мы любили проводить время с Ильей. Еще одно «стеклышко», выпавшее из моего калейдоскопа.
Устроившись у барной стойки, я принимаюсь с удовольствием напиваться, дезинфицируя старые и новые душевные раны. С каждой поднятой рюмкой острые грани моей реальности оплавляются и границы, отделяющие меня от счастья, становятся все более размытыми и не такими непреодолимыми. Я верчу очередную рюмку, когда из-за самой потайной двери подсознания высовывает испуганный нос один неприятный вопрос. Что я чувствую к Егору и к Гамлету? Прикрыв глаза, я прислушиваюсь к нежной грусти, затопившей нутро при имени Егор. Любовь? Да, именно такой должна быть любовь… Наверное… Теплой, исполненной нежности, обожания… Я усмехаюсь… Даже невозможность быть вместе не наполняет душу горечью, только тепло с полынным привкусом. Гамлет. Имя хлещет словно пощечина, вызывая внутренний ропот. Вызывая смесь похоти, злости и еще чего-то темного и необузданного. Это всего лишь похоть? Голод моего тела и животный магнетизм Гамлета? Химия всего лишь химия? Или это тоже может быть любовь? Так можно и до абсурда допиться, резюмирую я весь этот балаган и проглатываю очередную дозу алкоголя.
– Жень.
– Иль-я, – пытаюсь сфокусировать взгляд и одновременно выговорить его имя.
– Ты чего тут так накидался?
– Значит, есть повод.
– Отмечаешь что-то?
– Можно и так сказать.
– Давно не виделись, – Илья присаживается рядом и тут же проводит по моему бедру пальцами.
– Нет, – сообщаю я ему, стряхивая руку.
– Есть кто-то?
– Нет.
– Тогда, может быть… скрасим друг другу вечер?
– Нет, – морщусь я, невольно передергиваясь от воспоминаний о суррогате отношений, суррогате секса, суррогате жизни.
– Что ты заладил? Нет… нет. Да ты просто пьян. Ну-ка поднимайся, поедем ко мне.
– Нет, – отшатываюсь я от него.
– Поехали, я сказал, – Илья плотнее прижимает мое неустойчивое тело к себе.
На улице, глотнув прохладного ночного воздуха, я чуть-чуть прихожу в себя.
– Я поеду домой.
– Домой так домой.
Усадив меня на переднее сиденье и для надежности пристегнув ремнем безопасности, уточняет:
– У тебя как всегда во дворе приткнуться негде?
Я равнодушно пожимаю плечами: могут ли меня сейчас волновать земные вопросы?
Илья, покрутившись по дворам, все-таки находит место и даже не так далеко. Выбравшись из душного машинного чрева, пропахшего настойчивым цитрусовым ароматизатором, я пошатываясь бреду домой, повинуясь небезупречному автопилоту. Автопилот периодически подводит, и я начинаю сильно вилять на заданном маршруте.
– Тише. Тише, – Илья перехватывает мою руку.
– Уйди, – отмахиваюсь я от него.
Он настойчиво тянет меня в тень арки.
– Ну что ты как маленький? – прижав к холодной стене дома, Илья не церемонясь ощупывает мое тело.
– Нет, – возражаю я, отталкивая. – Я не хочу тебя.
– Потерпишь, – закипает он.
– Не хочу. Два года терпел. Больше не хочу. Целуешься ты мокро, трахаешься нудно. Ты даже не разговариваешь, а лишь уточняешь свои планы. Не-хо-чу.
– Нудно, значит? Терпел, да? Сученыш, жизнь тебя не учит? Мало тебе битых окон? Может, тебе теперь фасад подкорректировать?
Алкоголь заглушает боль, она не обжигает, она словно накатывает волной и отступает, заставляя мой мир вращаться и скакать. Я краем сознания понимаю, что, закрываясь от нарастающих по силе ударов, выплевываю вместе с кровью что-то обидное в адрес Ильи, но остатки разума растворяются все быстрее в вязкой темной луже небытия. А потом наступает тишина.

Сначала тишина была полной и абсолютной, но потом она будто подтаивает, и сквозь прорехи до меня доносятся звуки. Странное успокаивающее попискивание. Смех молодой женщины. Чей-то тихий разговор. И я с каждым таким эфиром все больше желаю узнать, откуда эти звуки. Хочется сесть и разогнать надоевший мрак. Хочется что-то изменить в этом неправильном мире, где я не ощущаю своего тела.
Боль приходит ночью. Тихо и нудно тронув челюсть, стекает по скулам к вискам, свернувшись там болезненными клубочками, пульсирует, наращивая интенсивность и ритм, потом растекается сеткой по затылку и, поднявшись к темечку, вонзает электродрель в мозг, с педантичностью вгрызаясь в него. Я глухо стону, мечтая об упущенной тишине, которая спасала меня от этого ада. Боль приносит с собой осознание собственного тела. Но это не важно. Кто-нибудь, выключите эту дрель!
Я разлепляю глаза и смотрю на потолок, который ничем не может мне помочь, разве что рухнуть и прекратить все это. Переместив взгляд в сторону и вызвав тем самым повторный каскад боли, я шевелю рукой, пытаясь сдернуть капельницу за иглу, что припекает мне кожу на сгибе.
– Жень, – обзор закрывает чья-то голова. – Наконец-то…
Голова издает столько звуков, которые болезненными иглами впиваются в мой мозг, что я морщусь и шиплю:
– Помолчи.
Но уже поздно – вокруг уже суетятся-топают-хлопают, заставляя меня пожалеть о поданных признаках жизни. Зато потом руку обжигает еще раз укусом укола, боль начинает отступать, освобождая затылок, и замирает, чуть-чуть пульсируя в висках.
Мне снится сон, в котором шоколадная богиня тает под дулом пистолета. Я пытаюсь отвести пистолет, умоляю богиню уехать туда, где холодно, и перестать таять. Но она, растекаясь красивым рисунком, напоминающим крыло бабочки, заявляет мне, что это судьба. Просыпаюсь я с чувством огромной потери. Тяжело выдохнув, почти всхлипнув, верчу головой. Боль, тут же встрепенувшись, кидается облетать владения. Я замираю, уговаривая ее утихомириться и обещая больше не шевелиться.
– Проснулись? – шаркает где-то что-то синхронно с женским голосом, и комнату затапливает светом. – Сейчас доктора позову. Голова болит? – надо мной возникает радостно-любопытная девичья физиономия. – Красавчик, глаза открылись, отек почти прошел. Через неделю можно фоткать на паспорт. Укольчик сделаем?
Моя боль, заполучив очередную дозу, привычно умащивается в висках, время от времени остро оцарапывая коготками. В палату вплывает человек-пароход, моментально заполнив дверной проем белой массой.
– Ну-с? Сдвиги? Как зовут? Год рождения назовете?
Я послушно докладываю.
– Тэк-с. Какой сегодня год и почему вы тут, помните?
– Помню, – признаюсь я.
– Это хорошо, – расцветает док, – просто замечательно. Скажите спасибо вашей маме, что наградила такой крепкой головой. Мы-то думали – не жилец, а он даже малюсенькой амнезией не страдает. Прекрасно. Друзей ваших звать будем. Но после допроса и досмотра.
Доктор, несмотря на свой немаленький вес, легко двигается вокруг кровати, спрашивая немыслимое количество всевозможной белиберды, мнет мое тело и довольно хмыкает.
– Сейчас прокатимся на томографию, для того чтобы моя душа совсем запела. Ок? – хитро прищуривается он. – Леночка, звоните Егору Санычу, скажите, что пациент жив и даже при памяти. Волновался, – поясняет мне человек-пароход. – Пусть прилетит между родами, полюбуется на сей фенОмэн.
Егор возникает минут через десять. Улыбаясь, он словно рентгеном еще раз проходится по моему телу.
– Поехали, провожу на томографию.
Он помогает медбрату сгрузить меня на каталку и направляется с нами.
– Жень, того, кто это сделал, уже закрыли. Он, правда, все отрицает. Но Мартин надавил на все подвластные рычаги, да к тому же есть свидетели вашего конфликта, так что твои показания будут красивой, но не такой уж важной точкой в этом деле. Тебя не было почти десять дней, Жень. Все на ушах, Мартин тут живет, доводя наших до мысли пренебречь клятвой Гиппократа и удавить заботливого гаденыша, – улыбается Егор.
Тем временем меня перекладывают на какое-то фантастическое устройство, традиционно что-то вкалывают и велят не двигаться.
– Так что можешь никуда не торопиться и полежать тут, чтобы уж точно и наверняка. Следователь сам к тебе притопает. Завизируешь подписью очередную нетленку, и все дела. Посадят Гамлета как пить дать.
Я подскакиваю и, долбанувшись лбом о чудо-аппарат, со стоном ухожу в тот мир, из которого пришел не так давно.
Голова опять трещит, а вокруг суетятся врачи.
– Егор, ты что ему такое сказал, что его подбросило-то? – переживает человек-пароход. – Может, слово какое волшебное, мы б его как электрошокер, а?
– Жень, – обеспокоено склоняется ко мне Егор, – Жень, ты меня хорошо слышишь?
– Голова… – скулю я в ответ.
– Еще бы, так боднуть томограф, – соглашается со мной необъятный доктор. – Чего прыгаешь?
– Не он это, – сообщаю я.
– Кто не он? – интересуется док.
– Не Гамлет.
Док, потерев мочку своего уха, выдает:
– А не поспешил ли я с заявлением о твоей адекватности?
– Все нормально, – успокаивает его Егор. – Не Гамлет, Жень? Ты уверен?
– Это Илья, Егор.
– За что? – взгляд Егора, потеряв заботливую мягкость, раскаляется от сдерживаемого бешенства. – Это он так из-за того раза?
– Нет. Да. Все вместе, Егор. Но это не Гамлет.
– Черт! Жень, ты тут не прыгай больше, я Мартину звонить буду.
После того, как меня возвращают в палату, я включаю телевизор и «наслаждаюсь» обмусоливанием громкого дела. Гамлета обвиняют в нападении и покушении на убийство. Эфир пестрит сценой нашей недосклоки на конкурсе, и даже кивок Гамлета после вопроса Артема об угрозе ложится прямо в масть. Крестовая масть – казенный дом… Я в больнице. Гамлет в тюрьме. Кто-то раскопал информацию о том, что Гамлет прибрал мою кофейню, раскопали и те битые окна… В общем, картинка сложилась неприглядная.

Мартин мечется по палате. Если бы можно, он бы вырвал себе остатки былой роскоши с черепушки. Я, удобно опираясь о взбитую подушку, поглощаю очередное шоколадное безобразие от Артема и с наслаждением ловлю искрящиеся смехом взгляды Гамлета.
– Понимаешь, – в сотый раз по кругу оправдывается Мартин, – все срослось просто идеально: ваш зацеп за кофейню, Женькин выверт с Евой, потом этот конкурс… потом сказали, что вас видели вместе перед тем, как Жеку нашли… Вот что бы ты подумал?
– То и подумал бы, – соглашается в сотый же раз Гамлет. – Все, без обид.
– Точно? Не будет тайной и кровной мести? Я могу тебя с ним оставить, Жень?
– Угу, – я, смакуя очередной кусок сладости, наконец-то отпускаю Мартина.
Мартин моментально собирает раскиданные по всей палате вещи и вылетает из комнаты, но ровно через секунду его голова вновь просовывается в проем двери:
– Но я все равно за тобой присматриваю, учти! – делает он знаменитый жест соглядатая Гамлету и уже окончательно исчезает под дружный ржач.
– Странный он. Хамелеон, – кивает Гамлет вслед скрывшемуся за дверью Мартину.
– Мартин как золотая рыбка, способен помнить зло только ближайшие десять секунд. То, что он приложил столько усилий, чтобы наказать виновного – это чудо чудное. И вообще такая открытость при такой непростой жизни – феномен. Хотя он, конечно, пытается быть осторожным, но только пока обида свежа или пока эмоции не потопили.
– Фееричный парень. Жек, а давай жить дружно. От этого пустой войны одни жертвы и никакой пользы. И спасибо тебе.
– За что? – опешиваю я.
– За правду, Жень. Знаешь, пока наручниками бряцал, было время подумать и взвесить многое. И вопросы были неудобные, и ответы меня не порадовали. Думал, как бы я поступил на твоем месте… И чаша весов склонялась отнюдь не в светлую сторону. Так что… спасибо.
– А предложение твое еще в силе? – интересуюсь я.
– В силе, – удивляется Гамлет. – Надумал?
– Мне не хватает этого, – признаюсь я, – ресторан проглотил мои чайные церемонии. Так, как ты это видишь и на каких условиях?
– Сейчас расскажу. Только там схема приблизительная, в основном финансовая сторона разработана, остальное без тебя не двигается…

– Я сказал – покой и никакой умственной деятельности? – напирает необъятный док на Гамлета, всей массой выдавливая его из палаты. – А ты мне пациента бумагой с ног до головы обложил.
– Увлекся, – кается Гамлет. – Больше не буду.
– Не будешь, – соглашается док. – Тебя не пустят.
– А мы все уже решили фактически, больше нет важных бумаг Женьку обкладывать, – хмыкает Гамлет, – так что можно пускать и верить.
Но док, непоколебимый в своем деле, все-таки выставляет его за порог. Я сползаю по подушке и прикрываю глаза.
Когда-то давно я видел тепловую схему человеческих эмоций, так вот, в радости человек светится как лампа. Сейчас я себя чувствую мощнейшим софитом. И если я нисколько не сомневался в помощи и поддержке Мартина, то равное участие во всем Артема меня тронуло. Неравнодушие Егора во всей этой истории теплом разливается в области сердца, но обеспокоенный взгляд темных лисьих глаз Гамлета тоже вносит немало ватт в это светящее состояние. В первый же день после освобождения он появился на пороге моей палаты без претензий, без угроз, с одним лишь вопросом – все ли со мной хорошо?..

Шаг вперед – два назад
– Чайная церемония – это не шоу. Это медитация. Каждое движение и каждый жест оправдан и имеет смысл. Это не набор правил, это путь достижения гармонии, почитания, чистоты и покоя. Разум должен обрести ясность, душа – спокойствие, тело – легкость.
Я еще раз неторопливо объясняю порядок ритуала.
– Как только к вам придет понимание, для чего вы совершаете то или иное действие, вам не нужно будет вспоминать последовательность, потому что она станет логичной…
Проводив последнего гостя, я раздвигаю двери, отгораживающие зал для церемоний от основного помещения.
– Даже не рассчитывал, что твои уроки станут так популярны, – Гамлет опускается на циновку рядом со мной. – В других кофейнях церемонии пользуются куда меньшим спросом.
– Я предупреждал тебя, что девушки еще плохо обучены, для них это так и осталось работой.
Я протягиваю Гамлету свою чашку бирюзового чая. Мой любимый сорт. Меняющийся от заварки к заварке, но всегда с насыщенным ароматом и богатым послевкусием. Даже много часов спустя он напоминает о себе едва заметной терпкой кислинкой и каждый раз удивляет новыми оттенками. Мой маячок, который останется у Гамлета.
– Уходишь уже? – Гамлет неторопливо смакует напиток, прикрыв глаза.
– Да в ресторане еще масса дел, – я радуюсь удовольствию, легкой тенью мелькнувшему на его лице.
– Жень, там одежду, что ты заказывал для церемоний, привезли. Надо выбрать. Пошли?
– Наконец-то! – я трогаю серый шелк пиджака, который давно требует реставрации.
Раскрыв несколько шуршащих слоев тонкой бумаги, с удовольствием рассматриваю образцы. Красный с золотым драконом на плече. Оттенка старой бронзы с черным драконом, скрутившимся на груди. Черный с небольшим юрким дракончиком в области сердца. Пальцы задерживаются на черном шелке, любовно оглаживая искусную вышивку.
– Вот этот, – Гамлет вытаскивает пиджак из коробки. – Одевай.
Я прижимаю к себе ткань, согревая теплом тела. Черный шелк моментально вызывает во мне бурю эмоций, которые должны бы быть тщательно похоронены в прошлом.
– Уверен, мне больше подойдет бронза.
– Тебе безумно идет черный шелк. Я помню, – Гамлет, выдохнув, отворачивается.
Я облизываю моментально пересохшие губы и прячу лицо в прохладе шелка.
Ткань лаково обнимает тело, не создавая иллюзии закрытости, наоборот, кажется – она подчеркивает то самое, что хотелось скрыть. Выступающие косточки запястья в широких рукавах становятся еще заметнее, напоминая, что именно туда пришелся первый поцелуй Гамлета. Жесткий воротник-стойка подчеркивает линию шеи, делая ее беззащитнее. А серебряный дракон, свернувшийся у сердца, дремлет, с понимающей улыбкой выдавая мои тайны.
– Безупречно. Бери этот, – рявкает Гамлет и уходит, больше не оглядываясь.
Я еще раз ласково провожу по ткани кончиками пальцев и печально усмехаюсь. Моя Ева, поранившая нежное сердце о шипы этого мира, не желает больше проявлять свою сущность. Ушла в глухое молчание и не отзывается ни на один призыв. Я теперь не полный, я лишился какой-то важной составляющей.

Казалось бы, время должно лететь: его просто катастрофически не хватает, я разрываюсь между церемониями и рестораном. Но оно, вопреки логике и всем законам, медленно тянется, тяжело перешагивая через каждый час. Ожидание… во мне поселилось ожидание. Что бы я ни делал, разливал ли чай, перебирал счета, утверждал новое меню. Все это – фон для ожидания. Но вот только на вопрос, чего я жду, ответить я не смею даже самому себе.
– Привет, – рядом со мной на циновку опускается Егор и, нисколько не озабочиваясь правилами, тут же принимает уютную позу. – Жек, дай мне чаю. С мятой и медом, устал как ездовая собака.
Я рассеянно обвожу рукой столик для церемоний и расставленные приборы.
– Егор, это все не предусматривает чая с медом.
– Мда? А если эти ширмочки задернуть и никому не рассказывать?
– Тогда жди, – моментально заражаюсь я его жизнелюбием.
Под недоуменными взглядами персонала я сгребаю мяту, мед и простой чай, подхватываю высокие глиняные кружки для грога и с независимым видом задвигаю двери. Соорудив безобразие, которого отродясь не видел мой чайный столик, пододвигаю кружку Егору. Он, усевшись по-турецки, ворчит:
– И куда я должен ноги деть?
– Азиаты идут другой комплекции, они не вымахивают под два метра.
– А тебе идет, – кивает Егор, – весь такой… хм… нет в моем словаре правильных определений для парня, но ты понял, да?
– Гомофобствуешь помаленьку?
– Так, по старой памяти чуть-чуть.
– Егор, расскажешь?
– В облегченной форме подойдет?
– Согласен.
– И начала она дозволенные речи… Жил-был я, вполне приличный гомофоб, и вот в один прекрасный день родной и близкий человек объявляет мне свою причастность. Я, конечно, весь на дыбы, давай спасение души в экстренном порядке производить. Даже подумывал о лоботомии, пока меня нос к носу не столкнули со второй заинтересованной стороной. И тут я попал в раздрай. Вроде оба люди не плохие, чувства-эмоции у них… Но парни же. И так, и этак крутил-вертел ситуацию, не укладывается и все. А тут ты… Дальше знаешь. Понял я в общем, что секс вполне реален. Да еще какой…
– Секс… – печалюсь я. – Ладно, хоть что-то.
– Жень, не хоть что-то, – накрывает мою руку Егор. – Это было потрясно настолько, что дружить у нас не получится, как бы ни хотелось.
Я, наверное, никогда не привыкну к его открытости. Обалдев, я пялюсь на Егора, спокойно пьющего чай, как будто не он только что заявил мне о своем желании.
– То есть ты не против повторить? – на всякий случай уточняю я.
– Не дразни, Жек. Тебе говорили, что ты в этой черной штуке тот еще соблазн? Так и хочется сотворить непотребство.
Господи… кто-нибудь когда-нибудь говорил этому парню, что нельзя быть таким беспринципно прямолинейным? Я беспокойно передвигаю чашечки для церемонии, пытаясь упорядочить разметавшиеся от взрыва откровенности мысли.
– Прямо тут, за этой имитацией стен, – Егор, притянув меня к себе, слегка касается губ скользящим поцелуем и тут же выпускает.
– Ты что вытворяешь? – я вцепляюсь рукой в свое горло, пытаясь удержать скакнувшее туда сердце. – Там в общем зале… Егор! Там в общем зале импровизированный театр теней, то есть прекрасно видно, что тут происходит… Понимаешь… Часть дизайнерского решения…
– Класс! Представь, какую эротику можно было бы замутить? Даже не знаю, кем больше хочется быть – зрителем или участником.
– То есть тебя вообще не волнует, что подумают те, кто сейчас там?
– Пф… Жень, не заморачивайся, какой спрос с теней и их причудливых игр с разумом? Вкусный у тебя чай. Кстати, можно у вас в ресторане банкет заказать, но только, чур, с твоей церемонией.
– Егор, – выдыхаю я, – скинь скорость, я вылетаю на виражах твоей мысли.
– Ладно, Жень, ты мне позвони, про банкет поговорим, а пока я полетел отсыпаться, сегодня роды трудные были, двенадцать часов на ногах, мозги набекрень, одно желание прикинуться мешком картошки, полежать в темноте и тишине.
Я с удивлением созерцаю этот гейзер и с трудом верю в разряженные батарейки. Автоматически встав для того, чтобы проводить гостя, раздвигаю двери и застываю столбом – в нескольких шагах от входа стоит Гамлет с чашкой кофе в руках. Егор, радостно хлопнув его по плечу, выливает очередной поток информации. А я судорожно сцепляю пальцы под этим тяжелым, нечитаемым взглядом.
– Не знал, что у вас такие близкие отношения, – выцеживает Гамлет, как только Егор покидает кофейню.
Я задираю подбородок в защитно-агрессивном жесте.
– А тебе не все ли равно?
Развернувшись, я захлопываю перед носом Гамлета створки.

Tabula rasa
– Значит, следствием установлено, "нападение совершено неизвестными лицами"? – Илья, криво улыбаясь, отводит глаза.
– Да.
– Благородный такой?
– Не хочу твоего существования в моей жизни.
– Хорошая позиция, – хмыкает он, – ты в белом, я в дерьме.
– Илья, а помнишь, как мы познакомились? Твоя бригада ремонт в кофейне делала, а ты вокруг меня круги нарезал?
– Ностальгируешь?
– Нет, понять пытаюсь, насколько циничным нужно быть, чтобы кинуть на каком-то стекле не только своего клиента, но и парня, с которым спишь.
– Подожди… не так все было, – Илья взъерошивает всегда идеально уложенные волосы. – Я понимаю, насколько дерьмовый ракурс сейчас у этой истории с витражами, но тогда… тогда об ошибках и косяках я узнал гораздо позже, думал, у нас с тобой ненадолго, поэтому и решил замазать. Потом, когда все закрутилось, хотел исправить при случае… Черт! Все равно звучит хреново.
– По окнам из "воздушки" тоже не совсем вписывается в твою трогательную историю.
– По окнам… – Илья засовывает руки в карманы и прищуривается. – В эту не вписывается, это из другой истории. Из истории о том, что за два года ты на меня так ни разу не посмотрел, как тогда на того парня.
Хочется врезать ему, даже костяшки пальцев зудят. За то, что прав. Я совсем увяз в этих незаконченных историях. Мы стоим друг перед другом, переполненные взаимными претензиями, каждый со своей кособокой правдой, не совпадающей ни одним зубцом.
– Ладно, – резюмирует Илья, – разбежались.
Я пожимаю плечами – нет таких слов, чтобы хоть как-то закруглить то, что было между нами. Сгладить углы, стесать выступающие края разлома.
– Забыть бы тебя как страшный сон, Жек. Забыть, каким говнюком можно быть, когда тебя доводят до черты, – невесело усмехается он.
Вскидываюсь и… молчу, напоровшись на по-настоящему уставший взгляд. Илья автоматически тянется к моей руке, но, на полпути опомнившись, нелепым взмахом подчеркивает незавершенный жест.
– Все… – развернувшись, он уходит, даже не пытаясь как-то завершить свою мысль.
Что тут добавить? Действительно, все. Все закончено с Ильей. С Егором… да, тут он прав, дружить у нас не получится. Остается Гамлет, разобраться бы с бунтующим телом, реагирующим на него так остро, и перевернуть эту гребанную страницу жизни, начав все с чистого листа.

В кофейне – откровенная атмосфера разгильдяйства.
– Отдыхаем? – интересуюсь у почти задремавшего у стойки официанта, тот, вздрогнув, недовольно косится в мою сторону.
– А мы полчаса как закрыты.
– Закрыты?
– Вернее, кофейню зарезервировали на вечер. Церемонии твои на сегодня отменили.
– Вот как.
Пренебрежительный тон неприятно царапает нервы. Афишировать наше деловое соглашение с Гамлетом мы не стали, ввели меня как обычную штатную единицу, но из-за загруженности собственного графика я так и не познакомился с персоналом.
– Отвези Гамлету, все равно делать нехрен, – парень, перегнувшись через стойку, вытаскивает большой пакет, – сейчас я тебе адрес и телефон черкну.
Смирившись с ролью, приписанной мне насильно, я молча забираю посылку. Смысл доказывать что-то? Проще завезти и оставить парнишку на его пьедестале. Неуклюже перехватив абсолютно неудобную ношу, я выцарапываю из кармана телефон и извещаю Его Высочество о незапланированном визите. Не успеваю запихнуть телефон обратно, как он разражается прелестью шопеновского вальса.
– Жень, ты не мог бы сегодня заехать… – и я, удерживая пакет двумя руками и пытаясь зажать телефон покрепче между ухом и плечом, запоминаю маршрут и список дел, которые Мартин благополучно решил слить на мою скромную персону. Все лучше, чем ковыряться в дебрях развороченной души. С этой почти оптимистичной мыслью ловлю такси.
Через несколько часов, ругаясь и бурча, я плетусь на четвертый этаж обычной хрущевки, недоумевая, как же наш принц не отгрохал себе хоромы где-нибудь в приличном тихом месте близ парковой зоны. Что это еще за дауншифтинг?
Дверь мне открывает заспанный Гамлет, облаченный в видавшие виды шорты.
– Я думал, сегодня уже не доедешь, – отбирает он пакет и направляется на кухню. – Ужинать будешь, савраска?
Мой желудок обрадованно уркает, выражая свое мнение насчет ужина.
– Буду, – иду я на уступки организму.
Гамлет увлеченно потрошит на столе пакет, который я полдня таскал по городу. Там, тщательно упакованные в фольгу, радуют взор контейнеры. Суши, рыба с оливками, рис со специями, тонкие пластинки мясной нарезки, круассаны, облитые шоколадом. Я застываю в дверях с чувством глубочайшего наеба.
– Это что, я пер, чтобы Ваше Высочество покормить?!
– И награда ждет своего героя, – Гамлет закидывает оливку в рот и расплывается гримасой блаженства.
– Требую как минимум половину добычи, – отчеканиваю я, сгребая к себе исходящую маслом рыбу.
– Главное – правильный раздел имущества, – Гамлет довольно тянется к суши. – И никаких семейных раздоров. Руки мыть иди.
Я кошусь на рыбу, не желая покидать ее общество, и взвешиваю свои степень воспитанности и степень голода, но под насмешливым взглядом хозяина все же выбираю цивилизацию со всеми ее реверансами.
Перенюхав в ванной несколько тюбиков с шампунями и гелями, прихожу к выводу, что homo sapiens, проживающий в этой скромной «распашонке», не обременен стабильными отношениями. Этот незначительный факт заставляет прятать глаза от отражения в зеркале и не признаваться в причине своей радости.
Рыба оказывается божественно вкусной, но исчезает неоправданно быстро. Попробовав рис с нарезкой, я делаю вывод, что суши лучше. Утаскиваю второй рулетик под неодобрительное порыкивание Гамлета и поясняю:
– Налог на наглость.
– Моя с твоею не сопоставима. И куда в тебя вмещается?
– Пффф… ты просто не владеешь древне-японским способом правильной укладки пищи в желудке. Как говорил представитель этой школы у нас Кот Матроскин: «Неправильно вы бутерброд едите, дядя Федор».
Отвоевав еще один рулетик в ожесточенной битве на палочках, я сыто отодвигаюсь от стола.
– Все, теперь я ручной.
– Гладить можно или на лоток ходить приучен? – интересуется язвительный принц.
– Глааадить.
Принц, поперхнувшись, радует меня забегавшими глазами. Якобы пропустив мой ответ, он суетливо убирает со стола и ставит чайник. Проследив за этими невнятными манипуляциями, я осведомляюсь:
– Ты всерьез решил напоить меня чаем с этой водой из-под крана и гранулированной чайной пылью?
Гамлет поворачивается ко мне:
– Ой блин… позволь мне сделать харакири.
– Делай, – разрешаю я, – только через два часа, чего даром суши переводить.
– Твое великодушие поражает.
Я, расслабленно откинувшись на спинку диванчика, бездумно передвигаю по столу чашки. Беззлобная, чуть подсоленная шутками перепалка, неяркий свет лампочки, Гамлет в домашнем виде, растерявший лоск хищного бизнесмена и поэтому опять превратившийся в долговязого мальчишку. «Хорошо как…» – прорезавшаяся мысль стопорит мыслительный процесс намертво. Ощущение домашнего уюта баюкает вздрюченый мозг. Голова тяжелеет, скулы сводит от того, как хочется зевнуть и устроиться поудобнее.
– Спишь уже. Оставайся, я один живу.
– Знаю, – признаюсь я. – У тебя в ванной скукотень такая, все с запахом лжеморя.
– Пинкертон.
– А тебя не смущает… – делаю неопределенный жест рукой, – моя сексуальная ориентация?
– Периодически. Но я физически крепче, если что – отобьюсь.
Меня от усталости уже тоже ничего не смущает, поэтому засыпаю на большой двухместной кровати и абсолютно не терзаюсь муками совести при мысли, что Гамлет осваивает неудобный диван в гостиной. Мою душу даже чуть-чуть греет мелкое детское злорадство. Но правило бумеранга никто не отменял. Проснувшись ночью от страшнейшей жажды, я плетусь на кухню, поминая рыбу и суши недобрым словом, и, прихватив с собой бутылку воды, направляюсь назад. Кинув взгляд на разобранный диван, я поддаюсь любопытству и решаю посмотреть, каков Гамлет спящий. Слишком уж много граней у этого человека, пусть добавится в мою личную коллекцию еще одна.
«Красивый» – екает что-то внутри. Морщинки разгладились, ресницы лежат веером, губы приоткрыты – все это смягчает хищный профиль. Сбившееся одеяло обнажает грудную клетку с темными ореолами сосков, под одним из них некрасивый шрам, кляксой стянувший чуть смуглую кожу. Я завороженно обвожу края шрама.
– Руки оторву, – тихо сообщает мне Гамлет.
Вздрагиваю и натыкаюсь на изучающий взгляд.
– Я за водичкой ходил, – открываю я ему истину, – а тут ты спишь по пути.
– Какая занимательная история. И что же привело тебя ко мне?
Что же привело? Если бы я посмел признаться, как покалывает кончики пальцев от желания снова ощутить тепло его тела… Обвести все правильности и неправильности, все метки жизни и оставить там же рядом свои.
– Глупости, – выдыхаю я.
– Какие глупости? – голос Гамлета, хрипловатый со сна, падает еще на пару тонов.
– Пойду спать, – сообщаю я ему.
– Жень, – Гамлет ловит мое запястье в кольцо пальцев, – какие у тебя запястья тонкие.
– Какой есть, – пытаюсь стряхнуть его руку, но пальцы лишь крепче фиксируют запястье.
– Жень, а можно мне чуть-чуть глупостей?
Меня окатывает горячей волной стыда и желания. Я сильнее выкручиваю свою руку, проклиная начинающее реагировать тело, прикрытое лишь узкой полоской слипов. Гамлет дергает меня на себя и, подхватив упирающееся всеми конечностями в него тело, переворачивается. Я лихорадочно вцепляюсь в его плечи. Мысли неясными отрывками мечутся из крайности в крайность, одновременно предлагая сопротивляться и сбежать и остаться и позволить. Он же не торопится, ждет, пока я прекращу метаться.
– Отпусти меня, – жалко скулю я, чувствуя, как предательски тяжелеет в паху.
Отвернувшись, я пытаюсь зацепиться взглядом хоть за что-то, что вытащит меня из этого сладостного терпкого тумана, окутывающего тело и сознание. Поцелуй обжигает шею и заставляет кожу моментально покрыться мурашкам предвкушения удовольствия, соски сжимаются в твердые камушки, желая ласки, я с всхлипом выдыхаю.
– А на вкус ты точно такой же, как я тебя запомнил, – шепчет мне в ухо Гамлет, заставляя мои бедра чуть разъехаться в стороны.
Мое тело объявляет категоричную капитуляцию и дрожит в неприкрытом желании, отрицать очевидное не имеет смысла, тем более когда в живот Гамлета упирается такое внушительное доказательство. Поэтому я решаю донести ощущаемое вербально.
– Я парень, Гамлет.
– Я уже давно об этом жалею, – он прижимается ко мне еще плотнее. – Но с каждым разом сожаления все призрачней и невесомее. Особенно когда я чувствую, что и тебе не все равно.
– Просто у меня давно никого не было, – пытаюсь я все же вырулить из ситуации.
– Это почему-то радует, – сообщает задумчиво Гамлет. – Поцелуй меня. Как тогда, помнишь?
Хочу… хочу…
Хочу впечатать в себя его теплое тело, почувствовать тяжесть. Выкинуть из головы все мысли. Наблюдать, как меняется его лицо от разного градуса удовольствия. Узнать те границы, за которые он готов шагнуть. Увидеть, как его тело реагирует на меня. Хочу почувствовать всю степень возможного бесстыдства…
– Нет, – но мой лимит здравого смысла уже заканчивается.
– Один раз. Прошу, – Гамлет склоняется к моим губам, чуть касаясь их, вымаливая просьбу.
Я не соглашаюсь… нет… Я рефлекторно раскрываюсь ему навстречу, и в груди тяжелеет и обогащается чувствами бестолковое сердце. Правильный, приносящий удовольствие, заставляющий продлевать его поцелуй. Оторваться на короткий глоток воздуха и вновь возвращаться. Руки оглаживают, тянут к себе, обнимают, держат…
Гамлет разрывает поцелуй и, чуть приподнимаясь, смотрит на меня.
– Уйдешь?
Ответ бессмыслен, как и мои действия, но я, хоть и опьяненный желанием, тяжело стекаю с кровати и плетусь в комнату… Какая разница, уйду я или нет, если один поцелуй спустя вселенную опять меняется, как при повороте трубки калейдоскопа? Какая разница, в какой я сейчас кровати, если мысленно отдаюсь ему до самого донышка? И он знает это, и я знаю это. Что же происходит? Что за новую главу я открыл только что?
Смелости на утро не хватает. Поэтому, как только ночь за окном линяет в серый рассвет, я тихо собираюсь и, стараясь не шуметь, крадусь к входной двери.
– Не думаешь же ты, что я сплю? – останавливает меня на полпути голос Гамлета.
– Думаю, может быть, ты сделаешь вид, что спишь. Так было бы удобно и тебе, и мне.
– У меня, может быть, тут взрыв стереотипов и сдвиг шкалы ценностей.
– Сильный сдвиг? – не поворачиваясь, интересуюсь я.
– Колоссальный. Как дальше жить будем, Жек?
Я слышу, как диван прогибается под Гамлетом, слышу его шаги, чувствую спиной тепло его тела. Руки обнимают меня и притягивают к себе, он зарывается носом в мою макушку и вдыхает.
– Уйдешь? – опять спрашивает он.
Утвердительно киваю, скорее себе, чем ему.
– Может, забудем? – предлагаю я.
– Думаешь, получится?
Утро красит нежным цветом… Ничего оно не красит, оно сонно кутает в блеклые оттенки дома, редких прохожих, деловито снующих воробьев. Даже машины урчат лениво, позевывая, бурчат на беспокойных хозяев и еще сонных пешеходов. Я ежусь от утренней свежести и от ощущения пустоты. Я все правильно сделал, уговариваю я себя. Правильно. Моя жизнь и так завязана в такие узлы, что проще рубануть, чем распутывать. Не умею я выбирать людей. Илья не тот, Егор тот, но не про мою честь, Гамлет… Да ничего бы не получилось, еще раз убеждаю себя. Была бы ночь, а потом было бы неловкое утро с привкусом сожаления, убегающие взгляды, еще пара неловких моментов и конец. Так же? Я вздыхаю и соглашаюсь сам с собой, но где-то на задворках сознания мечта, грустно улыбнувшись, шепчет: «Печальная получится у тебя глава… про одинокого человека…» Чаю бы черного, с капелькой Бехеровки, чтобы разогнать стынущее под сердцем горе.

Обыкновенное чудо
– Ты мне можешь просто ответить? Я не прошу ключи от квартиры, пароли и явки. Я просто прошу сказать мне, что он любит? – голос Гамлета гремит из кабинета.
Я останавливаюсь в недоумении. Что его привело в наш ресторан и чего он хочет?
– Я не могу тебе просто ответить, – орет в ответ Мартин. – Ты не тот, с кем прокатит дружеская беседа о Жеке. Зачем тебе это нужно?
– Боюсь, ответ тебе не понравится.
– А то я сейчас в восторге.
– Я решил попробовать… попробовать… фух… сложно-то как… поухаживать за ним.
Я в ступоре застываю под дверью. Судя по гробовому молчанию, Мартин испытывает аналогичные ощущения.
– Что, прости? – недоверчиво уточняет Мартин, и я в согласии с ним киваю головой.
– Я хочу быть больше, чем… чем никто. Поэтому и хочу знать о нем больше.
– Женька в курсе?
Толкнув дверь в кабинет, я объявляю:
– Теперь в курсе и, мне кажется, мы с тобой это уже обсудили.
– Уже обсудили? – Мартин с любопытством подается мне навстречу. – Когда это вы успели? – с видом оскорбленной дуэньи вопрошает он.
– Не обсудили, – возражает Гамлет. – Ты внес предложение, я обдумал и решил вынести встречное.
– Ничего не получится, Гамлет, – я устало опускаюсь на стул. – Я не Ева, что бы ты там не придумал. Большую часть времени я вот такой, обычный, уставший, приземленный парень. Все, что я хорошо умею, это делать чай. Никаких явных и скрытых талантов. А Ева… это так, случайная личная слабость, сбой психики ли, генная мутация… не знаю… этому есть масса объяснений. Да и вообще, – решаю я поставить точку в этой истории, – может быть, у меня кто-то есть?
– Егор? – стылым тоном интересуется Гамлет.
Я пожимаю плечами. Можно, конечно, соврать. Но не хочу.
– Да, Егор. Нет, мы не вместе и да, я люблю его. Место не вакантно, понимаешь?
Гамлет молча переваривает эту унизительную сцену, Мартин стоит, отвернувшись к окну с отсутствующим видом, я бессмысленно вожу по полированной столешнице пальцами.
– Я очень долго жалел о том, что ты не девушка, – глухо начинает Гамлет. – Такое глубокое, очень болезненное чувство, Жень. И каждый день оно грызет и грызет. Я смотрю на тебя, вижу твою улыбку, и мне мучительно хочется поцеловать в уголок рта. Смотрю, как ты перебираешь эти свои коробочки, чашки, и хочется сплести пальцы, прижать к себе и подышать тобой. Вижу, как ты опускаешь глаза во время церемоний, и мне хочется, чтобы, поднимая их, ты первым делом находил меня, а потом замечал уже весь мир. Той ночью я вдруг понял – какая разница, какого покроя вещь прикрывает твое тело? Какая разница, если под этой вещью все равно ты. Я понимаю, что значит занятое сердце. Ты же занимаешь мое, хотя мне и многое не понятно, трудно принять, трудно осмыслить. Но ты его занимаешь. Скажи мне, Жень, у меня совсем нет шанса? Если нет, я уйду, потому что понимаю, что выцарапать, выкинуть, пододвинуть кого-то из сердца, души невозможно… Я так чувствую.
Я молчу. Молчу, потому что сердце сжимается просто невероятным спазмом надежды, я боюсь поднять на него глаза и поверить. Я боюсь…
– Скажи, мне уйти? – тихо просит Гамлет.
Как трудно удерживать рухнувшее небо.
Как трудно принять те слова, о которых мечтать-то себе не разрешал.
Как трудно поверить.
Разжать руки, которые цеплялись за привычные уступы.
Разжать и полететь… Вверх или вниз?
«Не отпускай, – звучит тихий, наполненный колокольными нотами слез голос Евы внутри. – Я, может, и нечто лишнее, слабость, сбой… Но я твоя часть, и мы нужны ему вместе».
– Не уходи, – позволяю я себе первую каплю надежды. Терпко-сладкой надежды.